Хью Томас

Золотой век Испанской империи

Ванессе – постоянному вдохновению

Hugh Thomas

THE GOLDEN AGE

The Spanish Empire of Charles V

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© Hugh Thomas, 2010

© Перевод, комментарии. В. Гончаров, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Предисловие

Эта книга хотя и представляет собой законченную работу, является второй в серии монографий, которые я пишу об Испанской империи. Первый том, опубликованный в 2003 году, назывался «Реки золота». Сейчас я работаю над третьим томом, который доводит нашу необычайную историю до 1580 года, когда Испания перестала расширять круг зависящих от нее земель: это был год, когда король Филипп II отказался от попыток завоевать Китай.

Несколько слов об именах. Карлос I и V в этой книге по умолчанию зовутся «Карлами». В «Реках золота» я предпочитал, говоря о Фердинанде, короле Арагонском, называть его «Фернандо»; это же употребление сохранено и здесь. Моктесума именуется Монтесумой, в соответствии с английской транслитерацией его имени – именно такое написание я обнаружил в нескольких испанских источниках XVI века. С другой стороны, я оставил за ацтеками их собственное, более точное наименование «мешики» (мексики), хотя их столицу, как правило, называю согласно испанскому употреблению: «Мехико».

Я хочу выразить несколько благодарностей: прежде всего Стюарту Проффиту и его коллегам в лондонском отделении «Penguin Books». Они показали себя людьми терпеливыми и дотошными, работать с ними было очень приятно. Стюарт оказался таким издателем, дружеское отношение которого дало мне не меньше, чем его компетентность и рассудительность. Моя благодарность Мартину Дэвису, превосходному и знающему редактору, потрудившемуся над этим текстом. Я должен сказать редакторское спасибо и моему агенту и творческому другу Эндрю Уайли и его замечательным помощникам. Тереза Веласко многократно со всей бережностью и тщательностью перепечатывала рукопись. Она и Сесилия Каламанте проделали для меня большую и тяжелую работу, за что я премного им обязан.

Суммировать все мои задолженности перед другими писателями представляется сложной задачей. Однако я проявлю выдающуюся неблагодарность, если не отмечу, сколь многим я обязан следующим людям: Мануэлю Фернандесу Альваресу, чья работа, посвященная XVI столетию, является примером для всех нас, а также великому историку, автору «Завоевания Перу» Джону Хэммингу, чьим исследованиям и трудам бесконечно обязаны все, кто работал над этим вопросом. Джон Хэмминг взял на себя труд выправить мою корректуру, чем избавил меня от множества ошибок. Моя жена Ванесса тоже вычитывала корректуру с величайшим вниманием. Я весьма благодарен Джеймсу Локхарту за его выдающееся исследование «Люди Кахамарки» и его предшествующий труд – «Испанское Перу». Как и всем исследователям Перу VI столетия, мне принесла большую пользу работа Гильермо Ломанна, которого я обычно встречал в восемь утра на ступеньках Архива Индий, – он ждал, пока его пропустят в salуn de lectores в старинном здании Эрреры в Севилье[1]. Он всегда оказывался за своим столом раньше, чем я за моим. Среди других работ, имевших для меня огромную ценность, были книги Марселя Батайона «Эразм и Испания» и Хосе Мартинеса Мильяна «Двор Карла V».

Хью Томас

Примечание относительно валюты

Наиболее распространенной денежной единицей была мараведи – медная монета ценностью в 1/96 золотой марки, которая в свою очередь равнялась 230,045 грамма золота. Дукадо (дукат) равнялся 375 мараведи, 1 реал – 34 мараведи, 1 песо – 450 мараведи, а 1 кастельяно – 485 мараведи. В хождении были также крузадо – старинные монеты, иногда золотые, иногда серебряные, а время от времени и медные, имевшие различную ценность. Эскудо равнялось 40 реалам, а куэнто имело неопределенную ценность.

Пролог

Повесть о двух городах: Вальядолид и Мехико

Глава 1

Вальядолид

Если грозит война, папы должны прилагать все усилия, чтобы либо обеспечить урегулирование дела без кровопролития, либо, если бушующая в делах человеческих буря делает это невозможным, настоять на том, чтобы война велась с меньшей жестокостью и не длилась долго

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

Карл Гентский из династии Габсбургов, король Испании и император Германии, властелин многих земель и правитель еще больших территорий за океаном, добрался до Вальядолида, своей временной, украшенной многими башнями столицы на северо-западе Испании, в конце августа 1522 года. Сей монарх, уже немало попутешествовавший, несмотря на то что ему было всего лишь двадцать два года, прибыл из Нидерландов; с ним было две тысячи человек пеших и более тысячи конных – эскорт, оказавшийся чересчур большим для англичан, когда Карл решил по пути посетить своего дядю по жене[2], Генриха VIII – ввиду чего половина свиты была оставлена в Кале. Генрих подписывал свои письма «votre pиre, frиre, et cousin et bel oncle Henry»[3]{1}. В двор Карла входили горничные, лакеи, конюхи и чистильщики гобеленов, наряду с солдатами и писцами, придворными и графами.

Особенно значительное положение при дворе Карла V занимал хранитель гобеленов Жильсон де Варенгьен, чьи предки находились в услужении у бургундской королевской семьи на протяжении нескольких поколений. Ведь в те давние, еще полные рыцарским духом времена короли повсюду возили с собой гобелены. Когда тетка Карла Маргарита в 1497 году прибыла в Испанию, чтобы выйти замуж за инфанта Хуана, в порту Сантандер ее встречали 120 мулов, нагруженных столовой утварью и гобеленами{2}.

Карл прибыл в Испанию через тот же славный порт Сантандер, расположенный на северном побережье и основанный, по преданию, самим Ноем; а в Вальядолид император и его свита вступили по большому мосту над глубокой, быстрой и мутной рекой Писуэрга, как раз в том месте, где в нее впадает меньший приток, Эсгева. Затем Карл пересек Пасео-де-лас-Морерас – Шелковичный бульвар, – и миновал внушительный новый дворец Бенавенте, носящей многие титулы герцогской фамилии, рядом с которым еще поколение назад располагался еврейский квартал.

Карл останавливался у Бенавенте в свой предыдущий визит в этот город в 1517 году. На этот раз он избрал обиталищем беспорядочно разросшийся особняк Энрикесов, своих испанских кузенов[4]. Жилище Энрикесов располагалось в центре Вальядолида, на Калье-де-лас-Ангустиас{3}. Остальной двор селился в арендованных домах, большей частью в восточной части города, возле верховного суда.

Хорошее изображение Вальядолида XVI столетия имеется в собрании работ фламандского художника Антона ван ден Вингерде. Вингерде, родом из Антверпена, в молодости работал в Нидерландах, затем, в среднем возрасте – в Англии и Италии и позже в Испании, где стал придворным художником короля Филиппа II. Ему принадлежат эскизы большинства городов Кастилии, которые он рисовал с таким усердием, что в 1572 году был вынужден вернуться в Мадрид с искалеченными руками. Его рисунки могут служить достаточно точным топографическим справочником{4}.

Вальядолид был городом церквей, монастырей и частных дворцов, часть которых впоследствии была отведена под общественные здания. Так, например, верховный суд (аудиенсиа) в 1479 году разместился в здании дворца некогда влиятельного семейства Виверо, который был построен главным казначеем короля Хуана II Алонсо Пересом де Виверо, убитым в 1453 году – это был жестокий период в испанской истории, уже почти забытый к 1520-м годам. Сын Переса де Виверо, Хуан, занимал такую же должность при дворе Энрике IV. Их семья была из обращенных евреев (конверсо), как и большинство высоких должностных лиц династии Трастамара, служивших кастильской королевской династии с 1369-го по 1516 год. Эти сановники ревностно служили короне, и именно Хуан де Виверо обеспечил встречу короля Фернандо с королевой Изабеллой в своем дворце, а затем их бракосочетание там же, в Сала-Рика.

В Вальядолиде начала XVI столетия было, наверное, около 400 господских (seсorial) домов. Это были каменные здания, часто беленные известкой в стиле мудехаров[5] – но было легко заметить, что Ренессанс, столь долго добиравшийся до Испании, наконец пришел и в Вальядолид. Окна здесь были шире, чем в других городах, двери располагались точно посередине фасадов. Над парадными входами порой можно было видеть медальоны в итальянском стиле, изображающие портреты владельцев. Здешние патио, как и фасады, были больше, чем в других городах. На первый взгляд дворец Бенавенте выглядел средневековой крепостью, но при ближайшем рассмотрении становился заметен дух Ренессанса, царивший уже во внутреннем дворе, – с листьями аканта на капителях колонн, медальонами с портретами прежних членов семьи Бенавенте и фризом в стиле платереско. Вскоре там появится также и ренессансный сад, разбитый графом-герцогом, который являлся одним из регентов страны на протяжении недавнего тревожного времени.

Другие аристократы тоже строились в Вальядолиде – по мере того как становилось очевидным, что этот город, по меньшей мере на текущее время, превращается в столицу новообразованного Испанского королевства. Поэтому маркизы Асторга, Вильяфранка, Дения, Виана, Вильясантес, Поса и Вильяверде (в Испании титул маркиза был гораздо более употребителен, чем в Англии){5} строили здесь особняки, помещая свои гербы над парадным входом; так же поступали графы Миранда и Ривадавия. Эти постройки в основном располагались в западной части города, и поскольку они были новыми, а некоторые даже еще достраивались, их вид оказывал весьма воодушевляющее действие на горожан. Владельцы не жили в них постоянно, однако они служили одновременно и достопримечательностью, и местом работы для многих из 40000 местных жителей – цифра, делавшая Вальядолид крупнейшим городом в Кастилии. Особняки знати часто служили пристанищем для двора, и если таких придворных, как толедский архиепископ Альфонсо[6] де Фонсека или королевский секретарь Альфонсо де Вальдес, было приятно иметь в качестве гостей, то некоторые другие попросту требовали все, что они пожелают.

Но даже еще больше, чем дворцы, в глаза бросались монастыри – их здесь было около тридцати, как женских, так и мужских, а также доминиканский «беатерио» («дом благочестивых») и выстроенная позже молельня последователей святого Филиппа Нери{6}. На иноземных путешественников, должно быть, производило большое впечатление количество крупных построек, принадлежащих различным религиозным орденам. Крупнейшей из них было здание монастыря иеронимитов, возведенное в середине XV столетия и ко времени нашего повествования окруженное садами. Когда Карл останавливался здесь прежде, в 1517 году, некоторые из тамошних монахов выступали против фламандцев, в то время окружавших монарха{7}. Почти настолько же большим был францисканский монастырь, построенный в конце XIII века на Пласа-дель-Меркадо неподалеку от Пласа-Майор. Прилегающий к этому строению сад занимал всю близлежащую территорию{8}. Кроме того, был еще доминиканский монастырь XIII века в центре города, обширный и беспорядочно построенный, с его великолепным собором Сан-Пабло.

Собор Сан-Пабло начали строить в XIII столетии и значительно расширили при Марии де Молина, хитроумной вдове короля Санчо IV Кастильского (она умерла в Вальядолиде в 1321 году). Фасад собора был перестроен в 1460-х годах знаменитым богословом, кардиналом Торквемадой{9}, а фрай Алонсо де Бургос сделал пристройки к церкви, прибегнув к услугам двух прославленных архитекторов: Хуана Гуаса и Симона де Колонья. Бургос – конверсо, так же, как и Торквемада, – был грубый, безнравственный, но умный доминиканец, некоторое время он служил исповедником королевы Изабеллы. Сперва он был епископом Куэнки, а затем возглавил богатую епархию Паленсия, к которой относился и Вальядолид. Он читал превосходные проповеди – возможно, потому что он много лет прожил в келье, практикуя уединение, и позднее оно вдохновило его на цветистые речи.

Именно в церкви Сан-Пабло в 1517 году испанская знать, возглавляемая графом Оропеса с мечом правосудия в руках, принесла присягу Карлу Гентскому{10}. Трое архиепископов, семеро епископов, восемь герцогов, пять маркизов, двадцать один граф, два виконта, пятеро комендадорес (командоров) и семеро архивариусов рыцарских орденов взошли на три ступеньки у алтаря, чтобы преклонить колени перед королем. Такая присяга была церемонией настолько же религиозной, насколько и политической, и завершилась клятвой, принесенной самим Карлом на кресте и Библии, после чего пропели «Te Deum». Такое событие было поводом для празднования, и многие представители знати, сами не приносившие присягу, собрались здесь просто чтобы посмотреть на происходящее.

Среди других значительных вальядолидских церквей были также церковь Санта-Клара, заложенная другом этой святой в 1247 году (хотя более новые здания относились к 1490-м годам), церковь Санта-Мария-ла-Антигуа, с ее прекрасными колоннами и квадратной башней в романском стиле, и Санта-Мария-де-лас-Уэльгас{11} – женский цистерцианский монастырь, выстроенный на востоке за чертой города, на месте дворца Марии де Молина. Прекрасная церковь Сантьяго, недавно построенная купцом Луисом де ла Серной, вскоре будет украшена восхитительной алтарной картиной «Поклонение волхвов» кисти лучшего испанского художника тех дней, Алонсо Берругете (сына Педро Берругете). Берругете родился в Паредес-де-Нава, маленьком городке в сорока милях к северу от Вальядолида, с которым связано имя еще одного деятеля испанского Возрождения – поэта Хорхе де Манрике, чей отец был графом Паредеса{12}. Он находился в Риме, когда в 1506 году на Эсквилинском холме была обнаружена знаменитая греческая мраморная скульптура Лаокоона – возможно, величайшая археологическая находка Ренессанса, – и это событие оставило в нем трепет на всю жизнь.

Император Карл сделал Берругете нотариусом канцелярии Вальядолида – синекура, оставлявшая ему достаточно времени, чтобы рисовать. Тетка Карла Маргарита Австрийская наверняка одобрила бы это назначение: оно придавало смысл ее покровительству.

Мы не должны также забывать, что монастырь регулярных канонисс Святого Августина в небольшом городке Портильо, к юго-востоку от стен Вальядолида, был заложен с целью помощи душам бедных в богадельнях. Тут же неподалеку находился и августинский монастырь, основанный в начале XV века знаменитым коннетаблем Кастилии Руем Лопесом Давалосом, – первым из знаменитой фамилии Давалосов, запечатлевшим себя в испанской истории; существовал также и цистерцианский монастырь, расположенный на Пласа-де-ла-Тринидад, церковь которого была известна своими прекрасными алтарями и тосканскими колоннами.

Бенедиктинский монастырь прежде был королевским дворцом, который передал монахам король Хуан I в конце XIV столетия, а церковь была выстроена по заказу Альфонсо де Вальдивьесо, епископа Леонского. Маленькая капелла была пристроена Инес де Гусман, вдовой главного казначея Алонсо Переса де Виверо. Резные сиденья в главной церкви были искусно выполнены Андресом де Нахера, незаконным отпрыском прославленного знатного семейства, носящего это имя («Мы не происходим от королей – короли происходят от нас» – таков был знаменитый девиз герцогов Нахера). Церковь, известная как «Колегиата», была расширена по настоянию ее аббата Хуана, а городской советник, родом из другой знаменитой семьи, Нуньо де Монрой, счел планы незаконченными. Церковь Сан-Андрес была известна тем, что являлась местом погребения лиц, казненных по приказу короля, – в их числе был и Альваро де Луна, долгое время исполнявший обязанности первого министра при короле Хуане II.

У Вальядолида, как у любого современного города, была и своя мирская жизнь. Здесь в 1481 году начали печатать книги – первая книгопечатня открылась при церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Прадо, и первыми из-под пресса вышли буллы об отпущении грехов.

Для знати с менее интеллектуальными запросами в Вальядолиде имелись другие привлекательные объекты. Местные женщины, по мнению Андреа Наваджеро, венецианского посла в Испании в 1520-х годах, были прекрасны – хотя, как заметил фламандский придворный Лоран Виталь, слишком сильно красились{13}. Граф-герцог Бенавенте держал слона. В эти счастливые дни, предшествовавшие Реформации, часто устраивались праздники: «Tout est prйtexte а fкtes»[7]{14}. Летом на берегах Писуэрги постоянно устраивали танцы, а на Рождество, Страстную неделю (особенно в Великий четверг, когда из дверей церкви Святой Магдалены выходила яркая процессия) и праздник Тела Господня – пышные торжества; не стоит забывать и ночь на Святого Иоанна в июле, и Успение в августе, и Рождество Девы Марии в сентябре. В Страстную пятницу выступали процессии двух религиозных братств (кофрадиас) – «Девы у подножия Креста» и «Молитвы в Оливковом саду». Вторая из этих процессий в начале XVI столетия состояла из более чем 2000 пилигримов (насаренос[8]) и нескольких прекрасных платформ с фигурами святых и изображениями Тайной вечери и Туринской плащаницы. Все эти величественные религиозные празднества давали повод для музыки и танцев, а также боев быков{15}. Часто исполнялись пьесы, в особенности короткие сценки из повседневной жизни, называемые «сайнете».

Университет, который к тому времени был уже достаточно древним учреждением (он был основан в 1346 году), но в прежние годы контролировался Церковью, к 1522 году был полон гуманистами. Здесь можно было изучать юриспруденцию, медицину, богословие и «изящные искусства». Регулярно учреждались новые кафедры. В те времена, со своей тысячей студентов, он был третьим по величине университетом в Испании после Саламанки и Алькалы{16}. Лучший из современных ученых, занимающихся Вальядолидом, французский историк Беннассар, говорит, что в XVI веке ни в одном другом городе Кастилии не было настолько интеллектуальной атмосферы. Без сомнения, здесь, как и в большинстве учебных учреждений Испании, существовало два взгляда на классических авторов: сицилиец Лючио Маринео, Петр Мартир и братья Джеральдини были среди тех, кто прежде всего видел в поэзии красоту; другие, как Небриха, Диего де Мурос и Диего Рамирес де Вильяэскуса, ценили поэзию за ту истину, которую она выражала{17}.

Когда разговор заходит об интеллектуальной жизни в 1522 году, остается лишь один шаг до упоминания Эразма Роттердамского. Великий нидерландский гуманист и ученый отказался приехать в Испанию – но его идеи добрались сюда и проникли во все учебные и богословские учреждения. Сам Эразм по-прежнему чувствовал оптимизм относительно и европейского общества, и религии; разве он не написал: «Я могу лишь пожелать, чтобы мне довелось помолодеть на несколько лет, ибо передо мной рассвет золотого века»? Он подчеркивал, что все европейские правители пребывают в согласии и склоняются к миру. «Я не могу не чувствовать, – продолжал он, – что нас ждет новое Возрождение и в чем-то открытие заново законопослушных нравов и христианского общества, однако на этот раз в нем будет обновленная и более искренняя литература. Благодаря нашим благочестивым умам мы можем наблюдать пробуждение и расцвет умов блистательных…»{18}

Увы, его оптимизм был преждевременным. Тем не менее, книги Эразма Роттердамского пользовались в Испании необыкновенной популярностью. Ни в одной другой стране не было ничего подобного:

«…при дворе императора, в городах, в церквях, в монастырях, даже в тавернах и на больших дорогах – повсюду у кого-нибудь имелся экземпляр Эразмова «Оружия христианского воина» на испанском языке. До этих пор его читали лишь небольшое число латинистов, и даже они не всегда все в нем понимали; однако теперь его читают по-испански самые разные люди»{19}.

Эразм сумел увидеть необходимость рассмотрения проблем христианизации новых земель в Америках. В примечании к диалогу из «Ихтиофагии», добавленному в 1526 году, он размышляет о малых размерах территории, контролируемой христианами. Его собеседник спрашивает: «Разве ты не видел, как много южных берегов и островов несут на себе символы Христа?» «Да, – отвечает Ланио, персонаж, говорящий от лица самого Эразма, – и я узнал также, что оттуда можно привезти немалые богатства. Но я не слышал, чтобы туда привезли христианство»{20}.

Если даже Эразм смотрел в будущее с оптимизмом, то и многие простые христиане, очевидно, верили, что впереди их неотвратимо ждет новое, толерантное и интеллектуально насыщенное католичество. Вальядолид, должно быть, тоже в это верил. Многие из его образованных граждан проводили часы досуга за чтением знаменитых рыцарских романов, которыми в то время полнилась Испания. Фаворитом по-прежнему оставался «Амадис Гальский», но существовали и продолжения («Деяния Эспландиана», «Лизуарте Греческий»), новые романы в том же духе («Пальмерин Оливский»), а также исторический роман Овьедо «Дон Кларибальте».

Что касается одежды, то фламандские придворные, оказавшись в Вальядолиде, были удивлены, увидев тяжелые цепи из золота и яркие цвета одеяний. Женщины носили камчатные юбки и жакеты. В женских платьях 1520-х годов преобладали узкие плечи, узкая талия и широкий шлейф до пола. Мужчины проявляли тягу к роскоши не меньше чем женщины – они носили шелк, парчу, бархатную камку и тафту. Неудивительно, что в Вальядолиде того времени имелась целая армия портных – в 1560 году здесь был один портной на 200 жителей, – не говоря уже о торговцах тканями, изготовителях тесьмы, сапожниках и ювелирах. Самыми известными в городе ювелирами была семья Арфе из Германии. Энрике Арфе и его сын Хуан не только создали множество прекрасных украшений для повседневной жизни, но также усовершенствовали искусство изготовления золотых и серебряных сосудов для религиозных целей.

Как легко представить, в городе, где размещался роскошный, хотя и меняющий местоположение двор, имелась обширная армия рабов, как черных, так и мавров, а также колония «новых христиан» мусульманского и еврейского происхождения. Район города, известный под названием «Санта-Мария», расположенный к востоку от Калье-Сантьяго, представлял собой морериа — мавританское гетто; кроме того, здесь было значительное количество строителей, работающих на новых дворцах знати, многие из которых были мусульманами. Нигде в Кастилии бедняки не встречали лучшего к себе отношения, чем в Вальядолиде – без сомнения потому, что здесь было много работы, а также много благотворительных учреждений{21}. Время от времени мусульман обвиняли в тайной пропаганде, в том числе в распространении утверждения, что в местной общине появился пророк{22}. Итоги жизни в Вальядолиде хорошо подвел Мартин де Салинас, посол брата Карла V, Фернандо, в чьей глубокомысленной прозе мы можем увидеть описания епископов, герцогов, королей и монахов{23}.

А что насчет империи в Америке? В Вальядолиде было два здания, которые напоминали монахам, знати и даже самому королю о ее существовании: коллегии Сан-Грегорио и Санта-Крус. Здание первой располагалось сбоку от большой церкви Сан-Пабло, оно было заложено в 1480-х годах. Инициатором проекта был Диего Деса, друг Колумба из Саморы, впоследствии ставший архиепископом Севильи и Великим инквизитором. Свою лепту в оформление внесли Энрике де Эгас – брюссельский архитектор, построивший осталь (постоялый двор) в Сантьяго-де-Компостела, а также перестроивший собор в Толедо, – Хуан Гуас и Хиль Силоэ; Фелипе Вигарни создал в коллегии надгробие епископа Альфонсо де Бургоса, того самого, что перестраивал Сан-Пабло.

Из вышеперечисленных Вигарни представляет наибольший интерес. Бургундец, он в 1498 году прибыл в Бургос в возрасте около тридцати лет; историки считают его «одним из трех иностранных мастеров, научивших испанцев превосходной архитектуре и скульптуре»{24}. Он создал капеллу в кафедральном соборе Гранады, где своим «изящным резцом» высек надгробия короля Фернандо и королевы Изабеллы{25}. Уже к 1520 году он плодотворно сотрудничал с Берругете. Возможно, именно они двое были вдохновителями создания медальонов итальянского стиля в коллегии Сан-Грегорио, которые столь впечатлили фламандских придворных, прибывших вместе с королем Филиппом Красивым и королевой Хуаной, когда те слушали здесь мессу в 1501 году.

Элементом, демонстрировавшим внимание двора к Новому Свету и к конкистадорам, был фасад коллегии Сан-Грегорио: на нем были изображены волосатые дикари с дубинками в руках, наподобие тех, которых, по его словам, нашел на островах Карибского моря новоиспеченный вальядолидец Колумб. Их называли «масерос», т. е. «вооруженные дубинами». Примитивная дикость сцены компенсировалась изображением родового древа королевской фамилии и Альфонсо Бургосского, наряду с изображением самого названного епископа, преклоняющего колена перед святым Григорием.

В этой коллегии в XVI веке доминиканцы предоставляли семилетний курс обучения философии, логике, богословию и изучению Библии. Среди учившихся там были известные позднее теологи, отстаивавшие мнение, что у индейцев Нового Света есть душа (как фрай Франсиско де Витория и фрай Доминго де Сото), общественные деятели, управлявшие новой империей (например, фрай Гарсия де Лоайса, которому предстояло стать долгосрочным председателем учрежденного Карлом Совета Индий), а также первый епископ Лимы[9] фрай Висенте де Вальверде. Бывшим выпускником этого заведения был также и фрай Бартоломе де Карранса, архиепископ Толедский, чья интеллектуальная траектория доставила ему столько несчастий.

Находящаяся неподалеку коллегия Санта-Крус была выстроена не менее изящно, чем Сан-Грегорио, но ее стиль являл собой характерный образчик Ренессанса – чего и следовало ожидать от здания, выстроенного «Третьим испанским монархом», Педро Гонсалесом де Мендосой, который был архиепископом Толедо вплоть до своей смерти в 1494 году. Однако здесь мы не видим никаких признаков стремления кардинала увековечить в памяти своих студентов достижения его протеже Колумба, успеху которого он сам столь много способствовал. А ведь именно Гонсалеса де Мендосу мы должны вспоминать, думая о втором королевстве Карла V в Новой Испании, поскольку родственники кардинала, один Мендоса за другим, будут в дальнейшем играть не менее важную роль в установлении там испанских порядков, чем они сыграли в расцвете Возрождения в своей родной стране{26}.

В 1522 году при дворе Карла был еще один человек, связанный с Новым Светом. Среди прибывших вместе с императором в Вальядолид находился некто Жан Глапион, его французский духовник и советник. Он родился в местечке Лафес-Бернар в графстве Мэн и провел много лет во францисканском монастыре в Брюгге. Это был человек просвещенный и аскетический, беззаботный и набожный, он находился на попечении тетки Карла, разносторонне образованной эрцгерцогини Маргариты. Став духовником Карла, он пытался убедить его, чтобы тот поручил распространение идей Лютера Эразму, которому сам был весьма предан.

Глапион сопровождал императора на заседаниях главных советов, управлявших его королевствами. Однако затем, в 1520 году, Глапион и его соратник по францисканскому братству фрай Франсиско де лос Анхелес, услышав об открытиях Кортеса, выразили желание отправиться в Новую Испанию, чтобы обращать индейцев. Папа Лев X в своей булле «Alias felicis recordationis» от апреля 1521 года одобрил это стремление. Однако затем фрай Франсиско был провозглашен генералом ордена францисканцев, а Глапион стал помимо императорского духовника еще и его советником. Продолжал ли он после этого думать о поездке в Новую Испанию, сказать невозможно.

Глапион играл важную роль в принятии имперских решений в период с 1520-го по 1522 год, включая и назначение должностных лиц. Увы, в сентябре 1522 года харизматичный францисканец умер, оставив свое место более традиционно мыслящему духовнику-советнику, Гарсии де Лоайсе{27}. Останься Глапион жить, история Испании, Европы и католической церкви могла бы быть более толерантной, открытой новым идеям – и разумеется, более проникнутой идеями Роттердамца.

Вальядолид в 1522 году уже был крупнейшим центром. Затем подобные ему города будут воздвигаться по всей территории обеих Америк. Вскорости Новый Свет будет представлять собой такое же смешение дворцов и церквей, монастырей и рынков, площадей и улиц, зачастую носящих те же самые имена, что и в Вальядолиде. Испания перенесла в Индии традиции градостроительства, развитые в Риме и Средиземноморье. Они существуют там и по сей день.

Глава 2

Карл – король и император

История есть «великая госпожа», наш вожатый «даже среди величайших учителей наших», и наш самый верный проводник к «честному и праведному житию».

Бюде, цит. по «Основаниям» Квентина Скиннера[10].

Император Карл был выразителем городской традиции Испании и многих других земель. Несмотря на то что к 1522 году ему исполнилось всего лишь двадцать два года, он обладал значительным опытом. Его назвали по его прадеду, Карлу Смелому (le Tйmйraire), последнему герцогу Бургундскому – это христианское имя часто встречалось во Франции, но было почти неизвестно в Испании того времени{28}.

Карл родился в 1500 году, 25 февраля – в этот день тогда отмечалась память святого Матфея, евангелиста, сыгравшего некоторую роль в его жизни; Карл часто искал покровительства у этого святого{29}. Город его рождения, Гент, некогда был столицей средневековых графств Фландрии, которая являлась центром изготовления тканей, а также бургундским княжеством; именно будучи «Карлом Гентским», император в детстве и юности учился хорошим манерам, как подобает представителю бургундской знати. Однако сама Бургундия в те дни представляла собой довольно сложное многонациональное образование: это было бывшее французское герцогство с немецким монархом и фламандским сердцем. Первым языком Карла был фламандский.

Сам Карл был человеком многих национальностей, хотя среди его тридцати двух непосредственных предков имелся лишь один немец-Габсбург, противопоставленный длинной галерее кастильцев, арагонцев и португальцев. У него был даже английский предок в лице Джона Гонта (т. е. Гентского), герцога Ланкастерского – того самого «почтенного возрастом Ланкастера» из шекспировского «Генриха IV»[11]. Однако каким бы интернационалистом он ни выглядел, Карл провел свое детство во Фландрии. Его мать-испанка, Иоанна Безумная – Хуана ла Лока, – жила в далекой Кастилии, в Тордесильясе; отец, Филипп фон Габсбург – Филипп Красивый – был недосягаем, поскольку умер в 1506 году. Тем не менее, Карл нашел эффективную замену матери в даровитой сестре своего отца, Маргарите. Правительница Нидерландов, фактически королева, она была трижды вдовой, выйдя сперва за инфанта Хуана, сына и наследника испанских монархов, а затем за герцога Савойского, чью память вместе со своей собственной увековечила в изящной церкви в Бру, возле Бурк-ан-Бреса{30}. У нее был дворец в Мехелене, знаменитый своим первым в Нидерландах ренессансным фасадом: это здание, где переход от позднесредневековой готики к Ренессансу виден наиболее отчетливо, ибо здесь соотношение этих стилей друг с другом находится в почти абсолютном символическом равновесии.

Здесь, в тени прекрасного собора Святого Румольда, она содержала изысканный двор, окружив себя поэтами, музыкантами и художниками. Маргарита коллекционировала не только картины, но и любые необычные, прекрасные и экзотические объекты. Она сама рисовала, писала стихи, играла в шахматы и трик-трак, а ее библиотека пользовалась известностью как одно из первых величайших книжных собраний после недавнего изобретения книгопечатания. Ее библиотекарем был поэт. Она знала, что при дворе должны быть художники – и в ее случае это был великолепный Бернарт ван Орлей из Брюсселя и блестящий Альбрехт Дюрер из Нюрнберга, не говоря уже о короле шпалерного искусства Питере ван Альсте из Ангьена. Маргариту утвердил в ее полукоролевском звании ее племянник Карл, и в письмах к нему она подписывалась как «ваша смиреннейшая тетка». Ее влияние на него было огромным. Она с подозрением относилась к Франции – однако именно она научила своего племянника, кроме всего прочего, тому, что королевский двор может быть «салоном»{31}.

На Карла оказывали влияние еще по меньшей мере два человека. Первым из них был наставник, которого нашла ему Маргарита – Адриан из Утрехта, декан церкви Святого Петра в Лувене, член Братства общей жизни – благочестивого аскетического сообщества, основанного на севере Нидерландов, в Девентере, в конце XIV столетия. Полагаю, этих людей можно назвать протогуманистами. Адриан, будучи сыном корабельного плотника, мог рассказать Карлу о том, как живут обыкновенные люди. От Адриана «Карл перенял легкую манеру поведения и простое обращение, которое завоевало ему такую любовь у его фламандских подданных»{32}. Братство общей жизни было одним из тех католических новообразований, стремящихся к упрощению церковной жизни, которые, если бы им удалось добиться большего успеха, могли бы сделать Реформацию ненужной. В ордене насаждался культ бедности, о каковой Адриан также не упускал случая напомнить своему прославленному ученику{33}. Многие из знаменитейших людей того времени принадлежали к этому обществу – среди них был Меркатор, изобретатель картографии{34}, и Фома Кемпийский с его книгой «О подражании Христу», столь близкой учению братства.

Адриан, однако, нашел для себя возможным принимать мирские должности. Начав с простого доктора богословия при Лувенском университете, он затем стал его канцлером. Начав с должности преподавателя при Карле, он стал сперва фламандским послом в Кастилии, а затем, на время отсутствия Карла после мая 1520 года, и тамошним регентом. Хотя он оказался неспособен предотвратить произошедшую в этом году революцию{35}, непосредственно вслед за этим произошло нечто необыкновенное. А именно: в январе 1522 года кардиналы в Риме неожиданно провозгласили его папой. Флорентийский историк Франческо Гвиччардини, живший в то время, вспоминал, что кандидатура Андриана была предложена «без малейшего расчета со стороны кого бы то ни было действительно его избрать – но просто чтобы провести утро. Но затем в его пользу было отдано несколько голосов, и кардинал Сан-Систо разразился бесконечной речью в его поддержку, в то время как несколько кардиналов начали склоняться в его сторону…» За ними последовали другие,

«…более повинуясь внезапному порыву, нежели осознанному выбору, результатом чего явилось то, что в это же самое утро он был избран папой анонимным голосованием, причем избравшие его были не в состоянии привести хоть какую-то причину, по которой, среди столь многих трудов на благо Церкви, им вздумалось избрать чужестранца из «варварской страны», не заслужившего никакой поддержки ни благодаря своим достижениям в прошлом, ни из бесед, которые он мог вести с кардиналами, едва знавшими его по имени, и ни разу не бывавшего в Италии»{36}.

Сам Адриан писал своему другу, что «предпочел бы быть каноником в Утрехте, нежели становиться папой»{37}.

Будучи избран в январе, Адриан потратил много времени на то, чтобы добраться до Рима. В самом деле: он прибыл туда лишь в конце августа, и немедленно вслед за этим разразилась чума – что, как легко представить, было сочтено дурным знамением. В Ватикане над Адрианом насмехались из-за того, что он предпочитал вину пиво, а также потому, что он отказывался поручить Челлини, знаменитому тосканскому ювелиру и скульптору, хоть какую-нибудь работу. Его отказ поощрять непотизм вызывал у кардиналов ужас. На двери Ватикана было прикреплено большое объявление, гласившее: «Этот дворец сдается внаем». Другой плакат обвинял кардиналов, избравших Адриана: «Грабители, предатели крови Христовой, вы еще не скорбите, что отдали Ватикан на волю германского гнева?». «Этот наш новый папа не хочет никого знать, – писал один из придворных, Джироламо Негри, – весь мир пребывает в отчаянии»{38}. Кардиналы голосовали за него, потому что думали извлечь выгоду, заполучив в Ватикан наставника нового императора. Однако Карл не пытался поддерживать его; вообще, судя по всему, ему больше нравился Уолси, амбициозный кардинал-англичанин.

Избрание Адриана с политической точки зрения было ошибкой. Он был нечувствителен к античной древности, которая окружала его в Риме, считая ее пережитком язычества. Дворцу он предпочел бы скромный маленький домик. У него были другие заботы: один из первых его указов запрещал носить в Ватикане бороды{39}. Да, он служил мессу каждый день и говорил на хорошей, хоть и грубоватой латыни, но он был совершенно не искушен в политике. Великолепный историк папства Людвиг фон Пастор писал, что «Адрианово простодушное стремление жить исключительно ради долга было для итальянцев того времени словно явление из другого мира: за пределами возможностей их понимания»{40}.

Другим человеком, оказавшим влияние на императора Карла в его ранние годы, был Гильом де Круа, сьер де Шьевр. Этот дворянин, родом из влиятельной фламандской семьи, служившей всем великим герцогам Бургундии на протяжении предыдущего столетия, в 1509 году стал «гувернером и главным камергером» Карла. Его влияние было противоположно влиянию Адриана – но оно было весьма значительным, поскольку он являлся носителем бургундской традиции даже еще больше, нежели эрцгерцогиня Маргарита. «Говоря по правде, – признавался Карл архиепископу Капуи, – пока он был жив, монсьер де Шьевр правил мною». Он спал с Карлом в одной спальне и не спускал с него глаз весь день. Карл рассказывал венецианскому послу в Испании Гаспаро Контарини (писателю и будущему кардиналу), что сызмальства узнал цену Шьевра и «надолго подчинил свою волю его»{41}.

Шьевр был человеком себе на уме, но исполнительным – и суровым наставником. Когда французский посол Жанлис спросил его, зачем он заставляет Карла так много трудиться, хотя тому всего лишь пятнадцать лет, Шьевр ответил: «Кузен, я призван охранять и защищать его юность. Я не хочу, чтобы он оказался неспособным правителем из-за того, что не понимает положения дел или не научился как следует работать»{42}. Научиться работать! Может ли образование дать человеку что-либо более важное?

Шьевр был весьма заинтересован в продвижении интересов своей семьи. Тем не менее, именно он дал Карлу рыцарское образование, так много значившее для того, и рассказал ему об использовании различных видов оружия, о верховой езде, а также о таких героических творениях, как сочинения превосходного придворного Оливье де ла Марша. Ла Марш, государственный служащий из Франш-Конте, был капитаном гвардии при все еще с печалью вспоминаемом Карле Смелом. Он написал заметки о дворцовом этикете и церемониале, отводя в них первое место знаменитому бургундскому ордену Золотого Руна. Ему принадлежала аллегорическая поэма о Карле Смелом, «Le Chevalier dйlibйrй», написанная в 1482 году, а также мемуары, которые пользовались большим читательским спросом в следующем столетии.

Ла Марш был автором книги, где описывался кодекс поведения в различных европейских странах, которую читали император Максимилиан и, возможно, его дочь Маргарита. Благодаря Ла Маршу, для которого, судя по всему, жизнь представлялась как один сплошной вызов и цепь последовательных опасностей, память Карла Смелого заняла важное место в характере молодого императора Карла: ибо «никто другой, – как писал нидерландский историк Хёйзинга, – не вдохновлялся настолько сознательно образцами прошлого или выражал подобное стремление соответствовать им», как этот герцог{43}. То же самое может быть сказано и о Карле-императоре. Подобно своему предку, Карл гордился орденом Золотого Руна, который выражал для него значимость таких вещей, как доблесть, преданность, набожность и даже простота.

В Вальядолиде в 1522 году Карл, очевидно, был все тем же долговязым, угловатым юношей со странными чертами лица и вечно приоткрытым ртом, которого так часто рисовал любимый портретист его тетушки Маргариты, Бернарт ван Орлей. У него была сильно выраженная габсбургская челюсть{44}, и, как выразился один посол, было похоже, что его глаза посажены на чересчур длинное лицо. Он был тощ. Венецианец Контарини описывает его так: «Среднего роста, не длинный, не короткий, скорее бледный, нежели румяный, с крепкими ногами и сильными руками, нос довольно остер, но мал, глаза беспокойные, взгляд серьезный, но не жестокий и не суровый»{45}. Это определенно не был еще тот умудренный жизнью человек, которого мы видим на гениальных полотнах Тициана; он не похож ни на стоящую фигуру с собакой, ни на сидящего в кресле монарха с орденом Золотого Руна на груди, и тем более на рыцаря в латах в битве при Мюльберге. Впрочем, в своем телосложении Карл был не менее противоречив, чем во всем другом.

В молодые годы отрицательные качества, по-видимому, доминировали в его характере. Духовник Карла, Глапион, говорил Контарини, что молодой правитель слишком хорошо помнит несправедливости, причиненные ему другими людьми; он не был способен легко забывать{46}. Разговоры, судя по всему, его утомляли; ведение беседы не было чем-то таким, что давалось ему без труда{47}. Алонсо де Санта-Крус называл его «другом одиночества и критиком веселья»{48}. Один из придворных, де Лонги, охарактеризовал его темперамент в 1520-х годах как смесь пассивности и нетерпения.

Вскорости Карл начал поражать своих современников тем, что Рамон Каранде, великий историк начала XX века, назвал «его чрезвычайной способностью психологического проникновения»{49}. Его авторитетный биограф, немец Карл Бранди, писал, что в конечном счете он стал «императором в словах и делах, во внешности и жестах… Даже те, кто долгое время ему прислуживал, удивлялись не только его молодости, но также его энергии, строгости и величию»{50}.

Придворные и государственные чиновники понемногу начинали видеть в нем великодушие, широту ума, щедрость. Хотя он по-прежнему выглядел нездоровым, медлительным в движениях и в речи, и даже безобразным внешне, в Карле чувствовалось какое-то могущество, авторитет лидера. Он никогда не чувствовал себя с людьми легко и естественно – но теперь в его личности начали отражаться его высокие представления о чести и уверенность в своей цели. Как показывает небольшое собрание его мемуаров, он понемногу становился искренним и любопытным. Некоторые из этих черт уже проявляли себя в Вальядолиде в 1522 году{51}.

Благодаря Шьевру Карл был бургундским дворянином; Адриан Утрехтский сделал его набожным; его тетка Маргарита привила ему вкус к политике и изящным искусствам, а также познакомила его с идеей общественного служения, присущей всем Габсбургам. Это сочетание влияний породило в нем, по выражению Карла Бранди, «глубокомысленные принципы и желание воплощать их в жизнь, аристократические манеры, а также идеалы рыцарской чести и борьбы за христианскую веру, в духе кодекса Золотого Руна». Бургундия также дала ему представление о политических преимуществах строгого соблюдения дворцового церемониала.

Уже в 1522 году он имел вкус к хорошей одежде: он выглядел «muy rico y galбn»[12]. Он был физически развит, и его дед, император Максимилиан, говорил, что «рад, что мальчик делает такие успехи в охоте, поскольку если бы не это, люди могли бы заподозрить, что он бастард, а не мой внук»{52}. С ранних лет жизни он привык считать, что будет похоронен в прекрасном картезианском монастыре Шанмоль под Дижоном, где находились гробницы его предков, герцогов Бургундских, высеченные Клаусом Слютером, и всегда надеялся, что сможет отвоевать у Франции эту часть Бургундии; впоследствии он наказывал Филиппу, своему сыну, «никогда не забывать нашего герцогства Бургундского, которое является нашим исконным достоянием»{53}.

Карл, как и все представители его семьи, любил музыку. При дворе Маргариты он научился играть на клавикордах. Он с удовольствием слушал тетушкиных музыкантов, игравших на скрипках, тамбуринах и флейтах, а также хористов; любил он и слушать хорошую музыку в своей капелле{54}. Один из его друзей детства, Шарль де Ланнуа, происходящий из рода не менее выдающегося, нежели Круа (его дед, Гуго де Ланнуа, был одним из основателей ордена Золотого Руна), как-то заметил, что любить музыку пристало лишь женщинам. Карл вызвал его на поединок и сам выбрал копья и боевых коней. Схватка была весьма волнующей; хотя Карл в итоге победил, его конь пал, а шрамы от этого поединка остались у него на всю жизнь. Ланнуа впоследствии стал камергером (кабальерисо майор) Карла, а в марте 1522 года сделался вице-королем Неаполя{55}.

Карл Бранди писал, что один лишь Карл мог замыслить нечто столь великолепное, как витражи кафедрального собора Святой Гудулы в Брюсселе: «В одном окне за другим, словно возведенные на полпути между небом и землей, они стоят, сверкая яркими красками и церемониальной пышностью, – царственные невесты и женихи, попарно опустившиеся на колени в поклонении… кто, кроме Карла, мог бы замыслить и заказать нечто подобное?»{56} Кажется вероятным, впрочем, что идея могла принадлежать его тетке Маргарите, поскольку по меньшей мере пять витражей огромного трансепта были выполнены по рисункам искусного придворного художника Бернарта ван Орлея. Последний витраж, графически изображающий Страшный суд, был вкладом Эрарда де ла Марка – принца-епископа Льежского, друга Карла и одного из немногих европейских владык Церкви, на кого оказали влияние известия о Новом Свете. Сам епископ-даритель изображен на первом плане сцены с крестом в руках{57}.

Несмотря на значительную интеллектуальную подготовку, в свои юные годы Карл предпочитал проводить время с такими молодыми аристократами, как Ланнуа, Иоганн-Фридрих Саксонский – будущий курфюрст, в которого сестру Карла угораздило так неблагоразумно влюбиться, а также Фридрих фон Фюрстенберг и Макс Сфорца; все они были его пажами, и все считали более важным достижением способность преломить копье, оставшись при этом в седле, нежели умение правильно построить латинскую фразу. Все они впоследствии сыграют важную роль в жизни Карла, в особенности Иоганн Саксонский.

Хотя у Карла было много королевств, бегло он говорил только на французском и фламандском. Он начинал учить испанский в 1517 году, но еще в 1525 году Иоганн Дантиск, польский посол в Испании, писал, что Карл по-прежнему находит этот язык трудным, а также что на тот момент он, по-видимому, не владел и немецким (у Польши в то время было нечто вроде фамильного соглашения с Габсбургами). Латынь он тоже так и не выучил как следует, несмотря на уроки Адриана Утрехтского, – хотя сам позже неоднократно высказывал уверенность, что латынь совершенно необходима для его сына Филиппа. Рассказывают, что когда кто-нибудь обращался к нему на латыни, а он не понимал, то он обычно говорил: «Этот человек принимает меня за Фернандо» (имея в виду своего деда, короля Арагонского). Однако если ему все же удавалось понять, что ему говорят, он замечал: «Этот человек малограмотен, его латынь никуда не годится»{58}. В конце концов он улучшил свой испанский, но по-немецки не говорил хорошо никогда, и его латынь была весьма плоха, несмотря на то что он понимал итальянский.

В детстве у Карла не было никаких связей с его испанским наследием. Придворные, будь они коварные интриганы, как Хуан Мануэль, или дружественные ему клирики, такие как Алонсо де Фонсека, архиепископ Сантьяго[13], или Руис де ла Мота, епископ Паленсии, имели на него ограниченное влияние в сравнении с эрцгерцогиней, Круа и Адрианом Утрехтским. Санта-Крус, автор хроники того времени, считал, что ему было трудно найти в себе доверие к испанцам{59}.

Тем не менее, в 1516 году Эразм представил ему свое «Воспитание христианского государя», в то время как «Часы государевы» Антонио де Гевары, опубликованные в 1529 году, стали самой распространенной и читаемой книгой в Европе за все XVI столетие – чаще читали только Библию. Для Карла историческое знание стало «колыбелью практической мудрости». Можно сказать, что те, кто обладают лучшим пониманием прошлого, имеют «наибольшее право действовать в качестве советников при правителях»{60}. Французский ученый Гийом Бюде считал, что чтение исторических книг приводит к пониманию не только прошлого, но также настоящего и будущего.

В отношении политики Карла говорилось, что трудно определить, является ли он скорее монархом средневекового типа или же современного. Он дважды вызывал короля Франциска на поединок, исход которого, по его мнению, мог бы уладить все их разногласия. Карл не испытывал теплых чувств по отношению к национализму, ни даже к патриотизму, однако верность дому Габсбургов была для него делом совсем иного рода. Он не одобрял идею иметь одну определенную столицу: «Королям не нужны резиденции», как однажды он сказал своему сыну Филиппу, когда они вдвоем коротали неуютную ночь в королевском павильоне в Эль-Пардо{61}. В те дни Карл все еще выглядел средневековым монархом. Однако в то же самое время он уже знал, благодаря советам Меркурино Гаттинары, о преимуществах организованной государственной службы, а преобразования, которые он осуществил в своих правительственных комитетах, могли лишь улучшить образ постренессансного властителя.

В числе государственных чиновников, бывших в то время на службе у Карла, было много фламандцев и бургундцев, таких как Гаттинара, который был родом из-под городка Стреза в Пьемонте и прежде служил советником по юридическим вопросам у тетки Карла, Маргариты. Гаттинара, канцлер Карла с 1522 года, был поистине наиболее влиятельным среди этих людей. Это был очень одаренный человек, хотя и педант; он любил рассуждать о тонкостях употребления сослагательного наклонения, однако сочетал подобную внимательность к деталям с широкими взглядами. Он также весьма цветисто рассуждал об имперской роли Карла в своих частых и красноречивых меморандумах, однако его советы касались и многих менее значительных вещей – так, например, он рекомендовал Карлу сделать короткую стрижку и отрастить бородку наподобие той, что носил император Адриан{62}.

Император и его канцлер никогда не состояли в таких близких отношениях, в каких должен бы быть великий правитель со своим наиболее значительным государственным служителем; очевидно, Карла утомляла бесконечная напыщенность Гаттинары. В начале 1523 года, в Вальядолиде, Гаттинара писал своему господину, что по его мнению, Карлу грозит опасность последовать по пути своего деда Максимилиана, которого, несмотря на его многочисленные таланты, называли «дурным садовником», поскольку он никогда не собирал урожай вовремя. Необходимо составить точную смету всех приходов и расходов; кортесы (парламент) в Испании должны изыскать новый источник доходов. Он, Гаттинара, при первой необходимости готов написать Карлу черновики речей. Однако он хотел бы, чтобы Карл выработал «дальнейшую политику» в Италии:

«Заклинаю вас именем Господа нашего, чтобы до тех пор, пока вы не доберетесь до Италии, ни в совете, ни где-либо еще, ни в шутку, ни всерьез вы ничем не показывали, что собираетесь самолично овладеть Миланом. Не передавайте крепость испанцам, не принимайте город тайно у герцога. Ни о чем таком не может быть и речи, в каком бы секрете это ни держалось, ибо у стен есть уши, а у слуг языки…»

…и если Карл продолжит действовать так, словно ожидает, что Бог каждый день будет творить для него чудеса, то он, Гаттинара, будет просить уволить его от какого-либо дальнейшего вмешательства в дела финансовые или военные. В противном случае он будет рад остаться на королевской службе до того дня, когда Карл будет коронован в Италии. После этого он воистину сможет сказать: «Nunc dimittis servum tuum domine»[14]{63}.

В апреле 1523-го, по-прежнему будучи в Вальядолиде, Гаттинара писал Карлу о своем собственном положении: он хотел, чтобы его власть была либо подтверждена, либо забрана у него. Он заметил, что канцлеры Англии и Франции получают вчетверо больше, чем платят ему. Он жаловался, что иногда ему приходится по два часа дожидаться аудиенции у Карла, пока император встречается с людьми, которых он, Гаттинара, почитает ничтожествами. Он боится, что его звание канцлера низведено до ранга кабацкой вывески. В другой записке, примерно того же времени, Гаттинара пишет Карлу: «Даже если бы Вашему Величеству было суждено добавить ко всем своим талантам мудрость Соломонову, вы не были бы способны делать все сами»{64}. Даже самому Моисею Бог наказал искать себе помощников. Так же и Карлу не следует браться за что-либо, не удостоверившись, что он сможет довести дело до конца. Следует отличать обычные затраты правительства от расходов в чрезвычайных ситуациях, таких как война.

Гаттинара, ломбардец до мозга костей, верил, что тот, кто контролирует Северную Италию, держит в руках ключ к мировому господству. Коронация императора там станет печатью на всех его предыдущих достижениях. Один римский дипломат писал: «Пусть император правит Италией – и он будет править всем миром»{65}. Тем временем любовь всех его подданных должна быть для Карла «несокрушимой крепостью» – выражаясь словами Сенеки; их дружеские чувства следует взращивать, к их жалобам прислушиваться. Карл должен следить за тем, чтобы, если будет необходимо предпринимать какие-либо непопулярные действия, ответственность за них взяли на себя другие. Императору не пристало заниматься недостойными делами.

Затем Гаттинара касался политики в Индиях. Он спрашивал, считает ли император, что дикарей следует обращать в христианство. Советник Жерар де ла Плен (сеньор ла Рош), бургундец, которого Карл часто использовал для дипломатических поручений, сообщает, что с индейцами обращаются не как с людьми, но как с животными – несомненно, этого не следует позволять. Карл, по всей видимости, благосклонно относился к таким предложениям. Разве он не прислушался в 1518 году к Бартоломе де Лас Касасу и не принял его сторону; разве он сам не предложил, чтобы индейцам, которых прислал на свою родину Кортес в 1519 году, выдали теплую одежду, скроенную лучшими севильскими портными?

В июле 1523 года Карл созвал кортесы в Вальядолиде. Как обычно, присутствовали представители (прокурадорес) от половины городов Кастилии. В длинной речи, которую написал для него Гаттинара, Карл признал свои ошибки, но списал вину за них на свою молодость. Он цитировал Цезаря, Траяна и даже Тита: по его словам, все они считали стремление к миру основой любой внешней политики. Гаттинара тоже выступил, провозглашая божественное происхождение королевской власти – в конце концов, ведь сердца всех королей находятся в руце Божией. Он не упоминал индейцев открыто, но отметил необходимость продолжать завоевание Африки{66}. На кортесы все это произвело впечатление, и они проголосовали за то, чтобы выдать Карлу запрошенную им ссуду, – хотя сумма, на которую они согласились, была меньше, чем в каком-либо другом случае на протяжении правления Карла{67}.

В политическом смысле Карл являл собой такую же смесь, как и в генеалогическом: в одни минуты он казался либеральным, гуманным, толерантным; в другие он мог вскинуться, услышав малейшую критику. Его приговор, вынесенный разгромленным повстанцам после войны комунерос (членов парламента, восставших против правительства) в 1522 году, был образцом мудрости на много веков вперед: меньше сотни человек погибли в Кастилии в связи с этим восстанием, причем некоторые из них скончались в тюрьме от болезней{68}.

Кульминационной точкой этого второго пребывания Карла в Вальядолиде стала церемония на День Всех Святых в 1522 году, перед церковью Сан-Франсиско, когда он объявил об общем помиловании всех, кто был вовлечен в этот конфликт, – кроме двенадцати эксептуадос, на которых у Карла сохранился гнев. Учитывая, что повстанцы организовали, по каким бы то ни было причинам, серьезную атаку на авторитет короны, и даже предлагали власть матери короля – немощной, истеричной Хуане, такое мягкосердечие было поразительным.

В 1520-х годах Карл был убежден, прежде всего стараниями своего канцлера Гаттинары, что он занимает сверхчеловеческое положение в христианском обществе. Гаттинара в 1519 году провозгласил Карла «величайшим императором со времен разделения империи в 843 году». Карл был убежден другими, и сам начинал думать, что Бог избрал его на роль верховного вселенского правителя. Он верил, что является вторым по значимости мечом христианского мира – первым, конечно, был папа как наместник Христа. Он знал об «исповедальной природе» своей короны{69}. Власть над империей возлагала на него неотчуждаемую миссию, превыше всех других королей, а также право требовать их поддержки в объявленном им крестовом походе против мусульман – будь это армия султана в Венгрии или флот Барбароссы на море.

Гаттинара твердил ему, что расцвет всемирной монархии уже близится, и выражал надежду, что Карл приведет весь мир под руку «единого пастыря», как это предположительно было во времена римлян{70}. Остальная часть мира будет впоследствии завоевана или сама попадет в зависимое положение{71}. Цветистые фантазии Гаттинары действовали опьяняюще. Порой им удавалось убедить Карла, но зачастую они бывали им отвергнуты.

Идея, что Карлу уготовано великое место в том, что папа Юлий II называл «мировой игрой», была широко распространена. В 1520 году Кортес настаивал, что Карл должен считать себя «новым императором» Новой Испании в той же мере, что и Германии{72}. В 1524 году он пошел еще дальше, обратившись к Карлу как к «Вашему Величеству, которому подчиняется весь мир»{73}. Возможно, Кортес почерпнул это представление у своего капитана, Херонимо Руиса де ла Мота из Бургоса, который был двоюродным братом того самого наставника молодого Карла, что рассуждал об этом предмете в своей речи в Ла-Корунье в 1520 году. Даваемое им титулование отражало эту идею в первой же строчке: «Рor la divina clemencia, emperador semper augusto»[15]{74}. В 1530-х годах некий епископ отдаленной епархии Бадахос будет молиться, чтобы христианские государи «все объединились и примкнули к Вашему Священному Величеству как к монарху и Господину мира, чтобы истребить и преследовать язычников и неверных»{75}. Так, даже в Новой Испании некий малоизвестный конкистадор, Хуан де Ортега, родом из Медельина, родного города Эрнандо Кортеса, делая заявление от лица своего командира в 1534 году, говорил об императоре Карле как о «Его Величестве Господине мира»{76}. Ранее, во время его избрания императором в 1519 году, друзья Карла доказывали, что его величие, опираясь на столь могучий фундамент, как испанская и имперская короны, может означать, что, добившись имперской короны, он может объединить всю Италию и большую часть христианского мира в «единую монархию»{77}.

Отношение Карла к церкви было двойственным. Он видел себя прежде всего защитником христианства – а соответственно, всегда был рьяным, и даже твердолобым, католиком. Он ходил к мессе ежедневно, иногда по два раза на дню{78}. Однако вопросы догматики его не особенно интересовали, и он часто ссорился с папами – даже когда, как это было в 1522 году, эту высокую должность занимал его старый друг. Он мог даже призывать к войне против пап, как это произошло в 1527 году со вторым папой из семейства Медичи, Климентом VII. В ранние годы своего правления он придерживался довольно радикальных взглядов относительно реформы Церкви, и с явным удовольствием читал такую пагубную литературу, как диалоги о папстве Альфонсо де Вальдеса, своего блестящего нового секретаря родом из Куэнки.

Вальдес был высокопоставленным государственным чиновником. В 1522 году он еще занимал скромную должность нотариуса в канцелярии Гаттинары, но вскорости станет генеральным инспектором всего секретариата. Он был протеже Петра Мартира и испытывал едва ли не религиозный восторг по отношению к Эразму. Один из его диалогов, «Меркурий и Харон», написанный в конце 1520-х годов, начинается с размышлений первого из поименованных относительно того, что причиной войны, охватившей, кажется, весь христианский мир, являются происки врагов императора. Однако его мысли постоянно прерываются прибытием новых душ, перевозимых через Стикс на лодке Харона. Души эти по большей части не злы, а лишь невежественны, и чрезвычайно потрясены тем, что оказались на пути к вечным мукам после жизни, в течение которой они не сделали ничего худшего, чем следование общепринятым условностям. Возможно, при выборе сюжета для диалога на Вальдеса оказало влияние написанное несколькими годами раньше знаменитое полотно фламандского мастера Иоахима Патинира, где был изображен Харон, переправляющийся через Стикс?{79} Такие примеры классической темы на службе у христианского дискурса встречались редко.

Поскольку Вальдес был эразмистом, его писания были направлены не против принципов христианства, но против Церкви и папской курии. Себя он видел советником, наставляющим государя на путь истинный, тем Erasmista, что стремится превратить своего господина в просвещенного деспота{80}. Мятежи против плохих правителей, по его мнению, необходимы всегда. Карл тем временем получил от папы большую уступку в виде буллы «Eximiae devotionis affectus» 1523 года, которая даровала ему и его потомкам, как королям Испании, право представлять кандидатов на должности архиепископов и епископов и распределять соответствующие бенефиции в Испании и по всей Испанской империи{81}.

У Карла всегда имелась толерантная сторона: даже в своем завещании, написанном в то время, когда из-за боли и измождения он казался непреклонным, он предлагал, чтобы инквизиторам давалось звание каноника, и таким образом они не имели бы необходимости жить от имущества, конфискованного у обвиненных{82}. Он часто казался эразмистом, склонным к компромиссу с Реформацией: относительно богословия он был готов уступить в вопросах, касавшихся догматов веры, доктрины оправдания верой, использования причастной чаши для мирян – и даже идеи брака для священников{83}. Однако он не желал, чтобы это выглядело так, словно в этих вопросах он пользуется советами таких людей, как Вальдес. Он всегда считал, что папы делают ошибку, не интересуясь внутренней реформой Церкви, которая, как объяснили ему его наставники во Фландрии, была совершенно необходима и которую большинство немецких правителей, включая самых рьяных католиков, так желали видеть.

Что касается церкви в Испании, Карлу вскоре предстояло оценить «потрясающую эффективность» власти инквизиции на службе Церкви и короны. Понемногу к нему приходило осознание преимуществ органа правосудия, призванного обеспечивать единство христианской веры, тем самым делая возможным построение земной утопии – всемирной христианской империи. Однако в 1522 году это было еще не так; он еще не испытывал энтузиазма в отношении этой организации, помня о том, как его отец, Филипп, примеривался к идее отмены инквизиции и даже обращался к папе Льву X с предложением покончить с ней. Затем, по-видимому, Карл решил, что инквизицию можно использовать и в добрых целях{84}. Скорее всего именно по этой причине в сентябре 1523 года он утвердил весьма примечательное назначение, определив на пост инкисидор-хенераль своего старого друга, эразмиста Алонсо Манрике де Лара, который приходился сводным братом великому поэту Хорхе Манрике, автору известнейших строк: «Наши жизни – реки, что текут в море, и море это – смерть; туда отправляются князья, и там кончается их власть»[16]{85}.

Став епископом Бадахоса в 1499 году, Алонсо Манрике занимался в основном тем, что обращал в христианство мусульман, многие из которых взяли в крещении имя Манрике. Король Фернандо заключил его в тюрьму, сочтя его действия «вредоносными», но тот все же в конце концов сумел добраться до Фландрии, где присоединился ко двору Карла. Там он в 1516 году отслужил мессу в кафедральном соборе Святой Гудулы в Брюсселе, которая предшествовала провозглашению Карла королем Испании. После того как он подружился с кардиналом Сиснеросом (регентом Испании в 1516 году), который увидел в нем человека надежного и радеющего за дело Испании, его перевели в епархию Кордовы, где он предпринял достопамятное начинание, затеяв строительство христианского собора посреди великой Мескиты[17]. Также он приложил все усилия, чтобы содействовать Магдалене де ла Крус, приорессе клариссинок, претендовавшей на удивительный дар общения со святыми. В 1520 году в Ла-Корунье он был провозглашен главным капелланом императора, а в октябре того же года принял участие в коронационном шествии императора в Ахене.

Во всех этих деяниях Манрике следовал идеям Карла, несмотря на противодействие его нового духовника, доминиканца Гарсии де Лоайсы. В последующие годы, однако, Карл сожалел, что в 1520 году предоставил Лютеру гарантию неприкосновенности на Вормсском рейхстаге – последней крупной дискуссии между протестантами и католиками, и частенько бормотал по-испански: «Muerto el perro, muerta la rabia»[18]{86}. Он позволил Гарсии де Лоайсе и другим консервативным прелатам оттеснить Манрике де Лара в сторону, убеждая его посвятить все время своему архиепископству в Севилье, а управление делами инквизиции оставить совету{87}.

Уже в 1522 году с Карлом постоянно заводили разговоры о том, что ему необходимо жениться. Императору нужен был наследник. Тем не менее, весьма возможно, что у него была любовница в Испании – в неожиданном варианте Жермены де Фуа, неправдоподобно молодой вдовы его деда, Фернандо Католика. Разве в завещании деда не предписывалось, чтобы Карл озаботился ее благополучием? Предположение, что между ними двумя существовала по меньшей мере amitiй amoureuse[19], оспаривалось Фернандесом Альваресом – в то время как Лоренсо Виталь вспоминает, что император велел выстроить небольшой деревянный мостик между своими и ее покоями, который позволял ему навещать ее втайне{88}.

В 1522 году, после того как Карл покинул Фландрию, девушка, которую он необдуманно соблазнил в Нидерландах, Иоханна ван дер Гейнст, дочь гобеленного мастера из Ауденарде, родила девочку, которую ее отец впоследствии признал своей дочерью. Это была будущая Маргарита Пармская, которая благодаря воспитанию и обучению, предоставленными ей ее тезкой-эрцгерцогиней, тридцатью годами позже станет регентшей в Брюсселе.

И еще две девочки, отцом которых был, очевидно, Карл, родились в это время. Во-первых, это Хуана Австрийская, дочь одной из дам, сопровождавших Генриха Нассауского; позже ее отдадут в августинский монастырь в Мадригаль-де-лас-Альтас-Торрес, где она станет монахиней. И во-вторых, Тадеа, итальянская дочь Карла, чьей матерью была Орсолина делла Пенья, «краса Перуджи», прибывшая к императорскому двору в Брюсселе в 1522 году и впоследствии жившая в Риме; в 1562 году она была еще жива{89}. Не стоит забывать и вероятность того, что Изабелла, дочь Жермены де Фуа, вдовы короля Фернандо, также была рождена от императора. Последние упоминания о ней относятся к 1536 году{90}.

Карл был поразительной фигурой. Никто из его предшественников не обладал такими амбициями. Хоть его дед Максимилиан был истинным правителем эпохи Возрождения и гордился своими бургундскими предками, его нельзя было назвать интеллектуальным государственным деятелем, это скорее был просто немецкий политик. Карл же был многонациональным королем, которому служили и савояры наподобие Гаттинары. Он был ведущим государственным деятелем своего времени и принимал свое величие как должное. Новый Свет, по-видимому, был для него чем-то, чего он заслуживал и в чем нуждался, но Карл не был удивлен его открытием. Очевидно, Новая Испания казалась ему естественным развитием его империи.

Глава 3

Кортес и восстановление Мехико-Теночтитлана

Я заверяю ваше Императорское величество, что эти люди настолько непокорны, что при любом нововведении или возможности для мятежа они начинают бунтовать.

Письмо Кортеса Карлу V, 1524 год

Жизнь Эрнандо Кортеса была победоносной в смысле, едва ли знакомом кому-либо из других военачальников{91}. Кортесу, считавшему себя лишь посланником Карла, довелось открыть и завоевать великую империю, сочетавшую изощренную культуру с варварством. В 1522 году он командовал небольшой, но победоносной армией испанцев численностью примерно в 2000 человек, которой оказывали содействие многочисленные союзники-туземцы, радовавшиеся возможности поднять мятеж и отомстить своим прежним сюзеренам – ацтекам (мешикам){92}. Его окружала гвардия телохранителей, состоявшая примерно из 500 человек кавалерии и 4000 пехотинцев – причем все последние были индейцами{93}. У него не было никакого звания, которое позволяло бы ему командовать, однако в его руках была сосредоточена вся власть на руинах старой мексиканской столицы, Теночтитлана – хотя в 1524 году все уже называли ее «Мехико».

Новый Свет зеркально отражал старый; Кортес был великим европейским военачальником, завоевавшим новую страну. Он назвал ее «Новая Испания», ни больше ни меньше, и это название оставалось за ней последующие 300 лет.

Его старшие офицеры – братья Альварадо, Густаво[20] де Сандоваль, Андрес де Тапия, Франсиско Вердуго, сын Понсе де Леона Хуан Гонсалес Понсе де Леон, Алонсо де Авила, капитан его телохранителей Антонио Киньонес – были его помощниками и подчиненными не только в военном, но и в политическом отношении. У кое-кого из этих командиров имелись хорошие связи в Испании: например, Херонимо Руис де ла Мота был двоюродным братом императорского наставника, епископа Паленсии, а Бернардино Васкес де Тапия – племянником одного из членов Совета Кастилии, Педро Васкеса де Оропеса. Некоторые из таких имеющих связи командиров Кортеса вернулись в Испанию, чтобы распространить там вести о его деяниях, – к примеру, Франсиско де Монтехо из Саламанки и Алонсо Эрнандес Портокарреро, кузен графа Медельина и племянник Сеспедеса, судьи меняльного рынка в Севилье, и Диего де Ордас из Леона, который вернулся в Испанию еще в предыдущий год, надеясь найти для себя выгодную должность.

Кортес сознавал, что то, что он сделал, достойно удивления, и понемногу начинал вести себя как преемник Александра Великого, Юлия Цезаря и даже аргонавтов. Побежденная Мексика была усмирена, а несколько членов семьи покойного императора Монтесумы признали испанцев своими новыми правителями. Сын Монтесумы, дон Педро Монтесума, которого, казалось бы, следовало считать его наследником, и его дочь донья Исабель (известная также под своим мешикским именем Течуипо), были первыми из таких коллаборационистов. Был также Сиуакоатль (его второе имя было Тлакотцин), управляющий при старом правительстве, а теперь работал совместно с Кортесом в разрушенном Теночтитлане.

Другие поверженные властелины старого Мехико – такие как Тетлепанкецальцин, правитель Тлакопана и Такубы, его коллега Иштлильшочитль, правитель Тескоко, и прежде всего несчастный Куаутемок, преемник Монтесумы на месте владыки Теночтитлана – были пленниками Кортеса. Куаутемока непосредственно сразу же после испанской победы подвергли пыткам по приказу королевского казначея Хулиана де Альдерете, чтобы заставить его открыть местонахождение спрятанного золота и других сокровищ, и Кортес не противился этому, поскольку отчаянно нуждался в чем-нибудь, что можно было бы предложить своим победоносным, но неуемным соратникам-конкистадорам. Впрочем, судя по всему, эта жестокость была сотворена помимо его воли.

Кортес стал диктатором новой завоеванной им территории. В сражениях, имевших место между маем и августом 1521 года, погибло огромное множество людей, большей частью мексиканских туземцев, но возможно, также и около пятисот испанцев. Это не входило в намерения Кортеса: он желал контроля, власти, повиновения – но не кровопролития и резни{94}. Он думал, что сможет овладеть Мексиканской империей, захватив ее властелина, и что впоследствии император Карл сможет править Новой Испанией через Монтесуму. Однако осуществлению этого плана помешал Панфило де Нарваэс, соперник Кортеса, а также схватки, начавшиеся между индейцами и испанцами после того, как Педро Альварадо решил, что сможет предотвратить индейское восстание, ударив первым, – в конечном счете его действия как раз и привели к бунту.

В начале 1522 года Кортес все еще ожидал реакции Карла на известие о своих ошеломительных успехах, детали которых он послал ему письмом, написанным собственноручно, как и всё, что присылалось из Индий{95}. Задержка была не удивительной, поскольку, хотя падение Теночтитлана произошло 13 августа 1521 года, доклад об окончательном завоевании Мексики достиг Испании лишь в марте 1522 года{96}. Карл в это время еще пребывал в Нидерландах и вернулся в Испанию только летом того же года.

По расчетам Кортеса, этот доклад должны были сопровождать, помимо Алонсо де Авилы, его секретаря Хуана де Риверы и начальника его телохранителей Киньонеса, еще и значительные сокровища, захваченные в Мексике: 50000 песо золотом, из которых корона должна была получить 9000, много крупного жемчуга и нефрита, несколько обсидиановых зеркал в золотых рамах и даже три ягуара. Было отправлено также множество подарков – мозаики из переплетенных перьев, бирюза, одеяния, хлопковые ткани, разрисованные карты, изукрашенные щиты и искусно сделанные из золота и серебра фигурки попугаев и сверчков. Все это предназначалось для друзей Кортеса, испанских чиновников и представителей знати, а также для святых мест – монастырей и церквей.

Много других конкистадоров тоже воспользовались возможностью послать золото своим родственникам, оставшимся в Испании. В исторической перспективе наиболее многообещающим подарком был, пожалуй, каучуковый мяч из тех, какими пользовались индейцы для своих странных, но подробно разработанных игр у стены: он представлял собой один из самых достопримечательных даров, принесенных Америкой Старому Свету. Увы, значительная часть этих богатств была перехвачена между Азорскими островами и Испанией французскими авантюристами под водительством пирата Жана Флорина, действовавшего по поручению своего судовладельца Жана Анго. Помимо этого, обратной экспедиции пришлось столкнуться и с другими трудностями{97}.

Однако прежде чем детальный отчет Кортеса в «третьем письме» достиг двора в ноябре 1522 года, король и император Карл принял несколько весьма важных решений. После совещания императора с членами Совета Кастилии, которым в итоге пришлось разбираться с вопросами, имеющими отношение к Индиям, Кортесу 11 октября 1522 года (т. е. за месяц до того, как прибыл его доклад) были присвоены звания аделантадо (главнокомандующий с проконсульскими полномочиями), репартидор (распределяющий) индейцев, а также губернатора и капитан-генерала Новой Испании. Очевидно, что для Кортеса это означало полный политический триумф, поскольку отныне он был формально освобожден от любого подчинения своему бывшему начальнику, губернатору Кубы Диего Веласкесу. Это было победой также и потому, что таким образом признавалось великое имя, данное Кортесом новой земле: «Новая Испания» – имя, указывавшее на наднациональный характер новой кастильской монархии. Кроме того, по всей видимости, этим решением Кортесу предоставлялось абсолютное командование: «губернатор» и «капитан-генерал» были верховными званиями{98}.

Тем не менее, территория, на которую распространялись полномочия Кортеса, была неопределенной; никто не знал точно, где начинались и заканчивались его владения{99}. Но предполагалось, что он по крайней мере сможет контролировать своих союзников, оказавших ему такую помощь в его завоеваниях, – не только правителей долины Мехико, освобожденных теперь от мешикского ярма, но также тотонаков, Тласкальтеков и большую часть из 500 других племен, расположенных на территории прежнего государства мешиков.

Через четыре дня после того, как Кортес получил основные указания, был выпущен декрет, в котором говорилось о должном обращении с индейцами, а также выделялись дотации из государственных денег на финансирование представителей (прокурадорес), которые будут представлять Новую Испанию в Кастилии{100}. Характерным моментом этого декрета было то, что он подтверждал точку зрения Кортеса на прибытие Нарваэса в Новую Испанию в 1520 году: «…поход Панфило де Нарваэса с флотом явился причиной мятежа и временной утраты великого города Теночтитлана-Мехико…»{101} Карл также написал Кортесу теплое письмо, восхваляя его достижения{102}. Тот больше не мог жаловаться на недостаток признания на родине – впрочем, королевская почта и письмо императора достигли Новой Испании лишь к сентябрю 1523 года. Виной тому частично была странная нерасторопность посланников – кузенов Кортеса, Родриго де Паса и Франсиско де Лас Касаса, – которые потратили невероятное количество времени на сборы в дорогу, а затем решили ехать через Кубу, где доставили неприятное известие об успехах «Кортесильо», как называли Кортеса в тех краях, Диего Веласкесу. Как и следовало ожидать, тот был чрезвычайно расстроен услышанным.

Император Карл сопроводил признание заслуг Кортеса и принятие его в качестве губернатора Новой Испании назначением четырех должностных лиц, в чьи задачи входило «содействовать» Кортесу в управлении новыми провинциями. Это были казначей Альфонсо де Эстрада, фактор, или главный управляющий новой империи, Гонсало де Саласар, инспектор администрации Педро Альварес де Чирино[21] и счетовод Родриго де Альборнос.

Это были значительные люди. Эстрада бывал во Фландрии, был адмиралом в Малаге и затем коррегидором (представителем правительства) в Касересе. Он занимал постоянную должность советника в своем родном городе, Сьюдад-Реале. Эстрада хвалился, что является незаконнорожденным сыном покойного короля Фернандо – возможно, так оно и было. Саласар был гранадец, но его семья происходила из Бургоса. Он был служителем при королевском дворе и прибыл в Новую Испанию в сопровождении немалой свиты. Альварес де Чирино происходил из Убеды, где был известен в качестве агента королевского первого секретаря, Франсиско де Кобоса, который был в этом городе самым влиятельным лицом, как в политическом, так и в социальном отношении. Четвертый из назначенных чиновников, Родриго де Альборнос, возможно, был родом из города Пардиньяс в провинции Луго и, судя по всему, занимал какую-то незначительную должность при испанском дворе. Итальянец-придворный Петр Мартир, который, несмотря на почти восьмидесятилетний возраст, по-прежнему являлся советником короля в вопросах, относящихся к Индиям, просил его присылать домой шифрованные отчеты о деятельности Кортеса. Мартир как-то высказался о Кортесовом лукавстве, алчности и «частично обнаружившей себя склонности к тиранству»{103}.

Назначение этих четырех аристократов в Новую Испанию несомненно показывало, что корона относится к завоеваниям Кортеса серьезно. Вместе с тем было понятно, что их задачей было контролировать завоевателя и предотвращать любое чрезмерное утверждение своей власти с его стороны. Однако подобно Пасу и Лас Касасу до них, эти советники потратили слишком много времени на то, чтобы добраться до новой провинции. Задолго до их прибытия Кортес принялся за свое грандиозное произведение искусства, величайшее достижение Испании в Америках в XVI столетии – возрождение Мехико-Теночтитлана{104}.

Некоторые из друзей и соратников-конкистадоров советовали Кортесу отстроить столицу Новой Испании где-нибудь вдали от озера Теночтитлан, например в Такубе или Койоакане. Как им стало известно, прежняя столица часто подвергалась опасности наводнений, одно из которых, весьма масштабное, случилось в 1502 году. Поскольку окружающая местность была болотистой, можно было ожидать неизбежных трудностей с питьевой водой. Критики доказывали, что Койоакан будет гораздо более удобным местом для столицы – и Кортес, несомненно, внял их доводам, поскольку немедленно вслед за своей победой в 1521 году выстроил там, на южном берегу озера, большой, прохладный, просторный особняк, ставший его резиденцией{105}.

Однако уже в январе 1522 года Кортес возвращается к своему плану все равно отстроить заново старый город. Некоторые из его противников сочли, что он пытается создать укрепления, чтобы противостоять любым попыткам лишить его власти. Однако мотивы, стоявшие за решением Кортеса, были другими: он не хотел, чтобы место, где располагался легендарный Теночтитлан, оставалось памятником былой славе столицы. Индейцы тоже были за строительство, так что собрать необходимое количество рабочей силы не составляло труда.

Ключевую роль в возрождении города сыграл некий «геометр» по имени Алонсо Гарсия Браво, рожденный в местечке Ривьера, что располагается на дороге между Малагой и Рондой в Андалусии, и получивший образование в области городского строительства еще до того, как покинул Кастилию в 1513 году, вместе с Педрариасом – Педро Ариасом Давилой. Он добрался до Новой Испании вместе с экспедицией Франсиско де Гарая и тотчас же примкнул к армии Кортеса. Приняв участие в нескольких битвах в качестве конкистадора, Гарсия Браво затем отправился в Вилья-Рика в Веракрусе, где ему предложили спроектировать крепость, которую планировалось построить в этом городе, – двухэтажную, как утверждает бургосец Андрес де Росас, свидетельствуя о своем проникновении в жизнь и достижения нашего архитектора{106}.

Успех строительства Гарсия Браво в Веракрусе привел к тому, что Кортес предложил ему управлять работами по восстановлению Теночтитлана{107}. Браво прибыл в столицу летом 1522 года и принялся изучать местность вместе с самим Кортесом, выясняя, какой вред был нанесен городу, за который шла такая отчаянная борьба. Чтобы помешать индейцам бросать сверху камни на его людей, Кортес приказал разрушить ряды двухэтажных домов, кое-где это было сделано при помощи артиллерии. Но хотя два главных храма древних мешиков, расположенные в сердце Теночтитлана и Тлателолько, были серьезно повреждены, местоположение дамб, главных улиц и остатков многих строений было очевидным.

Первым поручением, данным Гарсии Браво, было строительство крепости с двумя башнями в восточном конце города, рядом с развалинами старого темпло майор[22]. Здесь располагалась озерная пристань Атарасанас, где Кортес собирался держать на причале свои тринадцать бригантин, построенных под руководством умелого, хотя и озлобленного севильца Мануэля Лопеса[23], сыгравшего столь значительную роль в закреплении испанской победы над мешиками. Башни были построены под присмотром Сиуакоатля, который, хоть в это и трудно поверить, теперь сотрудничал с победителями. Внутри одной, более высокой, располагались покои; другая предназначалась для защиты кораблей. Враги Кортеса впоследствии имели глупость доказывать, что якобы строительство башен было действием, направленным против королевской власти.

При разработке генерального плана реконструкции Гарсия Браво предложил придерживаться основной структуры старого мексиканского города с его обнесенным стеной центром, где в прошлом располагалась священная территория с великой пирамидой, видной со всех сторон, и святилищами при ней. К священной территории можно было приблизиться по трем дамбам – с севера, с запада и с юга; на востоке связи с материком не было. Северная дамба планировалась по эстетическим соображениям, поскольку прямой путь (через Тепейак, нынешнее местопребывание базилики Девы Марии Гуаделупской) прошел бы параллельно и слегка к востоку. К югу, за стенами города, располагался большой рынок, где индейские покупатели и продавцы кишели уже через несколько дней после завоевания города 13 августа 1521 года.

Вокруг этого открытого пространста располагались дворцы старой знати. Улицы внутри городских стен в прошлом зачастую представляли собой наполненные водой каналы, как в Венеции. В центре города эти каналы были прямыми, однако, как и в Европе, за пределами великого сердца города встречались и кривые закоулки. К северу от священной территории, за стенами, лежал город Тлателолько с собственным крупным рынком и развалинами собственной пирамиды. Возможно, что при строительстве нового города Кортес и Гарсия Браво вдохновлялись примером Санта-Фе – искусственного города, выстроенного Фернандо и Изабеллой под стенами Гранады в 1491 году, – хотя он и был меньше{108}.

Хотя великие храмы Теночтитлана и Тлателолько лежали в руинах, это не относилось ко многим другим. Пятнадцатью годами позже, в 1537 году, епископы Мехико, Гватемалы и Оахаки писали в Испанию императору Карлу, что многие индейцы до сих пор пользуются своими старыми храмами для совершения обрядов и вознесения молитв, хотя уже без жертвоприношений – после 1521 года они резко прекратились. Кортес не препятствовал проведению старых обрядов, хотя и поощрял миссионерство, сперва со стороны францисканцев, а затем доминиканцев. Епископы искали поддержки короля в своем намерении разрушить эти здания и сжечь находящихся в них идолов, а также его согласия на то, чтобы использовать камень от ацтекских храмов для постройки новых церквей. Король – или же Совет Индий – в ответном письме, пришедшем на следующий год, писал, что действительно, эти здания должны быть разрушены «без большого шума», а идолы сожжены. Камень от древних храмов, несомненно, должен быть использован для постройки церквей{109}.

Кортес решил сохранить два главных дворца Монтесумы в качестве правительственных зданий. Один стал национальным дворцом, где располагались его личные апартаменты и канцелярии; впоследствии здесь размещались апартаменты и канцелярии вице-королей, а еще позднее – президентов независимой Мексики. Другой, бывший его штаб-квартирой на протяжении счастливых месяцев, проведенных им в городе с ноября 1519 по июль 1520 года, должен был стать национальным ломбардом. Кроме того, они с Гарсией Браво приняли важное решение: в центре города должен был расположиться испанский квартал, где конкистадорам и побладорес («поселенцы», название, обычно применявшееся к тем, кто прибыл позже) выделялись участки земли для строительства или реконструкции имеющихся домов в соответствии с так называемым траса – слово, означающее «план». Между 1524-м и 1526 годами городской совет Мехико-Теночтитлана в соответствии с этим решением выделил 234 соларес (участка), а также 201 приусадебный участок внутри города.

Старым индейским кварталам, не входившим в траса, предстояло остаться без изменений, хотя к их названиям и были добавлены христианские приставки – отныне они назывались Сан-Хуан-Мойотлан, Санта-Мария-Куэпопан, Сан-Себастьян-Ацакуалько и Сан-Пабло-Сокипан. При каждом из этих кварталов должна была быть своя церковь, «иглесиа де висита», как их называли, под руководством францисканцев, которые с 1522 года имели своей штаб-квартирой просторное, крытое соломой строение неподалеку от дамбы, ведущей в Такубу (впоследствии оно станет монастырем Сан-Франсиско). Каждый из этих индейских кварталов должен был, почти как в старые времена, управляться местным старейшиной, которого завоеватели называли «сеньор». Между тем Тлателолько предоставлялся сам себе, в качестве отдельного города, носящего новое имя – Сантьяго.

Перестройка района, входившего в траса, началась летом 1522 года. Гарсия Браво старался проследить за тем, чтобы к каждому жилищу была проведена вода, чтобы все дома строились в согласии с определенной схемой и чтобы все основные дороги имели в ширину пятнадцать вар[24]{110}. Расположение каналов должно было приблизительно соответствовать тому, что было прежде, хотя некоторые из них предстояло отрыть заново, а другие заново наполнить водой.

В этих хлопотах Гарсии Браво помогал знатный конкистадор Бернардино Васкес де Тапия. Родом из города Торральба, что возле Оропесы, Васкес де Тапия был племянником Франсиско Альвареса, аббата Торо и инквизитора Кастилии. Его отец был членом Королевского совета Кастилии.

По оценке францисканского монаха Мотолинии, в 1524 году в городе работали 400 тысяч индейцев-мешиков под руководством верховного жреца Тлакотцина, который к этому времени оставил свое мексиканское именование и принял вместо него имя Хуан Веласкес. Как утверждал Мотолиния, там работало больше людей, «чем тех, кто трудился на строительстве Иерусалимского храма»{111}. В их число входило множество жителей соседнего города Чалько, что лежал в долине Мехико, – специалистов по строительству и штукатурным работам, чьи предки, вероятно, работали на первоначальном строительстве великого города. Прибыли несколько второстепенных архитекторов, чтобы работать под началом Гарсии Браво, таких как Хуан Родригес – в их задачу входило приспособить дворец Монтесумы к нуждам Кортеса.

Выдающиеся мешики, среди которых был и сын Монтесумы, дон Педро Монтесума, помогали испанцам набирать рабочих на строительство. Мотолиния вспоминает, что пение строителей – а в старые времена это было обычным ритуалом, сопровождавшим все подобные строительные мероприятия, – «не прекращалось ни днем, ни ночью (los cantos y voces apenas cesaban ni de noche ni de dнa)»{112}. Специалист по истории имперской архитектуры Джордж Кублер указывал, что, несмотря на все горе, которое могли испытывать индейцы в связи со своим поражением, их приводили в восторг (и, возможно, в конечном счете помогли завоевать их расположение) незнакомые им прежде механизмы, привезенные в Новую Испанию завоевателями. В первую очередь это были приспособления на основе колеса – блоки, повозки, тачки; но также они восхищались при виде мулов и гвоздей, стамесок и железных молотков. Обретение вьючных животных вело к чудесной революции в технологии, однако гвозди казались не менее важными, в то время как повозки имели для них особое очарование{113}. Таков был огромный вклад, сделанный Испанией в техническую культуру Нового Света.

К лету 1523 года очертания нового города начали понемногу вырисовываться. По политическим соображениям он должен был быть величественным и впечатляющим, поскольку в его задачу входило служить воплощением силы, в которой нуждались и которую обретали как завоеватели, так и завоеванные. Мехико-Теночтитлан не сводился к мостовой и горстке глинобитных лачуг, это был огромный город европейских масштабов – такая столица, какой до сих пор не обзавелась даже сама Испания. Весь год напролет окрестности города кишели рабочими, таскавшими каменные плиты и огромные древесные стволы. Уже можно было начинать восхищаться потрясающими арками на главной площади – европейская арочная архитектура, до этих пор совершенно неизвестная в древней Мексике, теперь встречалась в столице повсюду.

В начале 1524 года здесь можно было видеть зарождающиеся монастыри и церкви с куполами над часовнями, а также частные дома, обнесенные стенами с зубцами и контрфорсами, двери которых были укреплены набитыми гвоздями, а окна – решетками. Полным ходом шло строительство временного кафедрального собора. Над стенами уже выглядывали верхушки фруктовых деревьев из внутренних садов. Не были забыты и виселица с позорным столбом – тоже в каком-то смысле приметы цивилизации.

Критики Кортеса обвиняли его в том, что он в первую очередь заботится о строительстве дворцов для своих приближенных. Однако помимо дворцов, к 1526 году были возведены тридцать семь церквей{114}. Один из секретарей Кортеса, Хуан де Ривера – довольно ненадежный эстремадурец, вероятно родом из Бадахоса и возможно кузен Кортеса, впервые прибывший в Новую Испанию в качестве нотариуса при Панфило де Нарваэсе, – так описывал в отчете Петру Мартиру великое предприятие, затеянное в Новой Испании главным конкистадором: «В настоящий момент он пытается возродить из руин огромный озерный город, которому война нанесла повреждения: акведуки уже восстановлены, уничтоженные мосты и многие из разрушенных домов отстроены заново, и мало-помалу город приобретает свой прежний вид». Ривера прибавлял, что и торговая жизнь тоже возвращается к прежнему состоянию: здесь снова можно видеть рынки и ярмарки, «лодки приплывают и уплывают так же оживленно, как и прежде, и торговцев, по-видимому, такое же множество, какое было во времена Монтесумы»{115}. В дополнение к вышесказанному, были выстроены две больницы, одна из которых – Сан-Ласаро, возле Тлашпана – предназначалась специально для прокаженных, а вторая для всех прочих заболеваний{116}.

Вскорости после начала великого предприятия по восстановлению Теночтитлана Кортес написал еще одно письмо императору Карлу, выражая свое беспокойство относительно того, что не получил ответа на свои предыдущие письма, и объясняя, что в текущих обстоятельствах он был «почти вынужден» даровать своим сотоварищам-конкистадорам энкомьенды, поскольку чувствовал необходимость сделать хоть что-нибудь для тех, кто помог ему одержать великую победу над мешиками. К несчастью, он не мог предложить им достаточно золота или жемчуга, чтобы вернуться в Испанию! Он обсудил этот вопрос со своими офицерами (в число которых, как мы предполагаем, входили те, кому предстояло получить выгоду от его решений, а именно братья Альварадо, Тапия и Сандоваль). «Умоляю Ваше Величество одобрить мое решение», – так заключал Кортес свое письмо{117}.

«Энкомьенда» – средневековый термин, означавший, что человеку даруются не земельные угодья, но что губернатор, или капитан-генерал, жалует ему труд и приношения некоторого количества туземных индейцев – натуралес, – живущих в определенном месте. Прецеденты такой практики существовали при отвоевании Испании у мусульман; эта же схема использовалась и в испанских владениях в Карибском море. Кое-кто из людей Кортеса имел энкомьенды на Эспаньоле или Кубе, а в некоторых случаях и там, и там. Даруя конкистадорам энкомьенды, Кортес удовлетворял их желание властвовать. Территория при этом не указывалась, но в некоторых обстоятельствах подразумевалась. История энкомьенд на протяжении XVI столетия полна противоречий, поскольку зачастую корона принималась доказывать, что дар относился лишь непосредственно к тому человеку, которому он был пожалован, в то время как энкомендерос желали передать его потомкам на несколько поколений, если не навечно.

Первый энкомендеро появился в Новой Испании в апреле 1522 года – это был относительно неизвестный конкистадор Гонсало де Сересо, который, несмотря на то что прибыл в Новую Испанию вместе с Нарваэсом, в конечном счете стал пажом Кортеса. Получив в энкомьенду большой город Чолулу, он стал помогать перевозить из Тласкалы в Тескоко лес для строительства бригантин Мартина Лопеса. Впоследствии он сделал состояние на торговле и играл значительную роль на начальном этапе жизни колонии{118}.

Кроме него, первыми энкомендерос стали золотоволосый вождь Педро де Альварадо, получивший в энкомьенду город Шочимилько, Франсиско де Монтехо (непосредственно в тот момент находившийся в Испании), которому был дарован богатый город Аскапоцалько, славный своими серебряных дел мастерами, а также Алонсо де Авила, который сопровождал письмо Кортеса от 22 мая в Испанию и был захвачен в открытом море французами – он получил Куаутитлан, Сумпанго и Шальтокан. Самому себе Кортес отвел Койоакан, город строителей Чалько, Экатепек, а также город Отумба, послуживший в 1520 году сценой великой битвы.

Значительную роль в деятельности испанцев в те первые годы сыграла их попытка включить в свои планы многочисленных вождей старой ацтекской империи. Так, Кортес отдал Педро, сыну Монтесумы, древний город Тулу. Такуба с ее 1240 домами и несколькими сотнями натуралес отошла Исабель, дочери Монтесумы и бывшей жене Кортеса{119}. Все понимали, что выжившие представители монархии и общественные лидеры будут приняты завоевателями в качестве таковых при условии, что они не станут противопоставлять себя христианской религии{120}. Это правило соблюдалось в империи еще много лет. Туземным правителям пришлось принять абсолютный запрет на полигамию и человеческие жертвоприношения. Энкомендерос получали право пользоваться трудом жителей того или иного поселения и получать свою долю производимой продукции – но взамен они должны были взять на себя заботу о религиозной жизни в своем регионе. Энкомендеро не мог жить в своем имении, а должен был поселиться на том участке в Мехико-Теночтитлане, который был ему отведен в траса Гарсии Браво. Таким образом в Новой Испании устанавливалась связь между городским и сельскохозяйственным устройством, отражавшая положение, уже существовавшее в карибских колониях (на Эспаньоле, Кубе, Пуэрто-Рико и Ямайке), а также во владениях Педрариаса в Дарьене и Панаме. В дальнейшем такие планы воспроизводились по всей Испанской империи в Южной Америке.

В 1522 году Кортес выслал в Испанию карту Теночтитлана, которая была опубликована вместе с латинскими изданиями его второго и третьего писем к Карлу V. В ней сочетались, как указывают некоторые современные авторы, фантастические и реалистические черты. Это латинское издание было выпущено в Нюрнберге – столице немецкого книгопечатания того времени. В виде «прихотливого изображения ацтекской столицы», выполненного в стиле так называемых «островов», оно вошло в печатную работу «Isolario», где содержались иллюстрации всех самых знаменитых островов мира. После первого издания, вышедшего в Венеции в 1528 году, Бенедетто Бордоне выпустил по меньшей мере еще четыре; одно из них и содержало план Теночтитлана, взятый из карты Кортеса{121}. Наконец-то мы приближаемся к эпохе создания хороших карт.

Глава 4

Христианство и Новый Свет

Люди обязаны тебе многим, но ты обязан им всем. Даже если твоим ушам приходится слышать горделивые наименования «непобедимого», «несокрушимого» или «величества»… не принимай их, но относи их все к Церкви, которой одной они могут принадлежать.

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

В третьем письме к императору Карлу, достигшем Испании в ноябре 1522 года, Кортес просил, чтобы в Новую Испанию прислали еще нескольких священнослужителей. На тот момент их было при нем только четверо: два белых священника, отец Хуан Диас из Севильи, бывший в экспедиции Кортеса с самого начала, и отец Хуан Годинес, а также двое монахов, фрай Педро Мельгарехо де Урреа – францисканец, также из Севильи, – и фрай Бартоломе де Ольмедо, мерседарий из-под Вальядолида. Через недолгое время в Новую Испанию прибыли фрай Диего де Альтамирано, францисканец и кузен Кортеса, и фрай Хуан де Варильяс, еще один мерседарий – судя по его имени, возможно, он тоже был отдаленным кузеном Кортеса. Все они осознавали, какой груз ответственности на них возложен.

Высказанная в письме Кортеса просьба о присылке новых священников была подкреплена другим письмом, носившим подпись Кортеса, а также подписи фрая Мельгарехо и казначея Альдерете. После упоминания о верной службе, которую сослужили короне Кортес и другие конкистадоры, шли следующие строки: «Мы умоляем Его Величество прислать нам епископов и клириков из всех орденов, славящихся доброй жизнью и трезвым уставом, чтобы они помогли нам более надежно утвердить нашу Святую Католическую Веру в этих краях». Далее авторы просили короля вверить управление Новой Испанией Кортесу, поскольку он является «столь добрым и преданным слугой Короны». Заканчивалось письмо мудрым пожеланием: «Мы просим его также не присылать нам законников, поскольку их прибытие в эту страну учинит здесь сущую неразбериху…» Подобные откровенные высказывания были характерной чертой того времени. Авторы письма также выражали надежду, что епископ Фонсека не станет более «мешаться» в дела Кортеса и что губернатора Веласкеса на Кубе арестуют и отправят обратно в Испанию{122}.

Христианство, разумеется, участвовало в покорении Индий с самого начала. Крест являлся символом завоевания не меньше, чем символом обращения язычников. С Колумбом в его втором плавании были священники{123}, они сопровождали также и большинство конкистадоров в Вест-Индии. К 1512 году здесь имелись два епископа в Санто-Доминго и третий в Пуэрто-Рико, а в 1513 году еще один, фрай Хуан де Кеведо, был назначен епископом в Панаму.

Кеведо привез с собой многочисленную свиту священников и каноников. Его знаменитый спор с Лас Касасом в присутствии короля Карла был подробно описан{124}, равно как и разногласия в Санто-Доминго, последовавшие за потрясающей проповедью фрая Антонио де Монтесиноса. Конкистадоры в некоторых отношениях шли по стопам тех испанцев, что отвоевывали собственную страну у мавров, – но кроме того, они считали, что отвоевывают для христианства новые земли у естественных союзников мусульман XVI столетия{125}. Принятое папой в XV веке решение даровать Португалии права на распространение в Африке и Индийском океане, а Испании назначить новую зону влияния в Индиях задало общее направление всем завоеваниям. В июльской булле 1508 года папа Юлий II дал королю Фернандо право назначать епископов на все кафедры и распределять другие церковные бенефиции.

В 1517 году кардинал Сиснерос, регент Испании, получил письмо от Лас Касаса, в котором тот предлагал прислать в Индии инквизиторов{126}. Сиснерос согласился. Папа выписал концессии. Сперва Алонсо Мансо, епископ Пуэрто-Рико, получил титул инкисидора-хенераль Индий. Этот епископ в 1490-х годах исполнял должность сакристан-майора[25] при дворе инфанта Хуана, и с тех самых пор пользовался неизменным покровительством архиепископа Диего Деса.

Затем буллой «Alias felicis recordationis» от 25 апреля 1521 года дозволялось отправиться в Новую Испанию двоим францисканцам: фраю Франсиско де лос Анхелес (на самом деле он был Киньонес), брату графа де Луна из Севильи, и фраю Жану Глапиону из Фландрии, императорскому духовнику. Однако им так и не удалось довести до конца это назначение, поскольку первый стал генералом своего ордена, а блестящий Глапион умер в Вальядолиде прежде, чем сумел организовать свое путешествие.

Так получилось, что в 1523 году в Мехико-Теночтитлан отправились три других францисканца: Иоханнес Деккус, Иоханн ван дер Ауверн (Хуан де Айора) и Педро де Ганте{127}. Деккус некогда был вторым духовником императора, а также профессором богословия в Париже; он занял место фрая Жана Глапиона в Брюгге. Ван дер Ауверн претендовал на шотландское происхождение; говорили даже, что он – незаконнорожденный сын короля Шотландии Якова III.

Фрай Педро де Ганте родился около 1490 года в Айгеме – районе Гента возле аббатства Святого Петра. Он никогда не упоминал имен своих родителей, но возможно, что он был незаконным сыном императора Максимилиана. В 1546 году он писал императору Карлу: «Ваше Величество и я знаем, насколько мы близки и насколько одна кровь течет в наших жилах», и в 1552 году еще раз высказался в том же духе. После смерти фрая Педро в 1572 году провинциал францисканского ордена фрай Алонсо де Эскалона говорил испанскому королю Филиппу, что почивший состоял «в очень близком родстве с вашим наихристианнейшим отцом, благодаря чему мы имели возможность получать многочисленные и богатые дары»{128}. То, как составлено это письмо, позволяет предполагать, что фрай Педро приходился Карлу братом – а ведь мы знаем наверняка, что у Максимилиана были два незаконнорожденных сына, оба из которых в зрелом возрасте стали епископами{129}.

Педро де Ганте прошел обучение в Лувенском университете, после чего стал послушником во францисканском монастыре в Генте, где провел несколько лет. Он покинул его в 1522 году вместе с императором – своим предполагаемым братом или племянником, – и в мае следующего года погрузился на корабль, отправлявшийся в Новую Испанию. Вместе с двумя своими сотоварищами он прибыл туда 13 августа 1523 года, в день второй годовщины взятия Мехико-Теночтитлана. Возможно, на его решение отправиться в Новый Свет оказало влияние то, что это не получилось у Глапиона. Он провел три года в Тескоко, где основал школу Святого Франсиска позади часовни Сан-Хосе. Здесь он открыл мастерские для кузнецов, портных, плотников, сапожников, каменщиков, художников, чертежников и изготовителей подсвечников. Такое профессиональное обучение было для мешиков делом чрезвычайной важности.

Педро оставался в Новой Испании до конца жизни, и за это время обучил тысячи мексиканцев чтению, шитью и письму. Он целенаправленно содействовал слиянию испанского и индейского образа жизни. Так, если ему предстояло присутствовать на индейской церемонии, он сочинял для нее христианское песнопение. Он рисовал новые выкройки для индейской одежды в христианском духе: «Таким образом индейцы впервые научились выказывать послушание Церкви».

Был он Габсбургом или нет, но Педро обладаль прекрасной, по мнению его бесчисленных друзей, внешностью и представлял собой величественную фигуру, достойную своей предполагаемой родословной. Всю жизнь он оставался послушником и никогда не был посвящен в духовный сан, ввиду чего никогда не имел высокого звания. Тем не менее, это не мешало второму архиепископу Мехико, доминиканцу фраю Алонсо де Монтуфару, говорить: «Педро де Ганте – вот архиепископ Мехико, а не я».

Вскорости в Новый Свет были назначены несколько служителей инквизиции. В 1523 году в Индиях было совершено первое аутодафе: в Санто-Доминго был осужден Альфонсо де Эскаланте. Эскаланте был ни более ни менее как нотариусом в Сантьяго-де-Куба, где его дом служил местопребыванием местной литейной мастерской. Он также выступал свидетелем в предпринятом Диего Веласкесом в 1519 году расследовании действий Франсиско де Монтехо. Несмотря на все это, он был сожжен как практикующий иудей{130}, причем его казни предшествовали обычные жестокие пытки, как это было принято у инквизиции того времени.

В том же году папа Адриан VI предоставил францисканцам в Новом Свете особые привилегии. Отныне они могли каждые три года сами избирать своего настоятеля, которому предоставлялась вся полнота епископской власти, за исключением возможности рукополагать в сан. Следствием этого было то, что уже в начале 1524 года в Новую Испанию отплыли еще двенадцать францисканцев.

Эти люди добрались до Санто-Доминго в феврале, до Кубы в марте, и до Веракруса 13 мая того же года, после чего отправились босыми в Мехико-Теночтитлан. Это были не обычные францисканцы, но люди из церковной провинции Сан-Габриэль в Эстремадуре – реформированного отделения ордена, члены которого стремились отражать в своей жизни бедность евангелистов и христиан первых веков после Рождества Христова. Это были радикальные реформаторы, в основном из знатных семей, чьи принципы привели их к многочисленным столкновениям с обычными поселенцами. Эта милленаристская секта была основана в 1493 году Хуаном де Гуадалупе в новом монастыре в Гранаде, посвященном святому Франциску. Вскоре таких монастырей было уже шесть – пять в Эстремадуре и один в Португалии.

Этих новых францисканцев привел в Новую Испанию фрай Мартин де Валенсия, который был родом из Валенсии-де-Дон-Хуан, городка, лежащего примерно в пятнадцати милях к югу от Леона на берегах реки Эсла, на пути в Бенавенте. Ему было пятьдесят лет, когда он прибыл в Новую Испанию, и хотя он был ревностнейшим католиком, у него не было необходимых способностей, чтобы выучить новый язык. Он пытался компенсировать это тем, что молился в людных местах, чтобы индейцы, подражая ему, могли прийти к Господу – поскольку, как он сам говорил, «туземцы весьма склонны повторять то, что у них на глазах делают другие». И действительно, индейцы были превосходными имитаторами. Тем не менее, как говорят, рьяный монах бил тех индейцев, которых считал чересчур медлительными, чтобы ускорить их обучение. Незадолго до своей кончины он решил, что должен переплыть Тихий океан, чтобы отыскать «людей великих способностей, живущих в Китае»{131}.

Однажды, еще в Испании, когда он читал проповедь, посвященную обращению неверных, ему было явлено видение огромного множества новообращенных. Прервав проповедь, он трижды воскликнув «Хвалите господа Христа!», из-за чего братья-францисканцы решили, что он сошел с ума, и держали взаперти, пока он не объяснил им, что видение направляет его крестить язычников{132}.

В число других францисканцев входил фрай Луис де Фуэнсалида – судя по имени, он, видимо, тоже был родом из Старой Кастилии. Этот человек имел весьма гуманистические взгляды на лежавшую перед ним задачу. Согласно его мировоззрению, христианство являлось религией всего мира, и лишь те, кто отказывался принять этот факт, могли не брать на себя труд выучить какой-нибудь из индейских языков (возможно, здесь таился выпад в сторону фрая Мартина), никогда не проповедовали туземцам и не принимали их исповедей. Он превозносил присущее индейцам ощущение страха Божьего и, судя по всему, считал, что их набожность во многих отношениях превосходит религиозное чувство испанцев{133}. Для того чтобы поразить воображение индейцев, чьими душами он стремился завладеть, он однажды написал пьесу на языке науатль, в форме диалога между архангелом Гавриилом и Девой Марией. В пьесе описывалось, как архангел преподносит Деве письма от томящихся в лимбе патриархов, прося ее принять посланных к ней представителей. Фрай Луис был первым испанским клириком, способным говорить проповеди на науатле, и первым, кому предложили стать епископом Мичоакана – от какового предложения он, впрочем, отказался{134}.

Фуэнсалида был вторым по значимости человеком в этой незаурядной экспедиции. Он был другом Кортеса, чьи интересы отстаивал во время его ресиденсии[26]{135}, защищая его от обвинений, например, доминиканца фрая Томаса де Ортиса, который, подобно большинству членов своего ордена, выступал противником капитан-генерала{136}.

Из других монахов наиболее интересной фигурой был фрай Торибио де Паредес. Он родился в городке Бенавенте, названием которого пользовался в качестве имени, прежде чем принял прозвище Мотолиния, которое означало «бедняк, бедный человек» на языке науатль – очевидно, он где-то услышал, как к нему обращаются, используя это слово{137}. Это был умный, страстный и благородный человек, неоднократно выражавший свое восхищение величием старой империи мешиков, – но отвращение к ее религии. Их пеший поход произвел на него огромное впечатление: «Некоторые деревни [в Новой Испании] расположены на горных вершинах, – писал он, – другие в клубине долин, так что божьим людям приходится то карабкаться под облака, то временами спускаться в пропасть. Местность здесь сильно пересеченная, а из-за высокой влажности многие места покрыты грязью, ввиду чего встречается много мест, где легко поскользнуться и упасть»{138}. Мотолиния пространно описывал собственные впечатления, ввиду чего его «Memoriales» и «Historia»[27] до сих пор имеют неоценимое значение{139}.

Среди других францисканцев были престарелый Франсиско де Сото, суровый фрай Мартин де ла Корунья, талантливый фрай Хуан Суарес, ставший первым «хранителем» (т. е. настоятелем) монастыря Уэхоцинго, фрай Антонио де Сьюдад-Родриго, фрай Гарсия де Сиснерос, который был вдохновителем художественного училища в Тлателолько, законовед фрай Франсиско Хименес, а также два послушника – фрай Андрес де Кордоба и фрай Хуан де Палос. Это были великие люди, которые взяли на себя инициативу сделать Новую Испанию сияющей обителью христианства.

Эти двенадцать человек босиком продвигались к Мехико-Теночтитлану. Кортес, впрочем, приказал, чтобы перед ними расчищали дорогу и строили им укрытия повсюду, где бы они ни захотели отдохнуть. Однако путешествие все равно было трудным, поскольку погода стояла жаркая, на пути постоянно попадались ущелья или горные потоки, а москиты и змеи набрасывались на путников с неослабевающей яростью. Вначале францисканцы пришли в Тласкалу, и лишь потом, в середине июня, Кортес принял их в Мехико-Теночтитлане, встретив их на коленях – жест, весьма впечатливший старых мешикских правителей, таких как Куаутемок, которые были свидетелями этой встречи. Прибыв, двенадцать монахов естественным образом присоединились к трем другим францисканцам, уже бывшим в столице.

Вскоре после этого они устроили общее собрание, на котором присутствовали все пятнадцать францисканцев, – вероятно, в то время больше не нашлось бы во всей Новой Испании. Они согласились, что начнут строить четыре обители (в Мехико, Тескоко, Тласкале и Уэхоцинго), для чего получат необходимую финансовую поддержку у капитан-генерала. При каждой будут жить четыре монаха, и каждая станет распространять учение и обращать в христианство туземцев на обширной территории{140}. Эти монахи уже имели формальную беседу с мешикскими жрецами, надеясь обратить их в христианство. Те отвечали им: «Разве недостаточно того, что мы потеряли? Того, что мы потеряли сам наш образ жизни? Того, что мы были уничтожены? Делайте с нами все, что вам угодно. Таков наш ответ, о наши владыки, – это всё, что мы можем ответить на ваши слова!»{141}

Единственными доступными ныне текстами, дающими представление о том, как выглядели эти первые наставления, являются проповеди, которые читали францисканцы, а также несколько бесед, записанных фраем Бернардино де Саагуном в его «Флорентийском кодексе»{142}. Собственно катехизис до нас не дошел, но предваряющие его рассуждения представляют интерес. Монахи говорили мешикским жрецам:

«Не верьте, будто мы боги. Не бойтесь: мы такие же люди, как вы. Мы всего лишь посланники великого владыки, называемого Святейшим Отцом, который является духовным предводителем всего мира и которого переполняют скорбь и страдание при виде состояния, в каком находятся ваши души. Души, которые Он поручил нам отыскать и спасти. Это является и нашим сокровеннейшим желанием, и по этой причине мы принесли вам книгу Святого Писания, где содержится слово единственно истинного Бога, Господа Небес, которого вы никогда не знали. Вот почему мы здесь. Мы не ищем золота, серебра или драгоценных камней. Все, что нам нужно – это ваше благополучие.

Вы же, со своей стороны, говорите, что у вас уже есть бог, поклоняться которому вас научили ваши предки и ваши короли, – не так ли? У вас есть множество богов, каждый из которых имеет свое назначение. И вы сами же признаете, что эти боги вам изменили. Вы оскорбляете их, когда вы несчастливы, обзывая их шлюхами и глупцами. А они, во время жертвоприношения, требуют от вас не чего-либо иного, но вашу кровь и ваши сердца. Эти изображения [жертвоприношений] внушают отвращение. И напротив, истинный и всеобщий Бог, Господь наш Создатель и податель существования и жизни… имеет характер, разнящийся от ваших богов. Он не изменяет. Он не лжет. Он никого не ненавидит. Он никого не презирает. В Нем нет никакого зла. На все дурное он глядит с величайшим ужасом, запрещает и предотвращает его, ибо Он бесконечно благ. Он есть глубочайший источник всего блага в мире. Он есть сама сущность любви, сострадания и милости… Будучи Богом, Он не имеет ни начала, ни конца, ибо Он вечен. Он создал небо и землю, а также ад. Он создал для нас всех людей на земле, а также всех дьяволов, которых вы почитаете богами. Истинный Бог существует повсюду. Он видит всё, знает всё. Он достоин всяческого преклонения. Подобно человеку, Он пребывает в Своем царственном дворце; здесь же, на земле, у Него есть Его королевство, начало которому положено Им от начала времен. И вот теперь Он хочет, чтобы вы вошли в него…»

В ответ мешики говорили, что кажется несправедливым призывать их отказаться от церемоний и обрядов, которые их предки восхваляли и считали благими. Они узнали еще недостаточно, чтобы обсуждать предложения францисканцев, но хотели бы собрать вместе своих жрецов и обсудить с ними эти предметы.

Однако когда это было выполнено, их жрецы «были чрезвычайно обеспокоены и почувствовали великую печаль и страх, и не давали ответа». На следующий день мешики вернулись, и их предводители объявили, что они очень удивлены, слыша, что францисканцы не считают мешикских богов богами, поскольку их предки всегда считали их за таковых, и поклонялись им как таковым, и научили своих потомков почитать их при помощи жертвоприношений и церемоний. Не глупо ли отвергать древний закон, установленный еще первыми поселенцами, обитавшими в этих местах? Они считали, что будет невозможно убедить стариков отказаться от своих старых обычаев. Они угрожали своим властителям гневом богов и сулили народное восстание, если людям скажут, что их боги на самом деле не боги. Они повторяли снова и снова, что признание поражения само по себе достаточно тяжело для них и что они предпочтут умереть, чем отказаться от своих богов{143}.

В 1525 году Цинтла, правитель-Кальцонцин из Цинцунцана, попросил фрая Мартина де Валенсия прислать ему нескольких монахов. Тот так и поступил, направив к нему фрая Мартина де Корунью с братиями – хотя Цинтла скорее всего был потрясен, узнав, что фрай Мартин намерен разрушить его храмы и идолов.

Это было тяжелое время. Мнение христиан разделилось: некоторые из монахов придерживались оптимистического взгляда на возможность обращения язычников и были великодушны и терпеливы (Педро де Ганте, Мотолиния); другие, среди которых был и первый прибывший в Новую Испанию доминиканец фрай Томас де Ортис, были настроены противоположным образом. Фрай Томас свидетельствовал, обращаясь к Совету Индий:

«…индейцы совершенно неспособны к обучению… У них нет никаких достойных человека искусств или ремесел… Чем они старше, тем хуже их поведение. В возрасте десяти-двенадцати лет в них, кажется, еще можно найти какие-то признаки цивилизованности, но позже они становятся подобны жестоким зверям… Бог не создавал расы, более исполненной порока… эти индейцы тупее, чем ослы»{144}.

Что кажется совершенно очевидным, так это то, что все главные ордена – как августинцы, так и доминиканцы с францисканцами – были союзниками короны в их частых стычках с энкомендерос{145}.

В 1525 году Петр Мартир писал в своем едва ли не последнем письме:

«Сказать правду, мы и сами не очень понимаем, какое решение принять. Следует ли объявить индейцев свободными и признать, что мы не имеем никакого права взыскивать с них труд, пока их работа не оплачивается? Знающие люди в этом вопросе разделились, и мы колеблемся. К противоположному решению нас подталкивают главным образом братья доминиканского ордена, посредством своих писаний. Они доказывают, что будет лучше – и надежнее как для телесного, так и духовного блага индейцев, – если мы передадим каждого из них определенному хозяину навечно и согласно наследственному принципу владения… Может быть показано на многих примерах, что мы не должны соглашаться предоставить им свободу, [поскольку] эти варвары замышляли уничтожение христиан повсюду, где только могли»{146}.

Основные направляющие всей этой христианской деятельности в конечном счете, разумеется, выковывались в Риме. Там в это время происходили весьма неординарные события. Папа Адриан VI, последний неитальянец в череде пап вплоть до Иоанна Павла II, добрался до Ватикана только к 29 августа 1522 года. Первая же созванная им консистория вызвала всеобщее изумление – ибо прежде всего он выразил надежду, что христианские правители смогут объединиться против турок-оттоманов. Затем он обратился к курии. В его речах сквозила убежденность в том, что во всех кардинальских дворцах властвует беззаконие. Он настаивал, что кардиналы должны довольствоваться годовым доходом в 6000 дукатов, и в целом порицал образ жизни римского двора{147}.

Увы, в декабре того же года турки осадили крепость рыцарей-иоаннитов на Родосе, и великий магистр был принужден сдать ее. Где остановятся турки? Этот вопрос казался весьма насущным. Тем не менее, немецкие государства отказывались прийти на помощь. Адриан восклицал: «Я смог бы умереть счастливым, если бы мне удалось объединить христианских властителей против нашего общего врага». И добавлял: «Горе тем правителям, кто не применяет верховную власть, дарованную им Господом, для того, чтобы возвеличивать Его славу и защищать избранных Им людей, но оскорбляют ее междоусобной борьбой»{148}.

Далее Адриан продолжал в том же духе. Так, например, в январе 1523 года он обличал Лютера и исключительное положение, занимаемое им в Германии: «Мы не можем даже помыслить ничего более невероятного, чем то, что настолько великая и благочестивая нация смогла позволить отступнику от католической веры, за многие годы его проповеди, совратить себя с пути, указанного нам нашим Спасителем и его апостолами и скрепленного кровью столь многих мучеников»{149}.

Однако скорой реформе церкви не суждено было случиться: в сентябре 1523 года Адриан пал жертвой жестокой болезни. Тридцать пять кардиналов поспешили собраться в Сикстинской капелле; прибывшие ради этого из Франции явились прямо в дорожной одежде. Кто будет следующим наместником святого Петра? Уолси? Или Джулио де Медичи – племянник Лоренцо де Медичи, – которого считали кандидатом императора Карла и который действительно был фаворитом последнего три года назад?

Конклав заседал несколько недель. На этот раз кардиналы не сделали ошибки, выбирая преемника, и 19 ноября кардинал Медичи, императорский фаворит, был избран папой под именем Климента VII. Герцог Сесса, зять «Гран Капитана»[28], который был теперь посланником императора в Риме, комментировал это событие с несколько излишним оптимизмом: «Новый папа всецело является ставленником Вашего Величества. Столь велика власть Вашего Величества, что даже камни вы можете обратить в послушных детей»{150}.

Ни Адриан, ни Климент не интересовались всерьез Новым Светом. Им приходилось соглашаться с назначением туда епископов, отправкой францисканцев и прочих миссий – но они еще не видели широчайших возможностей, открывавшихся там для Испании, Европы и всего христианского мира. Тем не менее, все эти назначения, разумеется, имели свои политические последствия, и император Карл знал это лучше чем кто-либо другой.

Глава 5

Карл в Вальядолиде

Здесь все считают, что Его Величество собирается реформировать свой совет и двор (Aca se cree que SM quiere reformar sus consejos y sa casa).

Мартин де Салинас, в письме к Франсиско де Саламанка, казначею инфанта Фернандо[29], Вальядолид, 7 сентября 1522 года.

Император Карл оставался в Вальядолиде на протяжении года, с сентября 1522-го по август 1523-го – такая неподвижность была необычна для монарха, не просто привычного к путешествиям, но выросшего в мире постоянных перемещений – мире, в котором его предшественники, Изабелла и Фернандо, прожили всю свою жизнь. Основную часть этого времени Карл провел в беспорядочно разросшемся дворце семейства Энрикес, хотя дважды, в сентябре 1522-го и в апреле 1523 года, он выезжал в Тордесильяс, чтобы навестить свою мать Хуану, обреченную влачить остаток своих дней в расположенном там женском монастыре Святой Клары. Кроме этого, один или два раза он удалялся от мира в знаменитый монастырь бернардинцев (цистерцианцев) в Валбуэне-дель-Дуэро, в одном дне пути к востоку от Вальядолида.

Карл принялся за реорганизацию управления своим государством, прежде всего пересмотрев количество должностных лиц, связанных с Государственным советом, который занимался главным образом внешней политикой и зависел в 1522 году от внутреннего совета, возглавляемого Гаттинарой, который и являлся двигателем всех этих административных реформ{151}. Среди других членов был рыцарственный друг Карла – Генрих Нассауский, который к этому времени стал великим камергером Нидерландов. Хотя в жизни он был беззаботным и обаятельным человеком, именно Генрих был ответственен за введение строгой формальности бургундского церемониала в испанскую придворную жизнь. Он командовал имперской армией в 1521 году, а в 1522-м сопровождал Карла в Испанию, где исполнял обязнанности председателя новообразованного испанского Финансового совета.

Несмотря на то что к этому времени он чудовищно растолстел, Генрих женился на испанской наследнице знатного рода, Менсии де Мендоса, маркизе де Сенете – одной из двух сестер, про которых губернатор Кубы Диего Веласкес шутил, говоря своим друзьям в Сантьяго-де-Куба, что однажды женится на одной из них. Торжественное бракосочетание в присутствии короля состоялось в Бургосе в июне 1524 года. Менсия обладала хорошими связями, а также была очень богата; в 1530-х годах она была хозяйкой знаменитого салона в Нидерландах, поддерживая голландских художников и писателей. Историк Овьедо тепло отзывался о ней как об «очень утонченной, образованной и обходительной женщине, копии ее отца, маркиза, с которым ни один рыцарь в Испании того времени не мог сравняться в изящных манерах и благосклонном расположении духа»{152}.

Карл часто искал совета у двух других бургундцев: Шарля де Пупе, сеньора Ла Шоль, и Жерара де ла Плена, сеньора Ла Рош. Пупе родился в 1460 году, когда в Бургундии был период расцвета. Он служил Филиппу Красивому в Испании, но большую часть своей жизни провел во Фландрии. Ему приходилось возвращаться в Испанию для переговоров с кардиналом Сиснеросом, который был в то время регентом, а затем с Адрианом VI, сразу после того, как того избрали папой. Уже тогда Пупе видел положительные качества великого Кортеса{153}. Некоторое время он был не только членом внутреннего совета, но также и наставником Карла.

Владетель Ла Роша, Жерар де ла Плен, побывал в Германии, утверждая Карла в его императорском звании, бывал он и в Англии в качестве посла, а вскоре он присоединится к Генриху Нассаускому в Финансовом совете Кастилии{154}. Он был внуком большого друга Маргариты Австрийской, Лорана де Горрево, которому посчастливилось взять подряд на торговлю африканскими рабами в Испанской Индии в 1518 году, и также входил в Государственный совет.

Испанию во внутреннем совете Карла в начале 1522 года представляли двое: епископ Руис де ла Мота – уроженец Бургоса и конверсо по происхождению, – и Хуан Мануэль. Первый был капелланом и проповедником при королеве Изабелле, и затем, во Фландрии – при императоре Максимилиане; также в некотором роде он был наставником молодого императора Карла. Это он, уже вернувшись в Испанию, во время встречи Кортеса в Сантьяго, произнес вошедшую в историю фразу «новый золотой мир» по отношению к Новой Испании. Будучи назначен епископом богатой в те дни епархии Паленсия, Руис де ла Мота почти не имел возможности насладиться пребыванием в верховном совете империи, ибо в сентябре 1522 года на пути в Испанию, в Англии, заболел лихорадкой и умер в Эррера-де-Писуэрга, что возле Агилар-де-Кампоо. Кое-кто считал, что его отравили. Если так, то это было следствием его интереса к Индиям, поскольку двоюродный брат Руиса де ла Мота в то время был с Кортесом в Теночтитлане{155}.

Хуан Мануэль, со своей стороны, имел в Испании обширные владения, в которые входила и крепость Сеговия. Его отцом – тоже Хуан Мануэль, советник, служивший при кастильских королях Хуане II и Энрике IV, – был внебрачным отпрыском королевского семейства. Первым важным постом, который он занял в 1495 году, была должность посла от Католических королей во Фландрию, к Филиппу Красивому, женившемуся тогда на Хуане Безумной. В его задачу входило предотвратить французское влияние на Габсбургов. Он сопровождал Филиппа в Испанию в 1506 году и был творцом его тамошнего триумфа. После этого он оставался во Фландрии на протяжении всего детства Карла.

Хуан Мануэль разыгрывал свои карты настолько успешно, что стал первым испанцем, удостоившимся ордена Золотого Руна. Его долготерпение во Фландрии было вознаграждено, когда в 1520 году он стал императорским послом в Риме, где помогал обеспечить вступление Адриана Утрехтского на папский престол – впрочем, лично они с Адрианом были в плохих отношениях. Император Карл попросил его вернуться в Испанию, что он и сделал в феврале 1523 года, начав служить в Финансовом совете. Летописец того времени Херонимо Сурита писал о нем, что он был одновременно «доблестен и хитер, а также, несмотря на скромное телосложение, полон выдумки и остроумия, чрезвычайно осмотрителен; это великий придворный, наделенный такой тонкостью и живостью…»{156}

Государственный совет, отвечавший в 1520-х годах за все подвластные Карлу государства, на 1519 год включал в себя шестерых фламандцев и бургундцев (Гаттинара, Горрево, Плен, Ланнуа, Генрих Нассауский и Шарль де Пупе) – или семерых, если добавить в этот список духовника-советника Глапиона. Со стороны Кастилии было только двое: Руис де ла Мота и Хуан Мануэль. Как легко догадаться, столь большое количество «бюрократов из Брюсселя» должно было казаться испанцам жульничеством. Даже секретарем совета был саксонец – Жан Аннар, до Карла служивший при Максимилиане. В 1524 году он был обвинен в коррупции, и на его место пришел ловкий бургундец Жуан Алеман, сьер де Буклан, который принял на себя должность генерального инспектора королевства Арагон, что дало ему также покровительство над Неаполем{157}. Обаятельный и умный, охотно выполнявший большие объемы работы, Алеман сделался незаменимым как для Гаттинары, так и для Карла, особенно в 1522 году, когда первый много месяцев находился в отлучке в Кале. Алеман и Гаттинара оба какое-то время служили при parlement в Доле, первый – простым писцом, второй – в должности председателя. К 1526 году Алеман, кажется, становится уже скорее соперником Гаттинары, нежели его протеже.

Вот эта-то группа людей, имея при себе двух секретарей, собиралась вместе каждый второй понедельник, являя собой основной источник, откуда Карл черпал советы. Он встречался с ее членами также и по другим поводам, в том числе и приватно.

Кастилия в то время управлялась рядом советов, из которых наиболее важным являлся Королевский Совет Кастилии{158}. Он собирался каждую пятницу, как это было заведено еще во времена короля Фернандо. Если в Государственном совете, занимавшемся внешней политикой, доминировали фламандцы, то Совет Кастилии имел дело с деталями управления государством. Он представлял собой истинное правительство страны – кабинет, как это называлось бы в более поздние времена. Его председателем в 1522 году был епископ Гранады Антонио де Рохас-и-Манрике, выходец из знатной кастильской фамилии, которая имела своих представителей на Кубе, а впоследствии будет иметь их и в Перу.

Антонио де Рохас был наставником брата императора, инфанта Фернандо, в котором его дед и тезка, король Арагонский, судя по всему, видел своего наследника. В 1522 году Рохас был выдающейся фигурой среди тех, кто, находясь в ближайшем окружении Гаттинары, стремился улучшить работу государственной администрации. Он удостоился особого внимания в докладе, составленном педантичным эстремадурцем Галиндесом де Карвахалем, который в 1522 году характеризовал его как честного государственного мужа с чистыми руками и рьяного поборника справедливости. Порой он бывал нетерпелив и поддавался гневу, но – тут же добавлял Галиндес – «я уверен, что невозможно найти человека, более подходящего для той работы, которую он выполняет»{159}.

Приблизительно с 1523 года начали свое существование еще семь других советов. Среди них был Военный совет, собиравшийся каждую вторую среду, за исключением того времени, когда страна пребывала в состоянии активного конфликта; Совет инквизиции; Совет военных приказов; Бухгалтерский совет (Контадуриа Майор); и Совет Арагона. Кроме того, имелся совет, посвященный добыванию денег, а также их расходованию. Этот последний, Финансовый совет, был наиболее новым из всех. Большинство этих учреждений в 1520-х годах числило в своих членах несколько фламандцев: так, например, председателем Финансового совета был Генрих Нассауский.

И наконец, существовал также Совет Индий – новый комитет, который изначально представлял собой группу советников при Совете Кастилии во главе с Родригесом де Фонсекой, всесведущим епископом Бургосским, а теперь получил некоторую формальную независимость. Трудно назвать точную дату, когда это учреждение начало функционировать самостоятельно, но нечто близкое к подобному запуску его в действие произошло около 1520 года{160}. Тем не менее, оно никогда не теряло тесной связи с Советом Кастилии.

Первым председателем Совета Индий стал не Родригес де Фонсека, так долго бывший королевским «министром Индий во всем, кроме имени»{161}, но генеральный магистр ордена доминиканцев фрай Гарсия де Лоайса, преемник Жана Глапиона в роли императорского духовника. Он являлся также епископом Эль-Бурго-де-Осма, невзрачного городка с превосходным собором, чью великолепную решетку недавно оплатил кардинал и архиепископ Толедо, Алонсо де Фонсека.

Другими членами Совета Индий были Пьетро Мартире д’Ангьера – иначе Петр Мартир, итальянский гуманист, обучивший на протяжении 1490-х годов столь многих представителей кастильской знати. Он всегда питал всепоглощающий интерес к Индиям и по собственному настоянию сделался главным информатором Ватикана в Испании касательно этого предмета. Здесь же были Луис Кабеса де Вака, епископ Канарских островов, и Гонсало Мальдонадо, епископ Сьюдад-Реаля[30]. Единственным постоянным советником был доктор Диего Бельтран.

Таковы были люди, которые, совокупно с секретарем Франсиско де Кобосом, в те годы принимали критические решения относительно испанской империи в Америке. Именно они утверждали губернаторов (а впоследствии вице-королей), одобряли новые экспедиции (энтрадас) и определяли размеры жалованья судей. Они назначали младших чиновников, выслушивали жалобы и отвечали на запросы. Они отводили самим себе синекуры и бенефиции в Новом Свете – хотя ни один из членов совета не имел основанного на собственном опыте представления о том, что такое Индии. Франсиско де Кобос был главным «учредителем» Индий – пост, который приносил ему неплохое жалованье. Гаттинара, канцлер империи, учитывая его заботу о литейном деле, ввиду его финансового значения для государства, с самого начала с энтузиазмом сотрудничал с советом{162}.

Из всех вышеперечисленных людей самым значительным, несомненно, был председатель. Фигура Гарсии де Лоайса остается неясной, его биографии{163} не осталось. Судя по всему, на эту должность его предложил Гаттинара{164}, чье суждение о людях не отличалось тонкостью. Гарсия де Лоайса был родом из Талаверы-де-ла-Рейна, где его отец Педро де Лоайса служил советником; он обучался в Саламанке, где стал коррегидором. Его мать носила фамилию Мендоса, хотя не похоже, чтобы она происходила от основной ветви этого влиятельного семейства.

Гарсия де Лоайса вступил в доминиканский орден в молодом возрасте. Он стал приором монастыря Святого Фомы в Авиле – того самого, в изысканной, хотя и неброской церкви которого расположена искусно выполненная из белого мрамора гробница инфанта Хуана, единственного сына Фернандо и Изабеллы, приходившегося Карлу дядей{165}, – а затем приором огромнейшего Сан-Пабло в Вальядолиде, самого знаменитого из доминиканских монастырей в Кастилии. В 1518 году Гарсия де Лоайса стал генеральным магистром ордена{166}. Причиной его последующего успеха, очевидно, послужило то, что он оказался способен подавить бунт комунерос в 1521–1522 годах{167}. Ему было предложено архиепископство в Гранаде, но он отказался – вероятно, из-за проблем, которые создавало мусульманское население провинции. Вместо этого он остановился на Бурго-де-Осма, которая была тогда богатой епархией. Однако с 1523 года Гарсия де Лоайса уже является главным придворным проповедником.

Спокойный, благоразумный, далекий от любых авантюр, Гарсия де Лоайса сурово отчитал своего коллегу фрая Педро де Кордобу за то, что тот позволил Монтесиносу произнести свои знаменитые проповеди в Санто-Доминго[31]. За председательство в Совете Индий ему платили 200 тысяч мараведи в год. Какое-то время он занимал также пост инкисидор-хенераль (верховного инквизитора), где стремился сократить инквизицию до ее средневековых размеров{168}. Он жил при дворе, и собрания Совета Индий происходили непосредственно в его покоях.

Разумеется, статус императорского духовника позволял Лойасе быть хорошо информированным обо всем происходящем. Австрийский историк Пастор писал о нем, что хотя он был превосходным священнослужителем и человеком «высоко морального облика, полным энергии и преданным императору», ему «не хватало качеств государственного мужа». Он часто выказывал «недостаток предупредительности и несгибаемую жесткость… которые оскорбляли людей». Из-за отсутствия такта Лоайса был готов демонстрировать свою неистовую натуру даже перед папой.

Однако пока что все это было еще в будущем. В 1524 году Гарсия де Лоайса казался просто честным человеком – по контрасту со своим предшественником Родригесом де Фонсекой; но кроме того он был духовным лицом, а в те времена считалось, что епископы – как раз те люди, которым надлежит управлять империями.

По отношению к протестантизму Гарсия де Лоайса был тверд до нетерпимости. Он ни в коей мере не был последователем Эразма, и ввиду этого оказался в оппозиции к таким светочам эпохи, как архиепископ-гуманист Алонсо де Манрике, который сменил его на посту главного инквизитора в 1523 году, или Альфонсо де Вальдес, эразмист и секретарь Гаттинары. Относительно своего господина, императора, он вел себя смело. Так, он писал Карлу, сокрушаясь о том, что тот, будучи императором, «унизил себя, пытаясь убедить еретиков пересмотреть свои заблуждения… Ваше Величество закрывает глаза, поскольку в вашем распоряжении нет достаточных сил, чтобы их наказать»{169}. Позднее он довольно мрачно рассуждал о Реформации: «Одна лишь сила могла подавить восстание против короля [имеется в виду война с комунерос]. Так же одна лишь сила сможет подавить восстание против Господа»{170}. В другом письме он призывает Карла

«…восстать из бездны греховной, чтобы приступить к новой книге совести… Вы не должны сомневаться в том, что Бог никому не дает королевства, не возложив на него еще большую, нежели на обыкновенных людей, обязанность любить Его и повиноваться Его велениям… В вашей личности леность пребывает в непрестанном сражении со славой. Я молюсь о том, чтобы милость Господня была с вами в управлении страной и чтобы вы сумели возобладать над вашими природными врагами: хорошей жизнью и бесцельной тратой времени»{171}.

Карл позже писал о Гарсии де Лоайса – возможно, имея в виду эти приведенные выше замечания:

«…было бы лучше, если бы он вернулся от придворной жизни обратно к своим священническим обязанностям. Если бы его здоровье не было столь худо, он мог бы занять выдающееся место в политике. Его советы всегда были мне весьма полезны. Однако слабое здоровье и неспособность поладить с кардиналом Толедским[32] являются двумя его величайшими недостатками»{172}.

Хотя Гарсия де Лоайса никогда не бывал в Индиях, он не был так уж отделен от реалий имперской жизни, поскольку его двоюродный брат, фрай Франсиско Гарсия де Лоайса, рыцарь-иоаннит и до недавнего времени посланник в Османской империи, уже в 1522 году готовился возглавить экспедицию к Магелланову проливу и дальше к Молуккским островам. Его целью было захватить эти острова для Испании, пока ими не завладела Португалия.

Согласно папскому декрету и соглашению двух правительств в 1494 году, области мира западнее линии, определенной Тордесильясским договором, должны были отойти к Испании, а восточнее – к Португалии. Однако в дискуссии не было оговорено, где именно на востоке должен начинаться запад. И вот теперь Испания считала, что запад должен принадлежать ей, включая Молуккские острова. Франсиско Гарсия де Лоайса собирался подтвердить эту точку зрения, и 24 июля 1525 года из Ла-Коруньи отправилась экспедиция, состоявшая из семи кораблей, одним из которых командовал знаменитый Эль-Кано, за три года до этого вернувшийся из плавания на магеллановом корабле «Виктория». Путешествие не увенчалось успехом – но по крайней мере оно дало председателю Совета некоторое знание из первых рук о том, как обстоят дела в тех краях, над которыми он должен был председательствовать{173}. Тем временем в Вальядолиде продолжались споры о том, где провести разделительную линию между испанскими и португальскими владениями. Петр Мартир составлял о них отчеты с обычной для него компетентностью{174}.

Остальные члены этого первого Совета Индий имели не столь большой вес. Луис Кабеса де Вака, родом из Хаэна, будучи в Нидерландах, учил императора Карла читать и писать по-испански, а также преподавал ему историю Испании. Андалусец и родственник отважного исследователя Альваро Кабесы де Вака, он в 1517 году вернулся в Испанию вместе с Карлом. По-видимому, император всегда ему доверял, однако, не считая того, что позднее он слышал о жизни в Индиях от своего кузена Альваро, он не имел к этим странам никакого прямого касательства. Впрочем, его дед Педро де Вера был завоевателем острова Гран-Канария, и, соответственно, было только уместно, что в 1523 году он был назначен епископом Канарских островов – кстати, он был одним из немногих испанских епископов, кто жил в своей епархии.

Другим членом Совета Индий был Гонсало Мальдонадо из Сьюдад-Родриго, протеже Алонсо де Фонсеки, обеспечившего в 1525 году его назначение епископом в родной город. Император Карл использовал его для нескольких неожиданных поручений – например в 1529 году послал его в Парму искать особой финансовой поддержки у генуэзских банкиров. Подобная роль не была в те времена несовместимой с положением провинциального епископа{175}.

И наконец, еще одним членом этого первого Совета Индий был Петр Мартир, гуманист с Лаго-Маджоре. Его назвали в честь святого Петра Мученика – первого мученика в доминиканском ордене (он был канонизирован после того, как его убили в 1252 году между Комо и Миланом, и являлся объектом поклонения в Ломбардии XV столетия). Наш Петр Мартир происходил из древнего рода графов Ангьера, однако из бедной его ветви, так что за его обучение платил граф Джованни Борромео, богатый человек из знатного семейства. В конце 1470-х годов Мартир отправился в Рим, где служил при нескольких кардиналах, прежде чем стал секретарем у Франческо Негри, губернаторе Рима. Он подружился с кардиналом Асканио Сфорца, самым богатым из кардиналов после Родриго Борджиа. Затем блестящего молодого интеллектуала взял к себе Иньиго Лопес де Мендоса, сын маркиза Сантильяна, прибывший в Рим в качестве испанского посла. Когда Лопес де Мендоса вернулся в Испанию, Мартир отправился вместе с ним.

В 1487 году он прочел в Саламанке несколько лекций по классической литературе, после чего его новые друзья начали умолять его остаться в Испании, и он согласился. Кардинал Сфорца просил его регулярно присылать ему письма о том, что происходит в Испании; отвечая на просьбу, Мартир писал как Сфорца, так и самому папе. В Риме с жадностью ждали его писем, в которых рассказывались интереснейшие вещи о Колумбе и других путешественниках в Новый Свет, их прибытие представляло собой литературное событие первостепенной важности. Король Неаполя обязательно требовал у кардинала Сфорца копию, а папа Лев Х велел, чтобы ему читали их за обедом. Мартир писал на латыни, которую не считал мертвым языком и использовал соответственно, хотя иногда и вставлял слова на итальянском и испанском, чем навлекал на себя насмешки некоторых кардиналов{176}.

Судя по всему, в какой-то момент Лопес де Мендоса, его первый испанский покровитель, утратил к нему расположение, начав считать его чересчур многословным. Однако Мартир продолжал с успехом читать лекции в Саламанке{177} и обучать классическим языкам наследников испанской знати: перечень его учеников можно было использовать как справочник о подающих надежды молодых людях эпохи{178}. Мартир стал капелланом при королевском дворе, а затем послом при османском султане Баязиде, который симпатизировал изгнанным из Гранады мусульманам и грозился сделать то же самое с христианами в Леванте, не говоря уже о францисканцах в Палестине. Судя по всему, Мартиру удалось тактично убедить султана, что тому выгоднее поддерживать хорошие отношения с Испанией.

Учитывая этот успех, нет ничего удивительного в том, что королевский секретарь Мигель Перес де Альмасан (конверсо из Арагона, который стал секретарем по международным делам при Изабелле и Фернандо и был фаворитом последнего) попросил Петра Мартира попытаться установить столь же хорошие отношения между королем Фернандо и королем Филиппом Красивым. Однако после смерти Фернандо Мартир в своих письмах в Рим враждебно отзывался о суровом кардинале Сиснеросе, которого он не любил{179}. Позже, при императоре Карле, он относился к «фламандцам» с не меньшей враждебностью, чем любой испанец, хотя и восхищался Гаттинарой. Он был одним из первых в Испании людей, осознавших важность завоеваний Кортеса. Впоследствии он исполнял роль переводчика (с латыни на испанский) при Адриане Утрехтском, когда тот был регентом Испании – и, возможно, надеялся получить от него некоторую награду, когда тот станет папой. Однако Адриан не раздавал подарков.

Начиная с 1523 года Мартир пользовался всеми благами, сопутствующими сану протопресвитера города Оканья – одного из любимых городов королевы Изабеллы, расположенного милях в сорока к югу от Мадрида (протопресвитерами назывались высшие чины белого духовенства). О Ямайке, где у него также имелся титул и права владения, он говорил так, словно был на ней женат: «Моя супруга», так он называл ее. «Я соединен с этой прелестной нимфой, – писал он и добавлял: – Нигде в мире не найти столь приятного климата»{180}. Следует предположить, что ему доводилось беседовать с теми, кто бывал там.

Мартир обладал бесконечной любознательностью. В его обыкновении было просить людей, знавших Индии на собственном опыте, отобедать с ним. «Я нередко приглашал молодого Веспуччи [племянника Америго] к своему столу, – писал он, – не только потому, что он обладает несомненным талантом, но и из-за того, что он делал записи обо всем, что наблюдал на протяжении своего путешествия». То же он говорил о Себастьяне Каботе, который в 1518 году стал пилото майор, то есть главным штурманом, вслед за Диасом де Солисом: «Кабот часто посещает мой дом, и время от времени присоединяется ко мне за моим столом»{181}.

Маринео Сикуло, собрат-итальянец Мартира, долгие годы бывший профессором в Саламанке, вспоминал, как, обедая с Мартиром, он с большим воодушевлением разглядывал у него прекрасные стулья, ибо они были выполнены «превосходно и с непревзойденным искусством». Мартир был в изобилии окружен золотом и серебром, а также рукописями и прочими вещами, которые валялись по всему дому в некотором небрежении{182}.

Франсиско де лос Кобос был секретарем Совета Индий с самого начала. Озабоченный, как и покойный епископ Родригес де Фонсека, в первую очередь собственным финансовым преуспеянием, он уделял мало внимания Новому Свету, на чью судьбу имел столь огромное влияние. Это был главный кабинетный секретарь при Карле V – педантичный, сухой, компетентный, интересующийся женщинами, лишенный воображения. Кобос родился в 1490 году; его отцом был Диего де лос Кобос Товилья, сражавшийся в последних сражениях войны с Гранадой. Овьедо в своей книге «Воспоминания за 50 лет», посвященной рассказам из жизни кастильской знати, писал, что изначально это семейство не имело ни гроша{183}.

Гарсия де Лоайса писал императору, что Кобос «знает, как компенсировать вашу небрежность в обращении с людьми… Он служит вам с величайшей преданностью, он чрезвычайно благоразумен; он не тратит попусту ваше время, пытаясь показаться умным, как делают другие; он никогда не сплетничает о своем господине; и люди любят его больше чем кого бы то ни было другого из тех, кого мы знаем». Самому Кобосу он говорил, что прочел его письмо папе: «Ваши письма доставляют Его Святейшеству больше удовольствия, чем все те, которые показывает ему посол, поскольку он говорит, что они написаны от сердца… с глубочайшим смыслом… величайшей проницательностью и без лжи»{184}.

Один из современных компетентных историков писал, что Кобос был «сообразителен и находчив, неутомимый работник, искусный дипломат, очаровательный собеседник, с некоторыми претензиями на звание гуманиста, автор прекрасных писем, но вместе с тем упрям, мстителен и превыше всего жаден до наживы»{185}. В свое время Лопес де Гомара, биограф Кортеса, характеризовал Кобоса словами «толстый, привлекательный, веселый и жизнерадостный, и столь приятный в общении». Впрочем, он тут же добавлял, что «он был усерден и скрытен… очень любил играть в карточную игру «примера» и беседовать с женщинами»{186}. Судя по всему, он никогда ничего не читал; он никогда не упоминал в своих письмах Эразма, и вообще в них не обсуждались какие-либо из величайших событий того времени.

Согласно Лас Касасу, он был «привлекательной наружности и крепкого телосложения», а также «мягок в речах и тоне». Бернардо Наваджеро – еще один венецианский посол, носящий эту фамилию, – считал, что «Кобос весьма любезен и очень опытен. Самую большую сложность представляет устроить с ним встречу, но после того, как вы оказались у него в кабинете, его обращение настолько очаровывает, что любой посетитель уходит от него совершенно удовлетворенным».

Кобос добился представления ко двору через Диего Вела Альиде, мэра де лос Кобоса, который был мужем его тетки и одновременно счетоводом и секретарем при королеве Изабелле. С самого начала его карьера неуклонно шла вверх. В 1503 году он был назначен королевским нотариусом в Перпиньян, а в 1508 году стал главным счетоводом (контадор майор) Гранады. В тот же год он стал советником в Убеде, соответственно перенеся свое местожительство в Андалусию.

Почти все то время, что Сиснерос был регентом, Кобос провел в Брюсселе. Овьедо полагал, что это Уго де Уррьес, секретарь Карла по делам Арагона, представил его всемогущему Шьевру, с которым работал. Король писал Сиснеросу: «…он пришел, чтобы служить нам, и служил, и служит нам по сей день». Тем не менее, его имя не фигурирует среди тех, к кому Сиснерос относился неприязненно{187}. Формально он сделался секретарем короля 1 января 1517 года, получив 278 тысяч мараведи в качестве жалованья – сумму, которая превышала оклады других секретарей. Карл в письме Сиснеросу пояснял, что он назначает Кобоса «…вести и хранить записи о наших доходах и финансах, сколько было выплачено и передано нашим казначеям и другим лицам, чтобы все делалось в соответствии с тем, что вы сами установили и утвердили»{188}. Кобос принял на себя ответственность за дела Индий в сентябре 1517 года, после того как Карл вернулся в Испанию.

Лас Касас писал о нем, что он

«…превосходил всех прочих [испанских секретарей], ибо месье де Шьевр [Круа] проникся к нему чувствами более теплыми, нежели к кому-либо из остальных, ведь по правде говоря, он и действительно был одарен более их, и к тому же весьма привлекателен лицом и фигурой… Также он обладал мягким голосом и учтивой речью, и этим внушал к себе любовь. Также ему чрезвычайно помогали знания и опыт, полученные за все годы, что он провел в королевстве»{189}.

В сентябре 1519 года Кобос стал рыцарем ордена Сантьяго, а в ноябре этого знаменательного года (в смысле, знаменательного для Новой Испании) он был назначен фундидором и маркадором Юкатана. В мае 1522 года границы его полномочий были расширены, включив в себя Кубу, Колуакан и Сан-Хуан-де-Ульоа (в Новой Испании). Он заключил удачный брак с Марией де Мендоса-и-Пиментель, дочерью Хуана Уртадо де Мендоса и Марии Сармьенто, графов Рибадавиа, в октябре 1522 года, вскоре после возвращения Карла. Она принесла ему приданое в 4 миллиона мараведи – один миллион был доходом от города Орнильос возле Вальядолида, рядом с богатым иеронимитским монастырем Ла-Мехорада. Мария была родственницей графа-герцога Бенавенте, коннетабля Кастилии Веласко, а также адмирала Кастилии Энрикеса.

К 1522 года Кобос начал нести серьезную ответственность в отношении Индий, хотя он и никогда не приближался к этим землям. У него имелся патент на продажу африканских рабов, который он отдавал в пользование посредникам. Это Кобосу император Карл V отдал знаменитого серебряного кортесова «Феникса»[33], и именно Кобос, к несчастью, приказал его переплавить{190}. В 1527 году король назначил его фундидором всего побережья Мексиканского залива от Флориды до Пануко и от Панамы до Венесуэльского залива. В ноябре 1527 года Карл дал Кобосу и доктору Бельтрану право экспортировать в Новый Свет по 200 рабов каждый, и в следующем месяце они договорились с Педро де Альварадо о ввозе 600 индейских рабов для работы в гватемальских копях – каждый из троих должен был заплатить за свою треть по десять песо за голову и разделить между собой прибыль. На эти цели Кобосу пришлось выделить 900 тысяч мараведи.

Вступивший в Совет Кастилии в 1529 году, ставший главнокомандующим Леона вслед за Фернандо де Толедо, и с этих пор бессменно пребывавший на этом посту, Кобос стал главным советником императора. Вскоре он имел доход в 6688200 мараведи – чрезвычайно крупная сумма для той поры; судьям верховного суда (аудиенсиа) в Мехико тогда платили всего лишь 150000 мараведи{191}. В то время он набирал себе команду помощников, которым был верен не меньше, чем они ему: например, в нее входил Алонсо де Идиакес, ничем не примечательный человек, пользовавшийся доверием Кобоса; племянник Кобоса Хуан Васкес де Молина; Хуан де Самано, долгое время исполнявший совместно с ним обязанности секретаря Совета Индий; а также Франсиско де Эрасо, аристократ, которого герцог Альба называл «кузеном». Для всех этих людей Кобос был «эль патрон», держащий в своих руках администрацию. Наиболее интересным из этих людей был Самано, назначенный в 1524 году главным нотариусом при правительстве Новой Испании. Благодаря частым отлучкам Кобоса, он более тридцати лет фактически являлся настоящим секретарем Совета Индий; однако это был человек, напрочь лишенный вдохновения.

Вскоре Кобос уже являлся также ключевой фигурой и в новоучрежденном Финансовом совете, который был образован в 1523 году. С этого момента он начал попытки обойти канцлера Гаттинару.

Его деньги теперь дали ему возможность начать постройку больших зданий – например, капеллы Сан-Сальвадор в Убеде, которую проектировал Андрес Вандельвира, одаренный ученик Силоэ и будущий архитектор собора в Хаэне.

Своим успехом Кобос был обязан собственному решительному характеру, обаянию и неистощимому трудолюбию. Много лет спустя Карл писал о нем своему сыну Филиппу:

«Я всегда считал Кобоса верным человеком. До сих пор в его жизни было мало страстей. Думаю, его жена надоела ему, и этим объясняется то, что он начал заводить множество интрижек[34]… Он перепробовал всех моих любовниц, и имеет о них весьма подробные сведения… Он стареет, им становится все легче управлять… Опасность представляет не столько он, сколько его честолюбивая жена. Не давай ему большего влияния, чем я разрешил в данных тебе указаниях… и прежде всего, не поддавайся на те искушения, которые он, возможно, будет тебе подсовывать. Он старый распутник и может попытаться привить и тебе подобные вкусы. Кобос очень богатый человек, ибо он получает очень много от золотых слитков, которые вывозит из Индий, а также от своих сланцевых копей и из других мест… не позволяй [этим источникам дохода] стать наследственными в его семействе. Когда я умру, это будет удобным моментом отозвать эти права и вновь вернуть их короне. У него огромный талант к управлению финансами. Не его и не меня, но лишь обстоятельства следует винить в прискорбном состоянии, в каком находятся наши доходы».

Следует назвать еще одного советника императора Карла, игравшего в те годы существенную роль: им был кардинал Хуан Пардо де Тавера, архиепископ Толедо и многолетний председатель Совета Кастилии. Он родился в Торо в 1472 году; его отец, Ариас Пардо, был галисийцем. В 1505 году Хуана назначили каноником в Севилью, а в ноябре того же года он стал членом Совета инквизиции. В 1507 году он уже был председателем городского совета Севильи и поддерживал своего дядю, влиятельного архиепископа Деса, в его диспутах с местными властями. По сути он являлся протеже Деса.

Епископ Бурго-де-Осма до 1523 года, член Королевского совета Кастилии уже при Фернандо Католике, в 1524 году Тавера был назначен архиепископом Сантьяго, где и остался на десять лет. Будучи искушенным законником, он редко посещал свою епархию, а жил в основном при дворе. Это не мешало ему раздавать своим родственникам бенефиции и другие выигрышные посты, что приводило в ярость местное духовенство Сантьяго. Человек умный, но замкнутый и ограниченный в подходе, он противостоял почти всем глобальным стратегическим замыслам Карла. В 1531 году Тавера стал кардиналом. Он был главой группировки «африканистов» в советах Карла, поскольку возлагал основные надежды на завоевания в Африке, а отнюдь не в Индиях{192}. После того, как Манрике де Лара впал в немилость в 1529 году, именно Тавера принимал большинство решений в отношении инквизиции, пока в конце концов не стал инкисидор-хенераль{193}.

Тавера был эффективным администратором. Позже, став гран-инкисидором, он сократил число информаторов, требовал регулирования рабочего времени для служащих, заботился о необходимости обеспечения заключенных хорошей пищей, а также ограничил расследования чистоты крови в отношении детей и внуков подозреваемых{194}.

Доктор Диего Бельтран, единственный постоянный государственный чиновник в Совете Индий, с 1523 года являвшийся также советником, представляет собой более темную фигуру. Возможно, он был конверсо по происхождению{195}. В 1506 году он принадлежал к «партии Фернандо» при дворе. По-видимому, его первым назначением была хуисио де ресиденсиа (инспекция деятельности) коррегидора Гранады в 1506 году{196}. В 1504 году он начал работать в Каса-де-ла-Контратасьон. Вместе с другими амбициозными чиновниками он переехал в Брюссель, а затем вернулся обратно в Кастилию, чтобы подготовиться к приезду Карла, – в Совете Кастилии Бельтран начал фигурировать не позднее 1517 года. Он находился в Испании в черные дни войны с комунерос между 1519-м и 1522 годами, однако считался опасным субъектом, который, как говорили, продавал государственные секреты графу Бенавенте. Полагали даже, будто он ссужал комунерос деньгами{197}. Однако в то же время Петр Мартир, по всей видимости, был о нем высокого мнения, спрашивая: «Где в испанском государстве найдешь человека более тонкого и совершенного?»{198}

В марте 1523 года он стал первым из членов Совета Индий, кто получал жалованье. Как выяснилось, он был завзятым игроком, по каковой причине ему требовалось много денег. Доктор Лоренсо Галиндес де Карвахаль, придворный, превосходивший его годами и строгостью жизни, отзывался о нем весьма резко: «Он несомненно человек культурный (tiene buenas letras) и острого ума; однако его недостатки столь многочисленны, что даже прилюдно можно сказать, что не хватит бумаги, чтобы их все записать». Он же прибавлял: «Ни по рождению, ни по образу жизни, ни по своим привычкам, ни по своей лояльности к тайнам Совета он не достоин быть советником великого правителя, и уж тем более великого короля и императора»{199}. Фактически Бельтран уже тогда был коррумпирован, ибо двадцать лет спустя, когда его карьера подверглась расследованию, он сам признался в том, что имел финансовые дела с Кортесом. Был момент, еще до 1522 года, когда Кортес нуждался в поддержке совета, и возможно, что Бельтран помог ему достичь ее – за вознаграждение, с которым завоеватель Мексики, как правило, не скупился{200}.

Другим совещательным источником при дворе Карла была группа банкиров, известных как «четыре евангелиста». Это были архиепископы Хуан де Фонсека и Антонио де Рохас, а также двое энергичных финансистов, Хуан де Восмедиано и Алонсо Гутьеррес. Алонсо Гутьеррес из Мадрида – он являлся казначеем этого города, хотя, очевидно, вместе с тем он был также и вейнтикуатро («один из двадцати четырех», так в Севилье называли городских советников); он жил там с 1510 года и был конверсо{201}. Он был советником в Толедо, а также казначеем в Каса-де-ла-Монеда (Монетном дворе) и в Эрмандаде – в качестве какового, в частности, принимал решение по вопросу выплаты компенсации тем рыцарям, чьи лошади были взяты Колумбом на Эспаньолу в 1493 году.

Гутьеррес был одним из тех, кто собирал государственные налоги, а также имел множество более мелких финансовых должностей – например, он был счетоводом (контадор) орденов Сантьяго и Калатрава{202}. Учет доходов ордена Калатравы был ему поручен в 1516 году, а с 1519-го по 1522 год он следил за всеми феодальными субсидиями. Позже он являлся связующим звеном между двором и знаменитыми немецкими банкирами Фуггерами. В 1518 году он ассистировал Лопесу де Рекальде в продаже их общим давним партнерам лицензии на перевозку в Новый Свет четырех тысяч рабов{203}. Судя по всему, он нажился, скупая по дешевке имущество, конфискованное у комунерос после их поражения. В 1523 году Гаттинара хотел сделать его казначеем в новообразованном Финансовом совете, но Гутьерреса обошли – возможно, Кобос. Видимо, в 1523 году он был бухгалтером, затем, в 1524 – советником (кансильер). В 1530 году он упоминается в письме Карла к императрице как «muy servydo»[35]{204},и в том же 1530 году Карл писал ему, благодаря за приложенные усилия по добыванию денег.

В 1531 году Гутьерресом заинтересовалась инквизиция{205}. Однако он так и оставался главным счетоводом ордена Калатрава вплоть до своей смерти в 1539 году. В целом он получил от этого ордена 350 тысяч мараведи, из которых 1500 были выплачены зерном – половина пшеницей, половина ячменём{206}. Влияние Гутьерреса невозможно оценить точно, однако он неизменно находился при дворе, неизменно был готов ссудить деньгами, и неизменно богател.

Карл не все свое время отдавал работе и учебе. Мартин де Салинас, представлявший при дворе его брата Фернандо, писал в марте 1523 года своему казначею Саламанке, что придворные новости состоят в том, что император ради развлечения посвятил множество времени игре в трости и турнирным состязаниям; да и Кортес в Новой Испании хорошо знал, что правители не только издают указы, но также и танцуют{207}.

Глава 6

Кортес в зените власти

Те, кто писали о ваших владениях в Перу, равно как и об их завоевании, будучи писателями, описывали не то, что видели сами, но то, что слышали от других.

Педро Писарро, «Relaciуn del Descubrimiento y Conquista de los Reinos del Perъ» (Доклад об открытии и завоевании королевства Перу)

Тем временем Кортес правил в Новой Испании с августа 1521-го по октябрь 1524 года. Он вел себя как абсолютный монарх, причем монарх деятельный. После его победы над империей мешиков не прошло и нескольких месяцев, а он уже замышлял дальнейшие путешествия ради новых открытий и завоеваний – не дожидаясь даже, пока новости о его триумфе достигнут Испании, и задолго до того, как Совет Индий объявил о том, что хочет видеть в новообретенной империи Новой Испании.

Ввиду этого в начале 1522 года Кортес послал Родриго Ранхеля – старейшего члена своей экспедиции, уроженца Медельина, как и он сам, – в Веракрус, чтобы тот привез оттуда Панфило де Нарваэса. Нарваэс, все еще находившийся в плену со времени своей экспедиции в Новую Испанию в 1520 году, поговорил с Кристобалем де Тапией, агентом братьев-монахов с Эспаньолы и епископа Родригеса де Фонсеки, заверив его, что удача по-прежнему сопутствует Кортесу, с тем чтобы Тапия, вернувшись в Кастилию, рассказал двору о том, что происходит в Новой Испании. После этого Нарваэс согласился отправиться в Мехико. Кортес радушно принял его в Койоакане, и Нарваэс отвечал ему таким же благородством: «Мое поражение – меньшее из деяний, свершенных вами и вашими доблестными солдатами в Новой Испании». И добавлял: «Ваше превосходительство и ваши солдаты заслуживают величайших милостей от Его Величества»{208}.

Кортес докладывал Карлу V, что во время своего пребывания в Мехико-Теночтитлане обнаружил среди своих последователей оружейного мастера. Это был Франсиско де Меса из Майрены, что в Севилье, он работал при Родриго Мартинесе, командовавшем артиллерией Нарваэса. Кортес предлагал ему работать на него еще в сентябре 1521 года, всего лишь три недели спустя после окончательной победы. В Таско, примерно в восьмидесяти милях к юго-западу от Мехико-Теночтитлана, нашли медь и олово, а позже и железо. На тот момент у Кортеса было тридцать пять бронзовых пушек, семьдесят пять ломбард и других мелких орудий, многие из которых были присланы ему уже после завоевания. Что касается боеприпасов, то у них имелись селитра и сера, раздобытые Франсиско де Монтаньо, – богатым на выдумки конкистадором из Сьюдад-Родриго, который самолично спускался в жерло вулкана Попокатепетль в поисках этих веществ{209}.

Кортес отправил Гонсало де Сандоваля, самого успешного из своих командиров, тоже родом из Медельина, в Тустепек, что на полпути между Веракрусом и Оахакой, а затем в Коацакоалькос на карибском побережье. Сандоваль был хорошим солдатом и отличным наездником; его лошадь Мотилья считалась лучшей в армии Кортеса. Еще в самом начале кампании против империи мешиков, в 1519 году, когда ему не исполнилось и двадцати лет, Сандоваль поднялся до звания старшего командира, поскольку Кортес знал, что он всегда станет исполнять то, о чем его просят, и делать это хорошо. Он не был импульсивен и непредсказуем – в отличие от Педро Альварадо, при всей его одаренности. На данный момент Сандовалю предстояло, имея в своем распоряжении некоторое количество лучников, сразиться с одним из туземных правителей, чтобы получить возможность основать испанское поселение на реке Коацакоалькос, милях в двадцати от ее устья. Сандоваль назвал его Эспириту-Санто, по имени поселка на Кубе возле Тринидада, в котором он жил.

Судя по всему, этот район населяли индейцы, поклонявшиеся каменным и глиняным идолам, для которых у них были специальные святилища (casas diputadas a manera de hermita). Слово «coatzacoalco» означает «святилище змеи»{210}. Земля здесь была богата маисом, бобами, бататом и тыквами, равно как и множеством тропических фруктов, дичью и рыбой{211}. Сандоваль разделил эту новоотвоеванную землю между несколькими последователями Кортеса: ими были Франсиско де Луго из Медины-дель-Кампо, непокорный Педро де Брионес, генуэзец Луис Марин из Санлукара, эстремадурец Диего де Годой, а также – последний по счету, но не по значимости – хроникер Берналь Диас дель Кастильо.

Все эти люди прибыли из совершенно различных частей Испании: Луго был незаконнорожденным сыном Альфонсо де Луго, правителя Фуэнкастина в северо-западной части Кастилии, и дальним родственником Диего Веласкеса с Кубы. Брионес, уроженец Саламанки, был одним из немногих конкистадоров в Мексике, кто прежде сражался в Италии. Как кратко отзывается о нем Берналь Диас, «в Италии он был хорошим солдатом – согласно его собственным словам»{212}. Отец Луиса Марина, урожденный Франческо Марини из Генуи, был одним из многих генуэзских банкиров, кто в то время утвердился в Андалусии – особенно в Санлукаре-де-Баррамеда. Сам Луис Марин стал близким другом Сандоваля во время кампании против мешиков. Его брат был убит, сражаясь вместе с Нарваэсом{213}. Диего де Годой родился в Пинто, к югу от Мадрида – хотя, судя по его имени, изначально его семья проживала в Эстремадуре. Он являлся одним из нескольких нотариусов в экспедиции Кортеса и был компаньоном своего предшественника Грихальвы. И наконец, Берналь Диас дель Кастильо, который позже станет автором знаменитой хроники завоевания: он был уроженцем Медины-дель-Кампо, родного города Монтальво, автора «Амадиса Гальского», которого Диас, должно быть, знал в детстве{214}. Возможно, до похода Кортеса он участвовал еще в двух экспедициях в Новую Испанию – Эрнандеса де Кордобы и Грихальвы{215}.

Небольшое поселение Эспириту-Санто стало базой для дальнейшего проникновения в Гватемалу и Юкатан{216}. Диас женился на испанке по имени Тереса Бесерра, с которой поселился в Гватемале после того, как она была завоевана Альварадо. Там он принялся разводить апельсины и писать свою знаменитую работу{217}. Те из испанцев, кто поселились там, были очень рады обилию всего, что можно было найти в этом регионе, – соли, перца, хлопковых тканей, сандала, нефрита, золота, янтаря и больших зеленых кецалевых (квезалевых) перьев{218}.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы этим конкистадорам приходилось так уж легко. Они посетили несколько пуэблос (индейских поселков), где, по их предположениям, индейцы были настроены дружелюбно, и предлагали им мир – разумеется, на своих условиях, в которые обязательно включалось признание вассальной зависимости от императора Карла. Часто они подвергались нападениям. Диас дель Кастильо был ранен в горло. Луис Марин вернулся в Мехико-Теночтитлан, чтобы просить помощи у Кортеса, который отправил его обратно в Коацакоалькос с тридцатью солдатами под предводительством Алонсо де Градо из Алькантары.

Градо был одним из наиболее интересных критиков Кортеса на ранней стадии его кампании. Берналь Диас дель Кастильо, который был его спутником в 1522 году, говорил о нем, что тот хорошо информирован, владеет искусством разговора и умением держать себя, но «скорее источник неприятностей, чем боец»{219}. Он владел энкомьендой в Буэнавентура на Эспаньоле. Несмотря на его репутацию и несмотря на его постоянные ссоры с Кортесом (тот неоднократно подвергал его наказаниям), последний отдал ему в жены Течуипо (Исабель), дочь Монтесумы.

Убедившись в том, что Коацакоалькос полностью подчинен, весной 1523 года Сандоваль и его друзья выступили на завоевание земель, которые ныне составляют штат Чьяпас. У них было двадцать семь всадников, пятнадцать арбалетчиков, восемь мушкетеров и черный канонир с пушкой. С ними выступили семьдесят пехотинцев и еще большее количество коренных мексиканцев – в основном из Тласкалы. Последовало множество одиночных стычек с индейцами-чьяпанеками, вооружение которых составляли закаленные на огне дротики, луки со стрелами, а также длинные копья с режущими краями. У этих индейцев имелись хорошие хлопковые панцири, оперенные стрелы и деревянные маканы (мечи) в ножнах, пращи для метания камней и лассо для ловли лошадей; временами они использовали против своих врагов горящую смолу, а также канифоль{220}, кровь и воду, смешанные с золой. Битва состоялась при Истапе, в двенадцати милях от Сан-Кристобаля, ставшего затем столицей Чьяпаса. Индейцы убили двоих испанских солдат и четыре лошади и ранили Луиса Марина, который провалился в болото, – это было все, чего они смогли добиться при помощи луков и стрел.

В конце концов индейцы были разгромлены, и торжествующие испанцы уселись на поле боя и принялись есть вишни, найденные неподалеку. Индейцы-шальтепеки, которые были врагами чьяпанеков, предоставили им проводников для переправы через быструю реку Чьяпас. Благодаря этой помощи Градо и Марин получили возможность окружить сам город Чьяпас, после чего они вызвали к себе вождей и предложили им уплатить дань императору Карлу, что те и сделали.

Испанцы нашли три огороженных деревянными поручнями тюремных сооружения, набитых пленниками в ошейниках. Освободив их, конкистадоры двинулись дальше завоевывать Чамулу, осада которой далась им не так легко. Диас дель Кастильо первым вошел в город, вследствие чего Кортес отдал Чамулу ему во владение (к этому времени у него уже была энкомьенда в Теапе){221}. Как часто случалось в те дни, вслед за поражением индейцев начались разногласия между испанцами; в результате ссоры между Марином, Градо и нотариусом Годоем создававший проблемы Градо был отправлен в Мехико-Теночтитлан как арестант, с вооруженной охраной. После этого Годой разругался с Берналем Диасом из-за того, нужно ли клеймить пленников как рабов или нет.

Летом 1522 года Кортес также отправил своего лейтенанта Кристобаля де Олида в Мичоакан{222}. Это была небольшая империя (надеюсь, эти термины не противоречат друг другу?), состоявшая из двадцати с чем-то городов, разбросанных по территории, приблизительно соответствующей современному штату Мичоакан. Ее народ называл себя «пурепеча», однако испанцам они были известны как тараски. К Кортесу прибыло от них посольство под предводительством Ташово, брата касонси[36], тамошнего правителя. Это было единственное племя в этом регионе, владевшее такими передовыми металлургическими технологиями, как позолота, литье, пайка и холодная ковка, что позволяло им производить замечательные медные маски, медные колокольчики в виде черепах или рыб, украшения для губ из пластинок бирюзы – и прежде всего, медное оружие. Именно благодаря ему они в прошлом противостояли мешикам и нанесли им сокрушительное поражение в 1470-х годах; мешики гибли «как мухи, упавшие в воду»{223}.

Олид, родом из Баэсы в Андалусии, имел чрезвычайно бурный темперамент, но был великолепным бойцом; Берналь Диас дель Кастильо считал его настоящим «Гектором» (классические сравнения были нередки в то время) в рукопашной схватке. В 1521 году он позволил себе на какое-то время поддаться на знаки расположения, оказываемые ему врагом Кортеса Кристобалем де Тапией, за что Кортес сделал ему выговор. У него была прекрасная жена, Фелипа де Араус, которая приехала к нему в Новую Испанию в 1522 году{224}. Он явился в Мичоакан, имея при себе 130 пехотинцев, 20 кавалеристов и 20 арбалетчиков. С ним прибыл большой друг Кортеса, Андрес де Тапия, а также командир его кавалеристов, Кристобаль Мартин де Гамбоа, ранее сражавшийся под началом Овандо[37] на Эспаньоле, где у него была хорошая энкомьенда. Мартин де Гамбоа приплыл в Новую Испанию в 1518 году вместе с Грихальвой и был среди тех, кто убеждал его основать поселение возле Веракруса. Он от начала до конца участвовал в завоевании Кортесом Мексики и был первым, кто добрался до берега озера Такуба после прорыва через дамбы в Ночь Печали[38]. Потом он вернулся и, благодаря своему великолепному мастерству наездника, спас нескольких своих товарищей от гибели в руках индейцев – среди них были Сандоваль, Антонио де Киньонес и даже Педро де Альварадо, которого он некоторое время провез на своей лошади после его знаменитого «прыжка»{225}.

Когда Цинцича[39], касонси (правитель) пурепечей, узнал о том, что отряд испанцев продвигается по направлению к его царству, он весьма благоразумно бежал из своей столицы Цинцунцана. До этого он был в хороших отношениях с двумя кастильцами, Антонио Кайседо и Франсиско Монтаньо, последний из которых был героем необычайной истории добычи для Кортеса серы из жерла вулкана Попокатепетль{226}. Однако касонси быстро сообразил, что одно дело эти два испанца, и совсем другое – те полтораста или около того, что столь беззаботно въезжали в страну вместе с Олидом.

Не найдя в Цинцунцане никакого правительства, Олид без всяких колебаний подверг дворец касонси разграблению и разрушил его идолов, несмотря даже на то, что его хорошо приняли Ташуако[40], брат касонси, и индейский вождь «Педро» Куриангари. Впоследствии касонси отважно вернулся и выразил свое изумление тем, что испанцев настолько интересует золото. Почему они не предпочитают нефрит, как тараски? Олид отослал его в Теночтитлан, отправив с ним 300 повозок золота. Там его встретили с почестями, и он на несколько лет стал добровольным помощником испанцев наряду с Ташуако и Куриангари.

По завершении этой экспедиции Олид двинулся на запад к побережью Тихого океана, оставив в Мичоакане Хуана Родригеса де Вильяфуэрте, уроженца Медельина и друга Кортеса. Олид присоединился к Сандовалю. Отомстив за небольшое поражение, которое понесли Хуан де Авалос и Хуан Альварес Чико в Сакатуле на тихоокеанском побережье, Олид и Сандоваль основали здесь верфь, которая немедленно получила известность как Вилья-де-ла-Консепсьон-де-Сакатула. Из Веракруса были доставлены кузнецы, корабельные плотники и матросы, а также якоря, корабельные снасти и паруса – все это тащили через центр старой мешикской империи 1600 носильщиков, нанятых касонси. За несколько месяцев были выстроены бригантины и каравеллы. Кортес позднее напишет в своем докладе императору Карлу, что план Олида построить флот на Южном море был самым дерзким из всех осуществленных им в Индиях предприятий. Его замыслы действительно могли бы сделать Карла «правителем большего количества государств и стран, чем все, о которых нам до сих пор доводилось слышать в нашем мире»{227}. Возможно, это повлекло бы за собой новые притязания на владение Китаем.

На данный момент, однако, Кортес довольствовался более достижимыми целями. Так, Мигель Диас де Аукс, опытный колонист из Санто-Доминго, сын того самого предприимчивого конкистадора, что вместе с Франсиско де Гараем совершил прогремевшее открытие «золотого самородка», отправился с Родриго де Кастаньедой, который стал к тому времени хорошим переводчиком, на завоевание Таско, где, как им было известно, имелось месторождения железа. Затем, 5 февраля 1524 года, Кортес отправил пожилого Родриго Ранхеля и Франсиско де Ороско, конкистадора из Убеды, родного города Кобоса, на юг, в Оахаку, сражаться с сапотеками и миштеками с их длинными копьями с кремневыми наконечниками. Они взяли с собой 150 пехотинцев и четыре пушки.

Оахака состоит из тропических прибрежных районов, влажной зоны вдоль реки Папалоапан, широкой долины с умеренным климатом и высоких гор, где значительно холоднее. На этой территории проживали два народа – сапотеки, группировавшиеся вокруг древнего городища Монте-Альбан, и миштеки, создатели Митлы. Сапотеки были замечательными архитекторами, миштеки же больше известны изготовлением прекрасных небольших предметов – бирюзовых мозаик, изделий из нефрита и золота, многокрасочной керамики и резных статуэток из твердого камня. Тем не менее, в Митле имелся выдающийся дворцовый комплекс со множеством внутренних двориков, и нечто подобное существовало также в Ягуле. Кроме этого, миштеки известны еще своими пиктографическими книгами, которые знаменитый ученый Игнасио Берналь считал «наиболее важной чертой миштекской культуры»{228}.

Испанские конкистадоры вскоре узнали о многих отличительных особенностях местной культуры Оахаки – таких, например, как погребальные рисунки, стиль написания которых соотносят с фигурами, известными под названием «дансантес», тонкая керамика («серая керамика» Монте-Альбана, кремовая керамика, а также более грубая коричневая и желтая керамика), жадеит (разновидность нефрита) и большое количество каменных, медных и золотых изделий. Из всех этих ремесел особенно выделяется необычайное мастерство жителей Оахаки в златокузнечном деле. По-видимому, именно у них мешики научились искусству обработки металлов.

Францисканец Саагун позже приписывал изобретение металлургии тольтекам{229} – однако эта легенда не должна вытеснять настоящие достижения населения Оахаки, которые были принесены сюда из Панамы и Коста-Рики{230}, а возможно, и Перу{231}. Мы имеем представление о качестве сапотекских и миштекских золотых (и, в меньшей степени, серебряных) изделий благодаря открытию в 1930-х годах знаменитой Седьмой гробницы в Монте-Альбане, но испанцы XVI столетия знали об этом гораздо больше, поскольку известно, что такие предметы в изобилии наличествовали в старой королевской сокровищнице в Мехико. Многие изделия перед отправкой в Испанию были переплавлены, но немало их отправилось туда в своем первоначальном виде, чтобы вызывать изумление у таких искушенных людей, как Альбрехт Дюрер.

В Оахаке в 1519 году жили около 1,5 млн человек, расселенных по приблизительно двадцати городам, плативших дань центральному городу; им же правил монарх, или касик, который был независим от Мешикской империи, но являлся ее союзником. В Митле, как это ни необычно, по всей видимости, правил жрец, чьи подданные как правило платили Теночтитлану дань золотой пылью, золотыми дисками, хлопковыми одеяниями, индейками, кроликами, медом и рабами.

Как и в других сообществах этого региона, в прошлом здесь не знали вьючных животных и не изобрели колеса. Единственным способом транспортировки грузов была переноска их мужчинами и женщинами. Войны были затяжными, маканы (мечи) использовались постоянно. В основном конфликты случались с мешиками. Целью последних был захват рабов и, в случае победы, получение дани с побежденных. Здешняя религия была сравнима с той, что господствовала в Мехико-Теночтитлане, но человеческие жертвы приносились в гораздо меньшем масштабе. Все религиозные церемонии были весьма детально разработаны и обычно сопровождались сочетанием музыки, танцев и поглощения пульке, сброженного напитка, приготовлявшегося из кактуса агавы[41]. Выращивали здесь в основном маис, перец чили, сладкий картофель (батат) и тыкву, разводили индеек, пчел и собак; кроме того, в пищу использовались многие другие животные. Дикорастущий табак применялся в медицинских целях.

В древней Оахаке существовало развитое общество, в котором прошедшие специальную подготовку жрецы обучали простонародье культу предков, культуре жертвоприношений, церемониям и почтительному отношению к календарю. Общество было построено на идее оседлого земледелия, дополненного охотой и рыболовством. Местные жрецы и знать вели свой народ освященными традицией путями.

Замысел Кортеса поглотить это сообщество, передоверенный почтенному Родриго Ранхелю, увенчался полным успехом. Сам Кортес в то время отправился в Веракрус, чтобы осмотреть местоположения старых городов на побережье. Он хотел иметь в Мексиканском заливе хороший порт. В конце концов было найдено удобное место в нескольких милях от того места, где он впервые высадился в 1519 году, и Кортес приказал перенести туда город Медельин. Здесь он превратился в Ла-Антигуа на реке Каноас. Ранхель же вскоре после успешного завершения своего предприятия умер от сифилиса.

Тем временем в один прекрасный летний день, 24 июня 1523 года, Франсиско де Гарай, губернатор Ямайки и ветеран Санто-Доминго (куда он впервые прибыл в 1493 году вместе со второй экспедицией Колумба), собрал флот из двенадцати кораблей, на которые посадил около 150 конных и 850 пеших кастильцев, а также некоторое количество индейцев с Ямайки, с тем чтобы плыть к Пануко на побережье Мексиканского залива. В его армии были 200 мушкетеров и 300 арбалетчиков; он набил свои корабли товарами, не забыв перед отплытием заручиться разрешением аудиенсии (верховного суда) Санто-Доминго на снаряжение экспедиции в район, уже завоеванный Кортесом.

Согласно Диасу дель Кастильо, на это предприятие Гарая вдохновил ряд разговоров с Антонио де Аламиносом, штурманом Кортеса, человеком блестящего ума{232}. Того тоже много лет привлекала идея основать поселение в этом регионе. Гарай знал Кортеса по Эспаньоле, так что нет ничего удивительного в том, что завоеватель Мексики решил написать Гараю письмо, в котором он приглашал его к себе и обещал, что если у того возникнут трудности с индейцами-уастеками, то он, Кортес, ему поможет. Гарай, однако, решил, что на предложение Кортеса полагаться опасно, и продолжил реализацию своих планов, в которые не посвящал никого.

Гарай добрался до реки Пальмас[42] к северу от реки Пануко и основал там город, который помпезно назвал Витория-Гарайяна. Советников и мировых судей назначили из числа нескольких аристократов, путешествовавших с войском Гарая (Алонсо де Мендоса, Фернандо Фигероа, Гонсало Овалье и Сантьяго де Сифуэнтес).

После этого Гарай по суше отправился к Пануко, в то время как давний знаток этих земель Хуан де Грихальва вел флот вдоль берега. Пешее путешествие было ужасным испытанием для людей, привычных к относительно комфортным условиям Ямайки: переход оказался долгим, жара подавляющей, москиты неутомимыми, лес непроходимым, страдания невыносимыми. Многие солдаты дезертировали, в отчаянии устремляясь прочь от экспедиции в гущу джунглей в поисках облегчения своих мук… и больше их никогда не видели.

Боевой дух падал. Гарай послал своего лейтенанта Гонсало де Окампо в Сан-Эстебан-дель-Пуэрто – где его встретил представитель Кортеса Педро де Вальехо, один из выживших членов экспедиции Нарваэса. У Окампо имелся богатый опыт жизни в Индиях; у него был брат Диего, столь же бывалый конкистадор, сражавшийся и на Эспаньоле, и на Кубе до того, как отправился с Кортесом в Новую Испанию.

Вальехо отправил к Кортесу гонца, прося указаний, и сообщил Гараю, что не сможет прокормить такое количество новоприбывших. Поэтому Гарай расположился в находившейся поблизости Тлаколуле, где опрометчиво сказал индейцам, что прибыл для того, чтобы наказать Кортеса за его дурное обращение с ними. Это необдуманное заявление привело к стычке между частью людей Гарая и Вальехо, в которой последние, благодаря лучшему знакомству с местностью и большей привычке к местному климату, вышли победителями. Однако несмотря на это, численный перевес был на стороне Гарая. Несомненно, в конце концов они бы разгромили людей Кортеса, если бы разыгралось настоящее сражение.

Однако судьба по-прежнему улыбалась Кортесу – Нарваэс предсказывал, что еще какое-то время будет так. В сентябре 1523 года Родриго де Пас и Франсиско де Лас Касас, кузены Кортеса, наконец добрались до Новой Испании с вестью о том, что император назначил его капитан-генералом и губернатором. Вместе с письмом о новом назначении они привезли адресованную Гараю инструкцию, где ему рекомендовалось не останавливаться в Пануко, но, если он хочет основать поселение в Новой Испании, двигаться до Эспириту-Санто, а лучше и еще дальше. Кортес немедленно отрядил Диего де Окампо и Педро де Альварадо, чтобы сообщить Гараю об этих указаниях, отправив с ними еще Франсиско де Ордунью, нотариуса из Тордесильяса, чтобы усилить воздействие императорского указа{233}.

Войско Гарая по-прежнему таяло по причине дезертирства, а сам он, в то время все еще пребывавший в своей Витории-Гарайяна, слег с болезнью. Его корабли были перехвачены Вальехо, артиллерия – Альварадо. В таких обстоятельствах у Гарая не было другого выхода, кроме как принять приглашение Кортеса и отправиться к нему в Мехико в качестве гостя. Таково было унизительное завершение его великого предприятия.

Кортес с Гараем обнялись и обменялись воспоминаниями о старых днях, которые они провели вместе пятнадцать или более лет назад в Санто-Доминго. Однако на Рождество 1523 года, после совместного обеда с Кортесом в доме Алонсо де Вильянуэва – тот был общим другом и Гарая, и Кортеса, – Гарай умер от желудочного недомогания. Зайдя в комнату Гарая, Альфонсо Лукас, один из его друзей (и, возможно, уроженец Севильи), услышал, как губернатор Ямайки воскликнул в полночной тьме: «Нет никаких сомнений, что я смертен!». Это и действительно было так{234}.

Однако Кортесу через несколько месяцев пришлось отправиться в Пануко, поскольку уастеки совсем распоясались, празднуя кончину Гарая, – они считали, что это их колдовское искусство помогло изгнать его и навлечь отмщение на его последователей. Уастеки, которые говорили на языке майя, были врагами мешиков. Они были чрезвычайно распущенными, их жизнь протекала в изобилии и роскоши, поскольку, живя в тропической стране, они могли выращивать достаточно еды, в то время как культ пульке сделал из них настоящих пьяниц. Они создали множество объемных скульптур и всерьез увлекались игрой в мяч, популярной в этом регионе.

Кортес быстро поставил Пануко под испанский контроль. К потрясению и ужасу самого Кортеса и его спутников, они обнаружили там останки нескольких человек, пришедших в эти земли в 1523 году с Франсиско де Гараем: кожа была содрана и выделана, как если бы это была кожа для перчаток. Эта отвратительная находка долго занимала умы конкистадоров{235}.

Кортес назначил Вальехо от своего имени командующим региона, со штаб-квартирой в новом поселении Сан-Эстебан-дель-Пуэрто. Вскоре там уже жили более сотни человек, из которых двадцать семь были кавалеристами, и еще тридцать шесть – мушкетерами или арбалетчиками. Хуан де Бургос, купец из этого же города, который впоследствии стал врагом Кортеса, распространял навет, что будто бы Кортес приказал уастекам убивать как можно больше людей Гарая, однако в этом обвинении нет ни капли правды.

Позднее от испанской короны в аудиенсию Санто-Доминго пришло письмо, выражавшее недовольство тем, что Гараю было дано разрешение снарядить экспедицию в район, уже завоеванный Кортесом{236}.

Приблизительно в то же время самый буйный из Кортесовых лейтенантов, Кристобаль де Олид, вернувшись из Мичоакана и Сакатулы, донимал Кортеса, требуя нового назначения. Он хотел отправиться в Иберас[43] и основать там поселение, поскольку считал, что в тех местах можно найти большие богатства: он слышал, что сети у тамошних рыбаков сделаны из сплава золота и меди, и конечно же, заключил, что жители этих земель должны быть весьма богаты. Кортес сообщал императору Карлу: «Многие кормчие полагают, что существует пролив между этим заливом и другим морем [Тихим океаном], и это та вещь, которую я более всего желаю выяснить, ввиду огромной пользы, которую, как я уверен, ваше августейшее величество сможет из этого извлечь». Помимо прочего, новое поселение под властью Кортеса, вероятно, могло послужить целям реструктуризации владений Педрариаса в Центральной Америке.

Поэтому 11 января 1524 года Олид выступил из Теночтитлана с шестью кораблями, несколькими хорошими пушками и пятьюстами солдатами, из которых сотня были арбалетчиками. Кортес рассчитывал, что Олид и Альварадо должны будут встретиться, поскольку последний уже начал сухопутное путешествие в Гватемалу. С Олидом отправились два клирика, чтобы искоренять содомский грех и человеческие жертвоприношения «со всей обходительностью». Все дома, где индейцев откармливали для будущего жертвоприношения, должны были быть взломаны, а пленники выпущены на волю; повсюду надлежало устанавливать кресты.

Кортес отправил Олида не прямиком в Иберас, а с заходом в Гавану. Там, как надеялся Кортес, тот смог бы прихватить с собой Алонсо де Контрераса – уроженца города Ордас в провинции Толедо, одного из тех людей, что сопровождали его на пути в Новую Испанию в 1519 году, – а также лошадей, свиней, корни маниока и бекон. Однако вместо этого Олид посетил своего прежнего господина, Диего Веласкеса, в то время находившегося при смерти. Несмотря на свое состояние, тот смог поощрить в Олиде его мятежные инстинкты.

Еще несколько испанцев с Кубы изъявили желание отправиться вместе с Олидом в Центральную Америку – куда он немедленно выступил вопреки приказаниям Кортеса. 3 мая 1524 года он высадился в Нако, на реке Чамелекон в Иберасе, в тридцати милях к югу от Пуэрто-де-Кабальос, на побережье Гондурасского залива.

Когда Кортес услышал об этом одностороннем объявлении войны, его первой реакцией была ярость; Петр Мартир в Испании (старой, не Новой) упоминал, что «его шея раздулась» от таких дурных вестей. Однако Диас дель Кастильо, который был с Кортесом в это время, писал, что тем овладела глубокая задумчивость; поскольку по натуре он был человеком горячим, он старался не позволять подобным эмоциям брать над собой верх{237}.

Кортес послал против Олида отряд преданных людей под предводительством своего кузена Франсиско де Лас Касаса с пятью кораблями и сотней солдат{238}. За короткое время они добрались до Триунфо-де-ла-Крус в Иберасе и начали высадку. Олид попытался им воспрепятствовать, и между Касасом и Олидом завязалось короткое морское сражение. Последний, должно быть, чувствовал, что его окружают враги уже с тех пор, как ему пришлось за несколько дней до этого отправить два отряда своих людей вдоль реки Печин, чтобы попытаться остановить, а то и захватить в плен Хиля Гонсалеса де Авилу, вечного искателя приключений, который приходился старшим братом другу Кортеса Алонсо де Авиле и который теперь продвигался к северу из Панамы{239}. Поэтому Олид предложил кузену Кортеса Лас Касасу перемирие, и тот согласился некоторое время оставаться на борту своего корабля.

Однако увы, ему пришлось пожалеть о своем мирном решении! Налетевший шторм выбросил Лас Касаса на берег, и он потерял тридцать человек и все свое оружие. Ему пришлось отдаться на милость Олида, а вскоре к нему в его заключении присоединились Хиль Гонсалес де Авила и бывший паж Кортеса Хуан Нуньес де Меркадо, которые были схвачены, когда они пробивались к северу.

Олид был в восторге от такого неожиданного поворота событий, и поспешил написать Веласкесу на Кубу, хвастаясь, как он всех перехитрил. Но Веласкес умер в апреле, так и не успев прочитать это письмо. Он послал одного из своих офицеров, Педро де Брионеса, ветерана испанских войн в Италии, установить свое владычество в нескольких близлежащих поселениях. Однако Брионесу нельзя было доверять, поскольку он замышлял вновь присоединиться к Кортесу в Мехико.

В этот момент Лас Касас и Хиль Гонсалес решили убить Олида: это было достаточно просто сделать, поскольку, хотя они и были скорее пленниками, нежели спасенными, в кандалы их все же не заковали. Они раздобыли несколько ножей для разрезания бумаги, и пока Гонсалес де Авила отвлекал Олида разговором, Лас Касас схватил его за бороду и попытался перерезать ему горло. Гонсалес де Авила тоже ткнул его несколько раз. Однако Олид оказался живучим: он вырвался от них и убежал, скрывшись в чаще. Лас Касас бросил клич: «Ко мне, все, кто за короля и Кортеса и против тирана Олида!».

Последнего никто не поддерживал, и вскоре он был выдан. Против него быстро и наспех собрали суд, на котором выдвинули обвинение в мятеже. Лас Касас потребовал для него смертного приговора – и итоге Олиду, одному из великих людей, участвовавших в завоевании Мексики, отрубили голову на площади в Нако. Победители основали на этом месте город, который они назвали Трухильо, поскольку Лас Касас был родом из города с таким названием в Эстремадуре. После этого они с Гонсалесом де Авилой принялись готовиться к возвращению в Мехико.

Эти столь благоприятные для Кортеса события произошли в сентябре 1524 года, но он, не зная о них, решил снарядить против нового врага собственную экспедицию. Его целью было наказать Олида. Это было сомнительное решение, и он, должно быть, впоследствии горько сожалел о том, что принял его. С какой стати он решил, что это необходимо, до сих пор остается загадкой. Почему, по крайней мере, он не подождал, пока до него дойдут вести о результатах экспедиции Лас Касаса? Все его друзья советовали ему не покидать Мехико-Теночтитлан, но он их не слушал. Возможно, он попросту устал от административных проблем и жаждал возвращения к походной жизни.

Как бы там ни было и какие бы психологические причины за этим ни стояли, 2 октября 1524 года, через месяц после казни Олида, великий завоеватель империи мешиков выступил в Иберас по сухопутью. На время своего отсутствия он оставил королевского казначея Альфонсо де Эстраду и счетовода Родриго де Альборноса, чтобы они действовали от его имени в качестве вице-губернаторов. Главным магистратом (главой исполнительной властью в городе) должен был стать Алонсо де Суасо, опытный юрист, только что завершивший хуисио де ресиденсиа (процесс по месту службы) Диего Веласкеса на Кубе. Два других королевских чиновника, Гонсало Саласар и Перальминдес де Чирино, сопровождали Кортеса, равно как и несчастный Куаутемок, последний из мешикских правителей, вместе с его коллегами Тетлепанкецальцином и Коанакочцином, уэй тлатоани (правителями) Такубы и Тескоко соответственно. Кроме них, в свите Кортеса была неунывающая переводчица Марина, надежный Сандоваль, непредсказуемый Алонсо де Градо, удачливый Хуан Харамильо, Луис Марин, Педро де Ирсио и Берналь Диас; все они были его спутниками и в 1519 году.

Кортес также захватил с собой обширный штат прислуги, включавший в себя мажордома, двух распорядителей, стюарда, сапожника, лакея, врача, дворецкого, двух пажей, восемь лакеев и пятерых музыкантов. За ним следовали, согласно его собственному отчету, около сотни верховых и тридцать пехотинцев, а также около 3 тысяч индейцев{240}. Кузен Кортеса Родриго де Пас должен был остаться в Мехико в качестве управляющего его поместьями в Куэрнаваке и Койоакане.

Вскоре после того, как Кортес вышел за пределы центральных земель древней империи мешиков, Саласар и Перальминдес Чирино покинули экспедицию, чтобы возвратиться обратно в Мехико. Кортесу донесли, что между Эстрадой и Альборносом возникли трения, и он решил, что возвращение этих двух чиновников, которых он считал людьми верными, разрядит обстановку в великом городе, восстановление которого он начал с таким успехом.

Пройдя Эспириту-Санто и Коацакоалькос, Кортес оказался в новой для себя стране. Отряд шел через центр полуострова Юкатан – обойдя стороной Копилько, где в изобилии произрастало какао и водилась рыба, и делая короткие остановки в городах Анашушука, Чилапа, Тепетитан, Сагоатан, Истапан – «очень большой город на берегу прекрасной реки, подходящее место для испанского поселения» – и Теутикакар – «замечательный город с двумя очень красивыми храмами» (в одном из которых регулярно приносили в жертву прекрасных девственниц). По приказу Кортеса было построено много мостов – из сучьев, иногда из стволов. Время от времени им приходилось переходить по мостам через болота (в их числе был и мост, построенный индейцами из Теночтитлана), испытывая «сильные мучения по причине голода».

Нанимая каноэ, людям Кортеса довелось вести много любопытных разговоров с индейцами, и Кортес при помощи Марины прочел немало проповедей о преимуществах христианства. Некоторые индейские вожди – например Апасолан, – обратились в христианство и сожгли своих идолов. Иногда они праздновали мессу, в сопровождении сакбутов и флажолетов. Кортес получал множество подарков, золотом и женщинами, медом и бусами, ланями и игуанами. На пути отряда вставали джунгли, которые им приходилось преодолевать ползком, и плоские равнины, на которых пасся скот. Испанцам довелось видеть высокогорные внутренние моря более 100 миль в поперечнике, терпеть ночные бурные дожди и страдать от москитов. Временами задували «ужасные северные ветра»; случались дни, когда отряд двигался вперед только благодаря мощным течениям широких рек.

Было также и раскрытие предполагаемого заговора Куаутемока, Коанакочцина из Тескоко и Тетлепанкецальцина из Такубы и их последующая казнь через повешение, которая произошла в Исанканаке в Пепельную среду, 28 февраля 1525 года (судя по всему, двое знатных мексиканцев, Сиуакоатль, иначе «Хуан Веласкес», и Мойельчуицин, он же «Тапия», выдали переговоры своих сотоварищей о возможном бунте){241}. Гуанакалин, сын владыки Тескоко, и Таситетле, его ровня из Тлателолько, были перепуганы, но против них обвинения выдвинуто не было.

Кортесу встречались купцы из мексиканских торговых городов Шикаланго и Лос-Терминос, продававшие какао, хлопчатобумажные ткани, краски, факелы, бусины из ракушек, иногда сплав золота с медью. В рацион участников экспедиции входили сушеный маис, какао, бобы, перец, соль, куры и фазаны, а также собаки, которых специально разводили для использования в пищу. Порой они передвигались на плотах, на каждом из которых, помимо десяти человек, помещалось около семидесяти бушелей маиса, а также немалое количество бобов, перца и какао.

В конце концов, испытав множество лишений, испанцы добрались до Нито, в углу залива между Юкатаном и Гондурасом, где встретили около восьмидесяти испанцев, среди которых были двадцать женщин – у них не было оружия и лошадей, и судя по всему, они умирали от голода. Их оставил здесь Хиль Гонсалес де Авила, когда возвращался в Панаму. В отряде Кортеса тоже не хватало еды, и возможно, они бы все умерли с голода, если бы не неожиданное прибытие корабля из Санто-Доминго, привезшего тринадцать лошадей, семьдесят свиней, двенадцать бочек солонины и около тридцати караваев хлеба – «такого, какой пекут на островах», т. е., очевидно, из маниоки. Кортес начал строить каравеллу и бригантину, надеясь с их помощью снова наладить сообщение с островами. Разумеется, ему стало известно о сражении между Олидом, Лас Касасом и Гонсалесом де Авилой, а также о смерти первого из них. Кортес выразил сильное недовольство, узнав о торговле индейскими рабами, которая шла в те дни на Ислас-де-ла-Баия – островах у побережья Гондураса, – в большом объеме, становясь все масштабнее; он объяснил, что прежде освободил этих рабов, которые были захвачены на Кубе Родриго де Мерло. Теперь Кортес изображал себя другом индейцев.

Тем временем в Мехико-Теночтитлане происходило множество странных, тревожных, совершенно неожиданных событий. Прежде всего, отсутствие Кортеса, по всей видимости, не имело никакого значения. Так, 1 января 1525 года в доме лисенсиадо (лиценциата) Алонсо Суасо, друга Кортеса из судейской среды, произошло собрание городского совета. Присутствовали управляющий делами Гонсало де Саласар и инспектор Педро Альминдес Чирино, отосланные обратно в Мехико, чтобы поддерживать порядок, пока Кортес, генерал-губернатор и аделантадо, находится в путешествии. Также здесь были Гонсало де Окампо – управляющий Гарая, который в Мехико стал мэром, – кузен Кортеса Родриго де Пас, главный магистрат, принесший Кортесу добрую весть о его генерал-губернаторстве, и Бернардино Васкес де Тапия, конкистадор знатного происхождения из Талаверы-де-ла-Рейна[44], бывший с Кортесом на протяжении всей кампании по завоеванию Мексики и еще не успевший проявить себя как жесткий критик великого конкистадора, которым он вскоре окажется. На собрании эти испанские завоеватели выбрали на следующий год двух мэров, четырех городских советников и общественного представителя.

Одним из мэров стал Леонель де Сервантес, который был из отряда Нарваэса и только что вернулся из Испании вместе со своими дочерьми на выданье; вторым – Франсиско Давила, знавший Кортеса еще в 1508 году на Кубе. Советниками были назначены Гутьерре де Сотомайор, Родриго де Пас, Антонио де Карвахаль и Хуан де ла Торре, а общественным представителем был выбран Педро Санчес Фарфан, происходивший из знаменитой семьи севильских юристов (эскрибанос).

Карвахаль, де ла Торре и Санчес Фарфан были в армии Кортеса на протяжении всего завоевания; последний несколько лет находился в плену у индейцев на Кубе. Так что в персоналиях новых членов городского правления не было ничего неожиданного{242}. Казалось, они ничуть не изменились с прошлых времен; на новых должностях они за 1525 год справедливо распределили 211 наделов земли, из которых 114 были городскими участками, а 97 – фруктовыми садами (уэртас). Несколько наделов были отведены для постройки мельниц, и один отдан женщине, Исабель Родригес, жене Мигеля Родригеса из Гуаделупы, которая лечила раны «лос энфермос де ла конкиста» («больных завоевателей»){243}. Однако новые неприятности были уже недалеко.

На протяжении 1525 года временные правители Новой Испании, в особенности Перальминдес Чирино и Гонсало де Саласар, убедили себя в том, что, поскольку от Кортеса нет никаких вестей, то он, должно быть, мертв. 22 августа городской совет вынес официальное решение по этому поводу. 15 декабря Родриго де Альборнос написал в Совет Индий порочащее Кортеса письмо, где он был назван «снедаемым алчностью тираном»{244}. Когда кузен Кортеса Родриго де Пас попытался протестовать против того, что Саласар и Перальминдес Чирино берут на себя такие полномочия, то был схвачен и брошен в недавно построенную крепость Атарасанас. Его принялись расспрашивать, где находятся «сокровища» Кортеса, но он отрицал их существование; он был подвергнут пыткам и вскоре после этого убит.

Это был чрезвычайный поворот событий, еще больше усугубленный тем, что Саласар с Чирино присвоили большую часть владений Кортеса. В Мехико воцарился террор. Хуана де Мансилья, жена одного из конкистадоров, отправившихся вместе с Кортесом, продолжала утверждать, что Кортес и ее муж еще живы, и на этом основании отказывалась повторно выходить замуж. По приговору суда она должна была проехать через город на осле с веревкой, накинутой на шею, и после этого подвергнуться порке плетьми. Другие друзья Кортеса нашли убежище в монастыре Сан-Франсиско. Судья Суасо сбежал на Кубу. Законность существования новой империи была на грани краха.

Затем, 28 января 1526 года, Мартин Дорантес, один из конюхов Кортеса, родом из Бехара, прибыл в Мехико с приказом своего господина о смещении Чирино и Саласара. Он отправился в монастырь Сан-Франсиско, чтобы поговорить с Хорхе де Альварадо и Андресом де Тапией. После некоторой борьбы партия Кортеса вновь взяла власть в свои руки. Несколько месяцев спустя городской совет получил письмо от самого Кортеса, в котором тот оповещал их, что прибыл в город Сан-Хуан-Чальчикуэка в Веракрусе. Члены совета прочли это 31 мая, в день празднования Святого Тела Господня, когда они готовились выйти из наспех и временно построенного собора, чтобы идти крестным ходом. Это послание заставило совет отозвать дарственные на соларес внутри города и уэртас за его пределами, которые были выданы Гонсало де Саласаром и Перальминдесом Чирино{245}.

После более чем полуторагодичного отсутствия Кортес 19 июня вернулся в город, который завоевал и затем отстроил заново. В письме императору Карлу он писал: «Жители приветствовали меня так, словно я был их отцом». Возможно, он имел в виду не только проживающих в городе испанцев, но и индейцев тоже. Казначей Эстрада и инспектор Родриго де Альборнос, приодевшись, выехали ему навстречу (невзирая на тот факт, что год назад Альборнос столь критически отзывался о Кортесе); управляющий Саласар и инспектор Перальминдес Чирино скрывались в своих домах.

Прежде всего Кортес направился в монастырь Сан-Франсиско, где его бурно приветствовали все его друзья, нашедшие там убежище, и где его старые соратники наподобие Франсиско Давилы, который был его другом еще со времен Кубы, рассказали ему обо всем, что произошло за время его отсутствия. Почти первым его шагом была отмена дарственной на энкомьенду в Такубе, которую он выдал Перальминдесу Чирино, и официальная ее передача Исабель Монтесуме, по случаю ее нового брака с Алонсо де Градо{246}. После этого он приказал арестовать Саласара и Чирино и заключить обоих в деревянную клетку.

С возвращения Кортеса не прошло и двух недель, как наметился новый кризис, касавшийся его лично. Он выразился в прибытии в Веракрус Луиса Понсе де Леона с проверкой его деятельности – ресиденсией. Обычно подобные процедуры предпринимались для администраторов, уходящих в отставку. Связанный узами отдаленного родства с одноименной знаменитой севильской фамилией, этот чиновник был молод и имел репутацию чрезвычайно честного человека. Назначенный хуэс де ресиденсиа Кортеса в ноябре 1525 года, он отплыл в Новую Испанию в феврале следующего года вместе с флотилией в двадцать два корабля. Согласно Петру Мартиру, ему было поручено, если он найдет Кортеса живым, «засыпать его комплиментами и постараться пробудить в нем истинно верноподданнические чувства»{247}. Два месяца он ждал в Санто-Доминго корабля, который бы доставил его в Новую Испанию. Когда он прибыл в Веракрус, то узнал, что Кортес был там буквально несколько дней назад.

Понсе де Леон поспешно двинулся в Мехико-Теночтитлан. По дороге, в Истапалапе, в его честь устроили банкет, на котором ему были предложены подарки, от которых он отказался, и бланманже, которое он съел. Затем они с Кортесом встретились в Мехико, в монастыре Сан-Франсиско, в присутствии Эстрады, Альборноса и большей части городского совета. Ресиденсия Кортеса была объявлена 4 июля. В теории это означало, что с этого момента вся исполнительная власть переходит к инспектору. Кортес, который всегда старался действовать корректно, и к тому же еще не забывший собственного юридического образования, приготовился передать Понсе бразды власти и вручить вару – символический жезл, атрибут его должности.

Однако Понсе был болен – предположительно из-за бланманже, которого он поел в Истапалапе. Он, должно быть, был первым человеком в истории, умершим из-за съеденного бланманже – ибо он сам и несколько его спутников 20 июля заболели, и было много таких, кто обвинял Кортеса в том, что тот их отравил. Доминиканец фрай Томас Ортис был первым в XVI столетии, кто распространил этот слух, хотя сам он с двенадцатью соратниками прибыл в Новую Испанию лишь 2 июля.

Прежде чем умереть, Понсе передал свои полномочия сопровождавшему его пожилому юристу Маркосу де Агиляру и вручил ему вару как символ должности. Агиляр, уроженец красивого римского города Эсиха, что между Севильей и Кордовой, появился в Индиях в 1509 году. Он стал главным магистратом в Санто-Доминго и всегда поддерживал семью Колумба, за каковую неблагоразумную преданность в 1515 году был ненадолго заключен в тюрьму. Он продолжал государственную службу в качестве алькальде майор, но затем по высочайшему повелению был снят с должности как «persona escandalosa». Что это могло означать? Гомосексуальность? Скорее всего нет, поскольку у него имелся незаконнорожденный сын Кристобаль от туземной женщины{248}. Жить с туземной женщиной скандалом не считалось – почти у каждого была по меньшей мере одна такая связь. Пьянство? Но в те времена в этом тоже не было ничего скандального!

Как бы там ни было, он принял титул хустисиа майор Мехико, и на протяжении девяти месяцев осуществлял управление, хотя ничего не знал о Мехико, и к тому же был настолько тяжело болен, что его приходилось кормить с ложки{249}. Кортес держался с ним холодно, но учтиво. Агиляр, со своей стороны, принялся готовиться к ресиденсии Кортеса: собирать свидетелей, составлять опросные листы и встречные опросные листы, нанимать нотариусов, которые, как следовало надеяться, запишут все, что будет поведано вышедшими в отставку воинами, с легкостью и изяществом. Это продолжалось несколько лет.

Среди тех, кто собирался стать свидетелем, был Херонимо де Агиляр, кузен верховного судьи и деятельный сторонник Кортеса еще с тех пор, как он переводил для него с испанского на язык майя, оставляя дальнейший перевод с майя на науатль индеанке Марине.

Однако затем в дело снова вмешалась смерть. В марте 1527 года лисенсиадо Маркос де Агиляр последовал за своим предшественником в могилу. Это была уже четвертая внезапная смерть, случившаяся рядом с Кортесом (предыдущими были его жена, Гарай и Понсе), и обвинения в том, что он каким-то образом к этому причастен, становились все более многочисленными{250}.

Своим преемником в качестве justicia mayor Агиляр назвал Эстраду. Однако городской совет назначил тому в помощники решительного Гонсало де Сандоваля, одного из офицеров Кортеса, и этот офицер поселился в апартаментах justicia mayor на несколько месяцев, пока Эстрада не получил из Испании подтверждение, что ему надлежит править Новой Испанией в одиночку. Однако Сандовалю не позволялось самому браться за ресиденсию Кортеса, которая откладывалась sine die[45].

Несмотря на эту уступку, Кортес начинал видеть, что его оттесняют на второй план в вопросе управления владениями, которые он завоевал. Судя по всему, он так и не оправился после лишений, перенесенных во время путешествия в Иберас. Особенно неприятным испытанием для него было назначение в ноябре 1525 года придворного Нуньо де Гусмана губернатором Пануко.

Сын Эрнандо Бельтрана де Гусмана из Гуадалахары, главного магистрата инквизиции, Нуньо де Гусман казался типичным представителем старой испанской бюрократии. Хуан, старший брат Нуньо, был францисканцем, который позже едва не отправился в Новую Испанию в качестве генерального комиссара ордена. Его младшего брата звали Гомес Суарес де Фигероа, он был придворным и служил императору в Италии. Гомесу предстояло на долгие годы стать выдающимся послом в Генуе, и в качестве такового часто иметь дела с тамошними банкирами, заключая контракты от имени Карла. Это он перевез в Испанию на кораблях несколько великолепных полотен Тициана в качестве подарка Карлу от герцога Феррары.

Нуньо де Гусман отплыл из Испании в мае 1526 года на двух кораблях и галеоне, взяв с собой тридцать слуг, портного, аптекаря, врача, дворецкого и нескольких конюхов. Однако ему пришлось на несколько месяцев задержаться в Санто-Доминго из-за болезни; затем он отправился на Кубу (которую тогда еще называли Фернандина), где его родственник Гонсало де Гусман наговорил ему про Кортеса немало ядовитых слов{251}. В августе Нуньо наконец отплыл с Кубы в Пануко, где вселился в наскоро реконструированный дворец в главном городе провинции, который местные испанские резиденты по-прежнему продолжали называть Витория Гарайяна. Почти сразу же у него начались сложности с колонистами.

В те дни в Новый Свет прибывали люди изо всех областей Испании, в особенности в Новую Испанию. «Иностранцам», то есть некастильцам, был разрешен въезд с 1526-го по 1538 год, что означало, что все жители обширного королевства Арагон имели позволение искать приключений в этих краях. Евреи, мавры, цыгане и еретики теоретически не допускались, но в те годы было проще простого обойти правила, и вот мы видим множество въезжающих в Новый Свет новообращенных христиан. Сюда прибывали, наверное, от 1000 до 2000 иммигрантов в год – разумеется, больше мужчин, чем женщин{252}.

Книга I

Вальядолид и Рим

Глава 7

Карл: от Вальядолида до падения Рима

Год 1527-й был полон злодеяний и событий неслыханных на протяжении многих веков: падения правительств, жестокость правителей, вселяющие страх осады городов, великий голод, самые ужасные бедствия почти повсюду.

Гвиччардини, «История Италии»

В период между 1523-м и 1529 годами император Карл, он же Карл Гентский, был в первую очередь королем Карлом – разумеется, королем Арагона в той же мере, что и Кастилии с ее множеством затруднений по ту сторону океана. Проведя, как это ни необычно, в Вальядолиде целый год, с июля 1522-го по 25 августа 1523 года, он затем отправился в Наварру, а затем в Арагон – а именно в Монсон, что лежит в горах между Барбастро и Леридой, где река Сегре сливается с Синкой и где арагонские короли традиционно собирали свой местный парламент – кортесы. После этого он побывал в Каталонии, Андалусии, Севилье и Гранаде. К 1524 году его путешествия в совокупности уже делали его на самом деле королем Испании.

Однако у Карла были и свои личные трудности – прежде всего связанные с его матерью. В январе 1525 года кузен Карла, Фадрике Энрикес, адмирал Кастилии, в своем письме к нему упоминал, что посетил королеву Хуану и что она жаловалась ему на плохое содержание со стороны маркиза де Дения, который был и его, и ее близким родственником{253}. Маркиз, которого звали Бернардино Диего Сандоваль-и-Рохас, человек сухой и черствый, был губернатором Тордесильяса – а следовательно, главным надзирателем за Хуаной «ла Лока». В этот момент разговора с Энрикесом Хуана находилась в светлом уме, однако «в дальнейшей беседе ее речь стала неясной»{254}.

Кроме того, Карлу не хватало денег. Польский посол Дантиск в феврале 1525 года отзывался, что он никогда не видел, чтобы испанский двор был «настолько нищим», как на тот момент. «Деньги добываются беспрецедентными методами, и все посылается в армию в Италии. Император пребывает в чрезвычайной нужде», – добавил он в своем дневнике, когда пришел получать орден Золотого Руна для собственного монарха, утонченного Сигизмунда I Польского. Разговор между Карлом и Дантиском происходил на немецком и итальянском. Дантиск и сам страдал от нехватки денег, несмотря на то что получал хороший доход из своих владений в Польше. Имея всего лишь шестьдесят дукатов в месяц, он не мог жить так, как требовалось послу: он мог позволить себе всего лишь шесть или семь лошадей и десятерых слуг{255}.

Однако уже наступали более счастливые времена. Петр Мартир в своем письме в Рим – которое оказалось последним{256}, – говорил о двух судах, прибывших в Севилью из Новой Испании под командой Лопе де Саманьего, который впоследствии еще сыграет роль в управлении заокеанской империей. На борту находились два тигра, а также серебряная кулеврина[46], посланная Кортесом в предыдущем октябре, еще до того, как он покинул Мехико-Теночтитлан{257}. Дантиск сообщал хорошие новости об Индиях, в частности об «открытии новых островов», которые он не называл, но которые, по его словам, «изобиловали золотом, пряностями и благовониями (aromas)». Он докладывал, что только за один день в Новой Испании причащаются 70 тысяч человек, и добавлял, что, поскольку там была жестокая засуха, испанцы убедили индейцев пройти процессией, неся впереди крест, вследствие чего начался дождь и урожай был спасен. «Эти индейцы гораздо больше похожи на людей, нежели те, что были открыты прежде [в Карибском море], и плавание к их островам оказалось короче, чем путешествие португальцев»{258}.

А 10 марта император Карл получил еще более замечательные новости: вслед за триумфом в Неаполе его итальянская армия – под предводительством надежного Антонио де Лейвы, любезного Шарля де Ланнуа (вице-короля Неаполя), коварного француза коннетабля де Бурбона и блестящего Франсиско де Авалоса[47], который стал маркизом Пескара, – разгромила французов при Павии; был даже взят в плен король Франции, беспринципный и обаятельный Франциск I.

Ланнуа лично отнял меч у короля Франциска, однако победа была по большей части делом рук Авалоса – одного из наиболее замечательных дворян-воителей своего века. В 1512 году, когда ему было всего лишь двадцать два года, он стал капитан-генералом испанской легкой кавалерии, и в тот же год был ранен и захвачен в плен французами под Равенной. Известно, что он обладал «крепким телосложением и ясными большими глазами, которые, хотя обычно были мягкими и кроткими… начинали метать молнии», когда он был возбужден{259}. В 1524 году он искусно прикрывал отступление испанцев под натиском французов и перед битвой при Павии отдал Франции тело доблестного капитана Байярда{260}. Связанный узами дальнего кровного родства с Кортесом, он унаследовал итальянский титул, но говорил только на испанском{261}.

В 1509 году Авалос сыграл пышную свадьбу с очаровательной поэтессой Витторией Колонна (позднее она станет близким другом Микеланджело), которая прощала ему постоянное отсутствие и неверность. Он был настоящим человеком эпохи Возрождения, чья жизнь была полна необычайных подвигов, а представления о благородном пыле и жажда славы внушены запойным чтением рыцарских романов. Драматург Торрес Нахарро (весьма итализированный испанец) в 1517 году посвятил ему сборник своих пьес «Propaladia»{262}. Виттория Колонна писала для него стихи: «Qui fece il mio bel sole a noi ritorno / Di regie spoglie carco e ricche prede…»[48]. Судя по последней главе «Государя» Макиавелли, многие итальянцы были согласны с его представлениями о патриотизме. Он страдал от ран, полученных им при Павии, и испытывал горечь из-за отсутствия признания со стороны императора. Однако Изабелла, герцогиня Миланская, писала ему: «Я желала бы стать мужчиной, синьор, хотя бы только для того, чтобы быть раненной в лицо, как вы, и поглядеть, пойдут ли мне эти раны настолько же, насколько они идут вам»{263}. Последние месяцы его жизни были запятнаны подозрением, что он заигрывает с идеями о возвращении Италии независимости, из-за происков одаренного патриота Джироламо Мороне{264}. Авалос умер от полученных ран в декабре 1525 года.

Император оставался в Испании, и учитывая, что французский король был его пленником, могло показаться, что весь мир лежит у его ног. Его брат Фердинанд восторженно писал ему: «Ваше Величество ныне повелитель всего мира!»{265}. Снова эта соблазнительная мысль!

Впрочем, проблемы дальнейшей стратегии не потеряли своей серьезности. Что надлежит делать с Франциском? Как Карлу следует обращаться со своим союзником Генрихом VIII Английским, который, как он начинал теперь понимать, был помешан на самом себе? Гаттинара считал, что его императору пора заявить права на все свое бургундское наследство: «Бургундия, не больше и не меньше!». А возможно, ему стоит также потребовать себе Прованс у коннетабля Бурбонского. И несомненно, необходимо созвать Вселенский церковный собор – и его должен организовать император, поскольку папа Климент не способен ни на что, кроме оправданий в собственном бездействии.

Однако ничего подобного не произошло. Совет Кастилии разделился на два лагеря. Гаттинара хотел новых владений, стремился к решениям, враждебным для Франции, и большинство других фламандцев придерживались той же точки зрения. Ее поддерживал и герцог Альба. Однако Ланнуа и Авалос, герои последней войны, советовали заключить с Францией мирный договор, и к ним присоединился духовник императора Гарсия де Лоайса{266}. Во время благодарственной мессы, отслуженной после победы при Павии, доминиканский священник произнес проповедь, призывая объединиться общим фронтом против неверных и проповедуя «всеобщее согласие»{267}. Философ-гуманист Вивес, живший в то время в Оксфорде, призывал к терпимости, ибо, по его выражению, это был замечательный шанс «сотворить доброе дело, заслужить себе награду перед лицом Господа и славу среди людей»{268}.

Нерешительность Карла после Павии объяснялась прежде всего неразберихой в имперской канцелярии, возглавляемой Гаттинарой, который, несмотря на острый интеллект и высокую компетентность его как чиновника, также постоянно видел везде направленные против него заговоры. Так, например, в июле 1525 года в Толедо, по свидетельству венецианского посла Гаспара Контарини, он в присутствии губернатора провинции Брес Лорана де Горрево, Генриха Нассауского и Адриана де Круа принялся жаловаться императору, что другие ущемляют его авторитет. Карл попросил Гаттинару изложить свои претензии письменно. Тот так и поступил, яростно обвиняя секретариат в коррупции, которая, судя по всему, охватывала не только незаменимого доселе Кобоса, но также и его собственного протеже Лалемана, начинавшего понемногу вытеснять самого Гаттинару{269}.

Во время другого совещания в Толедо, на котором присутствовали Кобос и Уго де Монкада, владыка Мессины, коварный, жестокий и смелый, а также сам Гаттинара. Карл объяснил ему, что в Испании должность канцлера подразумевает не то, что он себе представлял. Здесь канцлер является верховным советником короля, а не главой всего государственного аппарата. Гаттинара немедленно попросил у короля разрешения оставить двор. Карл с грустью удовлетворил его просьбу, но затем пожалел о своем решении и послал Лорана де Горрево исправлять положение. Горрево посетил Гаттинару, в то время как председатель Совета Индий Гарсия де Лоайса пригласил Гаттинару к королю на обед.

Карл тепло приветствовал своего давнего советника и выразил ему свою любовь. Они уселись за обильную трапезу, включавшую говядину и пиво, как это было у императора в привычке в то время{270}. Теперь Гаттинара, по-видимому, больше всего беспокоился о разрушениях, причиненных имперскими войсками его собственным владениям в Пьемонте. Он писал Карлу: «Бедствия, которые причиняют Ваши солдаты, настолько ужасны, что и турки с неверными не сотворили бы таких, и вместо того, чтобы именовать Вас «освободителем Италии», люди вскорости будут говорить, что Вы принесли им жесточайшую тиранию, какая здесь только существовала»{271}. Без сомнения, Карл был осведомлен об этих позорных событиях – однако ему вовсе не хотелось слышать о них еще и от своего канцлера, чьи тирады и даже проповеди понемногу начинали его утомлять.

Тем временем Франциск I, которого держали под надежным присмотром в замке Пиццигеттоне между Кремоной и Пьяченцей, убедил Ланнуа, что будет лучше, если его отошлют в Испанию, чтобы повидаться с Карлом. Однако когда он под охраной прибыл в Мадрид, Карл не стал спешить на встречу с ним. Он посетил Франциска только когда услышал, что тот серьезно болен, да и то его визит был очень коротким{272}. Месяц спустя в Мадрид прибыла сестра Франциска – Маргарита, герцогиня Алансонская, утонченная и прекрасная правительница эпохи Возрождения, чтобы начать переговоры о его освобождении. Она писала стихи и пьесы, в которых выражала идеи неоплатонизма, а также придерживалась реформаторских взглядов относительно церкви – эта ее сторона хорошо отражена в ее пьесе «Le Miroir de l’вme pкcheresse»[49]. Позже Маргарита вышла замуж за короля Наварры Генриха д’Альбре; их внуком был Генрих IV Наваррский. Карл принял ее со всей учтивостью, и переговоры продолжились в Толедо.

Одной из причин того, что Карл не оказывал большого внимания Франциску и не торопился заключасть с ним мирный договор, было принятое им решение, о котором он сообщил своему брату Фернандо в июне 1525 года: жениться на инфанте Изабелле Португальской. Как и любой холостой монарх в те времена (да и в последующие времена тоже), Карл постоянно получал советы о том, что ему необходимо жениться, и в конце концов остановился на своей двоюродной сестре-инфанте – она была дочерью короля Португалии Мануэла от испанской принцессы Марии, которая сама была дочерью Фернандо и Изабеллы. Английская принцесса Мэри, кандидатура которой тоже рассматривалась, была чересчур молода – в 1525 году ей исполнилось всего девять лет, – а Карла убеждали, что его женитьбу нельзя откладывать. Он смотрел на это мероприятие с весьма приземленной точки зрения: «Моя женитьба, – писал он в своем личном дневнике (он был первым монархом, кто подобным образом раскрывал свои секреты), – станет хорошим поводом потребовать от Испанского королевства крупную сумму». Он знал, что португальская принцесса богата. Карл подумал и о том, что, когда она станет королевой и императрицей, он сможет назначать ее своим регентом, если ему придется покидать Испанию: «Таким образом я, возможно, смогу с величайшей пышностью и честью отправиться в Италию уже этой осенью»{273}.

Женитьба на португальской принцессе могла также помочь укрепить хорошие отношения, которые кастильские монархи стремились установить с Португалией еще со времен Изабеллы{274}. Придворный Алонсо Энрикес де Гусман, человек эксцентричный и неполиткорректный, но обладающий передовым мышлением и умеющий ясно формулировать свои мысли, прибыл в Лиссабон, чтобы рассказать королю Португалии о победе Карла. По его возвращении Карл обратился к нему с просьбой: «Дон Алонсо, вы хорошо сослужили свою службу, а теперь расскажите мне о людях, которых вы встретили в Лиссабоне». Тот отвечал:

«Сир, я видел толстого монарха, довольно приземистого, с очень маленькой бородкой, моложавого и не особенно сдержанного[50]… Я видел королеву, его супругу, которая показалась мне весьма благовоспитанной и соответствующей своему положению, благородной и разумной [она была сестра Карла]. Затем я видел инфанту, весьма сдержанную (bien ansi), и более того (mбs), и более, если можно так сказать, похожую на вас, сир»{275}.

Это была двоюродная сестра и будущая жена императора, которую он со временем глубоко полюбит. Она была очень хороша собой.

Переговоры с Франциском I о мире и с португальской королевской фамилией о будущей свадьбе накладывались друг на друга. 24 октября инфанта и Карл пришли к согласию относительно свадебных мероприятий. Титул последнего теперь включал в себя «монарх островов Канарии и Индий, островов материка и Моря-Океана»{276}. Инфанта приносила с собой солидное приданое: 900000 «doblas de oro castellanas»{277}.

19 декабря Ланнуа представил список из пятидесяти пунктов, по которым король Франции должен был согласиться с Карлом. Наиболее важный из них состоял в том, что Франциску надлежало присоединиться к Карлу в Крестовом походе. Король Франции мог быть освобожден в том случае, если двое его старших (однако тем не менее малолетних) сыновей, Генрих и Карл, будут отправлены на его место в качестве заложников. Франции предписывалось оставить все притязания на Милан, Неаполь и Геную и отказаться от сюзеренства над Фландрией и Артуа. Франциск также согласился, на несколько сомнительных условиях, уступить Карлу Бургундию.

Весьма драматическая сцена развернулась в апартаментах короля в Толедо, где было подписано это соглашение; со стороны Карла присутствовали Ланнуа, Монкада и Лалеман, со стороны Франциска – епископ Амбренский, а также Анн де Монморанси, коннетабль Франции. Карл согласился отдать в жены Франциску свою сестру Элеонору, вдову бывшего короля Португалии Мануэла. Очевидно, это был многообещающий момент – несмотря даже на то, что канцлер Гаттинара был не согласен с условиями и не стал подписывать мирный договор.

После этого император и король устроили празднество в толедском Алькасаре. К ним присоединились бывшая королева Жермена де Фуа и маркиз Бранденбургский, за которого она вскоре выйдет замуж; Менсия, маркиза де Сенете, богатая супруга графа Нассауского и внучка кардинала Родригеса де Мендосы, покровителя Колумба; а также Элеонора, будущая королева Франции. Дантиск замечал, что она потеряла свою красоту с тех пор, как он в последний раз видел ее в Брюсселе{278}, и беспокоился, не потеряла ли она также и цель в жизни. Непосредственно после празднества Элеонора и Франциск отправились на север в Бургос, где принялись ожидать прибытия будущих заложников – сыновей Франциска от первого брака.

Карл, с другой стороны, отправился вместе со двором на юг, в Севилью, где 10 марта 1526 года встретился с уже ожидавшей его инфантой Изабеллой. К своему облегчению, он обнаружил, что она превосходно изъясняется на испанском языке, на котором к тому времени он и сам научился говорить довольно сносно. Они были официально помолвлены кардиналом Якопо Сальвиати, папским легатом в Испании, и почти сразу же после этого обвенчались в Алькасаре{279}. Праздничный бал открывал любимец Карла, фламандец Шарль де Пупе, сеньор Ла Шоль, приложивший так много сил к устройству этой свадьбы{280}.

Алькасар был заблаговременно декорирован в генуэзском стиле – уместно для места, которое было столь многим обязано этому лигурийскому городу. Дантиск докладывал королю Сигизмунду, что бракосочетание не позволили сделать дорогостоящим, поскольку был Великий пост, и кроме того, двор пребывал в трауре по другой сестре Карла, королеве Дании. Судя по всему, на церемонию не был приглашен ни один посол{281}.

Двор оставался в Севилье несколько месяцев, а в июле отправился в Гранаду – город, которым кастильцы к тому времени правили уже тридцать лет. Здесь двор остался до декабря и наконец-то принял послов. Пребывание в Гранаде представляло собой затянувшийся медовый месяц Карла и его молодой жены Изабеллы; их наследник Филипп был зачат в сентябре{282}.

Однако к этому времени до двора начали доходить дурные вести. Прежде всего, не успел король Франциск I освободиться, как он в Коньяке вступил в новый и совершенно непредвиденный альянс с папой Климентом VII, который стал известен под названием «Папская лига»[51]{283}. Папский легат Сальвиати в спешке покинул Гранаду. Франческо Мария Сфорца в Милане, а также правители Флоренции и Венеции – герцог Алессандро и дож – оказали Карлу свою поддержку. Император был потрясен тем, что счел предательством со стороны папы Климента, однако тот уже написал Карлу, обвиняя его в том, что тот нарушает мир.

Ответ папе был написан блестящим Альфонсо де Вальдесом, новым секретарем Карла для ведения латинской корреспонденции; он был сыном старого христианина, совершившего ошибку – или, возможно, выказавшего хороший вкус, – женившись на женщине из конверсо{284}. Убежденный эразмист, Вальдес стремился повлиять в этом ключе и на своего господина, Карла, посредством черновиков речей и писем, которые для него писал, – так же, как часто поступают современные спичрайтеры. У Вальдеса была идея империи, где Карлу отводилась роль реформатора именно благодаря принятию им эразмианских взглядов. В своем диалоге «Бnima» он писал: «Первое, что я сделал, – это дал понять всем и каждому, что я имею такое влияние на короля, что могу сделать с ним все, что только захочу, и что он ничего не может сделать без меня»{285}. Вальдес был естественным союзником Алонсо де Манрике, инкисидора-хенераль, который считал, что имеет королевскую поддержку в вопросе использования Священной канцелярии в гуманистических целях.

Карл присутствовал в Гранаде, в апартаментах Гаттинары, 17 сентября 1526 года, когда письмо для Климента было вручено новому нунцию. Этот человек всецело подходил для того, чтобы оценить значение подобного документа, ибо им был не кто иной, как мантуанский писатель Бальдассаре Кастильоне, прежде являвшийся послом герцога Урбинского к папе Льву X в Риме. В 1519 году он также был представителем в Риме рода Гонзага – до тех пор, пока не отправился в Испанию в 1524 году. Там он натурализовался и вскоре получил сан епископа Авильского. В 1526 году он был поглощен работой над своим диалогом «О придворном»[52], который будет опубликован в Венеции в 1528 году и станет знаменитым трудом для многих поколений.

Кастильоне вовсе не хотелось посылать Клименту VII столь резкое послание, однако Карл настаивал: «Милорд нунций, после того, как вы примете у меня это письмо для Его Святейшества, в котором я перечисляю некоторые несправедливые обвинения против меня, я, пользуясь случаем, более полно выскажу свои мысли в устной форме, и я могу лишь надеяться, что в дальнейшем папа станет относиться ко мне, как добрый отец относится к преданному сыну»{286}. Император прибавил, что он желает видеть мир не только в Италии, но и во всем мире, поскольку только таким образом могут быть побеждены турки. Однако если папа будет действовать не как отец, но как враг, не подобно пастуху, но подобно волку, то Карлу ничего не останется, как апеллировать ко всеобщему церковному собору{287}. Нунций неохотно согласился передать эти замечания своему господину в Риме.

Переговоры Кастильоне с императором Карлом продолжились в Гранаде. Кастильоне восхищался Карлом. Согласно его отчету от 17 августа, в этот день представитель Франции в присутствии самого Кастильоне и венецианского посла Гаспара Контарини объяснился относительно возникновения новой «Папской лиги». Император был в ярости и сказал французу так: «Если бы ваш король сдержал свое слово, мы бы простили ему этот поступок. Но он предал меня, его действия недостойны ни короля, ни дворянина. Я требую, чтобы христианнейший король, поскольку он не в состоянии держать своего слова, снова стал моим пленником. Лучше нам будет сразиться и решить нашу размолвку рукопашной, чем проливать кровь многих христиан». Этот вызов на рукопашный поединок был типичным для Карла рыцарственным жестом[53]. В то время многим все еще казалось, что испанцы не играют никакой роли в формировании политики Карла V: все политические решения принимала ограниченная группа фламандских советников{288}.

Гаттинара сказал, что возможно, тем, кто доселе доверялся Франции и пренебрегал Италией, пришло время ответить за свои поступки. Для того чтобы получить поддержку от немецких правителей, включая его брата Фердинанда, Карл пообещал помилование всем, кто разошелся с ним во взглядах в 1521 году на Вормсском рейхстаге.

20 августа от папы Климента пришел короткий ответ, и Кастильоне с удовлетворением отметил, что Карл не выглядел разгневанным. Гаттинара подготовил новый ответ на двадцати двух страницах – Вальдес, с гордостью официального спичрайтера, заявлял, что сам писал для него черновик. Это было послание «Pro divo Carolo… Apologetici libri duo». Гаттинара представил его Совету Кастилии в гранадском доме генуэзской купеческой семьи Чентурионе. В тогдашних обстоятельствах этот документ выглядел чрезмерно эразмианским, поскольку он пытался уничтожить политические притязания папства и свести роль папы исключительно к пастырской деятельности{289}.

Впрочем, вскоре после этого разразилась новая катастрофа: солнечный мир, в который была погружена Гранада во время королевского медового месяца, закончился в сентябре с прибытием ужасных вестей из Венгрии. 29 августа султан Сулейман в битве при Мохаче разгромил христианское королевство Венгрию; король Людовик (приходившийся Карлу зятем), два архиепископа, пять епископов и множество дворян были убиты. В поражении сыграла значительную роль новая, более мощная и современная артиллерия турок. Удар был совершенно непредвиденным. Неделей позже Сулейман был уже в Буде. Где удастся остановить турецкую армию? В Вене?

Вдова Людовика и сестра Карла Мария пребывала в смятении. Она делала все возможное для того, чтобы ее брат Фердинанд, который был мужем ее золовки, сестры короля Людовика Анны Венгерской, наследовал ее мертвому мужу. В кои-то веки можно было наблюдать единодушный отклик со стороны христиан: дворяне, прелаты, города, все учреждения христианского мира были готовы предпринять все возможные усилия. «И снова, – отмечает современный историк, – Кастилия выказала свою европейскую и христианскую природу»{290}.

Как бы там ни было, ответ Гаттинары папе Клименту был отправлен. Этот документ обвинял Климента в вероломстве и оправдывал то, как сурово обошелся Карл с Реджио, Моденой и Миланом. Язык письма зачастую был саркастическим: едва ли можно поверить, замечалось в нем, что наместник Христов способен приобретать земные блага ценой хотя бы капли человеческой крови – разве это не противоречит учению Святого Писания?{291}

Тем временем эрцгерцог Фердинанд был наконец избран королем Богемии. Однако значительную часть того, что осталось от Венгрии, захватил трансильванский дворянин Янош Запольяи – с которым, а затем с его потомками, Габсбурги будут вести то затухающую, то вновь возобновляющуюся гражданскую войну на протяжении двух поколений.

После долгого пребывания в Гранаде, 5 декабря король, королева и двор покинули город и направились в Убеду, где на некоторое время остановились в великолепном новом особняке королевского секретаря Кобоса. Именно здесь Карл подписал контракт с Франсиско де Монтехо, позволявший тому завоевывать и колонизировать Юкатан. Это означало отмену прежней дарственной, отдававшей Юкатан Лорану де Горрево, которому это право было предоставлено в 1519 году.

А 7 декабря в Гранаде был издан эдикт, согласно которому сюда, в Гранаду, переводилась инквизиция, до этого имевшая своей штаб-квартирой Хаэн. Этот эдикт положил начало уничтожению значительной части местной культуры и своеобразия – гонению подверглись арабский язык, традиционные платья и костюмы, ювелирные украшения и бани.

Неделей позже Карл подписал также соглашение с еще одним ветераном экспедиций в Новой Испании, опытнейшим конкистадором Панфило де Нарваэсом, давая ему позволение «открывать, проникать и заселять» территории от реки Пальма (возле Пануко) до мыса в самой южной части Флориды – то есть все побережье современного Техаса, Луизианы, Миссисипи и Флориды{292}. Нарваэсу нужна была новая миссия – и вот наконец нашлась такая, которая была как раз по нему.

12 декабря епископ Бадахоса назвал Карла «монархом и повелителем всего мира, чья цель – преследовать и искоренять язычников и неверных»{293}. В Андалусии никто не вздрагивал, слыша слово «искоренять». Перед тем, как покинуть Гранаду, император постановил, что население этого города должно отказаться от мавританских одеяний – впрочем, он давал им шесть лет на то, чтобы износить те, которые у них уже имелись. Карл поручил Гаспару де Авалосу и Антонио де Геваре наведываться в город и проверять, не продолжают ли жители придерживаться мавританских обычаев{294}. Этим людям удалось противостоять таким выступлением, как, например, протест графа Рибагорсы, которого направили арагонские мудехары, чтобы он попытался сохранить их прежний статус{295}. Теперь эти сановники, наряду с некоторыми гранадцами, выступали с прошениями в пользу консерваторов. Некоторые из них доблестно сражались за роялистов в войне с комунерос.

Двор путешествовал из Убеды в Вальядолид, сделав на пути остановку в Мадриде, – маленьком городке в середине Испании, которую кардинал Сиснерос сделал своей временной столицей. Здесь Карл с Изабеллой оставались до тех пор, пока не отправились в расположенный поблизости монастырь Аброхо, чтобы провести там Страстную неделю.

Тем временем в Италии боевой дух имперской армии, разбившей Франциска при Павии, слабел с каждым днем. Солдатское жалованье было постыдно низким. Благородный Авалос умер от полученных ран. В Вальядолиде собрались кортесы, и дворяне заявили, что, если король собирается лично принимать участие в войне против «турок», их жизни находятся в его распоряжении – однако они отказываются платить дополнительные налоги для финансирования кампании. Прелаты также заявляли, что не могут дать денег, а прокурадорес, представлявшие города Кастилии, настаивали, что страна чересчур бедна для подобных экстравагантных предприятий. Нищенствующие ордены заявили, что их миссия – молиться за победу; хотя иеронимиты все же согласились продать свои серебряные потиры, если станет очевидно, что именно христиане первыми заключили мир. Бенедиктинцы также предложили 12 тыс. дублонов, а военные ордена согласились пожертвовать пятую частью своих пенсионов.

Карл раздумывал над возможными последствиями этих разочарований, когда до него дошли новые дурные вести, – на этот раз из Италии. Предыдущей осенью частная армия семьи Колонна вошла в Рим, и папа бежал в свой замок Кастель-Сант-Анджело на Тибре. Докладывали, что прежний папский дворец в Ватикане был полностью разграблен – солдаты обшарили даже папскую гардеробную и спальню{296}. Имея перед глазами такой пример, изголодавшаяся имперская армия приняла это за намек. В мае 1527 года она также вошла в Рим – приказ о наступлении отдал командующий, коннетабль де Бурбон. Хаос царил повсеместно. Большинство движимых предметов, как, например, золотой крест Константина, золотая роза, полученная в подарок папой Мартином V и тиара папы-реформатора Николая V, пропали. Аббат Нахера говорил, что ничего сопоставимого с этим не было видано со времен разрушения Иерусалима{297}. В безопасности не был никто. Были убиты порядка 4 тысяч человек, среди них и сам Бурбон – возможно, выстрелом из аркебузы Бенвенуто Челлини. В этой смерти придворный Кастильоне увидел знак божественного гнева, направленного против его армии{298}. Ватиканская библиотека оказалась спасена только благодаря вмешательству принца Оранского, который тоже был ранен и отдавал распоряжения с постели. В Сикстинской капелле устроили стойла для лошадей{299}.

Узнав об этих событиях в середине июня, император Карл сказал, что он совершенно не желал такого dйnouement; можно не сомневаться, что он не имел отношения к жестокостям, которые творила его армия. Тем не менее, папа в Кастель-Сант-Анджело был теперь его пленником, как прежде Франциск I. Карл написал Бурбону – он еще не знал тогда о его смерти, – что больше всего он желает «доброго мира» и надеется, что папа прибудет в Испанию, чтобы помочь его добиться{300}. Гаттинара оставался под рукой. Талантливый секретарь Карла, Альфонсо де Вальдес, писал в своем диалоге «Lactancio y un arcediacono», что Рим получил не больше того, что заслуживал{301}.

Затем Карл полностью отдался празднествам, устроенным в Вальядолиде в честь рождения его наследника, инфанта Филиппа, «Hispaniarum princeps». Торжества проходили в доме Бернардино Пиментеля, отпрыска знаменитого рода графов-герцогов Бенавенте, прямо напротив церкви Сан-Пабло. Впервые император имел с собой превосходный комплект гобеленов, изображающих добродетели, который был сделан в честь его коронации в Ахене в 1520 году{302}.

В том же июне Франсиско де Монтехо, опытнейший конкистадор, который сам извлек немало пользы из всех своих добродетелей, отплыл из Санлукара и с четырьмя кораблями и 250 солдатами двинулся к Юкатану{303}, а Панфило де Нарваэс отправился во Флориду на трех кораблях, имея при себе 600 человек{304}.

Интеллектуалы Испании собрались в этом месяце в Севилье, чтобы обсудить значение работ Эразма Роттердамского под благосклонным председательством Верховного инквизитора Алонсо Манрике де Лара – либерального деятеля церкви, которому Эразм посвятил свою книгу «Enchiridion militis Christiani». Ее перевод на испанский, выполненный знаменитым проповедником Алонсо Фернандесом де Мадридом, каноником Паленсии и архидьяконом Алькора, и отпечатанный Мигелем де Эгуйя из Алькалы, имел такой общенародный успех, какого доселе еще не бывало в истории испанского книгопечатания.

Манрике де Лара, двоюродный брат герцога Нахера, был сводным братом поэта Хорхе Манрике. Новый Великий инквизитор подружился с Карлом еще во времена его детства в Нидерландах; он служил мессу в соборе Святой Гудулы, провозглашая Карла королем Испании в 1516 году{305}. До этого Манрике был епископом Бадахоса, где провел немало времени, обращая мусульман, многие из которых приняли имя «Манрике». Он был ярым felipista – сторонником покойного короля Филиппа, – и позже Фернандо заключил его в тюрьму; но также он переписывался с Сиснеросом, который сделал его епископом Кордовы. Он был с Карлом на его коронации в Ахене, а в 1522 году Карл назначил его архиепископом Севильи, а также Великим инквизитором. Один из современных историков называет его «un hombre ilustre, cortesano, erasmista y abierto»{306} – определения, не применимые ни к одному из последующих Великих инквизиторов.

На обсуждении идей Эразма в Севилье присутствовали все великие имена испанской Церкви – Антонио де Гевара, автор «Золотой книги Марка Аврелия» (он все еще делал вид, будто обнаружил ее в библиотеке Козимо Медичи во Флоренции); Франсиско де Витория, знаменитый юрист, который тогда все еще пребывал в Сан-Эстебане, доминиканском монастыре в Саламанке; епископ Силисео, молодой, но уже известный как жесткий антисемит, – чтобы услышать, как Великий инквизитор говорит убедительную речь в защиту своего голландского друга. Это была уже вторая такая дискуссия – нечто подобное, хотя и в меньшем масштабе, уже состоялось в марте.

Манрике приложил все усилия, чтобы попытаться превратить инквизицию в инструмент распространения эразмианских идей – это была весьма примечательная эпоха в истории этого учреждения. Возможно, Бартоломе де Лас Касас возлагал на Священную канцелярию сходные надежды, когда в 1517 году убеждал Сиснероса поддержать ее создание в Новом Свете.

Совет инквизиции решительно подтвердил свою поддержку Эразма. Монах-августинец фрай Дионисио Васкес, которого считали величайшим проповедником того времени и который был знаменит в Италии не меньше чем в Испании, даже сложил о великом голландце элегию{307}. В конце концов, даже папа воздал Эразму хвалу. Однако впереди всех друзей роттердамского мыслителя поджидали великие опасности, и наибольшая из них происходила из того факта, что после перевода верховного суда в Гранаду в 1505 году испанская бюрократия встала на жесткий курс в большинстве вопросов – и этот курс еще более ужесточился, когда в 1526 году туда же была переведена и инквизиция из Хаэна.

Глава 8

Альварадо и Гватемала: завоевания четырех братьев

Я снова снарядил Альварадо и отправил его из нашего города [Мехико] шестого декабря 1523 года. Он взял с собой 120 всадников, а вместе с заводными лошадьми всего вышло 160 лошадей; с ними было 300 пехотинцев, 130 из которых – арбалетчики и аркебузиры.

Письма Кортеса к Карлу V, 1524 год

Горячие теологические споры казались чем-то очень далеким от практических вопросов политики Новой Испании. Ибо Кортес снарядил новую замечательную экспедицию, которую возглавил блестящий, жестокий, непредсказуемый, восхитительный и бесстрашный Педро де Альварадо, эстремадурец из Бадахоса – ей предстояло выступить к перешейку Теуантепек, а затем в Гватемалу.

Какой бы далекой ни казалась Гватемала – эти испанцы были конкистадорами из Эстремадуры. В ноябре 1522 года Альварадо получил большую энкомьенду в болотистом Шочимилько, непосредственно к югу от Мехико-Теночтитлана, а затем еще одну в Тутутепеке, в Тласкале{308}. После взятия Мехико-Теночтитлана в августе 1521 года он выполнил для Кортеса несколько различных поручений – в Веракрусе, в связи с Кристобалем де Тапией, представителем короля (или бургосского епископа), посланного в декабре 1521 года в безуспешной попытке перехватить командование у Кортеса; затем в 1523 году в Пануко, когда ему пришлось разбираться с непредвиденным прибытием Франсиско де Гарая. Теперь же этот эстремадурец, человек сложный и как правило удачливый, хотел получить арену для собственных завоеваний.

Кортес всегда заботился о том, чтобы предоставлять своим близким друзьям возможности реализовать свои амбиции. С Альварадо он был особенно щедр, поскольку знал того со времен их детства, проведенного вместе в Эстремадуре, и потом на протяжении всего завоевания Мексики. Безоглядная доблесть Альварадо (который не щадил ни собственной жизни, ни жизней других) и его надменная гордость впечатляли Кортеса, который сам был благоразумен, осторожен, учтив и терпелив – так нас порой очаровывают наши противоположности.

Альварадо, которого туземные индейцы называли Тонатиу – «сын Солнца» (а иногда и просто «Солнце», «el Sol»), – за его светлые волосы, высокий рост, красивую внешность и голубые глаза, был наиболее популярной фигурой из множества храбрецов, имевшихся в армии Кортеса{309}. В декабре 1523 году Кортес поручил Альварадо задание – отправиться в Гватемалу и поглядеть, действительно ли там, как ему говорили, «множество богатых и прекрасных земель, населенных незнакомыми, не похожими на уже известные нам народами»{310}. Предположительно ему было также известно, что этот регион плодороден, что там произрастают хлопок и какао и что некогда именно оттуда произошли дикие предки таких культур, как маис, томаты, авокадо и батат. Диас дель Кастильо писал, что Кортес просил Альварадо «постараться склонить этих людей [население Гватемалы] к миру, не развязывая войны, и проповедовать им все, что касается нашей святой веры, при помощи переводчиков, которых он взял с собой»{311}. Пользуясь случаем, он тут же добавляет, что Альварадо был «очень хорошо сложен и подвижен, с приятными чертами лица и манерой держаться; и внешность, и речь его доставляли столько удовольствия, что казалось, будто он постоянно улыбается»{312}.

Он был превосходным наездником, любил богатую одежду и всегда носил на шее тонкую золотую цепочку, на которой висел драгоценный камень, а на пальце – кольцо с крупным бриллиантом. Отрицательными его чертами, по свидетельству Диаса дель Кастильо, было то, что он слишком много говорил и порою жульничал при игре в тотолок{313}. Другие впоследствии жаловались на его безразличие к чувствам индейцев, с которыми он обращался так, словно они недостойны даже презрения{314}. Несколько его солдат, участвовавших в экспедиции в Гватемалу, позднее свидетельствовали о его жестокости.

Альварадо выступил в путь. Расстояние было, несомненно, значительное. Даже сейчас сухопутный переход из Мексики в Гватемалу представляет собой нелегкую задачу. Олдос Хаксли с ужасом писал о путешествии из Оахаки в Чьяпас – а ведь он, чтобы увидеть своими глазами долгую линию тихоокеанского побережья, передвигался отнюдь не пешком или на лошади, как Альварадо со спутниками.

Альварадо взял с собой около 330 человек, из которых 120 были конными, а остальные пехотинцами. У него было четыре пушки, которые согласились тащить индейцы{315}, а также сильный отряд арбалетчиков и мушкетеров. Эта экспедиция с самого начала носила семейный характер: вместе с Педро ехали его братья Хорхе, Гонсало и Гомес – все они сопутствовали Кортесу в его волнующих путешествиях, – а также двое его племянников, Диего и Эрнандо де Альварадо, и его будущий зять Франсиско де ла Куэва. При нем имелся капеллан в виде фрая Бартоломе де Ольмедо – мерседария, который прежде путешествовал с Кортесом и делом рук которого были 2500 обращенных, считая до его смерти в конце 1524 года{316}. Все они благоговели перед Педро де Альварадо.

Помимо прочего, у Альварадо имелось значительное количество «туземцев» из центральной части Мексики – около 6 или 7 тысяч человек, согласно расследованию (pesquisa), проведенному Антонио де Луна в 1570 году. Среди которых, по всей видимости, были и мешики, и жители Тласкалы – главные союзники испанцев. Очевидно, имелось и некоторое количество черных африканских рабов{317}.

У Альварадо ушел месяц на то, чтобы добраться до Соконуско – территории, широко известной своим шоколадом, а также, как и сейчас, своими прекрасными пышными женщинами. Педро Альварадо отдал это место в энкомьенду своему брату Хорхе (до этого оно год или два принадлежало самому Кортесу){318}. Мешики окончательно покорили эти земли лишь в начале текущего столетия, во времена правления Монтесумы – но еще за сорок лет до этого здешние племена раз в полгода посылали мешикам дань в Теночтитлан{319}. Известность этой стране принесли, кроме всего прочего, прекрасные зеленые перья птички кецаль (квезаль). Возможно, что плюмаж знаменитого головного убора, что хранится в Вене, сделан из перьев здешних птиц.

Братья Альварадо были готовы вот-вот вступить на земли современной Гватемалы. В те времена их населяли три основных племени: народы киче, какчикелей и цутухилей. Все они не отличались по социальной структуре от мешиков, и их жрецы говорили, что они и их вожди изначально пришли из Толлана и Теотиуакана. За ними располагалось воинственное племя под названием «мам». Археологи доказывают, что сюда было три волны вторжений с севера. Именно эти северные завоеватели принесли с собой идею кремации, сменившей погребение в земле; для молитв они использовали пещеры, куда прятали своих божеств; у них был культ войны; они обладали развитой традицией обработки металлов; они пробовали внедрять систему правления, при которой страной управляли два вождя, как в Риме или Спарте; они предпочитали тортильи, а не тамалес; и они поддерживали регулярные торговые взаимоотношения с Теночтитланом.

В бою они использовали глиняные гранаты, которые наполняли углями, осами или шершнями; они обезглавливали своих пленников; они писали на свитках коры свои иллюстрированные генеалогические книги. Эти люди носили хлопчатую одежду – женщины ходили в юбках наподобие саронгов, мужчины – в набедренных повязках. Они принесли с собой из старого Мехико бога дождя Тлалока и нескольких его собратьев из пантеона мексиканских божеств – таких как Шопетотек, устрашающий бог плодородия с содранной кожей, и Шолотль, бог вечерней звезды, брат-близнец Кецалькоатля. Их календарь, как и теночтитланский, был основан на священном цикле из пятидесяти двух лет. Человеческие жертвоприношения, которые они устраивали, были далеки от того масштаба, какой практиковали мешики в XVI столетии, – отсюда можно заключить, что утверждения о том, что эта практика значительно расширилась лишь за последние неколько поколений перед прибытием испанцев, скорее всего соответствуют истине. Единственными, кого убивали согласно ритуалу, были противники в борьбе за власть{320}.

Хотя киче и какчикели были явно связаны друг с другом, они вели многолетние войны за обладание плантациями какао и хлопка. Это было их основной национальной особенностью. Если бы не приход испанцев, этот регион скорее всего в конце концов был бы завоеван мешиками{321}.

Эти земли, как докладывал Альварадо своему командиру Кортесу, были населены столь густо, что «людей здесь больше, чем когда-либо находилось под властью вашего превосходительства»{322}. Подобно всем заявлениям того времени относительно населения или размера армий, это было преувеличением. Однако археологи нашли пирамидальные могильные курганы старой Гватемалы, в которых обнаружили пятнадцать миллионов обломков – составлявших, по всей видимости, более 500 тысяч сосудов. Судя по ним, эти захоронения были созданы в раннехристианскую эру трудом 10–12 тысяч рабочих.

Местность включала в себя нагорье Кучуматан – наиболее живописный из невулканических районов Центральной Америки. Это название может переводиться как «то, что было объединено с великой мощью», но также может означать (на науатле)» место охоты на попугаев». Здесь имелись также поросшие джунглями низины Петена, а также цепь активных и молодых с геологической точки зрения вулканических пиков, которые можно было видеть с моря и которые вдохновили знаменитое высказывание Дизраэли о престарелом кабинете вигов в 1870 году{323}.

Гватемала была землей «Пополь-Вуха» – поэмы, сочиненной в четвертом столетии до Рождества Христова и посвященной сотворению мира. К 1500 году у нее было, наверное, не меньше версий, чем существует диалектов в языке майя, но единственная дошедшая до нас сохранилась в одном из главных кланов племени киче. Принято считать, поэма родилась в этих местах в результате путешествия к Атлантическому или Карибскому побережью и что вожди киче консультировались с ней, когда держали свои советы. Сами киче называли ее «светом, явившимся от моря». Известны и другие ее имена – «Наше место среди теней», а также «Закат Жизни». Изобилующая повторениями и противоречиями, зачастую трудная для восприятия современным читателем, «Пополь-Вух» обладает некоей неоспоримой глубиной, которая делает ее значительной вехой в туземной литературе.

Существование этой выдающейся поэмы, а также высококачественных гончарных изделий, искусно спланированных площадей, расположенных ниже уровня земли, с вертикальными стенами и танцевальными платформами, предназначенными для исполнения религиозных и исторических музыкальных представлений, и, наконец, «Анналов какчикелей»{324} говорят о Гватемале как об одной из наиболее высокоразвитых земель из тех, что собирались завоевать испанцы.

Миновав Соконуско в январе 1524 года, Альварадо разослал письма всем правителям Гватемалы, прося их не препятствовать его продвижению, но склониться перед ним как представителем императора Карла. Если же они будут противиться, заявлял он, то он пойдет на них войной. Как легко догадаться, ответа он не дождался. Такого рода обмен посланиями был делом сравнительно простым, поскольку язык науатль понимали во многих городах киче и какчикелей. Благодаря этому наемники Альварадо из Тласкалы или Теночтитлана могли беспрепятственно разговаривать с местным населением и обеспечивать доставку провизии – по крайней мере, маиса в виде тортильяс или напитка (атоле), или даже запеченного в листьях (тамале), как это делают и по сей день.

Альварадо двигался дальше, через Сапотитлан – страну фруктов саподилла. Затем путешествие стало более затруднительным, поскольку им пришлось продолжать путь вдоль береговой равнины – «льянура костера», – между малонаселенными горами Сьерра-Мадре-де-Чьяпас, поднимающимися почти до 1500 метров над уровнем моря возле границы с Оахакой и до 3000 метров возле юго-восточного водораздела, за которым лежали Гватемала и Тихий океан. Москиты не отставали от испанцев, которые страдали от них больше, чем если бы им пришлось биться со свирепыми врагами{325} – хотя кое с кем из этой категории им тоже довелось повстречаться. Потом, 19 февраля, экспедиция свернула в глубь материка и начали подниматься в горы. Это был первый раз, когда европейцам довелось увидеть (и тем более посетить) эти обращенные к Тихому океану нагорья.

Горные пуэблос представляли собой горстки хижин числом от двадцати четырех до тридцати шести, с глинобитными стенами и крышами из пальмовых листьев. Единственной неизменной принадлежностью этих хижин были установленные на треножники метате – камни для перемалывания зерна, округлые или прямоугольные твердые блоки вулканического происхождения, слегка вогнутые посередине. Как правило, эти деревни не имели защитных сооружений, здесь не было ни центральных улиц, ни просторных площадей; не было, собственно, ничего напоминающего городскую планировку. Зато здесь в больших количествах имелись одноцветные и двухцветные гончарные изделия – чаши, горшки, трехногие курильницы для благовоний, а также статуэтки и флейты.

Прибытие испанцев, по-видимому, было предсказано в книге «Пополь-Вух»: «И не ясно, как они пересекли море; они пересекли его так, словно там не было никакого моря. Там, где воды были разделены, они пересекли его»[54]. Поэтому народы киче находились уже в боевой готовности. Они с воодушевлением напали на туземных наемников Альварадо. Конница Альварадо сумела уравновесить их временный успех; однако киче уже слышали об угрозе, которую представляют собой лошади, и перегруппировались, чтобы напасть на испанцев сверху – в долине у подножия вулкана Санта-Мария, приблизительно в том месте, где теперь располагается город Кецальтенанго (на языке майя он называется Шела).

Так или иначе, атака состоялась и была отбита, вождь киче Текум Уман был убит – предположительно, самим Альварадо. Майя были уверены, что Текум Уман немедленно вслед за этим стал богом, приняв образ орла с перьями кецаля{326}. Легендарная способность многих киче превращаться в животных впечатлила даже Альварадо.

После битвы испанцы несколько дней отдыхали, оставшись на том же месте, только для того, чтобы быть вновь атакованными другой армией киче, насчитывавшей, как приблизительно оценил Альварадо, 12 тысяч человек. Это нападение испанцы также отбили благодаря умелому использованию пушек и кавалерии. После этого киче согласились заключить мир и пригласили Альварадо на переговоры в Утатлан – их главный город, представлявший собой характерную для киче город-крепость на вершине горы, известный благодаря легенде о так называемых «изумительных повелителях»: Кукумаце, умершем в 1425 году, и Кикабе, умершем в 1475 году{327}. Некоторым археологам эти мифические личности напоминают великого мексиканского бога Кецалькоатля (Эхекатля в Гватемале); к тому же в Гватемале имеются в точности такие круглые храмы, какие ассоциировались с этим божеством в Теночтитлане. Здесь были найдены церемониальные площади и здания, служившие гробницами, разрисованные храмы и хорошие дороги, окружающие подножия пирамид, как и в Теотиуакане. Искусные гончарные изделия включают в себя множество статуэток.

Как им и было предложено, испанцы явились в Утатлан в марте, к этому времени уже зная о племенной вражде, существовавшей между киче и какчикелями, – с последними Альварадо как раз перед этим заключил альянс; говорят, что они предоставили в его распоряжение 4000 человек. Однако он нашел ворота города закрытыми. Справедливо опасаясь оказаться в ловушке вместе со своими лошадьми и всеми своими последователями, если он войдет внутрь, Альварадо разбил лагерь под стенами. Здесь его посетили два знатных сановника, вышедшие из Утатлана. Переговоры оказались неудачными, и Альварадо захватил их в плен. Это разъярило остальных вождей киче, которые отдали приказ об атаке. Альварадо в ответ велел предать город огню, и посреди пожара и мелких стычек захваченные им вожди были сожжены{328}.

Позже Альварадо в связи с этим случаем обвиняли в бесчеловечности. Нескольких испанцев призвали в качестве свидетелей в возбужденных в Испании судебных разбирательствах, расспрашивая их, знали ли они, что когда «названный Педро де Альварадо был капитаном… в Утлатане [sic] и Гватемале [sic]… некие сановники пришли с миром, и названный Педро де Альварадо схватил их и сжег их без всяких причин, кроме того, что хотел знать, есть ли у них золото»{329}. Обвинениям не было конца, однако Альварадо так и не был призван к ответу.

В апреле 1524 года Альварадо принялся за какчикелей, которые, сидя в своей столице Куатематлане, с радостью наблюдали разгром своих врагов-киче. Тем не менее, они боялись испанцев с их ружьями, лошадьми и, не в последнюю очередь, устрашающими боевыми собаками. Эти туземные вожди убеждали Альварадо обратить свою армию против населения Атитлана, еще одного города какчикелей, поскольку эти люди уже выказали свою враждебность к испанцам, убив четырех посланцев, пришедших к ним, чтобы предложить заключить соглашение. Поэтому 17 апреля 1524 года Альварадо повел на Атитлан отряд, состоявший из шестидесяти конных, 150 пеших солдат и большого войска какчикелей. После небольшой стычки с индейцами-цутухили у берега озера они с легкостью достигли места назначения. Однако город оказался покинутым, поскольку его население было объято вполне оправданным ужасом. Альварадо, тем не менее, удалось отыскать нескольких индейцев: он послал их сообщить своим правителям, что заключит с ними мир, если они вернутся и признают себя вассалами испанского короля. Правители не замедлили принять эти условия – но остаются сомнения относительно того, насколько они понимали, на что они соглашаются: слово «вассал» не так уж легко перевести.

В мае Альварадо предпринял новое путешествие, на юг Гватемалы, в Панаткат, где были застигнуты врасплох и убиты несколько его туземных союзников, – в первую очередь те, что пришли с ним из Тескоко. В отместку Альварадо сжег город. Затем он двинулся дальше, через Атепак, Такилулу, Ташиско, Мокуисалько и Нансинтлу, и дальше через реку, известную теперь под названием Пас, в страну, которая называется сейчас Сальвадор. Повсюду встречи между испанцами и натуралес происходили сходным образом: первых принимали с миром, после чего натуралес покидали город и бежали в горы, где пытались организовать сопротивление. Единственное серьезное сражение произошло возле Ачиутлы – места, являвшегося воротами в Сальвадор, – где около 6000 бойцов предприняли серьезную атаку и перебили множество туземных союзников Альварадо. Из испанцев никто не был убит, но было несколько раненых, включая самого Альварадо: стрела прошла ему через ногу, и на некоторое время он охромел. Еще долго после этого одна его нога казалась короче другой. На протяжении нескольких месяцев его жизнь была в опасности из-за инфекции.

В конце концов Альварадо продолжил поход в Сальвадор, выдержав еще несколько нападений под Тлакускалько и остановившись возле Кускатлана – наиболее значительного из местных городов, где испанцы в скором времени основали поселение, названное ими Сан-Сальвадор. Один из солдат Альварадо, Роман Лопес, позже свидетельствовал, что, когда они двигались к этому месту, население всех окрестных городов «выходило с миром, и Альварадо затем сжигал их, и обращал людей в рабство, и клеймил их». Педро Гонсалес де Нахера, прибывший в Новую Испанию вместе с Нарваэсом, говорил то же самое: «Этот свидетель был вместе с Педро де Альварадо и присутствовал при том, как все причастные были сожжены, поскольку они хотели сжечь их»{330}. Властители Кускатлана предлагали испанцам пищу, фрукты, одежду – и повиновение. Но вслед за этим, как обычно, они бежали в горы.

Две с половиной недели спустя испанцы двинулись дальше, к Иксмиду, которого они достигли 21 июля. Здесь они вскорости решили основать Сантьяго-де-лос-Кабальерос-де-Гуатемала, поскольку 25 июля был день Святого Иакова, т. е. Сантьяго. Этому городу суждено было стать главным городом колонии, хотя эта местность и претерпела с тех пор некоторые изменения (однако здесь и посейчас можно увидеть узкую насыпь, которой воспользовались Альварадо и его люди, чтобы штурмовать старый город). Альварадо назначил в этот новый город несколько муниципальных советников, или алькальдес ординариос (среди них были Диего де Рохас из Севильи и сын Леонор де Альварадо Бальтасар де Мендоса), в то время как его брат Гонсало стал альгуасил майор, или мэром города. Так испанский образ жизни был еще раз перенесен на новое место в незнакомой стране.

Здесь, через восемь месяцев после того, как они покинули Мехико, Альварадо и его люди отдохнули. Все его уцелевшие туземные солдаты, за исключением преданных ему тласкаланцев, отправились по домам. Однако «Тонатиу» наложил на своих союзников-какчикелей дань: они должны были платить ему золотом, сказал он, даже несмотря на столь существенную помощь, которую они ему оказали. Вожди какчикелей отказались платить и предложили всем своим людям покинуть города и укрыться в горах. Таким образом была разорвана дружеская связь между ними и Альварадо.

И вновь старые распри оказались лучшими союзниками завоевателей. Индейцы-киче и жители Атитлана были рады сражаться против своих давних врагов какчикелей, даже несмотря на изменившиеся обстоятельства. Какчикели, однако, за месяцы их союзничества с испанцами, которых вынудили вернуться в Кецальтенанго, изучили новые тактические приемы. У Диего де Альварадо, племянника Педро, на покорение Кускатлана ушло два года, в то время как его дядя Гонсало завоевывал территорию народа мам, между Чьяпасом и территорией киче. Гонсало де Альварадо был поставлен своим братом Педро во главе этой кампании после того, как стало известно, что окончившийся неудачей план сжечь испанцев в Атитлане в 1524 году был предложен вождю киче Чугне Винселету вождем мам Кайбиль Баламом. Чугна был убит, но его сын Секечул горел жаждой отомстить за него. Секечул предложил провести Гонсало на «великую и богатую землю» народа мам, знаменитую, как он объяснил, своими многочисленными сокровищами.

Около года инициатива дальнейших завоеваний исходила от Гонсало де Альварадо, а не Педро, у которого ушло много месяцев на поправку от полученного им ранения в ногу. Гонсало находился в Индиях с 1510 года и участвовал во всех великих походах Кортеса по завоеванию новых земель. Он был предан своей знаменитой семье, и даже женился на одной из ее представительниц – его жена Бернардина была одновременно и его племянницей, дочерью его брата Хорхе.

В июле 1525 года Гонсало де Альварадо покинул Текпан и отправился в страну народа мам, взяв с собой сорок конных, около восьмидесяти человек пехоты и приблизительно 2000 индейцев, мешиков и киче, исполнявших роль либо носильщиков, либо воинов на первых стадиях сражения. Его задержало начало сезона дождей. Сперва он отправился в Тотоникапан, расположенный на краю земель народа мам, а затем к реке, называемой испанцами Рио Хондо – «глубокая река», – и захватил город Масатенанго, который они перекрестили в Сан-Лоренсо. Выйдя из этого пуэбло и маршируя к Уэуэтенанго, они повстречали армию мам из Малакатана. Однако Гонсало де Альварадо напал на нее со своей конницей, и в завязавшейся схватке самолично заколол копьем вождя мам Кани Акаба. Как это часто случалось, после смерти предводителя сопротивление туземцев было сломлено, и Гонсало оккупировал Малакатан, жители которого поспешили принести вассальную присягу испанскому королю{331}.

Следующим захваченным городом мам был Уэуэтенанго, где водились яркие породы птиц, таких как кецаль, попугай и котинга, чьи перья использовались для украшения причесок и одежды. Население, покинув город, бежало сперва в крепость Сакулеу, с трех сторон окруженную ущельями. Это место было важным центром мамской культуры на протяжении тысячи лет. В начале XV столетия его захватили киче – но по всей видимости, позднее он сумел отстоять свою независимость.

Гонсало де Альварадо потребовал, чтобы город сдался по доброй воле:

«Да будет известно [Кайбиль Баламу], что наше прибытие благоприятно для его народа, ибо мы принесли им весть об истинном Господе и о христианской вере, посланную папой, наместником Иисуса, а также императора, короля Испании, чтобы вы могли стать христианами мирно, по собственной доброй воле. Но если вы предпочтете отказаться от нашего предложения мира, вы сами будете нести ответственность за смерть и разрушения, которые последуют за этим»{332}.

Гонсало дал своим противникам три дня на то, чтобы обдумать его предложение. Ответа не было. Вместо этого с севера прибыла армия мам, чтобы освободить Сакулеу. Гонсало оставил своего заместителя, Антонио де Саласара, который прибыл в Новую Испанию с Нарваэсом, а впоследствии участвовал в большинстве сражений Кортеса возле озера Теночтитлан, чтобы тот продолжал осаду{333}. Сам же Гонсало обратился против деблокирующей армии – хотя к этому моменту его люди уже голодали, и у них не было большой надежды получить пищу до тех пор, пока Сакулеу не будет взят.

Как обычно, наступление испанских наемников было сначала приостановлено индейцами, которые затем были вынуждены сдаться под натиском конницы. Гонсало вернулся к Сакулеу, сопровождаемый нависшей над его войском угрозой голодной смерти; его оставшимся в живых индейским сподвижникам приходилось есть убитых лошадей. Однако в этот момент Хуан де Леон Кардона, которого Педро де Альварадо сделал главнокомандующим на завоеванных территорях киче, прислал ему значительный обоз с провиантом. Сакулеу сдался в сентябре 1525 года, и Гонсало принял командование над всем западным Кучуматаном.

К этому времени Педро де Альварадо оправился от своей раны в достаточной мере, чтобы начать замышлять новую собственную экспедицию, – на этот раз в Чьяпас, надеясь встретить своего старого командира и товарища Кортеса, который в это время находился на пути в Иберас, чтобы наказать самовольного Кристобаля де Олида. Следует вспомнить, что Чьяпас за несколько лет до этого был завоеван Сандовалем. Альварадо хотел, чтобы Кортес официально поддержал его притязания на пост губернатора Гватемалы. Однако непролазные джунгли, колоссальные реки и величественные горы сделали любую мысль о том, чтобы встретить здесь Кортеса, невыполнимой.

Альварадо вернулся в Гватемалу, где обнаружил, что несколько основанных им поселений, и среди них Сан-Сальвадор, были разрушены. Он уже испытывал привязанность к Гватемале и ее народу, несмотря на то что обошелся с ними так жестоко. Возможно, каким бы невероятным это ни могло показаться, что ему импонировало изумительное разнообразие ландшафтов и растительности узкой полоски хорошо орошаемой прибрежной равнины вдоль тихоокеанского побережья. У суровых людей часто обнаруживается своя слабая сторона.

Возможно, ему пришлись по душе кипарисы, плодородные высокогорные равнины, умеренный климат, вулканический камень, используемый для перемалывания зерна и заточки ножей, наличие известняка для приготовления извести. Здесь имелся обсидиан, из которого можно было делать оружие, и железный колчедан для изготовления зеркал. В ручьях можно было найти небольшое количество золота, а также меди; к тому же они изобиловали пресноводной рыбой, так же как прибрежные зоны – моллюсками. Здесь имелась кора для изготовления бумаги, шелк и хлопок для стеганых доспехов, табак, тыквы для изготовления музыкальных инструментов, пчелы, собиравшие мед. Кое-кто из испанцев был впечатлен разнообразием богов в Гватемале, равно как и ритуалами, проводимыми по случаю любого торжества, а также быстротой, с какой католические святые были идентифицированы с местными богами. Несомненно, перед Альварадо были земли несравнимо более богатые, нежели Эстремадура, где располагался его родной Бадахос.

Прослышав о том, что Франсиско де Монтехо, его товарищ по первым дням кампании в Новой Испании, удостоился поста губернатора Юкатана, Альварадо решил вернуться в Мехико-Теночтитлан и оттуда отправиться в Испанию, чтобы добиться для себя такой же должности в Гватемале. К этому времени он уже испытывал «такое влечение к земле Гватемалы и ее народу, что решил остаться здесь и колонизировать эту страну. С этими мыслями он заложил город Сантьяго-де-Гватемала и начал подготовку к строительству собора»{334}. Также он распределил для нового города энкомьенды и назначил городской совет – после чего, для соблюдения формальностей, испросил у его членов разрешения, как командующему, покинуть страну для отъезда в Испанию. В его отсутствие, с августа 1526 года, исполнять обязанности губернатора должен был его брат Хорхе.

Хотя завоевание Гватемалы было еще далеко от завершения, Альварадо оставил в этой стране свой след и будет всегда помниться здесь как «Тонатиу», сын Солнца. Вожди киче, возможно, склонны будут повторить молитву вождей в «Пополь-Вухе»: «Сердце Небес, сердце земли, дай мне силу, дай мне смелость, в моем сердце, в моей голове, ибо ты – моя гора и моя равнина»{335}.

Глава 9

Карл и его империя

Я сосчитал с верхушки мечети [в Чолуле], что в городе имеется четыреста и более башен, и все они были мечетями.

Кортес, письмо Карлу V из Чолулы, 1519 год

Некоторые современные историки питают ложное представление о том, что император Карл уделял мало внимания своим заатлантическим владениям{336}. Такие предположения ничем не подкреплены, даже принимая во внимание его деятельность в Вальядолиде в 1522 году. Так, например, мы можем услышать, что в начале этого года он еще на четыре года продлил прибыльную монополию Лорана де Горрево, уроженца Савойи, губернатора провинции Брес и протеже эрцгерцогини Маргариты Австрийской, на продажу внутри империи черных африканских рабов{337}. Начиная с ноября 1523 года это соглашение было аннулировано, и был разрешен импорт рабов в Индии по новым каналам: 1400 рабов в год было разрешено завозить в Санто-Доминго, 700 – на Кубу, 600 – в Мексику, 500 – в Сан-Хуан и Кастилью-дель-Оро, и 300 – на Ямайку. Горрево компенсировали ущерб, отдав ему пошлину (альморифасго[55]) с 1400 рабов, предназначавшихся для Санто-Доминго. Этот крупный, но простой и откровенный налог постоянно менялся. В 1524 году он был распространен на все товары, завозимые в Новую Испанию, и за последующие семь лет благодаря ему в казну были перечислены 50 тысяч песо{338}.

Затем, как мы уже видели, в октябре 1522 года, всего лишь три месяца спустя после его возвращения в Испанию во второй раз, Карла, как упоминалось выше, убедили выслать четырех важных чиновников, чтобы «помочь» Кортесу в управлении Мексикой. Затем, имел место также прием в честь путешественников Эль Кано и Пигафетты, когда они вернулись из своего кругосветного плавания, которое было предпринято ими за счет Карла, по инициативе покойного Магеллана{339}. Начиная с 1523 года корона перехватывала все драгоценные металлы, отправляемые на родину из Индий; сперва это происходило от случая к случаю, затем стало устоявшейся практикой – все подобное золото, принадлежавшее частным лицам, автоматически обращалось в хурос (регулярные выплаты по фиксированной процентной ставке){340}.

Это верно, что в 1520-х годах испанский доход от Индий был все еще довольно скромным – в 1520 году он составлял от 1525 до всего лишь 134 тысяч песо; королевская доля равнялась 35 тысяч. Для сравнения: между 1516-м и 1520 годами эта цифра составляла 993 тысяч песо, а доля короны – 260 тысяч{341}. Между 1526-м и 1530 годами доход был уже больше миллиона песо, из которых доля короны составляла 272 тысяч, а в очень скором времени события в Перу изменят ситуацию в еще лучшую сторону.

В 1526 году Карла убедили вручить управление Юкатаном и островом Косумель, на который испанцы часто наведывались, но еще не успели завоевать, Франсиско де Монтехо – тому самому идальго из Саламанки, который представлял Кортеса в Испании в первые дни его великого завоевания{342}. До начала этой экспедиции Монтехо был другом Диего Веласкеса, губернатора Кубы, но впоследствии, видя достижения Кортеса, стал одним из его сподвижников. По характеру Монтехо был не особенно алчным – он жаждал славы больше, чем золота. И вот теперь он желал обеспечить поле деятельности для себя самого.

В том же году среди тех, кто занимался выращиванием в Индиях сахарного тростника, стало общепринятой практикой получать правительственные займы, как это сделал на Кубе Хуан Москера в феврале 1523 года. Москера был нотариусом (эскрибано), а также энкомендеро в Санто-Доминго, где он некогда начинал как «ревизор», то есть временный инспектор, и где имел роскошный каменный особняк. О нем говорили, что это «человек очень низкого воспитания, очень страстный и враг хороших людей»{343}. Его сестра вышла замуж за Франсиско де Молину, который был кузеном и протеже Кобоса и дочь которого Мария собиралась выйти за Луиса Колона, третьего Адмирала. Достохвальной целью Москера было добиться для поселенцев на Кубе свободной торговли с другими островами Карибского моря{344}.

Еще одна имперская концессия того времени была дарована лиценциату Лукасу Васкесу де Айльону, давнему жителю Индий. Он родился в Толедо, в семье советника этого города Хуана де Айльона, известного под прозвищем Благой. Он отправился к Карибским островам в 1504 году, во времена правления Овандо, и начал с того, что, посвятив себя сельскому хозяйству и горнодобыче, стал алькальде майор – председателем городского муниципалитета – в Консепсьоне в Санто-Доминго. Возможно, он был конверсо{345}. Он нажил состояние на недвижимости в земле Чикора[56], где владел несколькими сотнями индейцев{346}. В 1505 году он, будучи выпускником университета, выступает в качестве помощника полномочного судьи Алонсо де Мальдонадо. Затем он на пару лет вернулся в Испанию и снова появился в Санто-Доминго уже в 1509 году – чтобы осуществлять ресиденсию (инспекцию деятельности) Овандо. В 1512 году он был назначен судьей в первом верховном суде, или аудиенсии, Индий.

Это назначение не помешало ему по-прежнему торговать туземными рабами с Малых Антильских островов, многим из которых предстояло отправиться на ловлю жемчуга в ледяной воде Кубагуа, у берегов острова Санта-Маргарита. Более того, он финансировал экспедицию Хуана Боно, отправившегося в 1516 году в Тринидад за рабами, также он какое-то время владел монополией на продажу рабов с Лукайоса (т. е. с Багамских островов, или «бесполезных земель»){347}. Его штаб-квартирой был Пуэрто-Плата на северном берегу Эспаньолы, где у него к 1522 году была половинная доля в недавно построенном сахарном заводе. Возможно, он думал о рабочей силе, требуемой для этого предприятия, когда однажды заметил, что «гораздо лучше, если эти индейцы будут рабами-людьми, чем свободными животными»{348}. Хотя жителям более поздних эпох, возможно, и трудно представить себе подобную дилемму, для XVI столетия такая постановка вопроса была вполне нормальной.

Васкес де Айльон был ключевой фигурой в истреблении свободного населения Багамских островов, а также первым среди колонистов Санто-Доминго, где он женился на Хуане, дочери Эстебана де Пасамонте, который был казначеем острова после смерти своего дяди Мигеля.

Этот Васкес был отправлен судом Санто-Доминго, членом которого он по-прежнему являлся, на Кубу, чтобы задержать флот, высланный Нарваэсом против Кортеса в 1520 году. Однако Нарваэс не дал ему этого сделать, и после столь же непродолжительного, сколь и безрезультатного пребывания в Новой Испании и долгого обратного путешествия по морю Васкес вернулся в Санто-Доминго{349}. Позднее, в Кастилии, он будет весьма влиятельным свидетелем, показывающим против Диего Веласкеса и в пользу Кортеса. Он стал рыцарем ордена Сантьяго. Затем у него возникла идея нового похода во Флориду, которой, как ему сказали, правил какой-то великан («seсoreado de un hombre de estatura de gigante»). Снова вернувшись в Санто-Доминго, он потратит все свое состояние на снаряжение экспедиции во Флориду – к которой, однако, не смог приступить вплоть до 1526 года{350}.

Первые решения Совета Индий включали в себя: а) лицензию, позволявшую купцам не только из Севильи, но и из других портов торговать с Индиями, не регистрируясь для этого в Каса-де-ла-Контратасьон (управлении в Севилье, отвечавшем за сношения с Новым Светом){351}; б) контракт на завоевание провинции Санта-Марта на северном побережье Южной Америки, заключенный с Родриго де Бастидасом, сторонником Кортеса, искателем приключений, купцом-конверсо из Трианы; в) безоговорочное позволение всем подданным Испанской империи отправляться в Новый Свет, без различения, откуда они родом{352}; г) запрет будущим конкистадорам забирать в плен жителей Вест-Индии или материка – за исключением случаев, когда они будут необходимы в качестве переводчиков.

Это был весьма мягкий план действий, который так и не был до конца проведен в жизнь. Подобная же судьба постигла одно из наиболее либеральных распоряжений, исходивших от Совета Индий до тех пор, пока он еще не принял окончательную форму – когда 8 марта 1523 года было постановлено, что поскольку против индейцев не ведется военных действий, ни им, ни их имуществу не должно причиняться никакого вреда{353}. Это было одно из первых проявлений в Испании идей фрая Бартоломе де Лас Касаса, который в то время все еще пребывал в своем доминиканском монастыре в Санто-Доминго, изучая материалы перед своим последующим Крестовым походом.

В июле 1523 года Карл пожаловал Теночтитлану (или Мехико, как его к этому времени все чаще называли) собственный герб. Это было высоким знаком отличия, ибо до сих пор для городов Карибского региона таких уступок не делалось. Оформление герба было характерным: щит выкрашен голубым – в цвет воды, в напоминание о великом озере, на котором выстроен город; а позолоченный замок в его центре соединяется с материком тремя дамбами или каменными мостами. Каждый из этих мостов охраняет лев, лапы которого покоятся на замке, – в знак победы, одержанной здесь христианами. Изображение окаймлено бордюром из десяти побегов опунции с шипами{354}. Дарственная была подписана самим императором Карлом, а также Кобосом, Эрнандо де Вегой, доктором Бельтраном, доктором Галиндесом де Карвахалем и Доминго де Очандиано, новым казначеем Каса-де-ла-Контратасьон (на этом посту он наследовал своему усопшему дяде Санчо де Матьенсо){355}. Ни Вега, ни Галиндес де Карвахаль не были членами Совета Индий, но оба на протяжении долгих лет входили в Совет Кастилии.

Примечательно, что в 1523 году в Толедо увидел свет сразу же ставший популярным роман «Кларин Ланданисский» Херонимо Лопеса, а в Саламанке – «Раймундо Греческий» Франциско Берналя. В последнем повествовалось о могущественном короле Египта по имени Клеопатро, мудрой деве Пиромансии, проживавшей в Александрии, а также герцоге Пиринео, который жил в Индии; в эпизодах появлялись короли Шотландии и Норвегии{356}. По всей видимости, этот труд тоже приобрел популярность и не только забавлял, но и вдохновлял королевских придворных.

Совет Индий существовал уже к апрелю 1526 года{357}, когда было объявлено, что поскольку этот Совет оказался в Севилье по случаю бракосочетания государя императора, он собирается расследовать деятельность Каса-де-ла-Контратасьон, которая по-прежнему пребывала в этом городе, – ходило много слухов о коррупции в этом учреждении. Совет попросил глав муниципалитетов в соседних приморских городах (Санлукаре, Палосе, Могере, Пуэрто-де-Санта-Мария, Ньебле), а также коррегидоров Кадиса и Хереса-де-ла-Фронтера объявить о предстоящем расследовании через городских глашатаев.

Совет, обязавшийся предоставить отчет на протяжении тридцати дней, начал со сбора свидетельских показаний. Были опрошены все наиболее известные штурманы. Однако работа заняла больше времени, чем было обещано, и в ноябре 1527 года члены Совета объявили, что, хотя они закончили рассматривать бюджет самого Каса-де-ла-Контратасьон, теперь им необходимо исследовать бумаги отдельных чиновников и счетоводов флота, перевозившего сокровища. В конце концов был обнаружен всего один чиновник, виновный в злоупотреблениях: Хуан Лопес де Рекальде, чьи преступления были перечислены Хуаном де Арандой из Бургоса (давний коллега Лопеса, поскольку он много лет был фактором Каса-де-ла-Контратасьон, но и его злейший враг). Тем не менее, члены Совета обнаружили множество свидетельств некомпетентности. Так, например, распоряжение имуществом людей, умерших во время пребывания в Индиях, осуществлялось из рук вон плохо.

Обвинение Лопеса де Рекальде было ударом для Каса-де-ла-Контратасьон. Он был влиятельным человеком в Севилье со времен основания этого учреждения и исполнял обязанности его счетовода начиная с 1505 года. Это он в 1518 году первым выкупил у Горрево дарованную ему монополию на продажу рабов в Испанской империи, хотя и перепродал ее незамедлительно{358}. Он был главным помощником Родригеса де Фонсеки при отправке королевского флота в Германию в 1520{359}, а также большим другом в Андалусии для многочисленных преуспевающих баскских купцов{360}. Он был женат на Лоренце де Идиакес, сестре Алонсо де Идиакеса – управляющего Кобоса, который будет играть значительную роль в бюрократических играх на протяжении последующих двадцати лет. Обвинение Лопеса де Рекальде Хуаном де Арандой (который организовал экспедицию Магеллана и впоследствии обманул ее участников) означало конец власти приверженцев Фонсеки в Каса-де-ла-Контратасьон.

Пока что единственным следствием этого мероприятия была предпринятая в августе 1520 года постройка в Каса-де-ла-Контратасьон капеллы, где молитвы за души умерших конкистадоров могли возноситься перед прекрасной картиной «Мадонна мореплавателей» кисти фламандского живописца Алехо Фернандеса{361}. Впрочем, доктор Бельтран и доктор Мальдонадо остались в Севилье, вместе с Хуаном де Самано, чтобы продолжать расследование деятельности Каса-де-ла-Контратасьон{362}.

В ноябре 1526 года Совет Индий собрался в Гранаде, в Альгамбре. Карл возглавлял собрание, что было необычно. Присутствовали трое епископов, имевших наиболее сильное влияние в Совете (Гарсия де Лоайса, Мальдонадо и Кабеса де Вака), а также Кобос, доктор Бельтран, Хуан де Самано и дальний родственник Кортеса доктор Лоренсо Галиндес де Карвахаль, который был членом Королевского совета и Кабинета Кастилии и который с большим интересом относился ко всему, что касалось Индий. Здесь был также Урбина, секретарь канцлера – сам его начальник, Гаттинара, отсутствовал{363}.

Совет принял решение, которое сейчас может показаться на удивление гуманным. Отмечая «ничем не умеряемую алчность некоторых из наших подданных, которые отправляются жить в наши владения в Индиях…», а также «дурное обращение, которое они оказывают индейцам, исконно населяющим эти острова и земли на материке», и тем более «огромный и чрезмерный труд, который те предоставляют им в шахтах, добывая для них золото», и «на ловле жемчуга, и в других областях хозяйства», Совет обвинял конкистадоров в том, что они «чрезмерно и неумеренно утомляют индейцев, не давая им достаточно одежды и еды, обращаясь с ними жестоко и с чувствами, противоположными любви, гораздо хуже, чем если бы они были рабами». Это было причиной смерти «весьма большого количества названных индейцев, до того, что многие острова и часть материка оказались в запустении и лишены каких-либо жителей».

Помимо прочего, имелось так много индейцев, которые бежали с рудников, что «это стало большой помехой предпринимаемым попыткам способствовать обращению названных индейцев в нашу католическую веру». «Весьма многие командиры, движимые тою же алчностью и забывая о служении Господу нашему, убили многих из этих индейцев в своих походах и завоеваниях, и также захватывали их имущество – при том, что названные индейцы не давали им никакого повода к подобным действиям».

Далее следовало так называемое «Рекеримьенто» («Требование»): «Если командирам Его Величества доведется открыть или завоевать новую территорию, они обязаны немедленно объявить ее индейским насельникам, что прибывшие были посланы, чтобы обучить их благому обычаю… отвратить их от таких грехов, как поедание человеческой плоти, и наставить их в святой вере и проповедовать ее им ради их спасения».

За этим следовал список обид, причиненных туземцам. Каждый предводитель отряда, получивший от короны лицензию на проведение экспедиции, должен был иметь при себе копию «Рекеримьенто» и зачитывать ее туземцам через переводчика столько раз, сколько это будет необходимо. Также с этих пор каждую экспедицию должны были сопровождать два лица духовного звания, священника или монаха, кандидатура которых была одобрена Советом Индий, чтобы наставлять индейцев в религиозных материях, защищать их от алчности и жестокости испанцев и следить за тем, чтобы завоевание проводилось надлежащим образом. Война могла быть начата только после того, как духовные лица дадут на это свое письменное согласие, и военные действия при любом подобном конфликте должны были вестись в соответствии с методами, дозволенными законом и христианской религией. Помимо вышесказанного, никто не имел права обращать кого-либо из индейцев в рабство, под страхом потери всего своего имущества{364}.

Эта примечательная декларация оставалась формальным законом, которому подчинялись действия испанцев в Новом Свете на протяжении двух поколений. Начиная с этого дня, она вписывалась во все капитуляции и высочайшие разрешения на завоевание новых земель – включая, например, уже упоминавшуюся лицензию относительно Юкатана, выданную Франсиско де Монтехо 8 декабря 1526 года.

Это, однако, не значило окончательной отмены торговли индейскими рабами. Так, к примеру, 15 ноября того же года император Карл дал согласие, позволяя Хуану де Ампьесу вывезти индейцев с «бесполезных островов» у берегов Венесуэлы – Кюрасао и Кубагуа{365}. В тот же день он выдал amplio permiso (полное разрешение) любому из своих подданных из любой европейской страны отправляться в Новый Свет{366}. Это было особенно на руку немцам, которые тоже желали присоединиться к банкету в Индиях.

Эти указы Карла не обошлись без некоторых затруднений. Так, поселенцы на Кубе решили, что индейцев нельзя задействовать в шахтах, но можно заставлять их мыть золото в реках. Даже это послужило причиной жалоб: Родриго Дюран, прокурадор Сантьяго-де-Куба, предсказывал, что если королевский указ будет приведен в исполнение даже с такой модификацией, многие поселенцы покинут остров. Поселенцы на Кубе заявляли, что считают работу в шахтах легкой и настаивали, что «их» индейцы предпочитают ее работам по расчистке территории. Кроме того, доказывали поселенцы, рабочих в шахтах хорошо кормили, давая им хлеб из маниоки и свинину каждый день, в то время как индейцы на энкомьендах ели мясо или рыбу только раз в неделю. Несомненно, за любой попыткой привести эти законы в действие последует катастрофа{367}.

Решающую роль в административной истории Индий продолжал играть Рим. Так, в октябре 1523 года фламандскому епископу-эразмисту Хуану де Убите, доминиканцу, жившему на Кубе, было позволено перенести свою кафедру с восточной окраины Баракоа в «наиболее могущественное место острова – а именно в Сантьяго»{368}. (Король отдал половину своей доли церковной десятины в Сантьяго на завершение постройки собора.) Затем, в 1524 году, папа Климент учредил в Вест-Индии новый патриархат. Первым занять образовавшуюся должность предоставлялось Антонио де Рохасу-и-Манрике, епископу Паленсии – одной из богатейших испанских епархий, в которую входил и Вальядолид{369}. В то время семейство Рохасов, казалось, занимало все вакантные доходные должности в Испании, будь они светскими или церковными. Епископ Антонио к этому моменту уже несколько лет был председателем Совета Кастилии{370}.

Тем временем в 1520 году Диего Колон, сын легендарного Христофора Колумба, вернувшись на пост губернатора Санто-Доминго, обнаружил, что интриги в этой колонии цветут еще более пышным цветом, нежели в Севилье. Главным интриганом по-прежнему оставался королевский казначей Мигель Пасамонте, конверсо из Арагона, игравший ключевую роль в этой колонии со времени своего прибытия туда в 1508 году{371}. Несмотря на очевидную предрасположенность Пасамонте к заговорам, Диас дель Кастильо отзывался о нем с похвалой: «Это человек весьма достойный, обладающий значительным здравым смыслом (кордура), честный даже чрезмерно, всю свою жизнь проведший в целомудрии»{372}.

Через три года после возобновления его губернаторской жизни в Санто-Доминго Диего Колон и его жена Мария де Толедо, племянница герцога Альбы – они по всем признакам напоминали королевскую чету, вернулись в Испанию. Это произошло в октябре 1523 года, а спустя два месяца Карл, а точнее Совет Индий, наконец-то покончил с властью семьи Колумбов в Новом Свете. Титул «адмирала Моря-Океана» был отозван, равно как и привилегии, некогда пожалованные потомкам Колумба. Все, что осталось у этого семейства, – это титул герцогов Верагуа, территории, приблизительно соответствующей Панамскому перешейку.

У Марии де Толедо, тем не менее, остались финансовые интересы в Карибском регионе. Прежде она с большим успехом торговала индейскими рабами, а сейчас стала торговать африканскими; на данный момент она также управляла доходами своего мужа в Новом Свете. Почему торговля черными рабами была разрешена, а индейцами не поощрялась, остается одной из загадок того времени.

Ввиду отъезда Диего Колона требовалось назначить нового губернатора Санто-Доминго – пока что управление временно находилось в руках председателя суда. Выбор Совета Индий пал на доктора Себастьяна Рамиреса де Фуэн-Леаля, надежного государственного чиновника родом из Вильяэскуса-де-Аро, маленькой деревни к югу от Куэнки. Во время мусульманского восстания в горах Альпухарра в 1500 году он был там судьей, после чего стал инкисидором в Севилье{373}. Несмотря на эту должность, которая наверняка была для него серьезным испытанием, Рамирес де Фуэн-Леаль показал себя гуманным губернатором; в те времена многие либеральные служители церкви все еще стремились вступать в Священную канцелярию, надеясь сделать ее более человечной. «Нет никакого сомнения, – однажды заявил Рамирес, – что туземцы обладают достаточными способностями для того, чтобы воспринять веру, и что они питают к ней огромную любовь». Он также считал, что «они обладают достаточными способностями для того, чтобы выполнять любые механические и промышленные работы»{374}.

У Рамиреса ушло много времени на то, чтобы добраться до Санто-Доминго; он прибыл туда лишь в декабре 1528 года. Тем временем Пасамонте наслаждался, как это часто случалось и прежде, полнотой фактической власти. Пользуясь установившимся междуцарствием, он выдал многим из своих друзей разрешения на торговлю индейскими рабами – включая новую лицензию Васкесу де Айльону, а также Франсиско де Лисауру, еще одному здешнему старожилу, который служил секретарем у Овандо, и Диего Кабальеро, купцу-конверсо родом из Санлукар-де-Баррамеда.

Однако во главе всех этих предпринимателей к тому времени стояли скорее всего Хуан Мартинес де Ампьес и Хакоме де Кастельон. Первый был арагонским другом Пасамонте, в 1511 году являвшимся фактором Санто-Доминго. В 1517 году, на судебном расследовании, проводившемся монахами-иеронимитами, он дал показания, в довольно грубых выражениях заявив, что индейцы «ленивы, тяготеют к роскоши, прожорливы и, будучи оставлены на свободе, не склонны испытывать какое-либо чувство привязанности». Несмотря на это, в 1524 году Ампьес послал армаду кораблей для перевозки в Санто-Доминго восьмисот индейских рабов с островов у берегов Венесуэлы, а в 1525 году отправил в тот же регион еще одну экспедицию. Его агент, Гонсало де Севилья, в целом относился к индейцам терпимо – позиция, ставшая причиной его столкновения с другим путешественником, Мартином де Басо Сабалой.

Все эти работорговые экспедиции были следствием того, что пленных часто использовали в войнах или как заложников. При этом здесь не было ничего похожего на торговлю, которая в то время сопровождала приобретение или мену африканских рабов. Сам Ампьес потратил восемь месяцев, завязывая дружеские отношения с людьми на Кюрасао и Арубе, и вскоре убедил себя, что он единственный способен установить хорошие отношения с южноамериканскими индейцами. У него был план – забрать нескольких индейских вождей тех земель, что позже назовут Венесуэлой, в Санто-Доминго, обучить их и обратить в христианство, после чего отослать обратно в их прежние дома в качестве своих агентов влияния. Нескольких из этих людей, которых ждала столь трагическая судьба, Ампьес поселил в своем доме в Санто-Доминго. Для защиты собственных интересов на южноамериканском побережье он также выстроил на острове Кубагуа крепость, которую оптимистично назвал Нуэва-Кадис и которая вскорости стала центром торговли жемчугом.

Кубагуа, маленький голый островок у берегов Санта-Маргариты, был обозначен как возможное место ловли жемчуга еще в 1502 году Родриго де Бастидасом, купцом-конверсо, который сколотил себе в Санто-Доминго состояние. На протяжении нескольких лет несколько испанских предпринимателей застолбили себе вокруг острова участки дна для промысла жемчуга, несмотря на то что добыча здесь и так велась в чрезмерных масштабах. Испанцы тогда еще не знали, что добычу жемчуга следует ограничивать тремя месяцами – февралем, мартом и апрелем. Зато они прекрасно осознавали, что качество здешнего жемчуга вполне хорошее, хотя и уступает тому, что привозился с Востока. Среди него преобладала «Бланка Росада»{375}. Лас Касас вспоминает, насколько тяжелой работой была ловля жемчуга: это означало необходимость нырять на глубину в холодную воду – задача, которую даже наиболее крепкие индейцы выполняли лишь под принуждением.

Другим влиятельным предпринимателем был Хакоме де Кастельон, внебрачный сын генуэзского купца Бернардо Кастильоне и Инес Суарес, уроженки Севильи. В то время, когда он родился, в торговой жизни Севильи и юго-западной Андалусии ключевую роль играли генуэзцы, так же как и при зарождении торговли в Вест-Индии. Старший брат Хакоме, Томас, сперва представлял свое семейство на Эспаньоле, но затем переправился в Пуэрто-Рико, где построил первый на острове сахарный завод и начал разрабатывать соляные месторождения в Сан-Хуане. Один из его кузенов, Маркос де Кастельон, владел оливковой плантацией неподалеку от Севильи.

Хакоме впервые прибыл в Индию в 1510 году – ему было тогда восемнадцать лет. Здесь он стал партнером еще одного испано-генуэзца, Херонимо Гримальди, а вместе с ним и Диего Кабальеро. Вместе они захватывали индейских рабов на Багамах или на материке. К 1522 году Хакоме уже был капитаном собственной флотилии, которая регулярно ходила к местечку Кумана на материке, сразу за Кубагуа, где он, так же как и Ампьес, выстроил себе крепость. Он стал там главой муниципалитета (алькальде майор) и получал причитавшееся за это жалованье, одновременно продолжая жить в Санто-Доминго. Когда в 1527 году ему был пожалован собственный герб, на нем была изображена крепость, по краям которой располагались головы четырех индейцев{376}. К 1530 году он, как и его брат Томас, владел сахарным заводом под названием «Ла Эспаньола», расположенным возле Асуа-де-Компостела{377}.

Захват, клеймение и перевозка индейских рабов с Багамских островов и севера Южной Америки были, по всей видимости, основной деятельностью испанских предпринимателей в 1520-е годах. Однако Ампьес и Кастельон были вынуждены прекратить ее после 1526 года, когда корона отвела большую часть этой территории географу Фернандесу де Энсисо, после чего стала всячески поощрять немецкий род Вельзеров, которому император Карл был должен много денег.

Однако в 1525 году Диего Кабальеро получил контракт (капитуласьон) на открытие, разработку и заселение берега озера Маракайбо, от Кабо-де-ла-Вела до Кабо-де-Сан-Роман. Тогда считалось, что Маракайбо, возможно, является большим проливом, ведущим в Тихий океан или в Южное море, о котором уже столько говорилось. Это было одной из причин интереса к этому региону Вельзеров из Аугсбурга.

Глава 10

Педрариас, Панама и Перу; Гусман в Новой Испании

Открытая нами добрая земля настолько изобильна и приспособлена для заселения ее христианами, что вы такой никогда не видели… в ней имеется золото очень высокой пробы.

Писарро, письмо к Педро де лос Риосу, губернатору Панамы, 1527 год

Педрариас Давила по-прежнему оставался гением-распорядителем испанских владений в Панаме и Никарагуа, несмотря на то что ему теперь было уже больше семидесяти лет. Он сумел справиться со всеми притязаниями на свою власть и пережил как своих благодетелей, включая короля Фернандо, так и своих врагов, таких как Нуньес де Бальбоа. Говорили, что он заключил сделку с дьяволом, чтобы тот позволил ему прожить так долго. Судья, проводивший его ресиденсию, Хуан Руис де Аларкон, уговорил губернатора согласиться с тем, что он за свой счет открыл Южное море и основал там город Панаму{378}.

Ни один из друзей Нуньеса де Бальбоа не согласился бы с подобным притязанием – но Бальбоа уже все забыли; в самом деле, в документах ресиденсии Педрариаса имя Бальбоа даже не фигурирует. Возможно, к Педрариасу отнеслись с благосклонностью благодаря тому, что он назначил новое местопребывание десяти тысячам тамошних индейцев: на этом нажились восемьдесят три энкомендерос.

Верно, что самая последняя раздача индейцев была больше всего на руку самому Педрариасу – теперь у него на службе находились пятьсот из них. Среди тех, кто извлек несколько меньшую выгоду, были такие предприимчивые люди, как Диего Альмагро (возможно, родом из одноименного города в Новой Кастилии[57]), который получил новую дарственную на двадцать индейцев, прямиком из Панамы, в дополнение к тем восьмидесяти, которые у него уже были на Суси; священник Эрнандо де Луке, севилец из Морон-де-ла-Фронтера, городка в горах поблизости от Севильи, получивший семьдесят индейцев; и неграмотный гигант Франсиско Писарро из Трухильо в Эстремадуре, на чью долю также достались сто пятьдесят индейцев с острова Табога, примерно в пятнадцати милях от Панамы. Об этих перечисленных клиентах Педрариаса мы вскоре еще услышим.

Такие перемещения вызвали сильное недовольство, и новый вице-губернатор Панамы, лиценциат Эрнандо де Селайя, которого Совет Индий уже определил в губернаторы после Педрариаса, урезал долю старого конкистадора до 378 индейцев. За этим последовала внезапная смерть Селайи. Его друзья не замедлили прийти к выводу, что ответственность за случившееся лежит на Педрариасе.

Вскорости в Панаму прибыл Хиль Гонсалес де Авила, королевский счетовод из Санто-Доминго. Подобно многим должностным лицам, подвизавшимся в Индиях в те первые годы, он привлек к себе королевское внимание благодаря тому, что служил при дворе всеми оплакиваемого инфанта Хуана. В те годы он был контино, придворным, фаворитом развращенного, но весьма сведущего епископа Родригеса де Фонсеки. Он прибыл на Эспаньолу в 1509 году вместе с Диего Колоном и был одним из тех, кто вместе с Пасамонте проводил в жизнь идею захвата индейцев с Багамских островов и обращения их в рабство. Будучи старшим братом Алонсо де Авилы, одного из успешных военачальников Кортеса, он впервые прибыл в Дарьен вместе с Педрариасом. Пропутешествовав несколько раз в Испанию и обратно, он в 1522 году объявился в Панаме, где предложил организовать экспедицию на запад для исследования тамошних земель. Хиль Гонсалес и его компаньон Андрес Ниньо, кораблевладелец, выходец из семьи мореплавателей из Могера, отправились в Испанию, где получили лицензию на исследование трех тысяч миль побережья Южного моря. Это разрешение обязывало Педрариаса дать им корабли, построенные Бальбоа вблизи Панамы. Педрариас не хотел этого делать, несмотря даже на королевский указ, до тех пор, пока ему не была предложена хорошая финансовая доля в экспедиции{379}.

Примерно в это же время губернатор выдал разрешение его компаньону, Паскуалю Андагойе, совершить путешествие к югу. Андагойя был баск, родом из провинции Алава; его отцом был идальго Хоан Ибаньес де Арса{380}. Андагойя прибыл в Индии в 1514 году в качестве криадо (воспитанника) Педрариаса – тот отписал ему в завещании, которое составил перед тем, как покинуть Испанию, коня и 6000 мараведи. В конце концов Андагойя благополучно обосновался в Панаме, в 1521 году стал городским советником и женился на сеньорите Товар из свиты Исабели де Бобадилья, жены Педрариаса. Как он сам позднее писал: «Будучи уже богат, я запросил у губернатора Педрариаса разрешения исследовать побережье дальше залива Сан-Мигель» – то есть по направлению к Перу (известном тогда как «Биру»), о богатствах которого он слышал множество рассказов. Судя по всему, там могла оказаться еще одна богатая империя, сравнимая даже с Новой Испанией.

Итак, Андагойя отправился в путь и после столкновения с индейцами чокама повстречал одного из подданных великого правителя-инки из «Биру». Однако вслед за этим произошел несчастный случай – каноэ, в котором он плыл, перевернулось, он наглотался воды и едва не утонул, после чего вернулся в Панаму, чтобы вновь собраться с силами. Прошло три года, прежде чем он смог выступить еще раз. Он составил для Педрариаса отчет обо всем, что видел. Не очень ясно, что именно произошло дальше – но судя по всему, его кандидатура встретила сильное противодействие, из-за чего он оказался вычеркнут из списка тех, кто имел право быть первыми исследователями Перу{381}. Губернатор решил действовать незамедлительно, пока этим делом не заинтересовались все кто попало. Он попросил еще одного своего друга, Хуана Басурто, подготовить экспедицию, но Басурто умер. После этого поле деятельности было открыто для других.

Некоторые указания на то, кем могли быть эти «другие», можно было увидеть уже в 1524 году, поскольку в мае этого года сам Педрариас присоединился к трем успешным и богатым энкомендерос из Панамы, чтобы исследовать «Биру». Этими его спутниками были Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и священник Эрнандо Луке.

Писарро, родом из Трухильо в Эстремадуре, был дальним родственником Эрнана Кортеса, чья бабка Леонор была из семейства Писарро{382}. Альмагро был компаньоном и другом Писарро, чье происхождение мало отличалось от его собственного, в то время как Луке был из Севильи; возможно также, что он был конверсо. Эти трое в совокупности владели половинной долей в планируемой экспедиции на трех кораблях; вторая половина принадлежала Педрариасу.

Писарро имел репутацию лидера, стойкого в тяжелых обстоятельствах и физически сильного; кроме того, он поддерживал дружеские отношения со своими людьми и пользовался у них популярностью. Тот факт, что он был неграмотен, казался не настолько важным. Высказывалось предположение, что в молодости ему приходилось приглядывать за свиньями – учитывая существенную роль, которую эти животные играли в экономике Эстремадуры, это не кажется таким уж невероятным{383}. Альмагро тоже был неграмотен. Луке умел читать и писать – и, разумеется, проповедовать. Он был одним из одиннадцати священнослужителей, сопровождавших фрая Хуана де Кеведо, первого епископа Панамы, на его пути в Новый Свет. Перуанский историк Бусто считал, что Луке обладал необычайным талантом к предпринимательству{384}.

Эти люди тщательно подготовили свою экспедицию, и в ноябре 1524 года Писарро отправился в путь на трех небольших кораблях, взяв с собой меньше двухсот человек. Он плыл из Панамы вдоль тихоокеанского побережья, оставив Альмагро на берегу для поиска подкреплений. Они не считали это слишком многообещающим предприятием; при них были лишь четыре лошади и одна боевая собака – и никаких аркебуз, арбалетов или артиллерии{385}.

Фактически Испания уже оставила в Перу свою отметину, поскольку в 1524 году туда из Кастилии была завезена оспа – хотя ни один испанец даже не ступал на территорию страны{386}.

Незадолго до этого, в январе 1523 года, Хиль Гонсалес и Андрес Ниньо, убежденные, что богатства следует искать на севере, а не на юге, отправились на четырех небольших судах от Жемчужных островов у берегов Панамы на север, по направлению к Гватемале. Подобно всем ранним исследователям этого региона, они надеялись найти пролив, ведущий в Тихий океан. Проплыв почти две тысячи миль, они за последующие полтора года открыли несколько новых индейских государств, но никакого пролива перед ними не явилось. Под конец этого периода их корабли были уже настолько источены червем, что им пришлось продолжить путешествие по суше. С сотней человек они углубились во внутренние районы, пройдя еще приблизительно 300 миль вдоль центральноамериканского побережья. По дороге Хиль Гонсалес де Авила получил множество подарков общей стоимостью более 100 тысяч песо. Эта земля соседствовала с принадлежащей Альварадо Гватемалой, и здесь были те же обычаи, боги, костюмы и язык. Более 32 тысяч туземцев по доброй воле приняли крещение – писал Петр Мартир, как всегда преувеличивая{387}. Хиль Гонсалес сообщал, что в этой части Центральной Америки все плотницкие инструменты делаются из золота – но он скорее всего тоже ошибался, приняв за золото медь.

Их отряд проходил местами, где реки намывали свои берега, и извилистыми путями добрались до места, которое назвали Сан-Висенте, у подножия вулкана Чичонтепек, в долине Хобоа. Пройдя немного дальше, Хиль Гонсалес натолкнулся на местного правителя майя по имени Никойяно, которого убедил принять крещение и который вследствие этого отдал ему шесть золотых статуэток богов, каждая более фута в высоту. Никойяно рассказал ему о другом правителе по имени Никарагуа, который жил приблизительно в 150 милях к западу, и Хиль Гонсалес направился туда и убедил и его тоже принять христианство, вместе с девятью тысячами его подданных. Никарагуа подарил испанцам золотых ожерелий на 15 тысяч песо; Хиль Гонсалес в ответ подарил ему шелковый жилет, холщовую рубашку и красную шапку.

Последовала долгая беседа, в течение которой Никарагуа сказал, что вскорости грядет полное уничтожение человеческой расы, которое люди навлекли на себя своими многочисленными грехами и неестественными похотями. Этот правитель задал Хилю Гонсалесу де Авила множество интересных вопросов, которые, должно быть, показались конкистадору неожиданными, а именно: что вызывает тепло и холод? Допустимы ли танцы и употребление спиртных напитков? Есть ли у людей душа? Хиль Гонсалес ответил ему добротной проповедью, в которой описывались преимущества христианства и порочность человеческих жертвоприношений{388}. Только сейчас он узнал, что индейцев приводят в ужас бороды испанцев.

Хиль Гонсалес и его спутники были также поражены высоким уровнем культуры этих индейцев. В особенности их впечатлили просторные дворцы с этими церемониальными комплексами, имевшими «городскую планировку», по мнению испанцев, мало что могло сравниться в европейском мире{389}. Однако несмотря на все это, словно чтобы напомнить об изначально присущем им «варварстве», индейцы время от времени приносили девушек в жертву близлежащим вулканам.

Хиль Гонсалес двинулся дальше к озеру Никарагуа, которое посчитал устьем пролива, что они так долго искали, и назвал его «Сладкое море» (El Mar Dulce). Ниньо тем временем продолжал исследовать берег с моря. Он достиг залива Чолутека, относящегося теперь к Гондурасу, и политично назвал пролив, соединяющий его с морем, именем бургосского епископа Фонсеки – он сохраняет это название и по сей день.

Затем оба конкистадора возвратились в Панаму, где объявили, что крестили 82 тысячи индейцев и привезли с собой золота на 112 тысяч песо. Педрариас, как и можно было ожидать, потребовал себе пятую часть – однако Гонсалес вместе со своими сокровищами, не попрощавшись ни с ним, ни с кем-либо еще, вернулся в Санто-Доминго. Там он начал искать поддержку, а также отправил в Испанию Андреса де Сереседу с подарками для епископа Фонсеки и предложением, чтобы ему, Хилю Гонсалесу де Авила, было пожаловано губернаторство в Никарагуа, независимое от Педрариаса.

Однако последний не собирался ни от чего отступаться. Он послал в правительство письмо с протестом через своего сына и еще одно – через Гаспара де Эспиносу, лисенсиадо (т. е. окончившего университет юриста) и бакалавра искусств, который был главой городского муниципалитета под началом Педрариаса. Эспиноса был хуэс де ресиденсиа (т. е. судьей, возглавляющим инспекцию) деятельности Бальбоа в 1514 году и не позволял Педрариасу диктовать себе действия. На самом деле он начинал понимать, что Бальбоа был не менее замечательным лидером, чем епископ Кеведо. В 1517 году Эспиноса возглавлял экспедицию на Койбу и убил там тысячи людей{390}. Историк Дейве говорит, что он был «el mбs cruel y despiadado» (самым жестоким и безжалостным) из испанских военачальников{391}. Тем не менее, позднее ему была пожалована энкомьенда с индейцами, приведшая его в 1522 году к судебному процессу против государственного чиновника Сальмерона{392}. На следующий год он вернулся в Испанию, чтобы свидетельствовать перед судом об ущербе, нанесенном Педрариасу экспедицией Хиля Гонсалеса.

Педрариас отрядил Франсиско Эрнандеса де Кордобу{393} в Никарагуа и Коста-Рику, чтобы вступить во владение этим регионом. Эрнандес де Кордоба – возможно, дальний родственник Гран Капитана[58], носившего то же имя, – прибыл в Индии в 1517 году. Следуя контракту, заключенному между Педрариасом, казначеем Панамы Хуаном Тельесом и Эрнандесом де Кордобой, и засвидетельствованному другими конкистадорами, последний отправился в путь на корабле в 1524 году. Он и его люди достигли берега Коста-Рики к югу от Никарагуа, высадившись в местечке Урутина в заливе Никойя, примерно там, где годом раньше Гонсалес де Авила делал остановку со своей экспедицией. Эрнандес де Кордоба основал несколько городов – например Бруселас (названный в честь Брюсселя) возле Пуэнте-де-Аренас, Гранаду на озере Никарагуа, возле индейского поселения Халтеба, Сеговию и Леон-ла-Вьеха, который вскоре станет столицей новой колонии. Среди первых тридцати испанцев, поселившихся там, были люди, которым предстояло блестящее будущее в Перу, такие как Себастьян де Белалькасар и Эрнандо де Сото, ставший главой правления нового города. Среди этой изолированной группы испанцев царила полная неуверенность относительно северной границы их колонии: кого они должны были победить, чтобы утвердить свой «независимый» режим? Олида? Гонсалеса де Авилу? Альварадо? Самого Кортеса? Или, возможно, Педро Морено – фискала из Санто-Доминго, который был послан в Центральную Америку от имени верховного суда этого города, чтобы выяснить, где именно находятся эти и другие отправленные туда конкистадоры?

Эрнандес де Кордоба слышал, что Гонсалес де Авила планирует вернуться в тот же самый регион Центральной Америки с еще одной экспедицией. На самом деле тот уже вернулся в Гондурас вместе со своим другом Андресом Ниньо и поселился в Пуэрто-де-Кабальос, надеясь доказать индейцам, что испанцы не умирают. В скором времени они вошли в контакт с Эрнандесом де Кордобой, и две маленькие испанские армии разыграли два ожесточенных сражения, в которых погибли восемь испанцев и тридцать лошадей.

Эрнандес де Кордоба нажимал на органы правления основанных им поселений, чтобы те признали его своим губернатором. Его попытка узурпировать власть была принята не всеми; в особенности противодействовал ей Эрнандо де Сото, блестящий наездник родом из Хереса-де-лос-Кабальерос (того же города, в котором увидел свет Бальбоа), женившийся на дочери Педрариаса – Исабель. Вследствие этого родства Сото считал действия Эрнандеса де Кордобы пагубными. Кордоба заключил Сото в тюрьму, но друг последнего, Франсиско де Компаньон, освободил его, и оба отправились обратно, чтобы пожаловаться Педрариасу. Тот незамедлительно снарядил экспедицию для захвата озера Никарагуа. Для того поколения конкистадоров это озеро казалось «Божьим парадизом», говоря словами Лас Касаса, которого восхищали не только прекрасные темные воды, но и богатая черная почва вокруг, и длинная цепочка вулканов, протянувшаяся вдоль моря.

Так несколько весьма могущественных людей пытались утвердиться на чересчур маленьком для них клочке Центральной Америки; но вскоре им предстояло отыскать путь если не к счастью, то к процветанию и развитию. Тем не менее, Педрариаса, который, несмотря на пожилой возраст, оставался одинаково жесток и к своим соотечественникам, и к индейцам, казалось невозможным как-либо устранить.

Политические процессы в Центральной Америке в конце 1520-х годов являлись основным фактором в подготовке завоевания Перу. Большинство действующих лиц этой драмы впервые обнаружили себя в событиях, произошедших в Панаме и Дарьене – в частности, такая энергичная личность как Франсиско Писарро.

Тем не менее, в 1528 году Педрариас оставался основной властной фигурой на этой территории, как это было на протяжении предыдущих четырнадцати лет. В канун Пасхи 1528 года он вступил в новую должность губернатора Никарагуа и обнаружил там совершенную анархию. Диего Лопес де Сальседо, племянник губернатора Эспаньолы фрая Николаса де Овандо (вместе с которым он впервые прибыл в Индии в 1502 году), незаконно захватил власть, провозгласив себя губернатором Гондураса без разрешения Совета Индий. Помимо этого, там имело место восстание индейских вождей.

Основными сподвижниками Педрариаса были Франсиско де Кастаньеда, исполнявший при нем роль главы правительства и вице-губернатора, хотя он и не был Педрариасу другом; казначей Диего де ла Тобилья, позднее ставший хронистом этих событий; Алонсо де Валерио был инспектором (веедором); в то время как Диего Альварес де Осорио одновременно являлся первым епископом Никарагуа, основателем монастыря Мерсед и францисканского монастыря в Леоне (Никарагуа).

Лопес де Сальседо в конце концов уступил место Педрариасу и, проведя несколько месяцев в новопостроенной крепости Леон, был отослан домой, в Испанию. Его лейтенантом был Габриэль де Рохас, принадлежавший к знаменитой кастильской фамилии Куэльяр (Габриэль был братом Мануэля де Рохаса, который впоследствии стал губернатором Кубы). Педрариаса по-прежнему осуждали даже его собственные люди, такие как его алькальде майор Кастаньеда, – но это никак не сказывалось на его действиях. Его защитником был Мартин де Эстете, чья жестокость по отношению к индейцам не имела себе равных.

В то время торговля рабами была, по-видимому, единственным способом нажить какие-то деньги в Центральной Америке. Среди наиболее активных в этом виде коммерции были Эрнандо де Сото и Хуан Понсе, которые сотрудничали с алькальдом Кастаньедой, и «их» индейцы продавались не только в Панаме, но и во всем Карибском регионе. Принадлежавший Понсе галеон «Сан-Херонимо» обычно перевозил 450 пьесас (т. е. взрослых рабов), а «Ла Консепсьон», которым Сото и Понсе владели пополам, мог перевозить 385.

Сото и Понсе также уже начинали выказывать свой интерес к «стране Биру». Однако Педрариас, которого убедили продать свою долю в волнующем проекте Писарро за 1000 песо, не хотел, чтобы в нем участвовал кто-либо из тех, кто находился у него под началом. Если Сото и Понсе отправятся в Перу, доказывал он, Никарагуа потеряет своих лучших людей.

Друг Франсиско Писарро, штурман Бартоломе Руис де Эстрада, прибыл на «Сантьяго», специально подыскивая новые проекты касательно «страны Биру». Педрариас запретил любые контакты с ним. Однако Руис сам отыскал Сото и Понсе и почти наверняка взялся предоставить корабли в обмен на ведущую роль в предприятии, которое замышлял Писарро. Сото также согласился поставить тридцать или сорок человек, в основном должников, и около 300 рабов. Затем, в августе 1526 года, Педрариас дал Понсе разрешение на перевозку рабов в свое имение Ла-Посесьон на «Сан-Херонимо» – но Сото вынужден был остаться в Леоне.

Понсе покинул Ла-Посесьон 15 октября, везя на «Сан-Херонимо» 402 раба, а также королевского фактора Алонсо Переса. По прибытии в Панаму, однако, он воспользовался возможностью обсудить с друзьями Писарро их с Сото надежды на участие в многообещающей перуанской экспедиции.

Здесь необходимо вспомнить, как в 1522 году Паскуаль де Андагойя проплыл 200 миль по Тихому океану на юг от Панамы и поднялся по реке Сан-Хуан; мы видели, что Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и фрай Эрнандо де Луке купили у Андагойи его корабли и обеспечили себе финансовую поддержку лисенсиадо Гаспара де Эспиносы, второго по важности человека после Педрариаса в Кастилье-дель-Оро. В 1524 году Писарро сам проплыл к югу от Панамы вдоль тихоокеанского побережья, имея при себе восемьдесят человек и четыре лошади, пока не достиг Пуэрто-де-Айюно, где его соратник Альмагро потерял глаз в стычке с индейцами возле Пуэбло-Кемадо. Затем, в марте 1526 года, Писарро отправился во второе путешествие на юг, взяв с собой менее двухсот человек и еще меньше лошадей, на двух маленьких кораблях, которыми управлял его друг, штурман Бартоломе Руис де Эстрада, столь искушенный в ведении дел с Писарро.

Впервые пересекши экватор в Южном море, они соприкоснулись с перуанской цивилизацией – хотя находились все еще далеко к северу от тех мест, где кончается современный Эквадор и начинается Перу. Им повстречался плывущий на север бальзовый плот под парусами из хлопковой ткани, который вез на продажу перуанские товары: серебро и золото, хлопчатобумажные и шерстяные накидки, другую одежду различных цветов, не говоря о крошечных весах для взвешивания золота. Вид парусов приободрил европейцев, поскольку ни мешики, ни майя не обладали таким преимуществом. Одиннадцать из бывших на плоту человек прыгнули в воду, чтобы избежать пленения, но трое были захвачены испанцами, чтобы впоследствии обучить и использовать как переводчиков – завоевание Мексики научило испанцев, что хороший переводчик более ценен, чем тысяча солдат.

В июне 1527 года Писарро приказал своим людям, число которых к этому времени сократилось до восьмидесяти, возвращаться обратно на север, чтобы укрыться на острове Гальо – голом клочке суши у берегов Панамы, напротив Перекете. Он послал Альмагро в Панаму за припасами, а Бартоломе Руис повез новому губернатору в Кастилье-дель-Оро, Риосу, письмо, в котором подчеркивалось, что их встреча с бальзовым плотом служит свидетельством того, что «Биру» изобилует богатствами – «золото самой высокой пробы», гласило оно{394}. В августе люди Писарро прислали другие письма – в них говорилось о голоде и отчаянии и об их физической борьбе за выживание; в некоторых утверждалось, что их задерживают в экспедиции против их воли{395}. Губернатор Риос дал разрешение тем, кто желал оставить экспедицию, сделать это. Многие покинули остров на шлюпках, высланных губернатором под командованием Хуана Тафура, который привез послание от жены Риоса, Каталины де Сааведра: она желала купить у них перуанские хлопковые ткани.

Писарро собрал на берегу всех своих спутников. Он сказал этим восьмидесяти с чем-то еще остававшимся с ним испанцам, что они свободны уйти, но что он призывает их остаться. Он напомнил им о богатствах, которые они обнаружили на плоту. Кончиком меча он прочертил линию на песке и предложил тем, кто предпочитал славу, золото и приключения в Перу нищете и неустроенности жизни в Панаме, переступить эту линию. Лишь тринадцать человек сделали это: пять андалусийцев, два кастильца, три эстремадурца, один критянин, один баск и еще один человек, чье происхождение не выяснено{396}. Остальные решили, что слышали уже достаточно обещаний богатства и славы.

Писарро послал оставшуюся у него лодку под началом своего спутника Карбайело в Панаму, чтобы привезти обратно Альмагро; а тем временем он и его тринадцать спутников на острове Гальо делали что могли, чтобы выжить. Они вырезали каноэ из дерева сейба и целыми днями рыбачили – им удавалось поймать превосходную рыбу. Они убивали животных, называвшихся гуадакинахес, которые были чуть крупнее зайцев и чье мясо было пригодным в пищу. Других источников питания было немного, зато «москитов было предостаточно, чтобы пойти войной на турков». Около месяца спустя некоторые из людей Писарро открыто высказывали мысль, что «смерть сможет прекратить наши страдания»{397}.

Хроникер Педро Сьеса де Леон пишет, что вернувшись в Панаму, Альмагро и Луке пролили немало слез, читая печальные письма, привезенные с острова Гальо, хотя эти два суровых конкистадора не часто плакали. Говорили, что Писарро прислал сочиненный лично им куплет, который гласил:

Милорд губернатор здоров и процветает:

Работает нож, а мясник отдыхает.

В конце концов Руис вернулся на остров Гальо, где нашел Писарро в полном отчаянии. Руис предложил, чтобы все люди вернулись в Панаму на протяжении шести месяцев. Писарро согласился, но сказал, что сперва они должны все вместе проплыть на юг и посмотреть, что представляют собой берега Перу. Руис не возражал, и они отправились в путь, оставив на берегу наиболее ослабевших из испанцев.

За следующие несколько месяцев Писарро с Руисом добрались до Тумбеса, прибрежного города, где их хорошо приняли, а затем до нынешних острова Санта-Клара и реки Санта, к югу от современного Трухильо, сразу к северу от Чимботе. Здесь андалусиец Алонсо де Молина подарил касику двух свиней, петуха и двух испанских куриц, а критянин Педро де Кандия устроил представление, стреляя из аркебузы. Затем кастилец Антонио де Каррион от имени короля Кастилии принял эту землю во владение. Индейцы, на которых все это произвело мало впечатления, дали испанцам множество подарков – лам, гончарные изделия, хорошую одежду, металлические изделия, а также выделили им еще нескольких мальчиков, чтобы обучить и использовать как переводчиков.

Должно быть, экспедиция Писарро 1527 года добралась до самого устья реки Чинча, что значительно южнее современной столицы, Лимы. На обратном пути было сделано несколько остановок – например в Тумбесе, где Алонсо де Молину оставили учиться языку кечуа. Педро де Халькон из Севильи влюбился в местную девушку и тоже попросил, чтобы ему позволили остаться. Один из моряков Руиса по имени Кунес по сходной причине решил остаться в Пинте. Остальные возвратились в Панаму, где были хорошо приняты губернатором Риосом.

Долгое время Панама бурлила, потрясенная историей «тринадцати с острова Гальо»; люди пересказывали друг другу слухи о ламах, золоте, хлопчатобумажной одежде и других чудесных тканях. Писарро какое-то время молчал. Потом он тоже начал говорить со своими старыми друзями – Альмагро, Луке и Эспиносой. Они согласились, что необходимо послать новую экспедицию, чтобы создать в Перу поселения. О завоевании ничего не было сказано, но все понимали, что если жители Перу решат воспротивиться королевскому указу, изложенному в знаменитом «Требовании», их придется привести к повиновению – разумеется, самыми гуманными из возможных средств. Писарро станет губернатором, Альмагро – аделантадо, Луке – епископом, а штурман Руис – альгвасилом.

Луке, однако же, считал существенным послать в Кастилию представителя, чтобы получить формальное королевское одобрение готовящейся экспедиции. Наиболее подходящим человеком для такого дела он считал Диего де Корраля, опытного кастильца из Ос-де-Овехар, что в провинции Бургос; Альмагро же предлагал для этой роли самого Писарро.

Писарро пользовался популярностью у многих; Овьедо характеризовал его как «доброго человека с добрым характером, хотя и медлительного и неуверенного в разговоре»{398}. Луке сомневался, поскольку он считал Писарро «превосходным воином, но мало образованным и мало знакомым с тонкостями риторики». В конце концов Писарро все же отправился в Испанию, но в сопровождении Диего дель Корраля и Педро де Кандии, критянина-артиллериста.

В 1528 году Писарро было за пятьдесят, и он обладал большим опытом в делах Индий, куда прибыл в 1502 году вместе с Овандо. Он был высок, худощав и силен. Как и Овандо – и, собственно, так же как Кортес и Нуньес де Бальбоа, – он был эстремадурец, незаконнорожденный сын прославленного воина и аристократа Гонсало Писарро, сражавшегося и в Наварре, и в Италии. Мать Писарро, Франсиска Гонсалес, по всей видимости была служанкой, работавшей в женском монастыре Святого Франциска в Трухильо, в услужении у сестры Беатрис Писарро де Инохоса, одной из выдающихся членов семьи Писарро.

Франсиско, возможно, также был в Италии вместе с отцом в 1490-х годах, но в свои первые дни в Санто-Доминго это был всего лишь еще один нищий солдат – хотя и преклоняющийся перед Овандо{399}. Когда в 1537 году ему был пожалован герб, о его службе в Италии вспомнили{400}. Он добрался до Дарьена прежде Педрариаса, и служил под началом Нуньеса де Бальбоа – хотя именно Писарро и арестовал его в 1519 году. Остальные военачальники подчинялись ему как заместителю главнокомандующего.

Писарро показал себя человеком несравненной выдержки и хорошим командиром – таким, которого любят сослуживцы. Он не умел ни читать, ни писать, и его мастерство как наездника было весьма скромным, поскольку он не имел с малолетства дела с лошадьми. Известный сплетник и автор мемуаров Алонсо Энрикес де Гусман описывал его словами: «добрый товарищ, без всякого намека на тщеславие или напыщенность»{401}. Хроникер Гарсиласо де ла Вега, наполовину перуанец, также писавший о нем, говорил, что Писарро «добр и мягок по натуре, и ни разу не сказал о ком-либо дурного слова»{402}. Однажды он спас от смерти слугу-индейца, прыгнув в реку и подвергнув себя большой опасности. На слова осуждения за то, что он пошел на такой риск, Писарро отвечал, что его собеседник, очевидно, понятия не имеет, что значит быть привязанным к своему слуге{403}. В привычках он был старомоден и практически никогда не расставался с тем нарядом, какой носил во времена своей юности: длинный черный плащ до земли, белые сапоги из оленьей кожи и белая шапка; свой меч и кинжал он тоже носил так, как было принято в старину{404}, – впрочем, позже он часто надевал меховую шубу, которую его кузен Кортес прислал ему из Мехико. Как правило, он носил шейные платки, поскольку в дни мира проводил много времени, играя в шары или различные игры с мячом, например в кегли, «и платок был ему нужен, чтобы утирать пот с лица».

Несмотря на все перечисленные добрые качества, он, как и большинство конкистадоров, был всегда готов проявлять жестокость к своим врагам, а также безжалостно убивать индейцев, чтобы достичь психологического превосходства, компенсируя тем самым свой недостаток в численности{405}.

Его друг и впоследствии соперник, Альмагро, также неграмотный, был на несколько лет младше Писарро – в 1528 году ему, должно быть, было под пятьдесят. Судя по всему, он родился в городе Боланьос-де-Калатрава[59], на дороге из Мансанареса в Сьюдад-Реаль. Вероятно, что он был незаконнорожденным сыном галисийского идальго Хуана де Монтенегро от Эльвиры Гутьеррес, служанки в городе Альмагро. В Эльвире, возможно, текла мавританская кровь – факт, послуживший впоследствии поводом для яростных нападок на Альмагро.

Некоторое время он жил вместе с жестоким братом своей матери, Эрнаном Гутьерресом, но затем бежал к матери в Сьюдад-Реаль, где обнаружил ее замужем за владельцем лавки по имени Селинос. После этого Альмагро отправился в Толедо, где служил у лиценциата Луиса Гонсалеса де Поланко, одного из придворных чиновников (алькальдес де корте) при Католических Величествах и многолетнего советника кастильских королей. Здесь у Альмагро произошла жестокая драка с другим мальчиком, после которой он сбежал в Севилью. Там, в 1513 году, он присоединился к экспедиции Педрариаса в скромнейшем из званий: в должности пажа; а затем участвовал во множестве энтрадас (военных экспедиций) в Кастилью-дель-Оро, и около 1515 года стал близким другом Писарро.

Альмагро обладал совершенно иными качествами, нежели Писарро. Судя по всему, он обладал «настолько превосходным знанием леса, что мог преследовать индейца сквозь густейшие заросли, просто идя по его следу, и будь этот индеец хоть на лигу впереди него, Альмагро все равно настигал его»{406}. Он постоянно ругался и, когда бывал рассержен, обращался с окружающими весьма резко, даже если они были знатного происхождения{407} – но его солдаты любили его за «свободный нрав». Энрикес де Гусман считал его «человеком щедрым, откровенным и либеральным, любящим, милосердным, корректным и справедливым, чрезвычайно боящимся Бога и Короля»{408}. Помимо прочего, он прощал долги так, словно был правителем, а не солдатом. С виду он был, по словам Сьесы, «невысокого роста и довольно безобразным, но обладал великой отвагой и выдержкой»{409}.

Альмагро никогда не был к королевскому двору ближе, чем когда был подростком в Толедо. По этой причине в построении имперского мифа он играл меньшую роль, нежели Писарро. Маловероятно, что его имя было знакомо императору – помимо того, что это имя человека, бросившего вызов властям и оспорившего королевские полномочия. И тем не менее, он сыграл существенную роль в имперской политике того времени.

Некоторое время казалось вероятным, что у Писарро и Альмагро имелся третий партнер – клирик Эрнандо де Луке; но сейчас это выглядит малоправдоподобным. Однако первые двое были в те дни исследований связаны их общим участием в так называемой «компанья» – группе человек, каждый из которых отвечал за собственное снаряжение и оружие и получал взамен предварительно оговоренную долю добычи; эта группировка была известна под именем «Компанья дель Леванте». По всей видимости, губернатор Педрариас тоже имел свой интерес; возможно также, какие-то деньги поступали в экспедицию от богатого поселенца Гаспара де Эспиносы, родом из Медины-де-Риосеко, обладавшего большим опытом в панамских делах, – он действовал через своего сына Хуана, который некоторое время был у Альмагро секретарем{410}.

Император Карл регулярно получал новости от Кортеса в Новой Испании, из Санто-Доминго, от губернатора Рохаса на Кубе, от Педрариаса в Панаме и на северном побережье Южной Америки. Что до Новой Испании, то кабильдо (здание городского совета) в Мехико-Теночтитлане по-прежнему совмещало в себе городские и сельские функции, а сам городской совет оставался смесью новоприбывших людей и опытных конкистадоров, прошедших все битвы бок о бок с Кортесом.

В июле 1526 года в Новую Испанию прибыли двенадцать доминиканцев под предводительством врага Кортеса, фрая Томаса Ортиса, присоединившись к уже обосновавшимся здесь францисканцам. Ортис, по всей видимости, был также врагом индейцев. Вскорости он, а также трое других братьев, заболели и вернулись в Испанию так быстро, как только могли. После них представителями доминиканского ордена остались галисиец фрай Доминго де Бетансос с диаконом, фраем Висенте де Лас Касасом.

Скромно пожив какое-то время в съемном жилье, доминиканцы в 1529 году переместились в монастырь, выстроенный специально для них в Тепетлаостоке, сразу за городской чертой Теночтитлана, где Мигель Диас де Аукс, предприниматель времен конкисты, в 1527 году получил энкомьенду{411}. Вначале их воздействие было менее заметным, чем у францисканцев, поскольку они не интересовались основанием школ и не испытывали энтузиазма в связи с идеей обучать туземцев латыни.

Тем не менее, интерес последних становился все заметнее: есть запись за октябрь 1526 года о туземном бракосочетании по христианскому обычаю, когда женился «Дон Эрнандо», брат «сеньора» Какамы из Тескоко, и семеро его друзей. Присутствовали несколько известных конкистадоров, в частности Алонсо де Авила и Педро Санчес Фарфан, они принесли с собой подарки и «самую ценную из жемчужин» – много вина. За мессой в монастыре последовали банкет и бал, на котором присутствовали 2000 человек{412}. Эта свадьба, однако, была не столь впечатляющей, как бракосочетание Течуипо, любимой дочери Монтесумы, выходившей замуж за Педро Гальего де Андраду после смерти своего первого мужа-испанца, Алонсо де Градо. Совершенно неожиданно, спустя несколько месяцев после этой свадьбы она родила от Кортеса дочь Леонору{413}. Педро Гальего был поэтом из Севильи, у него была дочь Хуана Андрада. Позже он приобрел гостиницу на дороге в Веракрус, а также энкомьенду в Искуинкуитлапилько.

Когда Нуньо де Гусман прибыл в Сан-Эстебан-дель-Пуэрто в Пануко в мае 1527 года, там жили шестьдесят или семьдесят испанцев – в домишках с соломенными крышами, окружавших кирпичную церковь, также крытую соломой, и гранатового цвета муниципальное здание. Гусман созвал испанцев и зачитал им в церкви свои инструкции{414}. Он немедленно распустил большую часть городского совета, заменив их людьми, приехавшими вместе с ним. Он объявил касикам, что прибыл в Пануко как представитель короля Кастилии, который является сам для себя верховным наставником, хотя всегда остается еще Бог на небесах. Бога следует почитать, давая Ему подарки. Если ты ведешь на земле христианскую жизнь, однажды ты будешь жить на небесах в Его присутствии. Если же нет, то ты отправишься в ад, геенну огненную, где будешь гореть вечно. Чтобы обеспечить себе жизнь на небесах, индейцы должны были выстроить в Пануко большую церковь и регулярно ходить в нее, вымаливая для себя прощение. У себя в душе касики должны были сохранять полнейшее повиновение королю Кастилии и выступающему от его имени Гусману. Они должны были выполнять свои обязанности перед новыми испанскими хозяевами, но не более того. Если их хозяева будут требовать большего, об этом следовало докладывать Гусману, чтобы он их наказал{415}.

Видя, что новый начальник обещает быть требовательным и на него скорее всего придется тратиться, несколько энкомендерос — таких как друг Кортеса и тоже уроженец Медельина Антонио де Мендоса, который был в Пануко вице-губернатором, – отбыли, взяв с собой своих овец и рабов. Это был тот самый Мендоса, который в 1521 году по поручению Кортеса плавал в Кастилию с Диего де Ордасом, везя с собой письмо своего командира императору, написанное в октябре 1520 года{416}. Одним из энкомендерос, которые не стали сразу же покидать колонию, был Диего Вильяпадьерна из Матлактонатико, который наказал своим индейцам не давать никаких подарков Гусману, поскольку, как он сказал, вскоре придет Кортес и сотрет его с лица земли. Однако пострадал лишь сам Вильяпадьерна, которого вскоре судили за сговор с Кортесом с целью сделать того королем Новой Испании – идея, лежавшая далеко за пределами воображения капитан-генерала. Его приговором был позорный столб, штраф в пятьдесят песо и потеря энкомьенды{417}.

Не менее суровые наказания были определены и для других, кто осмеливался бросить вызов новым властям. Так, например, Гусман приказал повесить троих своих соотечественников на дереве авокадо якобы за дурное обращение с индейцами – хотя на самом деле они всего лишь пытались не дать Гусману предъявить свои полномочия в Мехико-Теночтитлане. Также Гусман одобрял работорговлю; перевозка мексиканских индейцев (в основном уастеков) из Пануко на острова Вест-Индии была организована в 1527 году одним из доверенных людей нового губернатора, Санчо де Каньего, который прибыл в Новую Испанию вместе с ним. Гусман устанавливал цены: так, например, никто не мог дать за лошадь больше, чем пятнадцать рабов. Рабов нельзя было обменивать на такие товары, как вино или ткани – только на домашний скот. Каньего был жесток; при малейшем поводе для недовольства он мог забить индейца до смерти{418}. Впрочем, испанцам от него тоже доставалось: бывшего команданте Сан-Эстебан-дель-Пуэрто Каньего приказал заковать в кандалы и до смерти забил ногами{419}.

Тем не менее, Гусман все же пытался быть справедливым по отношению к «своим» индейцам. В августе 1527 года он постановил, что ни одна индейская женщина не может быть схвачена испанцем (и несколько испанцев были повешены за неповиновение этому предписанию), что ни один испанец не может присваивать сельскохозяйственную продукцию индейцев, что бродягам должны быть назначены постоянные жилища и что испанцы должны ограничить количество своих носильщиков. Никого из них не следовало заставлять нести груз весом больше арробы (25 фунтов), считая со съестными припасами. Также испанцам запрещалось содержать свиней или другой скот на расстоянии меньше полулиги (около полутора миль) от полей при туземном поселении. Богохульство полностью запрещалось.

Гусман был человеком, характерным для своего времени, со своей темной и светлой сторонами, и соответственно, о нем следует судить двояко. Помимо прочего, он пригласил фрая Грегорио де Санта-Мария, монаха-кармелита, высадившегося в Пануко на пути в Теночтитлан, остаться на его территории, и Санта-Мария этим приглашением на какое-то время воспользовался.

Гусман покинул Пануко в конце 1527 года, приняв предложенный ему пост председателя нового верховного суда Новой Испании. Есть свидетельства, что целью этого назначения было обеспечить короне достаточно сильного представителя, чтобы противостоять Кортесу, чьи намерения в Новой Испании стараниями его многочисленных врагов при дворе стали к этому времени казаться весьма подозрительными. Ответственным за организацию был епископ Гарсия де Лоайса, председатель Совета Индий. Следовало назначить четверых судей первой инстанции, и назначить их должны были в Испании. Одним из них стал Хуан Ортис де Матьенсо, уже имевший многолетний опыт в индейских делах, – он был одним из первых четверых судей, назначенных в Санто-Доминго в 1511 году Эта должность, впрочем, не мешала ни ему, ни его коллегам, таким как Васкес де Айльон, заниматься коммерцией, включая покупку кораблей для приобретения рабов на материке или на «бесполезных островах». Ортис де Матьенсо был племянником Санчо де Матьенсо, первого казначея Каса-де-ла-Контратасьон. К тому времени, как ему удалось добиться такого же поста в Новой Испании, он был уже стар и неспособен бороться с авторитетом Гусмана, даже если бы и захотел.

Вторым судьей верховного суда был лиценциат Алонсо де Парада, также обладавший немалым опытом жизни в Новом Свете: в 1515 он был хуэс де ресиденсиа в Ла-Консепсьон в Санто-Доминго. Уроженец Саламанки, он получил энкомьенду в Санто-Доминго, а затем на Кубе, вслед за чем сделался командиром дополнительной флотилии кораблей Нарваэса, потерпевшей крушение возле Юкатана. Парада был нотариусом в Сантьяго-де-Куба и засвидетельствовал клятву Кортеса повиноваться Диего Веласкесу, которую тот давал перед тем, как отправиться в экспедицию в 1519 году{420}. По всей видимости, в 1524 году Парада был союзником Олида против Кортеса.

Перед самым назначением в Теночтитлан Парада побывал в Испании, где написал меморандум о характерных особенностях этой империи. Он сообщил Совету Индий, что в Санто-Доминго все церкви покрыты тростниковыми крышами и что в этой колонии имеются семь или восемь сахарных заводов. Парада указал, что для работы на этих заводах, равно как и на других таких же, существующих на Канарских островах или Мадейре, необходимы рабы. Испания должна договориться с королем Португалии о регулярной поставке черных рабов – поскольку именно португальцы владели западным побережьем Африки, где можно было найти подобный товар. Он считал, что половина этих рабов должны быть женщинами{421}.

Третьим судьей был Диего Дельгадильо, уроженец Гранады и извечный критик Кортеса. Его биография не была безупречной, поскольку он похитил двух индейских девушек, нашедших убежище в францисканском монастыре в Мехико.

Четвертым судьей верховного суда был назначен лиценциат Франсиско Мальдонадо, уроженец Саламанки, который, очевидно, не считал, что эта должность требует его присутствия на месте, – он появился в Новой Испании лишь в 1529 году и вскоре после этого умер.

Предполагалось, что верховный суд будет рассматривать как гражданские, так и уголовные дела. Среди первых рассмотренных судом дел был необычный случай молодого Тласкальтека Кристобаля, который был убит собственным отцом Акшотекатлем за попытки обратить того в христианство. Параллельно слушалось дело кузнеца Эрнандо Алонсо, которого доминиканцы признали виновным в следовании еврейским обычаям, – он запрещал своей жене ходить в церковь во время менструальных периодов и крестил ребенка согласно еврейскому обряду. Алонсо был признан виновным и позже сожжен в Мехико-Теночтитлане; это был первый конкистадор, кого постигла подобная участь{422}.

После того как Гусман отправился в Теночтитлан, в Пануко его место занял лиценциат Педро де Мондрагон – судья, по всей видимости обладавший некоторыми человеческими чувствами, поскольку он отказал в помиловании испанцу, надругавшемуся над восьмилетней индейской девочкой; впрочем, он до конца своей жизни ощущал свою вину, поскольку считал, что поступил чересчур сурово{423}.

Тем временем Кортес в своем новом дворце в Куэрнаваке начинал понимать, что несмотря на его огромные заслуги и цветистые письма, которые он писал о своих достижениях (его пятое письмо к Карлу V было написано в сентябре 1526 года){424}, он никогда не решит свои затруднения с соперниками, если не будет иметь открытой поддержки со стороны короля. Гусман в Пануко вел себя неприемлемым образом. Казначей Альфонсо де Эстрада, обладавший теперь в Мехико верховной властью, держался подчеркнуто недружелюбно – несмотря на то что ему было недвусмысленно сказано, что он не может быть хуэс де ресиденсиа в отношении Кортеса; помощник Эстрады, Хуан де Бургос, опытный торговец, переправивший в 1521 году Кортесу в Новую Испанию нао с Канарских островов, полный припасов, теперь был не менее враждебен.

В апреле 1528 года император Карл приказал Кортесу вернуться в Испанию{425}. Приверженцы последнего, такие как герцог Бехарский, друживший со всей семьей Кортесов, советовали ему повиноваться. Так Кортес решил вернуться домой впервые со времени своего изначального путешествия в Санто-Доминго в 1506 году, более двадцати лет назад. Он отправился в путь почти сразу же, передав власть над своими владениями в Новой Испании своему кузену – лиценциату Хуану де Альтамирано, а также Педро Гонсалесу Гальего и Диего де Окампо. С собой он взял Гонсало де Сандоваля и Андреса де Тапию, большое собрание сокровищ и произведений искусства, растений и минералов, а также большую группу индейцев, возглавляемых двумя сыновьями Монтесумы (доном Педро Монтесумой и доном Мартином Кортесом Нецауальсеколотлем[60]) и сыном Тласкаланского владыки Машишкастина, «доном Лоренсо». С ними также отправлялись восемь индейцев, умевшие играть в сложные игры при помощи ног{426}.

Кортес прибыл в Палос – порт, откуда в 1492 году отплыл Колумб, – в мае 1528 года. Здесь, в монастыре Ла-Рабида, Сандоваля свалила болезнь. Будучи слишком слаб, чтобы предотвратить кражу своего золота, он в скором времени после этого скончался.

До Испании добрались новости из Панамы и Дарьена: Педрариас подавил «мятеж» (как он это назвал) Эрнандеса де Кордобы, которого приказал казнить. Гонсалес де Авила скончался. Услышав это последнее сообщение, Исабель де Бобадилья принялась хлопотать о том, чтобы ее мужа, Педрариаса, вновь назначили губернатором и капитан-генералом Никарагуа.

Флорида тем временем никак не поддавалась усилиям испанцев покорить ее. В середине июля 1526 года Васкес де Айльон выступил из Пуэрто-Принсипе в Санто-Доминго – это была первая экспедиция, которую он возглавлял лично. Флотилию составляли три боевых корабля – флагман «Ла-Бретона», «Санта-Каталина» и «Чоррука», – а также бригантина, перевозившая 500 человек и около восьмидесяти лошадей. Среди спутников Айльона были доминиканец фрай Антонио де Сервантес, фрай Педро де Эстрада и фрай Антонио де Монтесинос, кузен знаменитого проповедника, носившего то же имя. Айльон добрался до реки, которую назвал Иорданом; там «Бретона» села на мель, хотя остальные суда плавали по ней без помех. Тем не менее Айльон решил, что это плохое место для основания колонии, и двинулся дальше на север, к другой реке – по-видимому, на территории нынешнего штата Нью-Джерси. Там Айльон умер, и на этом все его планы завершились. Остальные члены его экспедиции с грехом пополам возвратились в Санто-Доминго.

В эти годы были предприняты и другие путешествия – например плавание Себастьяна Кабота из Ла-Коруньи к реке Ла-Плата и затем к реке Парагвай. Кабот был пилото майор при Каса-де-ла-Контратасьон и разыскивал загадочного великого белого вождя (el gran cacique blanco) этого региона. В эстуарии Ла-Платы он столкнулся с Диего Гарсией, который прибыл туда с аналогичным заданием из Севильи. Они не смогли договориться, в чьих интересах собираются действовать, но тем не менее продолжили экспедицию вместе, оставив небольшой гарнизон в Эспириту-Санто, на месте будущего Буэнос-Айреса. Они проплыли вверх по рекам Парагвай и Пилькомайо, где подверглись ожесточенному нападению и были вынуждены повернуть назад. Вернувшись, они обнаружили, что все испанцы, оставленные ими в Эспириту-Санто, мертвы, а гарнизон уничтожен. Им ничего не оставалось, как вернуться вместе в Испанию, где они затеяли друг против друга судебное разбирательство, которое, как это было свойственно многим тяжбам того времени, так и не пришло к завершению.

Кабот был одним из полудюжины великих людей нового поколения, поколения завоевателей-исследователей. Однако как бы он ни был велик, его положение было никоим образом не сравнимо ни со славой знаменитого покорителя Новой Испании, ни с известностью эстремадурца Писарро, которого ожидала его миссия в Перу.

Глава 11

Три гиганта эпохи: Карл, Кортес, Писарро

Хотя ваша добродетельность и порождает во мне великие надежды, страхи не оставят меня до тех пор, пока вы не распрощаетесь с этим несправедливейшим и опаснейшим миром и не удалитесь в монастырь, как в надежную гавань.

Эразм Роттердамский, «De Contemptu Mundi» («О презрении к земному»)

В 1528 году в Испании собрались три величайших человека своей эпохи: Карл, король и император, и двое его наиболее значительных подданных – Эрнандо Кортес, завоеватель Новой Испании, и Франсиско Писарро, будущий завоеватель Перу. Карл по-прежнему находился в состоянии войны с королем Франции Франциском; он послал Бальтазара Мерклина, вице-канцлера империи, призвать немецких властителей вооружаться против этого государства. В Бургосе появились герольды как из Англии, так и из Франции, с объявлением войны во имя сохранения «безопасности и духа христианства». Карл ответил тем, что вызвал Франциска на дуэль, обвинив его в несоблюдении кодекса чести, хранить который они оба клялись. Франциск вызов принял и потребовал установить время и место предстоящей дуэли. Позднее рационально мыслящие советники с обеих сторон отговорили своих монархов от настолько личного испытания судьбы.

В то же самое время Карл готовился к визиту в Италию, где надеялся быть коронованным от рук папы, возможно в Болонье. Это означало также необходимость подготовить императрицу Изабеллу к исполнению в его отсутствие роли регента. Карл присылал ей множество советов, как в отношении поведения, так и касательно государственных дел. Каждую пятницу она должна была посещать заседания Государственного совета.

Карл выпустил указ о передаче всех полномочий королеве{427}. Он объявил ей, что отныне председателем Королевского совета Кастилии является дон Хуан Пардо де Тавера, архиепископ Сантьяго (кардинальский сан он получит в 1531 году), объяснив ей некоторые особенности осторожного, скрупулезного и утонченного характера Таверы и не забыв упомянуть, что он враг инкисидор-хенераля, чрезмерно либерального эразмиста Алонсо де Манрике.

Сейчас Таверу помнят благодаря выстроенному им великолепному госпиталю у городских ворот Толедо – хотя фактически он назывался госпиталем Сан-Хуан-Баутиста (Святого Иоанна Крестителя), его знали также как «госпиталь за городской стеной» (hospital de Afuera). Это внушительное здание в стиле толедского ренессанса было отведено под лечебницу для всех заболеваний – возможно, копируя, или по меньшей мере идя вслед за знаменитым госпиталем Санта-Крус в Вальядолиде. Так же как и Санта-Крус, госпиталь Таверы вначале был в не меньшей степени моргом, нежели клиникой. Строительство началось в 1540 году; первым архитектором был Алонсо де Коваррубиас, затем его сменил Эрнан Гонсалес де Лара. Впоследствии в нем принял участие и изысканный Николас де Вергара, трудившийся над башнями госпиталя в 1570-х годах.

В апреле 1528 года двор находился в Мадриде. В мае инфант Филипп был признан наследником трона; это произошло в церкви мадридского монастыря Сан-Херонимо. В сентябре Карл обратился одновременно к Королевскому совету Кастилии и Государственному совету, оповещая их членов, что он намеревается отправиться в Италию, чтобы получить корону императора из рук папы. Кроме того, он хотел попытаться убедить первосвященника созвать Вселенский собор, чтобы дать формальный ответ Лютеру{428}.

Карл не спрашивал у своих советов разрешения отправиться в Италию – он просто информировал их, что отправляется. Позже Гаттинара объяснял, что было много таких, кто хотел бы воспрепятствовать отъезду Карла – им была ненавистна мысль о том, что важнейшие решения будут приниматься неизвестной для них императрицей Изабеллой в роли регента. Великая герцогиня Маргарита Бургундская, так же как и сама императрица, отговаривала Карла ехать в Италию{429}. Она считала, что все его усилия и средства должны быть потрачены на защиту Европы от турецкой угрозы.

Однако план коронации имел и свою идеалистическую сторону. Повсюду постоянно слышались эразмианские идеи о будущем церкви. «Разве не может Церковь выказать свою терпимость, равно как и щедрость?» – спрашивал благородный Антонио де Гевара в речи, которую Карл прочитал в Мадриде, провозглашая свою встречу с папой в Болонье. В представлении Карла он отправлялся в Италию за духовным обновлением в не меньшей степени, нежели ради коронации.

Совсем незадолго до возвращения Кортеса в Испанию в мае 1528 года его бывший лейтенант Педро де Альварадо получил от короны титул губернатора и аделантадо Гватемалы с доходом в 562 тысячи мараведи в год, и был представлен к ордену Сантьяго – честь, на обладание которой он в молодости претендовал, якобы получив ее вслед за своим отцом. Однако прежде чем выступить к своему новому месту службы в Гватемале, Альварадо женился на кузине герцога Альбукерке, Беатрис де ла Куэва (ранее конкистадор был женат на ее старшей сестре Франциске, но она умерла).

Королевский двор в то время был вынужден довольствоваться противоречивыми сообщениями о Кортесе. Альварадо и фрай Диего де Альтамирано хвалили его, в то время как Эстрада и Альборнос, а также доминиканец фрай Томас де Ортис, занимали по отношению к нему враждебную позицию. В этих обстоятельствах Карл посчитал, что лучшее, что он может сделать, – это послать своего кузена, Педро де ла Куэва, одного из своих мажордомов, комендадор майор Алькантары и родственника жены Альварадо, в Новую Испанию, дав ему 300 вооруженных солдат, чтобы отрубить головы Кортесу и его сподвижникам, буде окажется, что они виновны в тех серьезнейших преступлениях, в которых их обвиняли доминиканцы (убийство его жены и соратников).

Когда Кортес вернулся в Испанию, было трудно решить, как с ним обращаться. Колумб после открытия нового мира тоже вернулся с грузом сокровищ и получил многочисленные награды. Поскольку деяния Кортеса были не менее выдающимися, вопрос стоял о том, следовало ли пожаловать ему титул, или пенсию, или же сделать его военачальником в Европе?

Сойдя на берег в Палосе с эскортом в пятьдесят человек, Кортес прежде всего отправился во францисканский монастырь Ла-Рабида, излюбленное пристанище Колумба в этих местах. Кое-кто утверждает, что Кортес встретился там со своим дальним родственником Франсиско Писарро – но эта встреча, если она и случилась, не могла произойти в мае 1528 года, поскольку в то время Писарро был еще в Панаме; если они и встречались, то это произошло позже, в Толедо.

Из Ла-Рабиды Кортес отправился в Севилью, где остановился у герцога Медина-Сидония, в его дворце в западной части города{430}. Герцог дал ему хороших лошадей, чтобы он мог продолжить свое путешествие ко двору в Толедо. Покоритель Мексики двинулся дальше – возможно, задержавшись в Медельине, чтобы посетить свою мать, и затем остановившись на несколько дней в монастыре иеронимитов в Гуадалупе, где, как говорят, он имел короткую связь с Франсиской де Мендоса, сестрой жены Кобоса. Однако благодаря поддержке своего отца, к этому времени покойного, Кортес уже был формально помолвлен с Хуаной Рамирес де Орельяно, племянницей герцога Бехарского – брак, который обеспечивал ему вход в высшее общество, равно как он обеспечивал дальнейшее обогащение знаменитого кастильского семейства Суньига, главным представителем которого являлся герцог. Повсюду, где бы он ни появлялся, Кортес раздавал подарки – и не последними среди получателей были сестры Мендоса. Его дар монастырю в Гуадалупе представлял собой изображение скорпиона, однажды укусившего его в Пацкуаро, – фигурка насекомого была сработана из золота и украшена изумрудами, жемчугом и мозаикой{431}.

В Толедо Кортес был представлен императору своим предстоящим тестем, герцогом Бехарским, а также адмиралом Кастилии Фадрике Энрикесом и Кобосом. Кортес принялся рассказывать о своих завоеваниях, своих путешествиях, своих индейцах, своих ягуарах и своих лишениях. Однако Карл мог уделить ему лишь немного времени: он был слишком занят собственными разногласиями с королем Франции, а также случившимся у него первым серьезным приступом подагры. Осматривать привезенные Кортесом сокровища было поручено Кобосу. Однако при известии, что Кортес, все еще пребывавший в съемных апартаментах в Толедо, находится под угрозой серьезной болезни (вызванной, по словам Диаса дель Кастильо, возобновлением знакомства с тяжелыми испанскими обедами), император «в сопровождении множества знатных лиц» явился его навестить, что было великой честью{432}.

Карл задал Кортесу три вопроса: каких субсидий или уступок он требует от короны, какую политику собирается проводить в отношении туземного населения и как благодаря Новой Испании может быть увеличен королевский доход?{433} В ответ Кортес заявил, что хочет, чтобы признание за ним права на владение 25 тысачами индейцев было подтверждено передачей ему двадцати местностей в Новой Испании, которые он перечислил{434}. По его мнению, Испания должна ставить своей целью «сохранение и увековечение коренного населения» посредством благого воздействия на него со стороны «пастырей Церкви». Чтобы увеличить королевский доход, завоеванные земли должны быть разделены между испанцами, как если бы это происходило в Кастилии.

Кортес предложил, чтобы при покупке или продаже земли в казну уплачивались налоги, а главные города Новой Испании оставлялись за короной. В ответ на эти предложения король заметил, что Кортес, по-видимому, требует больших уступок и что те немногие люди в Кастилии, которые как-то разбираются в географии Новой Испании, испытывают естественное удивление – в особенности при известии, что некоторые из упомянутых мест (Тескоко, Теуантепек и все морские порты) предполагается сделать королевскими владениями. Также оставался открытым вопрос, какую власть Кортес будет иметь над своими вассалами: будут ли в его ведении только гражданское судопроизводство, или и криминальные дела тоже?

Завоеватель Мексики продолжал эпизодически появляться при испанском дворе в период между маем 1528-го и мартом 1530 года. Впервые он появился на публике на богослужении в Толедо – по всей видимости, это происходило в кафедральном соборе, куда он прибыл с опозданием и уселся рядом с Генрихом Нассауским, на императорской скамье. Это посчитали свидетельством его высокомерия, в то время как на самом деле это было всего лишь невежество – впрочем, грех едва ли более простительный{435}.

В последующие месяцы Кортес вместе со своим окружением пропутешествовал вместе с двором в Монсон, затем в Сарагосу и обратно в Толедо. Спустя несколько месяцев, в июле 1529 года, в Барселоне, император провозгласил его «маркизом Долины Оахака» и подтвердил за ним звание капитан-генерала Новой Испании, а также Южного моря{436}. Эти титулы выглядели странно: Оахака была наиболее сомнительным из владений, на которые притязал Кортес, а владетелями океанов обычно именовались адмиралы, а не капитан-генералы. Тем не менее, Кортес с тех пор всегда именовался маркизом дель Валье де Оахака, несмотря на то, что вскорости потерял политический контроль над этим городом.

Ни от чьего внимания не ускользнуло также, что он не был вновь назван «губернатором» Новой Испании – титул, полученный им в 1522 году. Карл упомянул об этом в письме к нему от апреля 1529 года, сказав, что, разумеется, он не сомневается, что Кортес способен и дальше исполнять губернаторские обязанности, однако это «не является уместным» (pero no conviene){437}. Впрочем, Кортес получил некоторые другие, неожиданные милости: к примеру, верховному суду Новой Испании было приказано признать за ним его владения, выплатить издержки его экспедиции к Молуккским островам и простить ему разнообразные долги.

На протяжении своего затянувшегося пребывания в Испании Кортес также послал своего сподвижника, Хуана де Рада (иногда его называют Эррада), в Ватикан, с богатыми подарками, включавшими драгоценные камни, золотые украшения и двоих ножных жонглеров. Папа Климент был в восторге; он сделал Рада пфальцграфом и выпустил буллу, признавая троих незаконнорожденных детей Кортеса{438}. Еще одной буллой Кортес признавался попечителем госпиталя Консепсьон-де-Хесус. Также папа позволил ему получать десятину со своих владений, которую следовало направлять на строительство церквей и госпиталей.

Пребывание Кортеса в Испании завершилось его давно планировавшейся женитьбой на Хуане Рамирес де Орельяно в герцогском дворце в Бехаре в апреле 1529 года. Кортес преподнес своей молодой жене в подарок пять изумрудов ценой, как говорили, в 100 тысяч дукатов. Один изумруд был огранен в форме розы, другой – охотничьего рога, третий – рыбы с золотыми глазами, четвертый – колокола с жемчужиной вместо языка, и последний – в виде чаши с золотой ножкой и девизом: «Inter natos mulierum non surrexit major»[61]. Группа генуэзских купцов, видевшая эти изумруды в Ла-Рабиде, предлагала 40 тысяч дукатов только за один из них. Говорили, что императрица, услышав об этом подарке, сказал, что была бы не прочь иметь эти изумруды сама. Кортес ответил, что уже подарил их Хуане и они ей очень дороги. По-видимому, единственным из мексиканских сподвижников-конкистадоров Кортеса, присутствовавшим на бракосочетании в Бехаре, был Диего де Ордас, написавший об этом в Новую Испанию своему племяннику Франсиско Вердуго{439}.

В XVI столетии часто случалось так, что, хотя монархов рисовали много – и, как это было в случае Карла V, знаменитые художники, – менее значительные персонажи оказывались обойдены их вниманием. Тем не менее, Кортес по меньшей мере дважды был нарисован Кристофом Вейдитцем, немецким художником из Страсбурга. Вейдитц прибыл в Испанию в свите культурного польского посланника Дантиска – счастливое напоминание о тех временах, когда богатые поляки могли позволить себе содержать в своем окружении бедных немцев.

Первый нарисованный им портрет Кортеса представлял собой набросок карандашом и акварелью – на нем конкистадор был изображен стоящим рядом со своим гербом. Скорее всего этот портрет был сделан около 1528 года, во время пребывания Кортеса в Испании. Это всего лишь набросок, который, несомненно, не передает настоящего облика Кортеса. На нем конкистадор изображен со светлой бородой, что противоречит описаниям хронистов, которые (например, Берналь Диас дель Кастильо) сообщают, что его борода была черной.

Вейдитц подружился с Кортесом и нарисовал также его миниатюру для медальона, с которой существует несколько копий. Это рисунок в темных тонах, более зрелый и серьезный, нежели акварель. Судя по всему, существовала и третья работа Вейдитца – поскольку Дантиск упоминает о ней в письме своему другу, польскому канцлеру Шидловецкому в Краков{440}.

Позже еще один портрет Кортеса написал обыспанившийся фламандец Педро де Кампанья (Питер де Кемперер) для итальянского коллекционера живописи Паоло Джовио. Картина была написана около 1546 года, но позже исчезла – впрочем, с нее было сделано несколько копий{441}. Разумеется, позже писали и другие портреты знаменитого конкистадора, но уже не при его жизни{442}.

На всех этих изображениях мы видим Кортеса проницательным, расчетливым, невозмутимым, исполненным размышлений мужем, наделенным силой и властью, – достоверный образ военачальника эпохи Возрождения, который одновременно является губернатором колоний.

На протяжении тех недель, что он провел в Толедо до своего отъезда в Италию 8 мая 1529 года, Карл также встретился с Франсиско Писарро, прибывшем в Испанию в январе этого года из Номбре-де-Диос, что на берегу Панамы. По дороге Писарро сделал остановку в Санто-Доминго; затем, прибыв в Санлукар-да-Баррамеда, отправился оттуда в Севилью, где его ждал резкий прием со стороны географа Мартина Фернандеса де Энсисо, – тот заявил, что Писарро должен ему денег еще с тех давних пор, когда они вместе были в Ла-Антигуа в Дарьене{443}. Вскоре Писарро с его спутниками оказались за решеткой, но Совет Индий освободил их, заплатив пеню из денег, которые они привезли с собой.

Следует напомнить, что вместе с Писарро был, во-первых, лиценциат Диего дель Корраль – ветеран самых первых дней завоевания Дарьена и недруг Бальбоа, хотя и большой любимец Писарро; он казался подходящим человеком для того, чтобы выступить в защиту Писарро. К этому времени он был уже богат и обзавелся женой-индеанкой, от которой имел множество детей. Вторым спутником Писарро в Испании был Педро де Кандия, великан-критянин, служивший артиллеристом в испанской армии с 1510 года, – греки в те дни нередко выступали в этом качестве. Он служил в Малой Азии, в Италии и непосредственно в Испании, после чего в 1526 году отправился в Новый Свет в свите нового губернатора Панамы Педро де лос Риоса. К этому времени у него в Испании уже была жена, жившая в Вильяльпандо, в Саморе – это маленький городок между Бенавенте и Вальядолидом. В Испании его рассказы о его приключениях в Перу воспринимались испанской публикой с изумлением.

Прибыв в январе 1529 года, Писарро провел в Испании около года. Вместе со своими спутниками он представился ко двору в Толедо, приведя с собой нескольких индейцев и лам, а также выставив множество сундуков с различными любопытными перуанскими изделиями и, что важнее всего, большим количеством золота.

Формально Совет Индий с 1523 года возглавлял назначенный на этот пост епископ Гарсия де Лоайса, однако поскольку он также являлся королевским духовником, король взял его с собой в Рим, где он проболтался несколько лет, не делая абсолютно ничего, что являлось обычным времяпровождением святых отцов в Ватикане. Так что де-факто председателем Совета являлся Гарсия Фернандес Манрике, граф Осорно, весьма суровый государственный чиновник, которому суждено было оставаться на этом месте вплоть до 1542 года. Он был отдаленно связан с королевской фамилией через свою бабку из рода Энрикесов, а через мать являлся внуком первого герцога Альба{444}.

В публичной жизни Осорно был человеком уравновешенным, но в частной порой вел себя глупо{445}. Он был первым представителем светской аристократии, оказавшим влияние на американские дела. Это был человек весьма опытный – он был пажом инфанта Хуана, затем находился в армии вместе с герцогом Альбой при завоевании Наварры, был коррегидором в Севилье, вслед за чем стал председателем Совета приказов. В конце концов император счел его чересчур бюрократичным, но на тот момент замена кардинала графом казалась для всех облегчением{446}. Он был близким другом кардинала Пардо де Тавера, что в то время имело немалое значение в испанской административной политике.

Другими советниками по делам Индий, разговаривавшими с Писарро, были Гонсало Мальдонадо, епископ Сьюдад-Родриго, Луис Кабеса де Вака, епископ Канарских островов, и лиценциат Хуан Суарес де Карвахаль – бывший судья в верховном суде Вальядолида и некогда женатый на племяннице председателя Совета Гарсии де Лоайсы. Незадолго до этого его сделали епископом отдаленной епархии Луго в Галисии.

Также при разговоре присутствовали Педро Мануэль, сын Хуана Мануэля, старого придворного и по-кошачьи коварного посла, поддерживавшего во Фландрии как Филиппа, так и Карла, – его интересовали Молуккские острова, – и Гаспар де Монтойя из Миранды-дель-Эбро, который работал на Пардо де Таверу и был автором пронзительной защитной речи Екатерины Арагонской против Генриха VIII.

Еще одним членом Совета был Родриго де Кастро, бывший судья в канцлерском суде Гранады. Он тоже был протеже Пардо де Таверы, и хотя формально он являлся председателем Совета Кастилии, но по всей видимости, имел опосредованный контроль также и над Советом Индий, как если бы тот был по-прежнему от него зависим, а не являлся отдельной организацией.

Писарро рассказал Совету Индий обо всем, что он увидел в Южной Америке. Он желал, чтобы Совет одобрил его великий проект по завоеванию Перу. Выслушав его, советники были впечатлены испытаниями, выпавшими на долю высокого эстремадурца. Они посоветовались с Карлом, и в июле Писарро была дарована власть и любая другая официальная поддержка, которой он мог пожелать в этой новой, пусть еще неизведанной земле. Ему был пожалован титул аделантадо майор Перу, которое следовало отныне именовать «Новой Кастилией», а также капитан-генеральская и губернаторская должности во всех землях, которые ему предстояло завоевать.

По этому контракту (капитуласьон) от 26 июля 1529 года Писарро дозволялось «продолжить означенное открытие, завоевание и заселение провинции Перу на протяжении 200 лиг (600 миль) вдоль этого берега»{447}, – ограничение, позднее ставшее причиной разногласий и даже междоусобной войны между испанцами. Один из пунктов касался его должности капитан-генерала и губернатора Перу с пожизненным жалованьем в 725 тысяч мараведи в год – доход, который ставил Писарро несравнимо выше Педрариаса, получавшего за ту же должность 366 тысяч мараведи, при том что никакой инфляции тогда фактически не существовало. Это жалованье следовало получить с новозавоеванных земель, и Писарро должен был выплачивать из него содержание главы муниципалитета (алькальде майор), десяти щитоносцев, тридцати пехотинцев, доктора и аптекаря. Кроме того, он должен был оплатить дорогу монахам, которые поедут вместе с ним.

Были назначены и некоторые другие должности: Писарро, по воспоминаниям хрониста Сьесы, «оставил большую и лучшую часть себе, не вспомнив о том, сколь много выстрадал и заслужил его товарищ [Диего де Альмагро]»{448}. Так, Писарро забыл об аделантамьенто, которого ожидал Альмагро. Альмагро предстояло сделаться вице-губернатором крепости Тумбес – города, который они с Писарро посетили во время своего предыдущего путешествия; а Луке, священник, также внесший свой вклад в финансирование предстоящей экспедиции, был назначен епископом того же города и защитником (протектором) индейцев данной провинции. Фактически в то время Тумбес был покинут, поскольку между этим городом и соседним, под названием Пуна, произошло сражение, которое последний выиграл.

Среди других кандидатур, намеченных для предстоящего путешествия в Перу, был Бартоломе Руис де Эстрада, опытный штурман, которому предстояло стать piloto mayor del mar del sur и городским советником Тумбеса с жалованьем в 75 тысяч мараведи в год. До этого он уже несколько лет работал на Писарро и Альмагро. Критянин Кандия, также сопровождавший Писарро в Испании, был назначен командующим артиллерией в экспедиции и должен был получать 60 тысяч мараведи в год. Он также получил должность советника в призрачном городе Тумбес.

Все те, кто были вместе с Писарро на острове Гальо – «тринадцать славных», – отныне должны были именоваться идальго – или же, если они уже были идальго, «рыцарями Золотой шпоры». Это ставило экспедицию Писарро в один ряд с новомодными рыцарскими романами наподобие «Амадиса Греческого», опубликованного Кристобалем Франсесом в Куэнке в январе 1530 года{449}.

Заключенный с Писарро контракт был подписан регентствующей императрицей («Yo la Reina»), Осорно, выступавшим в роли председателя Совета Индий, и давним членом этого Совета на жалованьи, доктором Бельтраном. Документ также подписал племянник Кобоса, Хуан Васкес де Молина, – от имени своего дяди, уехавшего в Италию вместе с императором. (Близость к императрице пошла Васкесу на пользу: в скором времени он стал ее главным секретарем{450}.) Несмотря на то что Писарро привез в Испанию нескольких индейцев с окраин империи инков, а также пару туземных животных, тем не менее остается удивительным, что корона сочла в своих интересах финансировать подобное предприятие, пусть даже и в скромном масштабе{451}.

Добытое в Перу золото облагалось десятипроцентным налогом на протяжении шести лет, и двадцатипроцентным – по истечении этого срока. Выплата других налогов (альмохарифасго, алькабала) приостанавливалась. Писарро давалось шесть месяцев на то, чтобы подготовить свою экспедицию; он мог забрать 150 человек из самой Испании и еще 100 из американских колоний, хотя ему запрещалось брать с собой новообращенных христиан (крещеных евреев или мусульман), цыган, иноземцев и судейских.

Писарро вернулся «домой» в Трухильо, где завербовал четверых своих братьев. По-видимому, от этого визита не осталось никаких записей, хотя священник Педро Мартинес Калеро вспоминает, что встречался с ним в то время{452}. Наиболее выдающимся приобретением Писарро был его брат Эрнандо, о котором Овьедо писал, что он был единственным законным сыном своего отца, в связи с чем испытывал вполне понятную гордость{453}. Ему было всего лишь двадцать пять лет. В Трухильо в то время было около двух тысяч весинос – полноправных граждан; из них около семидесяти были идальго, в то время как 213 человек из населения города принадлежали к городской знати.

Среди других людей, завербованных в то время, были францисканец[62] фрай Висенте де Вальверде, Педро Баррантес – отдаленный родственник Писарро; Франсиско де Авалос из знаменитой фамилии маркизов Пескара; Хуан Писарро де Орельяна, также состоявший с Писарро в отдаленном родстве{454}. Несомненно, Писарро посетил в Севилье банкиров, таких как братья Ильескас, Франсиско Гарсия или Диего Мартинес{455}, – и, возможно, повидался с одним или двумя из знаменитых генуэзцев, которых можно было найти в то время в Севилье, – таких людей, как Андрес Ломелин или Кристобаль Сентурион, Хуан Якоб Спинола или Херонимо и Грегорио Каттанео, – не говоря уже о флорентинцах, таких как Якоб Боти. Затем Писарро отправился в севильский порт Санлукар-де-Баррамеда, где купил четыре корабля, на которых ему предстояло отправиться в Новый Свет, увозя с собой в целом 185 человек{456}. Шестеро из этих пассажиров были доминиканскими монахами. Казначеем экспедиции стал Алонсо де Рикельме, инспектором – Гарсия де Сальседо, а счетоводом – Антонио Наварро.

Во время пребывания в Севилье Писарро был награжден званием рыцаря весьма высокочтимого ордена Сантьяго. Путь экспедиции пролегал, как обычно, через Канарские острова, где была сделана остановка на острове Гомера; следующим пунктом была Санта-Марта на северном побережье Южной Америки, где губернатор Гарсия де Лерма снабдил их множеством фантастических сведений о Перу – якобы там кишат змеи, ящерицы и дикие собаки. Услышав эти новости, некоторые наиболее робкие члены экспедиции передумали продолжать путешествие. Остальные выступили в Номбре-де-Диос, куда уже дошла весть об успехе Писарро в Испании и где Диего Альмагро со штурманом Бартоломе Руисом, а также священником Луке уже ожидали его возвращения, кипя гневом на то, что он настолько пренебрег их интересами.

Кстати говоря, это был весьма многообещающий момент в истории Испанской империи: в январе 1530 года Совет Индий открыл торговлю с Новым Светом для восьми[63] новых портов – ими были Ла-Корунья, Байона-де-Галисия, Авилес, Ларедо, Бильбао, Сан-Себастьян, Малага и Картахена. Это был большой шаг вперед, несмотря на то что всем кораблям пришлось вернуться в Севилью, чтобы заплатить соответствующие налоги{457}.

Изабелла, императрица-регент, в 1528 году начала иметь некоторое влияние. Невозмутимая, с бледным лицом, очень рассудительная и ответственная, она была воспитана духовником своей матери фраем Гарсией де Падилья, а также фраем Эрнандо Ньето – людьми, которые принесли в Португалию строгую трактовку религиозности, известную как «Обсервансиа». Еще одним человеком, повлиявшим на нее в том же направлении, был Гийомар де Мело, позже ставший ее главным помощником. Ее майордомо майор был граф Миранда, еще один представитель рода Суньига, старший брат воспитателя принца Филиппа.

Несмотря на то что в отсутствие Карла она была регентом, «отъезд императора принес Ее Величеству большую боль, ввиду страха, что он будет в отлучке дольше, чем обещал; и в этом нет ничего удивительного, поскольку ее жизнь весьма тосклива, когда его нет рядом»{458}. Императрица принимала разлуки с мужем очень тяжело, но утешала себя «тем соображением, что отсутствие ее мужа, которого она столь преданно любит, необходимо для служения Господу, для пользы христианства и святой веры». В 1529 году у нее был весьма профессиональный регентский совет в составе Миранды, Таверы и чрезвычайно опытного Хуана Мануэля – хотя ее двор был гораздо меньше, нежели обширные компании, принятые у бургундцев.

Карл прибыл в Геную морем, через Монако и Савону (которую французы некогда планировали сделать своим альтернативным форпостом для контроля над Лигурией). Город подготовился к встрече – с 200 маленьких лодок ему кричали «Карло, Карло! Имперо, имперо! Чезаре, чезаре!», а для его сошествия на берег был специально сооружен длинный причал, устланный коврами и золотой парчой. Показался огромный шар, на вершине которого восседал орел, разбрызгивавший ароматную воду, и мальчик, символизировавший Правосудие, вручил императору ключи от города.

Такой прием стал возможен для Карла благодаря тому, что в 1527 году этот торговый город был открыт для него адмиралом Андреа Дориа, перешедшим со стороны Франции на сторону империи. Карл даже пересек северную часть Средиземного моря на одном из кораблей Дориа. (Из Барселоны он отбыл также с большой помпой: когда его армада покидала гавань, команда флагмана принялась выкрикивать его девиз: «Plus ultra, plus ultra», и этот крик подхватили на других галерах{459}.) Затем Карла приветствовали три кардинала, посланные папой, герцог Феррара, а также Алессандро де Медичи, последний из главной ветви этой знаменитой фамилии (впрочем, даже он был уже незаконнорожденным){460}.

Успех Карла в Италии казался еще более поразительным, учитывая, что в августе его дорогая тетя Маргарита и Луиза Савойская, мать Франциска I, подписали так называемый «paix des dames», который был чрезвычайно выгоден для Карла. Это было подтверждение Мадридского мира 1526 года – за исключением того, что здесь был выпущен пункт о восстановлении Бургундии. Франциск признавал Карла властителем Фландрии и Артуа и отказывался от своих прежних притязаний на Милан, Геную и Неаполь. Молодые французские принцы, которых держали заложниками в Мадриде, были отпущены в обмен на выплату значительного выкупа. Кандидатура сестры императора Элеоноры была утверждена на роль будущей королевы Франции.

Император двинулся дальше, в Болонью, где в ноябре наконец встретился с папой Климентом. И здесь также Карла ожидала торжественная встреча. Везде виднелись надписи: «Ave Caesar, Imperator invicte». Каждая статуя в Болонье была увита гирляндами, повсюду были установлены триумфальные арки и висели портреты Цезаря, Августа и Траяна. Эти имперские аллюзии, однако, по всей видимости, не включали в себя территории, завоеванные в Новом Свете; о Новой Испании речи не шло. На протяжении недель Карл и Климент вели публичную дискуссию{461}.

Испания была заинтересована в Болонье по двум причинам: во-первых, там располагалась знаменитая коллегия Сан-Клементе, основанная в XIV столетии кардиналом Хилем Альваресом де Альборносом, чтобы давать приют испанским студентам, – ее также называли Испанской коллегией; и во-вторых, потому что здесь умер и был погребен сам святой Доминик.

В День святого Петра, 22 февраля 1530 года, Карл получил железную корону Ломбардии, и двумя днями позже состоялась императорская коронация – это произошло в день рождения Карла, на День святого Матфея, в болонской церкви Сан-Петронио, крупнейшей в городе и славящейся своим освещением, которое как в те дни, так и сейчас превосходит освещение Дуомо[64] во Флоренции. Ее строительство началось в 1390 году, в подражание другим крупным церквям в готическом стиле; это самое искусное и проработанное творение готической церковной архитектуры в Италии. Память о посещении Карла до сих пор остается там в виде маленькой капеллы Сант-Аббондио – которая, впрочем, была перестроена в 1865 году.

Мы ничего не знаем о том, какое впечатление произвели на императора остальные капеллы – их было еще двадцать одна, и в одной или двух из них (к примеру, в Капелле Волхвов) хранились великолепные живописные полотна. Возможно, Гаттинара показывал их Карлу; во всяком случае несомненно, что тот видел великолепные двери базилики, украшенные сиенским скульптором Якопо делла Кверча.

Из немецких принцев на коронации присутствовал только курфюрст-пфальцграф[65]. Он держал для монарха державу империи, маркиз Монферратский – золотой скипетр, герцог Урбино – меч почета, а герцог Савойский – королевскую корону. Все это были представители высочайшей итальянской знати.

Испанская делегация также была многочисленна и состояла из выдающихся людей. Среди них был поэт Гарсиласо де ла Вега[66] и его большой друг, молодой герцог Альба.

Обряд помазания над Карлом совершал кардинал Фарнезе, старейший из кардиналов, ставший впоследствии преемником Климента. Сам папа руководил церемонией. В последний раз в истории два высочайших иерарха христианского мира встретились на официальном уровне. Паоло Джовио, историк, коллекционер и папский фаворит, стоял в дверях и звучным голосом провозглашал: «Rex invictissime hodie vocaris ad coronam Constantinopolis!»[67] Карл улыбался и отмахивался от этих призывов к возрождению Востока{462}. Население Болоньи скандировало: «Имперо, имперо!»; испанский контингент отвечал: «Эспанья, Эспанья!»{463} Гаттинара, который стал теперь кардиналом, в момент, когда императорская корона Шарлеманя коснулась головы Карла, почувствовал, что его труды на канцлерском поприще наконец получили высшее одобрение{464}. Он умер вскоре после этого – и вместе с ним исчез главный поборник идеи сделать Карла всемирным монархом. В наследство потомкам Гаттинара оставил карту мира. У него не было преемников{465}.

Шестью месяцами позже, в начале декабря 1530 года, правительница Нидерландов, утонченная, умная и опытная тетка Карла, эрцгерцогиня Маргарита, также умерла в своем роскошном дворце в Мехелене в возрасте пятидесяти лет. Ее смерть произошла в результате несчастного случая: она порезала ногу осколком стекла, попавшим в ее вышитую туфлю, результатом чего стало заражение крови. Ее преемницей во Фландрии должна была стать сестра Карла Мария, бывшая королева Венгрии.

Одной библиотеки Маргариты, в которой содержались не только книги, но и картины, было бы достаточно, чтобы завоевать ей выдающееся место в международном сообществе. С ней могли сравниться разве что коллекции кардинала Альбрехта Бранденбургского, Эрнандо Колона или курфюрста Саксонии Фридриха Мудрого. Ее политическая карьера может служить напоминанием о том, что в XVI веке на руководящих постах встречалось не меньше женщин, нежели в XX.

Двадцать лет Маргарита готовила себе усыпальницу в церкви, выстроенной ею в Бру, возле Бурк-ан-Бреса. Гаттинара давал ей советы относительно строительства{466}, и повсюду – на надгробиях, стенах, деревянных частях и витражах – повторялся загадочный девиз Маргариты: «FORTUNE INFORTUNE FORT UNE». К этому моменту здесь уже покоились останки ее второго мужа, Филибера Савойского, а также располагалась могила ее давно умершей свекрови Маргариты Бурбон. Все три надгробия были работой швейцарского скульптора Конрада Мейта. Каменное изваяние Маргариты сидело, поставив ноги на каменную борзую. В будущем здесь также будет расположен гроб Лорана де Горрево, губернатора Бреса, первого владельца крупной монополии по перевозке черных рабов в Новый Свет – каковое право он продал; возможно, именно на деньги от этой продажи и была закончена изысканная церковь в Бру.

Маргарита была лучшим из советников Карла, как становится ясно из ее писем к нему. Для него и его свершений было трагедией, что она умерла так рано и не присутствовала при позднейших завоеваниях, случившихся в лучшие дни его жизни{467}.

Глава 12

Немцы присоединяются к банкету: Вельзеры

Каждое крестьянское хозяйство насчитывает не меньше сорока мужчин и женщин, помимо двух рабов, прикрепленных к земле.

Сэр Томас Мор, «Утопия»

Весьма примечательным явлением в ранние годы Испанской империи было вовлечение в ее дела немецкой банкирской семьи Вельзеров, одного из старейших деловых семейств в Аугсбурге. Один весьма оптимистичный специалист по генеалогии утверждал, будто их фамилия «Вельзер» доказывает, что они происходят от одного из военачальников Юстиниана – «Велизария»{468}. Начиная с XIV столетия Вельзеры специализировались на товарах роскошных и дорогостоящих, но едва ли имеющих отношение к военному делу, – в основном это были холщовые, хлопковые, пеньковые, шерстяные и бархатные ткани; они также занимались ввозом с Востока шелка, имбиря, гвоздики, корицы и шафрана.

В 1473 году четыре представителя семейства Вельзеров решили основать торговую компанию. Один из них, Антон, в 1480 году женился на некоей Вёхлин фон Мемминген, чья семья занималась постройкой кораблей и имела вложения в Испании. Затем у Вельзеров появились собственные интересы на Канарских островах, на одном из которых, а именно на острове Ла-Пальма, они занялись изготовлением сахара. Помимо этого, они выстроили сахарный завод на португальском острове Мадейра, а к 1505 году уже имели своих представителей и в Индии. Их штаб-квартирой в Венеции был Фондако деи Тедески, дворец на Гранд-канале, который венецианские власти отвели для торговавших там немецких купцов; здесь они продавали свои пряности. В Амстердаме их можно было найти в гостинице, известной под названием «Золотая роза». Их агенты были повсюду, в Лиссабоне они продавали перец, в Сарагосе – шафран.

В отличие от своих соперников Фуггеров, которые были ярыми католиками, Вельзеры придерживались нейтралитета в религиозных раздорах XVI столетия. Некоторые из них даже были протестантами. В 1519 году будущий император Карл занял у них около 150 тыс. дукатов для подкупа семерых курфюрстов, чтобы те проголосовали за него на императорских выборах (это меньше половины того, что он получил от Фуггеров, но сумма тем не менее значительная){469}.

Судя по всему, Вельзеры увидели мексиканское золото Кортеса в Брюсселе, куда его привезли для показа в 1520 году, и оно произвело на них впечатление. Они скупили 480 квинталов[68] гвоздики, которую в 1522 году Эль-Кано привез в Испанию с Филиппинских островов, а в 1524 году основали в Севилье дочернее «предприятие», целиком посвященное торговле с Америками. Их фактором в этом городе был самый влиятельный немецкий купец из тех, что подвизались в то время в Испании, – Ласаро Нюрембергер, прибывший в Севилью в 1520 году и женившийся на дочери знаменитого печатника Кромбергера{470}. В июне 1526 года Вельзеры основали подобное же предприятие в Санто-Доминго, где они продавали жемчуг с Кубагуа. От их имени действовали двое купцов, Хорхе Эхингер и Амбросио Альфингер, родом из города Ульм. Хорхе был братом нескольких выдающихся торговцев, обосновавшихся к тому времени в Констанце, среди которых был и Генрих, подписавший письма о ссуде Карлу денег в 1519 году. Амбросио Альфингер вышел из семейства, пользовавшегося известностью среди ульмской гильдии портных. Он вложил крупную сумму в путешествие Кабота к реке Ла-Плата в 1526 году, а его отец сделал состояние на торговле гвоздикой.

Император Карл нуждался в деньгах постоянно. В 1526 году он попросил Вельзеров о новой ссуде. Те согласились; обеспечением должен был служить «остров Венесуэла». В 1528 году они заключили контракт на управление поселениями на этой территории; также они стали преемниками монополии Горрево на импорт африканских рабов в Испанскую империю{471}. Вельзеры подошли к предположению, что огромная бухта Маракайбо должна открываться в волшебный пролив, ведущий к Южному морю, о котором все это время строилось столько чарующих домыслов. Последующие ссуды, выданные короне домом Вельзеров в Бургосе, произошли 22 ноября, 20 декабря и 30 декабря 1527 года{472}. В начале 1528 года бургосские купцы выдали еще некоторое количество ссуд того же рода.

Признание этих немцев влиятельной силой в Индиях еще более приблизилось, когда в начале 1528 года король и Совет Индий подписали контракт (капитуласьон), возлагавший на Хорхе Эхингера и Херонимо Зайлера ответственность за снаряжение армады, которая должна была помочь в установлении порядка в Санта-Марте, новом поселении возле устья реки Магдалена – сейчас эти земли относятся к Колумбии. В дальнейшем Зайлер стал одним из влиятельных немецкоязычных банкиров, имевших дела в Индиях. Уроженец симпатичного городка Сант-Галлен в Швейцарии, он в 1525 году был возведен Карлом V в дворянское звание, а в 1528 году вслед за Нюрембергером стал главным представителем дома Вельзеров в Севилье.

Контракт 1528 года обязывал Вельзеров в течение года послать в Санта-Марту экспедицию из 300 человек и построить там за свой счет три крепости. Они должны были взять с собой пятьдесят немецких «горных мастеров», чтобы те надзирали за добычей золота в Санто-Доминго и искали новые жилы этого металла. В конце концов, у Вельзеров уже был опыт подобного рода контрактов, поскольку в конце XV столетия они породнились с одной семьей, занимавшейся добычей серебра.

Город Санта-Марта был постоянным источником осложнений в расширяющемся круге испанских интересов. Его основал в качестве подходящего места для торговли Родриго де Бастидас, сын купца-конверсо из Трианы – городка на противоположном берегу реки от Севильи. Бастидас имел опыт в путешествиях и хорошо ориентировался в Карибском регионе. По всей видимости, он впервые попал в Новый Свет в 1500 году. Впоследствии, став капитаном нао «Санта-Мария-де-Грасия», Бастидас исследовал залив Ураба и реку Ача – и был, вероятно, первым конкистадором, привезшим домой американский жемчуг. После 1504 года он окончательно поселился в Санто-Доминго и в феврале 1521 года содействовал Кортесу пополнением для трех кораблей. Среди тех, кто таким образом переселился в Новую Испанию, были также францисканец фрай Мельгарехо и королевский казначей Хулиан де Альдерете{473}.

Будучи к 1510 году уже богат, Бастидас оставил море и стал купцом в Санто-Доминго, с февраля 1521 года помогая Кортесу набирать людей в этом месте. Пожилой, но все еще полный предприимчивости, он в 1524 году убедил корону сделать его первым губернатором Санта-Марты и принялся править там как диктатор, однако в 1526 году был свергнут собственными сторонниками. Бастидаса отослали обратно в Санто-Доминго, но в дороге он умер – был ли его конец ускорен его бывшими подчиненными, как гласили слухи, или это не так, неизвестно. После этого в Санта-Марте пару лет не было настоящей власти (хотя заместитель Бастидаса Паломарес утверждал, что он контролирует положение). В конце концов Совет Индий назначил туда губернатором Гарсия де Лерму – такого же предпринимателя, каким был Бастидас.

Подобно Бастидасу, Лерма играл в Индиях важную роль еще до того, как был назначен губернатором. Его предпринимательская деятельность началась с участия в золотой шахте в Пуэрто-Рико. Овьедо хорошо охарактеризовал его: «Это человек скупой на деньги, но не на слова»{474}. Лерма был пажом в доме Диего Колона начиная с 1510 года, а в 1516 году в качестве представителя Колона отправился во Фландрию, где стал придворным и подружился с Карлом, который и впоследствии всегда хорошо к нему относился. В результате успешной интриги Лерма завладел монополией на добычу жемчуга на Кубагуа и вслед за Франсиско Вальехо стал инспектором (веедором) северного побережья Южной Америки, где занялся торговлей фернамбуковым деревом. В Санта-Марте Лерма, сделавшись губернатором, по-видимому, тотчас же получил репутацию жестокого надсмотрщика.

Предприятие Вельзеров в Санто-Доминго получило запрос на организацию ввоза рабов в Новый Свет и принялось действовать соответственно; однако лиценциат Серрано, набирающий вес юрист на фактории Вельзеров, писал: «Немцы привозят очень черных негров, настолько черных, что несмотря на огромную в них нужду, которую мы испытываем, никто их не покупает»{475}. (Позднее «очень черные» африканцы, в противовес более светлокожим, наоборот, приобрели популярность среди работорговцев.) Очевидно, существовало взаимовыгодное сотрудничество между губернатором Лермой и Эхингером, фактором Вельзеров: Эхингер определял сумму, которая была ему необходима, чтобы помогать Лерме поддерживать порядок, – 6 тысяч дукатов, в то время как Лерма использовал свое влияние при дворе, чтобы сохранить за Эхингером монополию на ввоз рабов{476}.

Для рабовладельцев такое положение вещей было не особенно удобно. В 1524 году Алонсо де Парада, друг Диего Веласкеса, который в 1528 году сделался судьей в аудиенсии Новой Испании, предложил соглашение, согласно которому король Португалии должен был снабжать короля Испании рабами в порядке обмена между добрыми родственниками{477}. Фактически Карл пожаловал еще один небольшой контракт на ввоз рабов в Новый Свет своему секретарю по американским делам Франсиско де лос Кобосу: 200 черных рабов, освобожденных от всех налогов. Разумеется, никто не ожидал, что Кобос воспользуется этой лицензией самолично, и так оно и случилось: он перепродал ее Зайлеру с Эхингером в Санто-Доминго, выделив также долю троим генуэзцам, – Леонардо Катано, Батисте Джустиниани и Педро Бенито де Басинане. В феврале 1528 года Эхингер и Зайлер получили лицензию на ввоз 4 тысяч рабов на протяжении следующих четырех лет, причем треть из них должны были составлять женщины{478}. По существу это было продление старого контракта, дарованного Горрево.

Вельзеры преуспевали. Недавно переданная им территория Венесуэлы от залива Альхофар до мыса Вела была размечена на основании приблизительной карты, начерченной опытным географом Фернандесом де Энсисо, который получил контракт на должность губернатора на терра-фирма, то есть в Венесуэле. Этот контракт был разработан Эхингером, Зайлером, Гесслером – новым работником Вельзеров в Севилье, – а также Бартоломе Вельзером и его партнерами в Аугсбурге, контролировавшими несколько крупных складов в Андалусии. Этот контракт не только давал Вельзерам право осуществлять торговлю «металлами, травами и пряностями» между Индиями и Испанией, но также позволял им вести свои торговые операции непосредственно между Индиями и Фландрией – право, которое не было даровано доселе никому и в котором, собственно, всего лишь в предыдущем году было отказано городу Санто-Доминго{479}.

Имя Вельзеров в соглашении не упоминалось, речь шла лишь об их представителях в Санто-Доминго, Альфингере и Эхингере. Им, как обычно в подобных обстоятельствах, предстояло стать пожизненными губернатором и капитан-генералом; также они на вечные времена получали звание комендантов (алкальдов) двух крепостей, которые им предстояло построить. Задача, стоявшая перед этими людьми, заключалась прежде всего в том, чтобы основать два испанских пуэблос, на 300 жителей каждое, и завезти туда шахтеров{480}. Немцы были освобождены от налогов на протяжении последующих шести лет, они могли позволить себе ввозить сколько угодно коров и привезти с собой для разведения сотню саженцев сосны из Тенерифе. Губернатор имел право обратить в рабство всех индейцев, выказавших себя бунтовщиками, но никого больше.

Такое положение вещей не могло не вызывать тревоги у всех предприимчивых испанских купцов в Санто-Доминго, которые к тому времени уже вели масштабную торговлю с северным побережьем Южной Америки, – поскольку прибрежные земли на протяжении 1500 миль, от залива Ураба до устья Ориноко, совершенно обезлюдели из-за того, что огромное количество индейцев бежали во внутренние районы, чтобы избежать порабощения. В 1528 году в этих местах оставалось всего два поселения – Санта-Марта и Коро, плюс одна наскоро выстроенная крепость в Кумане{481}.

Верховный суд в Санто-Доминго (судьями были Алонсо де Суасо и Хуан Эспиноса) дал разрешение опытному Хуану Мартинесу Ампьесу отправиться в Коро, где явно требовалось вливание жизненной силы. Его путешествие было задержано сперва кораблекрушением возле Саоны, острова у берегов Эспаньолы, впервые посещенного Колумбом, а затем просьбой судей оказать содействие флоту ввиду недавнего нападения французов на Сан-Херман, что на Пуэрто-Рико (положившего конец кратковременному процветанию этого поселения). Набросившись на французский флот как гром с ясного неба, Ампьес перебил у них тридцать человек матросов; это, наверное, было первое в истории морское сражение европейцев в Карибском регионе. После этого Ампьес с пятьюдесятью спутниками продолжил путь в Коро через Игуэй на Пуэрто-Рико[69] и Кюрасао, остров возле самого берега Венесуэлы. Его целью было помешать Вельзерам утвердиться на Колумбийско-Венесуэльском побережье. Ампьес надеялся, что немцы (с представителями которых в Санто-Доминго он был знаком) удовлетворятся куском берега от Кокибакоа до Санта-Марты, в то время как ему самому отойдет более длинная часть между Кокибакоа и Коро. Ему удалось договориться со своим бывшим союзником, индейским вождем Манауре, и тот оказал ему радушный прием. Манауре даже принял ради него христианство.

В январе 1529 года Альфингер с собственным отрядом в пятьдесят человек отправился по морю из Санто-Доминго в Коро, куда прибыл 4 февраля. Все здесь пребывало в запустении; Ампьес жил в каменном доме, который выстроил для себя на острове Кюрасао; Лерма был еще в Санто-Доминго, ожидая возможности отправиться в Санта-Марту, хотя в отряде Альфингера было несколько человек из его людей.

Альфингер был в ужасе от плачевного положения, в котором застал Коро. Его предполагаемая столица состояла из нескольких недостроенных унылых зданий, стоящих на краю пыльной равнины. Это было совсем не то, чего он ожидал, когда шли переговоры по его контракту. Тот факт, что Ампьес отказался от своих притязаний, приносил мало утешения – тот провозгласил себя хустисиа майор, и теперь заявлял, что основал Коро лишь для того, чтобы экспортировать фернамбуковое дерево. Именно Альфингеру теперь пришлось без энтузиазма размечать город согласно испанскому метрическому стилю, выделяя участки (соларес) подходящим для этого поселенцам. Альфингер обнаружил, что Ампьес не оставил после себя ничего, и даже более того, подговаривал против Альфингера индейцев. Когда Ампьес вернулся, Альфингер арестовал его и посадил на корабль, идущий в Санто-Доминго, с приказом не возвращаться в Коро ни при каких обстоятельствах. Эти действия Альфингера в конечном счете получили одобрение Совета Индий, члены которого объявили, что осудят любого новоприбывшего, если тот явится в «Венесуэлу», не имея на то разрешения немецкого губернатора.

Среди людей, прибывших в Санто-Доминго вместе с шахтерами, был один замечательный человек, которому было суждено оставить свой след в истории Южной Америки. Это был Николас Федерман, родом из Ульма, как и Альфингер. Федерман родился около 1505 года, так что в 1529 году ему было примерно двадцать пять лет. Его отец Клаус владел в Ульме земельным участком с мельницей, расположенным рядом с местной церковью. Николас получил образование в знаменитом Фондако деи Тедески в Венеции, постепенно бравшем на себя роль учебного заведения. После этого он поступил на службу к Вельзерам, и те послали его в Севилью. Оттуда Федерман отправился в Санто-Доминго, где, как предполагалось, он мог помочь Альфингеру, который все еще отсутствовал и уже считался пропавшим без вести, в снаряжении экспедиции в Маракайбо.

Федерман прибыл в Санто-Доминго в декабре 1529 года и тотчас же отправился в Коро. Быстро оценив ситуацию, он вернулся в Санто-Доминго в поисках припасов. Ему удалось убедить еще одного служащего Вельзеров, Себастьяна Ренца, также уроженца Ульма, помочь ему. Задаче Федермана способствовало, хотя одновременно и несколько задержало его в Санто-Доминго, прибытие трех кораблей непосредственно из Испании, под командованием Хуана Зайссенхофера (у испанцев он был известен как Хуан Алеман).

Альфингер тоже не бездействовал. Обосновавшись в Коро, он принялся готовить экспедицию в Маракайбо, огромную бухту, вход в которую он видел во время своего первого путешествия в Венесуэлу. В августе 1529 года он отобрал 180 человек из 300, которых привез с собой из Санто-Доминго, и выступил в путь. Ему удалось найти пресную воду, и он при помощи некоторых примитивных вычислений заключил, что бухта должна быть около 600 миль в окружности. Альфингер был убежден, что эта бухта должна вести к еще более крупному водному пространству, которое, в свою очередь, должно открываться в Южное море. Вместе со своими спутниками он поднялся на гору, которая, по всей видимости, называлась Коромиши и лежала при входе в страну, где у мужчин росли бороды, а дома были построены из камня и от которой Южное море якобы располагалось всего лишь в пятнадцати милях. Уго де Васкуна, один из офицеров Альфингера, сообщал, что они обнаружили долину под названием Уньяси, в которой водились крупные «овцы» – это были ламы, найденные в «стране Биру».

Альфингер пересек горы Хидеара к югу от Коро, за которыми обнаружил восточный берег бухты, и 8 сентября основал там поселение Маракайбо. Также он основал другое, не столь долговечное поселение, которое назвал Ульма – по имени своего далекого родного города в Германии. Однако найти проход к Южному морю ему так и не удалось.

Лишившись сотни своих людей, Альфингер вернулся в Коро. Основной причиной потерь были нападения индейцев: к этому времени население прибрежных регионов было резко отрицательно настроено по отношению к испанцам – что неудивительно, учитывая, какое их количество оказалось в рабстве; Альфингер тоже был не чужд этому промыслу, как в свое время Ампьес и другие испанские военачальники, интересовавшиеся северным побережьем Южной Америки. Вскорости Коро стал рабовладельческим портом, конкурируя в этом качестве с Кубагуа. Разумеется, Альфингеру и его немецким коллегам-инспекторам требовались испанцы-помощники для ведения подобных дел. В декабре 1529 года мы впервые встречаем слово «Венесуэла» в применении ко всей территории колонии, и тогда же Альфингер был назван ее «губернатором»{482}.

Одновременно Альфингер испытывал все возрастающие сомнения. Диего де Ордасу, давнишнему соратнику Кортеса и ветерану мексиканской кампании 1519–1520 годов, удалось убедить Совет Индий дать ему разрешение на разведку и разработку восточной оконечности Венесуэлы, а именно вплоть до реки, которую он называл рекой Мараньон, хотя сейчас ее, наверное, правильнее будет назвать Ориноко[70]. Ордасу было позволено взять с собой 250 человек и обещано облачение ордена Сантьяго{483}.

Имелось и множество других домашних неурядиц, которые Альфингер пытался уладить. Так, например, цены в колонии были очевидно слишком высоки – прежде всего на вино, но также и на мыло и на лошадей. Далее, ни Альфингер, ни его соратники в Санто-Доминго не были в состоянии удовлетворить имевшийся в колонии спрос на рабов, ни на индейцев, ни на негров. Епископ Санто-Доминго, кратко обрисовывая ситуацию, писал императору Карлу в 1530 году, что само выживание не только его острова, но также Пуэрто-Рико и Кубы зависит от поставки африканских рабов. Он утверждал, что этим колониям должна быть предоставлена возможность ввозить их без лицензии{484}, и это предложение имело большую поддержку. В 1529 году Эхингер запросил и получил новый контракт на перевозку рабов в Новый Свет. В этом ему помог временный альянс, заключенный им в Медине-дель-Кампо, крупнейшем торговом городе Кастилии, с Родриго де Дуэньясом, чьи обширные кастильские богатства были основаны на импорте корицы{485}.

Оживленная деятельность, направленная в сторону увеличения объемов торговли рабами, продолжалась. Так, например, в 1527 году севильский купец Альфонсо Нуньес, действуя от имени португальца Афонсу де Торреса, осуществил сделку по продаже сотни черных рабов, четыре пятых из которых должны были быть мужского пола. Покупателем был Луис Фернандес де Альфаро, сторонник Кортеса, бывший капитан корабля и, как следует из самого его имени, конверсо. Рабы должны были быть доставлены на острова Зеленого Мыса, португальский рынок рабов за пределами Африки, и проданы в Санто-Доминго{486}. Спустя два года Фернандес де Альфаро самолично отправился на острова Зеленого Мыса для покупки рабов. На этот раз у него был контракт, заключенный уже от его собственного имени с Хуаном Гутьерресом из Трианы, на поставку в Санто-Доминго еще сотни черных рабов{487}. Имелись и менее крупные торговцы, осуществлявшие подобного же рода поставки в Пуэрто-Рико{488}.

Первым севильским купцом, вовлеченным в африканскую торговлю в крупном масштабе, был, однако, Хуан де ла Баррера – вернувшись в 1530 году из Индий уже состоятельным человеком, он вскоре сделался одним из богатейших торговцев; его конторы по продаже рабов и других товаров располагались в Картахене, Гондурасе, на Кубе и в Новой Испании. Сам он совершал регулярные путешествия на одном из собственных кораблей по маршруту Севилья – острова Зеленого Мыса – Веракрус{489}.

Эти торговые операции и этот маршрут были признаками перемен. До сих пор черные рабы африканского происхождения обычно ввозились в Америку из Европы и чаще всего были родом оттуда же, из Португалии или Испании. Теперь же корабли работорговцев начали курсировать непосредственно между Африкой и Новым Светом, следуя примеру судна «Нуэстра-Сеньора-де-Бегонья», принадлежавшего генуэзскому купцу Поло де Эспинола из Малаги, которое в 1530 году, выйдя из Сан-Томе у берегов страны, называющейся теперь Нигерией, с тремя сотнями рабов на борту, направилось прямиком в Санто-Доминго{490}.

Очевидно также, что многие из рабов, завозимых теперь из Испании или Португалии в Испанскую империю, имели африканское происхождение. Это подтверждается распространенным мнением, будто причиной всех сложностей, с которыми приходилось сталкиваться европейцам в попытках дисциплинировать африканских рабов, было то, что эти рабы происходили от мусульман народа волоф – термин, применявшийся для обозначения одного мусульманского племени в Западной Африке. Именно эта боязнь привела в 1526 году к запрету на ввоз таких рабов. В 1530-м и 1532 годах были составлены особые правила против поставки ладино, как называли рабов, ввозившихся напрямую из Испании, поскольку они тоже считались потенциально ненадежными. Немцы, получившие контракт на перевозку рабов из Севильи, вступили в переговоры с Каса-да-Мина в Лиссабоне. Они достигли соглашения, по которому рабы должны были отправляться из Сан-Томе в Гвинейском заливе. В 1530 году король Португалии Жуан III дал капитанам позволение на регулярный вывоз рабов как с островов Зеленого Мыса, так и с Сан-Томе{491}. По всей видимости, он ни минуты не колебался, соглашаясь на этот шаг, – не более, чем колебался король Фернандо Католик в 1510 году, когда налаживал переправку рабов в Санто-Доминго. Если эти монархи и посвящали этому предмету какие-либо размышления, скорее всего они полагали, что раба, попавшего в христианские руки, ждет гораздо лучшая участь, нежели свободного африканца у себя в Африке.

Первым кораблем, проплывшим из Гвинеи напрямик к Карибским островам, был «Сан-Антонио», капитан которого, Мартин Афонсу, взял на борт 201 раба с клеймом «G» – «Гвинея». Судно отплыло из Сан-Томе в 1532 году; партия была доставлена королевскому представителю в Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико, Хуану Паису{492}. Этот рейс был предвестником трехсот лет подобных перевозок. В 1533 году почти 500 рабов были вывезены напрямую из Сан-Томе в Испанскую Индию, а в 1534-м было выслано около 650, несмотря на то что к этому времени королевский представитель в Сан-Томе посылал более 500 рабов в год в португальский замок Эльмина, и еще 200–300 – в Лиссабон{493}.

Указ короля Карла от 1526 года аннулировал условия касательно рабов, оговоренные в более толерантном своде законов «Сьете Партидас», составленном королем Альфонсо эль Сабио в XIII столетии, согласно которым раб, вступавший в брак, становился свободным. Сложности, связанные с браками между черными рабами и свободным индейским населением, уже начинали беспокоить сообразительных юристов, занимавшихся государственным правом{494}.

Таким образом, черные рабы, были ли они или не были прикреплены к определенным хозяевам, теперь играли решающую роль в большинстве европейских начинаний на территории Америки.

Глава 13

Нарваэс и Кабеса де Вака

Кто сосчитает все золото, что прибыло в Испанию из этих мест?

Педро Сьеса де Леон

Панфило де Нарваэс с его сеговианским воспитанием, могучим басом и многолетним опытом ведения войны в Индиях, выступил 17 июня 1527 года из Санлукара-де-Баррамеда на пяти кораблях, имея при себе 600 человек, с целью основать во Флориде новое поселение. Вместе с ним на борту были пять францисканцев, возглавляемых фраем Хуаном Суаресом, наместником епископа при экспедиции. Другими важными участниками экспедиции были: счетовод Алонсо Энрикес, фактор Антонио Алонсо де Солис и казначей Альваро Нуньес Кабеса де Вака. Был среди них, как это часто случалось в те дни, и моряк-грек по имени Доротео Теодоро. Один из капитанов, Валенсуэла, был родственником жены Нарваэса Марии де Валенсуэла. В состав команды входили также испанец по имени Эскивель, другой по имени Веласкес де Куэльяр, а также один из представителей рода Аланисов в качестве нотариуса. Как мы видим, это была типичная экспедиция конца 1520-х годов{495}.

Одному из этих людей, а именно Кабеса де Вака, суждено было вписать это путешествие в историю. Его необычная фамилия буквально переводится как «голова коровы». Согласно легенде, король Санчо Наваррский[71] нарек этим именем одного из его предков, пастуха Мартина Альяху, показавшего путь христианскому войску в битве при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году. Альваро Кабеса де Вака воспитывался в Хересе-де-ла-Фронтера своим дядей Педро де Вера и теткой Беатрис Фигероа. Он стал камергером при дворе герцога Медина-Сидония, который во время войны с комунерос посылал его в Вальядолид со срочными депешами; также он воевал в Севилье в составе королевского войска. После этого он отправился в Италию с имперской армией. Перед тем как присоединиться к Нарваэсу, он женился на некоей Марии де Мармолехо. Он приходился дальним родственником тому Кабеса де Вака, который уже тогда был епископом Канарских островов и членом Совета Индий.

После обязательной в те дни остановки на Канарских островах экспедиция Нарваэса в середине августа достигла Эспаньолы. Здесь Нарваэс попытался завербовать в отряд еще людей, но безуспешно. Наоборот, вместо приобретения новых сторонников Нарваэс потерял 140 человек, которые предпочли местные пейзажи «под влиянием предложений и обещаний, которыми их засыпали жители островов»{496}. Флорида после путешествий Понсе де Леона и Васкеса де Айльона (о которых жители Санто-Доминго были осведомлены) уже не казалась столь многообещающей; вдобавок, здесь уже начинали циркулировать более заманчивые слухи о новых богатых землях к югу от Панамы{497}.

С остатками своих людей Нарваэс отправился на Кубу, где они остались на зиму с 1527-го на 1528 год{498}. В Санто-Доминго Нарваэс не жил с 1511 года, но большую часть времени между этой датой и 1520 годом он провел на Кубе, так что здесь у него было множество друзей, на которых он мог рассчитывать. Помимо прочего, на Кубе у него был сын, Диего Нарваэс, а также жена Мария де Валенсуэла, управлявшая его имениями. Одним из его друзей был Васко де Поркальо де Фигероа, теперь живший в Тринидаде (на Кубе), где у него была большая энкомьенда, к которой он относился скорее как к родовому поместью, нежели как к имуществу, переданному в личное управление. Он побывал в Новой Испании в составе неудачной экспедиции Нарваэса 1520 года и приобрел там дурную репутацию из-за плохого обращения с индейцами. В 1527 году он ездил вместе с Кортесом в Испанию{499}. Поркальо предложил Нарваэсу свою помощь в снабжении экспедиции.

Нарваэс отплыл в Тринидад, однако по дороге остановился возле Кабо-де-Санта-Крус[72], а Кабеса де Вака с капитаном по имени Пантоха вернулся в Тринидад за припасами. Они попали в жестокий шторм, и Кабеса де Вака отправился к Поркальо в одиночку, однако пока он был там, ураган едва не смел город с лица земли. Дома и церкви были разрушены, и Кабеса де Вака вспоминал, что им с товарищами пришлось сцепить руки, чтобы их не унесло ветром. После этого Нарваэс вновь собрал свою флотилию возле Хагуа, города на Кубе, который он сам основал в 1511 году.

В феврале 1528 года Нарваэс, Кабеса де Вака и остальные участники экспедиции выступили к Флориде, взяв опытного Диего Муриэля в качестве главного штурмана. Муриэль уже бывал на западном побережье Флориды, и также участвовал в неудачной экспедиции Нарваэса в Новую Испанию в 1520 году{500}. Он оставил вместо себя в Гаване одного из своих капитанов, Альваро де ла Серду, с четырьмя десятками людей и двадцатью лошадьми. Едва отплыв от Гаваны, они снова попали в шторм, вследствие чего оказались у берегов Флориды гораздо раньше, чем ожидали и чем им было желательно.

В четверг, 12 апреля, они обнаружили, что находятся в каком-то заливе – по-видимому, это был залив Мур-Хейвен. Нарваэс высадился на берег в Страстную пятницу, а на следующий день поднял кастильский флаг и официально вступил во владение окрестными землями от имени далекого императора. Затем его люди провозгласили его губернатором Флориды; Кабеса де Вака, как казначей, и Алонсо де Солис, как веедор, вручили ему свои верительные грамоты. После этого на берег были выгружены сорок две тощих лошади, находившиеся в чрезвычайно плачевном состоянии после столь тяжелого путешествия. Алонсо Энрикес выменял некоторое количество испанских товаров на оленину у местных индейцев, которые сперва делали угрожающие жесты, а затем бежали, оставив испанцам огромную хижину, где могли бы уместиться триста человек.

Нарваэс немедленно пожелал исследовать внутренние территории и выступил в путь, взяв с собой Кабеса де Ваку и еще сорок человек, а также шесть из наиболее здоровых лошадей. Они обнаружили еще один залив – по всей видимости, залив Тампа, – где и остановились на ночлег. На следующий день они вернулись к флотилии, и Нарваэс выслал бригантину обратно в Гавану, к Альваро де ла Серде, чтобы пополнить запас провизии. Он также захватил четверых индейцев, которым приказал провести его к местам, где выращивается маис, однако, придя туда, обнаружил, что этот популярный злак еще далек от созревания. Они нашли несколько ящиков, принадлежавших торговцам из Кастилии, и внутри ящиков тела этих торговцев, покрытые раскрашенными оленьими шкурами. Там было также немного золота и какие-то украшенные перьями предметы, судя по их виду, сделанные в Новой Испании, на родине перьевой мозаики. Индейцы объяснили, что эти предметы сделаны в земле апалачей, где имеется все, чего испанцы только могут пожелать. Энрикес сжег ящики, служившие напоминанием о предшествующих поражениях испанцев, чтобы избежать деморализации.

Кастильцы тем временем углубились в спор относительно того, какое дальнейшее направление действий будет правильным: Кабеса де Вака считал, что они должны снова сесть на корабли и поискать гавань получше, а фрай Хуан Суарес возражал ему, указывая на то, что Пануко, владение Кортеса находится всего лишь милях в тридцати к западу отсюда. Нарваэс согласился с ним. Он предложил, чтобы Кабеса де Вака остался с кораблями, в то время как сам он двинется вперед. Кабеса отказался, сказав, что предпочтет рискнуть своей жизнью, нежели потерять честь. В результате у кораблей остался один из капитанов, Карвальо. На самом же деле Пануко находилось более чем в тысяче миль от этого места.

Экспедиция выступила в путь. Дорогу испанцам преградила река, которую они преодолели не без трудностей, сделав плоты для припасов; некоторым пришлось перебираться вплавь. На противоположном берегу их поджидали две сотни индейцев, однако испанцы захватили нескольких из них, и те привели их в свое поселение, где путешественники наконец обнаружили спелый маис. Кабеса сказал, что теперь они должны снова найти выход к морю, однако Нарваэс отказался подвергать своих людей такому переходу. Кабеса отправился вперед в одиночку, но нашел только реку, берега которой были усеяны устричными ракушками, резавшими путешественникам ноги через обувь. В конце концов море отыскал отряд под водительством Валенсуэлы, хотя это и была всего лишь небольшая бухта.

Участники экспедиции продолжали свой путь, лежавший в целом в западном направлении, хотя к этому времени было уже не очень ясно, куда именно они идут. Время от времени они встречали и завязывали дружеские отношения с индейцами, которых считали вождями племен, – таковым был, например, некий Дульчанчеллин, которого сопровождали люди, игравшие на тростниковых флейтах; испанцы обменяли у него бисер и колокольчики на оленьи шкуры. Их целью было отыскать пригодное место для поселения, однако ничего подходящего не попадалось. Время от времени им удавалось раздобыть немного маиса; порой одному из испанцев случалось утонуть (как это случилось с Веласкесом де Куэльяром), порой у них убивали лошадь. Время от времени у них случались золотые мгновения, как когда «…мы увидели, что прибыли к месту, где, как нам сказали, в изобилии имелась пища, а также золото; нам показалось, что с нас была снята большая доля нашей усталости и голода» (упомянутое «изобилие» означало тыквы и бобы). Им встречались такие интересные представители животного мира, как кролики и зайцы, медведи, гуси, соколы и ястребы-перепелятники, цапли, куропатки, чирки и утки. Однажды, когда испанцы были по шею в озере, которое им не удалось пересечь никаким другим способом, на них напали «высокие, нагие, красивые, стройные, сильные и проворные индейцы» с мощными луками, с которыми они управлялись «столь уверенно, что не тратили зря ни единого выстрела».

По приказу Нарваэса Кабеса де Вака, взяв с собой около шестидесяти человек, снова отправился на поиски моря. Ему удалось выйти к бухте Креста (нынешний залив Мобил). Вся остальная экспедиция направилась туда – но переход оказался долгим, а среди людей многие были больны (возможно, около трети участников). Кабеса де Вака писал в дневнике: «…многие из конных начали тайком сбегать из отряда в надежде, что они смогут найти для себя какое-нибудь прибежище, если покинут губернатора и раненых». Однако «…те из них, кто были идальго, не смогли решиться сделать это, не сказав губернатору, и мы, чиновники – веедор, тесореро[73] и контадор, – осыпали их укорами, и они согласились остаться». После этого Нарваэс поговорил с каждым из людей в отдельности, спрашивая их совета «насчет этой враждебной земли и того, как можно выбраться отсюда».

Добравшись до побережья, они принялись строить корабли; однако это означало необходимость делать гвозди, пилы, топоры и другие инструменты из стремян, шпор и арбалетов. Они мастерили снасти из конских хвостов, паруса из рубашек, весла из можжевельника. Грек Доротео Теодоро сумел выгнать деготь из сосновых стволов. Испанцы выдубили шкуры павших лошадей, соорудив из них ведра для воды. Строительство началось 4 августа, а к 20 сентября у них было уже пять судов, по 22 локтя длиной каждый{501}. Наконец, 22 сентября, они съели последнюю из лошадей и погрузились на суда; Нарваэс с сорока девятью спутниками плыл на флагманском. Еще сорок восемь человек плыли с Андресом де Дорантесом, сорок восемь – с капитанами Тельесом и Пеньялосой и сорок девять – с Кабеса де Вакой. Они отплыли, хотя на борту не было никого, кто имел бы хоть какое-то представление о навигации – ни один из этих конкистадоров не был моряком. Суда были нагружены настолько, что борта возвышались над водой едва лишь на ширину ладони.

Семь дней спустя они высадились на острове, по всей видимости располагавшемся в дельте Миссисипи; затем поплыли дальше в западном направлении. У экспедиции начали кончаться запасы воды (лошадиные шкуры прогнили), а также провизия; они доплыли до другого острова, но на нем не было пресной воды. Путешественники стали пить морскую воду, в результате чего пятеро человек едва не сошли с ума. В конце концов они добрались до индейской гавани, где имелись каноэ, пресная вода и печеная рыба; все это индейцы предложили Нарваэсу – скорее всего потому, что их привела в восхищение его отделанная соболем куртка. Однако ночью индейцы напали на лагерь, Нарваэс был ранен, а грек Доротео Теодоро бежал.

Испанцы заметили, что индейские каноэ как будто пытаются отрезать их от выхода к открытому морю, поэтому флотилия из пяти судов поспешила снова пуститься в путь. Судно Кабеса де Ваки отнесло в Мексиканский залив, однако он сумел вернуться и снова отыскать три из четырех судов – включая то, на котором был Нарваэс. Кабеса де Вака догнал его, но поскольку на судне губернатора были «самые сильные и здоровые гребцы из всех нас, остальные никоим образом не могли поспеть за ним». Воспользовавшись удобным моментом, Кабеса попросил Нарваэса кинуть ему линь, чтобы он мог держаться рядом, не отставая, а также запрашивать распоряжения. Нарваэс отвечал, что «сейчас не время отдавать распоряжения другим; каждый из нас должен делать то, что сочтет лучшим для спасения собственной жизни, и именно так он сам намеревается поступить». После этих слов он отплыл вместе со своим судном, и больше его никто никогда не видел. Известно лишь, что тем вечером он остался на борту своего судна, где не было никакой еды, а за ночь, незаметно для других, его отнесло в море. «И больше про него никто ничего не знал». («Nunca mбs supieron de el»).

Таково было трагическое завершение жизни отважного искателя приключений, чье тщеславие не знало границ даже там, где его возможности были ограничены. Он был искренним, оптимистичным и находчивым человеком, но вместе с тем суровым и безжалостным. Несколько лет спустя его лейтенант Пантоха был убит братом Поркальо, Сотомайором, за то, что притеснял индейцев. Все они съедали друг друга после смерти; последним умершим был Эскивель.

Какое-то время Кабеса де Вака плыл вместе с кораблем Тельеса и Пеньялосы, но на пятый день плавания их разделил шторм.

«На следующий день все, кто был на моем корабле [49 человек], лежали кучей друг на друге, настолько близкие к смерти, что лишь немногие оставались в сознании. И пяти человек не нашлось бы, кто был бы способен стоять. Когда опустилась ночь, лишь помощник капитана и я еще имели силы управлять парусами, и с наступлением сумерек помощник попросил меня его сменить, поскольку считал, что этой ночью он умрет… В полночь я подошел посмотреть, не умер ли он, но ему стало лучше».

Наутро их судно выбросило на берег, и почти вся команда осталась в живых. Они обнаружили, что находятся на острове с пресной водой, который они назвали Мальядо, – «остров невезения». Здесь местные индейцы дали им еды, в обмен на которую испанцы предложили им колокольчики и бусы. Эти индейцы прокалывали себе соски и продевали сквозь них тростниковые палочки длиной в 2,5 дюйма. Их нижние губы также были разрезаны. Их основной пищей был болотный картофель, но летом они также ели рыбу.

Испанцы решили снова отправиться в путь, но волны не дали судну отплыть. Фрай Хуан Суарес утонул, а остальные были нагишом выброшены на берег. Был уже ноябрь 1528 года, и индейцы, появившиеся из ближайшей деревни, предложили взять оставшихся в живых в свои дома. В целом конкистадоры были склонны принять это добросердечное приглашение, однако несколько человек из отряда Кабесы, уже побывавшие до этого в Новой Испании (например, Аланис и Дорантес), отказались, поскольку сочли, что согласие несомненно будет означать, что их принесут в жертву. Индейцы выстроили для своих нежданных гостей хижину, в которой поместили лежанки с тростниковыми матрасами. Они устроили танцы и шумное веселье, однако, как писал Кабеса де Вака, «для нас не было ни радости, ни праздника, ни спокойного сна, поскольку мы ждали лишь знака, когда они соберутся принести нас в жертву».

Положение несколько улучшилось, когда люди Кабеса обнаружили, что неподалеку от них у берега причален еще один из пяти кораблей Нарваэса, а именно – судно Дорантеса[74], чья команда, следует заметить, была все еще одета. Две группы объединили все ресурсы, какие у них еще оставались. Кабеса с Дорантесом решили сделать попытку перезимовать на этом острове. Они отправили судно под командованием Альваро Фернандеса, дав ему еще троих крепких людей, в Гавану за помощью, однако тот, по всей видимости, потерпел кораблекрушение, так и не добравшись до цели.

На выживших обрушились страшные холода. Пятеро христиан, которым пришлось разбить лагерь на берегу, ели тела друг друга. К этому времени из команд двух судов оставались в живых лишь пятнадцать человек. Среди индейцев разразилась желудочная болезнь, и они вознамерились было убить оставшихся испанцев, но оставили эту мысль, решив, что если бы испанцы были так уж сильны, они бы несомненно сумели спасти большее количество своих людей.

Вместо этого индейцы попытались сделать из испанцев знахарей. Кабеса не испытывал большого энтузиазма на этот счет, однако было ясно, что испанцы должны принять предложение. Они доказывали свою компетентность, дуя на ту часть тела, в которой больной ощущал боль, после чего осеняли ее знаком креста. Затем они читали «Отче наш» и «Богородице дево». Иногда такое лечение помогало.

Вскоре Кабеса де Вака переправился на материк, где жил почти месяц, питаясь ежевикой. Он заболел, после чего его посетили выжившие члены экспедиции, и он вернулся на остров Мальядо. Там индейские вожди предписали ему и остальным испанцам тяжелый труд в качестве лекарства. Его первой задачей было искать под водой болотный картофель. В конце концов он сделался торговцем – разносил по селениям морских слизней, ракушки, фрукты, шкуры, кремни для наконечников стрел, высушенный тростник, клей и пучки оленьей шерсти. Однако торговля шла плохо, поскольку местные индейские племена постоянно воевали со своими соседями. В таких обстоятельствах Кабеса де Вака стал знаменит среди индейцев дельты Миссисипи. Он оставался там на протяжении почти шести лет.

Глава 14

Ордас на Ориноко, Эредиа в Картахене

Те, кто несут воинскую службу ради всего остального мира, многие годы вынуждены пыхтеть, обливаться потом и выносить сумятицу сражений – и все это ради столь бренных и никчемных забот, и со столь зыбкой надеждой!

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

Некоторые из военачальников, сопутствовавших Кортесу в годы его сражений с мешиками, впоследствии захотели получить возможность и самим достигнуть чего-либо в этом роде. В особенности это относилось к Педро де Альварадо, который, как мы уже видели, обеспечил себе собственное княжество в Гватемале. То же можно сказать и о Франсиско де Монтехо на Юкатане, Панфило де Нарваэсе, уроженце Сеговии с трагической судьбой, погибшем в шторме возле устья Миссисипи, и наконец, о Диего де Ордасе, который предпринял дерзкую авантюру на реке Ориноко.

Диего де Ордас родился в Кастроверде-де-Кампос, маленьком городке в северо-западной Кастилии, поблизости от Медины-де-Риосеко, среди плоских плодородных равнин, на берегах реки Вальдерадуэй. Кастроверде – довольно глухое местечко, и на первый взгляд может показаться удивительным, что оттуда вышел настолько целеустремленный конкистадор. Ордас, однако, состоял в кровном родстве с несколькими другими конкистадорами, сопровождавшими Кортеса, например с Кристобалем Флоресом из Валенсии-де-Сан-Хуан, другом Кортеса, которого тот однажды наказал за богохульство. Ордас являлся также дядей Франсиско Вердуго, одного из многих уроженцев Куэльяра, принявших участие в предприятиях Диего Веласкеса, – Вердуго покинул Испанию вместе с Ордасом в 1510 году. Вероятно, Ордас мог участвовать в битве при Турбако (сейчас этот город относится к Колумбии), когда испанцы потерпели поражение и был убит один из первооткрывателей Америки Хуан де ла Коса.

Диего де Ордас и его брат Педро также приняли участие в завоевании Кубы – Диего стал управляющим при губернаторе Диего Веласкесе. Дурную славу ему принес случай, когда он оставил своего брата Педро в болоте на юге острова; впрочем, тот выжил и впоследствии добровольно присоединился к Панфило де Нарваэсу, приняв участие в его экспедиции в Новую Испанию в 1520 году.

Ордас присоединился к экспедиции Кортеса в 1519 году. Веласкес считал его одним из «своих» людей в этом походе, и просил его приглядывать за Кортесом от его имени. Ордас был капитаном одного из десяти кораблей экспедиции, и Кортес посылал его на Ямайку за припасами. Позднее Ордас предпринял попытку похитить Кортеса, пригласив его отобедать на борту своего корабля в Гаване, однако Кортес благоразумно отказался от приглашения. Бригантина Ордаса в Юкатане отправилась на поиски пропавшего андалусийца Херонимо де Агиляра. По всей видимости, он злоумышлял против Кортеса в Веракрусе, в результате чего был арестован, приговорен к смерти, но затем помилован (в качестве капитан-генерала Кортес обладал правом выносить такие приговоры){502}. Ордас не имел сомнений относительно отсутствия у Кортеса каких-либо моральных принципов: «…у маркиза не больше совести, чем у собаки», – писал он позже своему племяннику Франсиско Вердуго{503}.

Вслед за этим Ордас затеял новое предприятие: он забрался на вулкан Попокатепетль, откуда получил возможность увидеть с высоты – и впоследствии описать – великолепную панораму Мехико-Теночтитлана и озера, на котором тот расположен{504}. Это была первая из американских горных вершин, на которую было совершено восхождение. Благодаря этой вылазке испанцы узнали, каким путем подходить к мексиканской столице. Нет ничего удивительного в том, что Ордас впоследствии включил изображение вулкана в свой герб. Он потерял палец в сражении «на мостах» в 1520 году. Позднее в том же году Кортес, теперь уже доверявший Ордасу, послал его в Испанию, чтобы тот представлял его дело в суде. Нельзя сказать, чтобы отсутствие Ордаса сильно повлияло на исход последних сражений за Теночтитлан, поскольку он был плохим наездником и говорил с заиканием{505}. Зато он был одним из тех конкистадоров, кого интересовали достижения индейской культуры; впоследствии, уже будучи в Испании, Ордас просил своего племянника Вердуго присылать ему перьевые мозаики, столь искусно составляемые мешиками{506}. Он также хорошо умел писать письма, что подтверждается его посланиями к Вердуго.

В 1524 году мы видим, что Ордас расширил дело, открыв новое, уже собственное предприятие. К этому времени он владел двумя третями корабля «Санта-Мария-де-ла-Виктория», плававшего с товарами из Санто-Доминго в Америку. Однако подобно всем успешным капитанам в Новой Испании, он имел также и энкомьенды: Теутла, Уэхоцинго, Каплан, Чьяутла. В 1529 году корона также отдала ему полуостров Тепетласинго на озере Мехико{507}. Затем Ордас вернулся на родину, в Испанию, и был единственным из конкистадоров Новой Испании, присутствовавшим на втором бракосочетании Кортеса в 1529 году в Бехаре{508}.

Такова вкратце история предыдущей жизни этого кастильца, который в мае 1530 года получил контракт на «разведку, завоевание и заселение» городов, какие удастся обнаружить между рекой Мараньон{509} и мысом Кабо-де-ла-Вела (мысом Паруса) в землях, сейчас относящихся к западной Венесуэле, т. е. к западу от полуострова Гуирия{510}.

Ордас сумел организовать новую экспедицию из 500 человек{511}. Также у него было тридцать лошадей. Его офицерами были знаменитый ветеран Хиль Гонсалес де Авила, кому предстояло стать главой муниципалитета, Херонимо Дорталь в должности казначея и Хуан Кортехо в качестве капитан-генерала, в то время как Алонсо Эррера был маэстре-де-кампо (то есть маршалом). Из этих людей первый, как мы видели, к этому времени бесчисленными способами проявлял свою активность в Индиях на протяжении более двадцати лет. Алонсо Эррера, родом из Хереса-де-ла-Фронтера, был в Мексике на последних этапах завоевания. После этого Кортес послал его на подавление восстания сапотеков в Оахаке в 1526 году: «…это был человек практичный, опытный в военных делах, обладавший необычайной способностью привлекать к себе молодых солдат». Именно благодаря этим качествам он сумел убедить сотню людей отправиться вместе с ним, включая трех братьев по фамилии Сильва. Они продали все, что у них было, чтобы пойти с Ордасом, к которому присоединились позже, в заливе Пария, приплыв на галеоне португальского купца, который они украли, – точнее, убедили дочь купца пожертвовать его им безвозмездно.

Основная часть денег для этой экспедиции была добыта двумя итальянскими банкирами, действовавшими в Севилье, – Кристобалем Франкесином и Алехандро Джеральдини.

Имела место очевидная неопределенность между лицензией Ордаса и той, которой уже владели люди Вельзеров, немцы Мицер Энрике Эйнигер и Херонимо Зайлер. В Испании также боялись, что Ордас может затронуть земли «брата нашего», светлейшего короля Португалии, – территорию нынешней Бразилии. Если рассуждать в другом направлении, Ордас брал под свой контроль все побережье Венесуэлы. Как это согласовывалось с уже существующей концессией германцев? На своей территории Ордас становился пожизненным губернатором и капитан-генералом с жалованьем в 725 тысяч мараведи в год. Из этих денег ему предписывалось, как это было принято в те времена, оплачивать содержание главы муниципалитета, тридцати пехотинцев, ста десяти оруженосцев, врача и аптекаря. Он имел право раздавать энкомьенды по своему усмотрению; корона также даровала ему двадцать пять кобыл, которых он должен был сам забрать с Ямайки. Также он получал 300 тысяч мараведи на артиллерию и боеприпасы. Он имел право привезти с собой пятьдесят черных рабов, треть из которых должна была быть женского пола.

Двусмысленность положения Ордаса несколько смягчалась тем, что он не имел намерения вмешиваться в дела немцев на северном побережье Южной Америки. Его стремлением было исследовать великую реку Ориноко, которая, как он считал, должна была привести его в земли с огромными запасами золота{512}.

Флот Ордаса, состоявший из двух больших нао и одного корабля поменьше, который он называл «карабелон» (маленькая каравелла), отплыл из Санлукара 20 октября 1531 году. К этому времени Ордас содержал экспедицию за свой счет на протяжении уже двух месяцев.

Они сделали остановку у Тенерифе, чтобы забрать еще сотню человек, около сорока коней и несколько кобыл. Перенеся бурю, разметавшую корабли, они 26 декабря достигли островов Зеленого Мыса, после чего без приключений пересекли Атлантику и высадились на американском берегу в шестидесяти милях восточнее устья Ориноко. Вероятно, это были земли, сейчас относящиеся к пограничным территориям Гайаны. Ни одному европейцу до тех пор не доводилось видеть этих заросших буйной зеленью ландшафтов. Ордас выслал на разведку небольшую шлюпку – чалупу, с тринадцатью людьми на борту. Однако три дня спустя она вернулась, так и не найдя возможности пристать к берегу из-за илистого дна. После этого они открыли группу островов, которые назвали островами Сан-Себастьян, и оттуда поплыли вверх по реке. Они плыли восемь дней, «но вся земля, открывавшаяся нашему взору, была затоплена». Им не удалось найти никаких признаков, которые предполагали бы, что поблизости имеется хоть какое-то поселение. На одном из открытых островов путешественники воздвигли деревянный крест, который должен был служить указателем для тех, кто пойдет следом.

Все вышеизложенное фигурирует в отчете об экспедиции Ордаса, составленном для позднейшего расследования в Санто-Доминго. Однако некоторые хроникеры рассказывают также о крушении двух каравелл, входивших в состав флотилии, и о том, как все, кто был у них на борту, были вынуждены спасаться на маленьких лодках, оставив своих спутников на произвол их, в некоторых случаях, ужасной судьбы. О людях, пропавших без вести на этом этапе путешествия, порой говорят, что они на самом деле продолжили плавание вверх по реке и открыли там волшебную золотую страну «Эль-Дорадо», однако единственное, что о них известно наверняка – это что больше о них никто ничего не слышал. Небольшой отряд действительно отправился на двух небольших лодках на поиски Ордаса и его флагманского корабля, но они в свою очередь оказались отнесенными к северу, в залив Пария, где одна из лодок пропала без вести вместе со всей командой.

Тем временем Ордас, который действительно направился на север, где, как он знал, можно было найти воду, также оказался в заливе Пария, а спустя еще сорок дней – на острове Тринидад (названном так Колумбом во время его третьего путешествия). У него оставался лишь один бочонок (пипа[75]) воды. Ордас и его люди остались здесь на четыре дня, чтобы набрать побольше воды и травы для лошадей. Затем они добрались до побережья – скорее всего к западу от пролива, уже известного испанским капитанам под именем «Пасть дракона»[76]. Здесь к ним приблизились индейцы на двух каноэ. Ордас дал им несколько хороших рубашек из той самой добротной голландской ткани, что сыграла столь важную роль в испанско-индейских отношениях{513}. Кроме того, он подарил им несколько бусин из венецианского стекла, имевшего не менее существенный статус.

Встретившиеся им люди были очень разговорчивы; Ордас и его сотоварищи решили, что это хороший знак. Однако тут экспедиция вступила в конфликт с Антонио Седеньо, агрессивным испанцем, который, подобно Кортесу, прежде был нотариусом, а впоследствии сделал состояние на продаже карибских рабов. В 1530 году он был назначен губернатором Тринидада, несмотря на то что остров к тому времени еще не был завоеван. Высадившись на южноамериканском материке, он принялся строить там крепость. Очевидно, что по этой причине он представлял собой не меньшую угрозу для Ордаса, чем Ордас представлял для него. Один из лейтенантов Седеньо попытался захватить Ордаса, однако Херонимо Дорталь справился с ним, и 14 июня 1531 года Ордас основал пуэбло Сан-Мигель-де-Пария.

После этого он принялся устанавливать свои права в зоне Ориноко, пытаясь наладить отношения с Седеньо на Тринидаде, с немцами в Венесуэле и даже с промышлявшим ловлей жемчуга Педро Ортисом де Матьенсо на Кубагуа. Однако испанские соперники Ордаса были неколебимы; и в любом случае было сложно достигнуть какого бы то ни было соглашения относительно земель на континенте, где расстояния огромны, сведения скудны, а ненависть горяча.

Получив информацию о настоящем русле реки Ориноко, Ордас 23 июня поплыл вверх по ее дельте на своем великолепном галеоне. Какое, должно быть, это было зрелище! С ним по-прежнему были около 350 человек, хотя некоторые из них перешли к нему от Седеньо и Ортиса де Матьенсо.

Ордас выслал вперед Алонсо Эрреру. Тот нашел индейцев в первом встретившемся ему большом поселении на берегу – скорее всего это было Уяпари – весьма недружелюбными («fuera de amistad y concordia»[77]). Большинство людей в этих пуэблос были воинственными лучниками и бойцами («flecheros y guerreros y muy belicosos»). Вскоре Ордас нагнал Эрреру и продолжил исследовать («tantear») другие пуэблос. В одном из них, который они с его товарищами назвали «Туй» по имени симпатичного португало-испанского пограничного городка, они выяснили, что по другую сторону гор лежит обширная страна под названием Гайана. Ордас послал туда одного из людей Седеньо, Хуана Гонсалеса, но тот вернулся с известием, что дорога туда непригодна для лошадей, поскольку земли по пути бесплодны и каменисты.

Тогда Ордас решил продолжить путешествие вверх по Ориноко по суше, оставив в Уяпари двадцать пять больных под командованием Хиля Гонсалеса де Авилы. Однако через несколько недель перехода, пройдя около шестисот миль – поразительное расстояние, – вплоть до местоположения современного Пуэрто-Аякучо, они поняли, что идти дальше невозможно. Джунгли были слишком густыми, жара невыносимой, москиты свирепствовали, а болезни не знали пощады. Атаки карибских индейцев следовали одна за другой.

Ордас отступил к месту слияния рек Ориноко и Меты. Некие карибы убедили легковерных испанцев, что выше по течению Меты можно найти золото. Ордас и его люди поднялись по притоку на некоторое расстояние на лодке, однако стремнины и пороги не дали им заплыть слишком далеко. Ордас решил возвращаться в залив Пария – это бурное место к тому времени уже было в его памяти идеалом спокойствия, – а в район Меты с ее надеждами на золото прийти позже, по суше со стороны Куманы. Однако здесь его ждали новые трудности. Хиль Гонсалес де Авила, ветеран, участвовавший в Индиях в столь многих внезапных стычках, был задержан и взят в плен Ортисом де Матьенсо. В конце концов Ордас оказался на Кубагуа, имея при себе всего лишь тридцать человек. Ортис де Матьенсо захватил и его, и отправил под стражей в Санто-Доминго, но тамошний судья отпустил его на волю. После этого Ордас попытался снова набрать людей для путешествия к Ориноко, но ему было отказано в разрешении на такую экспедицию. Тогда он решил вернуться в Испанию, чтобы осуществить свое намерение. Он отправился в путь, но 22 июля 1532 года умер посередине Атлантики – по предположению фрая Педро де Агуадо, историка Венесуэлы, отравленный Ортисом де Матьенсо{514}. Это был не первый из современников Кортеса, умерший при подозрительных обстоятельствах.

В 1532 году короной был заключен еще один контракт на завоевание и заселение части территории, отведенной немцам Вельзерам, а именно земель между Дарьеном, точнее заливом Ураба, и устьем реки Магдалена. Контракт был выдан на имя единственного среди основных конкистадоров уроженца Мадрида – Педро Фернандеса де Эредиа{515}.

Эредиа был мелким дельцом, который перебрался в Новый Свет, спасаясь от кредиторов. Его первую поездку в Индии финансировала его жена, Констанца Франко, унаследовавшая большое состояние от своего первого мужа. В свой первый приезд в Санто-Доминго в 1532 году[78] Эредиа основал сахарный завод и плантацию в Асуа-де-Компостела, где Кортес в свои молодые годы служил нотариусом, на земле, унаследованной им от дальнего родственника{516}. Здесь он и его брат Алонсо занялись торговлей индейскими рабами из северных территорий Южной Америки, а фактически из областей, близких к Картахене, на которые ему предстояло получить концессию в 1532 году.

Отправившись в Санта-Марту, Эредиа некоторое время исполнял обязанности заместителя губернатора при Педро де Вальдильо, который и сам недавно занял этот пост, приняв его у Альвареса Паломино в 1528 году. Должно быть, именно тогда он заметил, что области между Дарьеном и рекой Магдаленой ускользнули от внимания других конкистадоров. После этого Эредиа вернулся в Испанию, где принялся проводить в жизнь свой план по получению концессии на Картахену, которую и получил в августе 1532 года{517}.

В сентябре 1532 года, всего лишь месяц спустя, Эредиа отплыл из Санлукара, имея при себе единственный галеон, каравеллу, фусту (легкое гребное судно) и 115 человек. И вновь, по-видимому, главным спонсором предприятия оказалась его жена Констанца. Они миновали Канары, затем Пуэрто-Рико (остров Мона) и приплыли в Санто-Доминго, где Эредиа завербовал еще людей, включая некоторых из тех, что остались здесь после неудачной экспедиции Ордаса в район Ориноко. В Асуа, где у Эредиа была плантация, они пополнили свой флот еще одной каравеллой. После этого они отправились к Санта-Марте, где их командующий принялся искать переводчиков, владеющих языком картахенских аборигенов. В конце концов, в начале 1533 года, скорее всего 14 января, Эредиа со своей экспедицией высадился на колумбийском берегу залива Картахена{518}.

Вскорости после высадки к Эредиа присоединился его брат Алонсо де Эредиа, приплывший с подкреплением из Гватемалы, где он подвизался вместе с Педро де Альварадо. Вместе братья снарядили несколько экспедиций из Картахены к югу, в земли народа сену, а также в сторону залива Ураба. Было основано еще несколько испанских поселений, хотя и в малоперспективных местах: например Сан-Себастьян-де-Буэна-Виста в заливе Ураба или Вилья-Рика-де-Мадрид на территории сену, а также, немного вверх по течению Магдалены, Санта-Крус-де-Момпокс – примечательная колониальная архитектура которого до сих пор предстает взглядам любознательных путешественников.

Из Картахены было сложно сделать процветающую колонию. Частично причиной этого были скудные поставки продовольствия – окружающие земли состояли в основном из трясин и топей. Было заложено несколько сахарных плантаций и заводов, однако в первое время Эредиа не раздавал энкомьенды. Территория, лежавшая, по-видимому, между двух рек, вскорости начала рассматриваться всего лишь как мост в Перу, и не более того. Губернатор Санта-Марты, которым в ту пору все еще был Гарсия де Лерма – делец, ставший проконсулом, – считал, что Картахена должна находиться в подчинении у его собственного города. Получив отпор в этом отношении, он принялся чинить Эредиа всяческие препятствия и даже пытался уклониться от предоставления тому в Санта-Марте учителей для его переводчиков{519}. Испанские поселенцы из этого города постоянно устраивали набеги на Картахену ради захвата индейцев, которых можно было продать «на острова», т. е. в Вест-Индию. С другой стороны, жители Картахены считали, что особым положительным моментом их города является его близость к землям индейцев сену, которых можно было использовать как рабочую силу. В любом случае, вскорости они уже использовали на всех тяжелых работах черных африканских рабов, после того как наконец были основаны энкомьенды{520}.

Так и не дав Картахене времени утвердиться как следует, туда прибыл Хуан де Падилья, судья из Санто-Доминго, с тем чтобы провести ресиденсию деятельности Эредиа; затем были предприняты второе и, наконец, третье подобное расследование. Разумеется, таково было решение государственных властей в Испании. Эредиа было предъявлено обвинение в пренебрежении защитными укреплениями Картахены, в превращении окрестных земель в энкомьенды для его собственных друзей, в расхищении государственной казны и забвении необходимости поддерживать общественную нравственность{521}. По-видимому, все эти обвинения были несправедливыми, предвзятыми и необоснованными; ходили слухи, что ресиденсия была предпринята лишь из-за того, что Эредиа был человеком простого происхождения, без притязаний, свойственных Монтехо, аристократу Альварадо или хотя бы Педрариасу.

Позднее Эредиа столкнулся с огромными проблемами с собственной женой, которая заявила, что осталась без денег из-за его авантюр в Индиях. В конце концов он отплыл в Европу – но это случилось только в 1554 году; в январе 1555 года его флот потерпел крушение возле Азорских островов; Эредиа утонул, и вместе с ним более сотни других человек. К этому времени Картахена-де-лас-Индиас уже была портом, который представлял немалую ценность для империи, правившей двумя океанами, – Морем-Океаном (Атлантическим) и Южным морем (Тихим).

Глава 15

Кортес и верховный суд Новой Испании

Вам, разумеется, известно, что по правую руку от Индий находится остров, называемый Калифорния, который населен черными женщинами?

Гарсия Родригес де Монтальво, «Сергас де Эсплендиан»

Кортес вернулся из старой Испании в Новую в июле 1530 года, не имея никаких иллюзий. За время его отсутствия здесь произошло политическое землетрясение. Гусман, председатель аудиенсии, прибыл в столицу Новой Испании в декабре 1528 года; кроме того, там появился также праведный, суровый, целеустремленный и решительный первый мексиканский епископ Хуан де Сумаррага – баск по происхождению и эразмист по твердости характера. Он принадлежал к великому поколению либеральных испанских епископов, таких как инквизитор Алонсо Манрике де Лара и толедский архиепископ Алонсо Фонсека. Он встречался с императором в иеронимитском монастыре Эль-Аброхо, и Карл обратился к нему с просьбой об истреблении наваррских ведьм – задача, с которой тот, как говорили, превосходно справился. Получив вследствие этого триумфа назначение в Мексику, Сумаррага провозгласил себя приверженцем воззрения, рассматривавшего индейцев как разумных существ, чьи души могут быть спасены – то есть он был не только эразмистом, но и утопистом{522}.

В Теночтитлане Сумаррага был тотчас же вовлечен в распрю с верховным судом, члены которого, по его мнению, пренебрегали своими обязанностями, тратя свое время на «променады в общественных скверах». Однако позиция Сумарраги была ненадежной, поскольку он покинул Испанию в спешке, прежде чем его назначение на должность было подтверждено, так что его противникам было достаточно легко оспорить его обвинения, выставив его всего-навсего религиозным фанатиком, подобным множеству других. Сумаррага предъявил свои права в качестве «покровителя индейцев»; суд согласился наделить его всеми необходимыми полномочиями, однако потребовал, чтобы тот делегировал свои права. Судьи настаивали на том, что тяжбы индейцев находятся в их ведении – а задачей Сумарраги является всего лишь учить их катехизису. Они принялись угрожать новому епископу изгнанием, и индейские вожди, видя, как оборачивается дело, бежали от своего защитника. Сумаррага в проповеди публично обвинил судей и пригрозил, что пожалуется на них императору Карлу{523}.

Затем возникла запутанная история с Уэхоцинго, городком на восточных склонах вулкана Истаксиуатль, милях в шести как от Тласкалы, так и от Чолулы. Кортес в 1524 году взял это место в энкомьенду. В 1528 году тамошние индейцы принялись жаловаться, что в дополнение к дани, которую они выплачивают ему, их вынуждают платить также и судейским, в том числе представителю короны Гарсии дель Пилару, бывалому конкистадору, сопровождавшему Кортеса на протяжении всей кампании по завоеванию Мексики. Этот человек был известен как первый из испанцев, начавший говорить на языке науатль.

Сумаррага, извещенный об этой проблеме, запросил в суде опись взимаемых пошлин. Гусман отвечал, что суд не обязан отчитываться перед Сумаррагой, и предупредил того, что, если он будет продолжать создавать проблемы, он, Гусман, добьется, чтобы его повесили, – как Карл в свое время повесил саморского епископа Акунью после войны с комунерос. Гусман послал судейского магистрата арестовать недовольных индейцев Уэхоцинго, однако Сумаррага вовремя их предупредил, и те укрылись во францисканском монастыре, недавно выстроенном у них в городе. «Хранителем» монастыря был фрай Мотолиния, и вскорости фрай Херонимо де Мендьета уже писал свои книги в тамошней келье.

Затем Сумаррага самолично прибыл в Уэхоцинго, сопровождаемый магистратом, которому предписывалось арестовать индейцев и доставить их в Мехико. В Уэхоцинго состоялось городское собрание, по результатам которого францисканец фрай Антонио Ортис отправился в Мехико добиваться, чтобы тамошний суд поступал по справедливости. Тот произнес соответствующую проповедь на архиерейском богослужении, которое проводил еще один эразмист, епископ Тласкалы доминиканец фрай Хулиан Гарсес. Гусман попытался заставить Ортиса замолчать; посланный им альгвасил, действуя по его приказу, лишил того кафедры. На следующий день генеральный викарий Гарсеса объявил, что все причастные к этому – то есть и Гусман, и его магистрат – будут отлучены от Церкви. Гусман отдал приказ о высылке генерального викария из страны и отправил еще одного магистрата, чтобы тот сопроводил его в Веракрус. Генеральный викарий укрылся в соборе Сан-Франсиско в Теночтитлане, где обычно встречались друзья Кортеса и который Гусман вслед за этим осадил.

Сумаррага вернулся в столицу и убедил двоих младших членов аудиенсии (Дельгадильо и Ортиса де Матьенсо) отправиться в Уэхоцинго, чтобы исполнить епитимью и прочитать «мизерере»{524}. Они сделали так, как он им сказал, после чего отозвали выпущенный ими прежде документ, направленный против францисканцев. Однако Гусман продолжал мстить, распорядившись задерживать все письма, которые епископ писал в Испанию, – очевидно, это стало на какое-то время обычной практикой{525}. Впрочем, одно послание все же добралось до назначенного адресата. Это было письмо императору Карлу, в котором епископ вспоминал, сколь многие в Мексике с радостью приветствовали учреждение нового верховного суда – несомненно, он должен был стать глотком свежего воздуха, шагом к законности после жестокого правления Эстрады. Однако, по всей видимости, от верховного суда не стоило ожидать доброжелательности. Гусман, при содействии переводчика Гарсии дель Пилара, попросту грабил страну.

Сумаррага сообщал также, что Пануко превратилось в рынок рабов, ибо многих тамошних индейцев похищали и переправляли кораблями в Вест-Индию.

Гусман, скорее всего понимавший, что его в скором времени освободят от обязанностей председателя верховного суда, благоразумно перенаправил свою деятельность на завоевание северо-западных регионов. Он объявил, что всего лишь в пятидесяти милях от столицы территория по-прежнему находится во власти чичимеков (дикого индейского племени). Чтобы снарядить против них экспедицию, у частных лиц было отобрано множество лошадей, из казны было взято 10 тысяч песо, и 400 человек были вынуждены принять в ней участие. Хуан де Сервантес был назначен заместителем капитан-генерала в Пануко и получил приказ выступить оттуда на север, в то время как сам Гусман выступил на северо-запад. Гусман надеялся, что вместе им удастся исполнить «великий замысел», создав к северу от Новой Испании империю, простирающуюся от моря до моря. Он запросил у короны одобрение на титул губернатора «Величайшей Испании».

Корона отказалась удовлетворить его просьбу, однако согласилась на то, чтобы новая территория носила название «Новая Галисия», и в феврале 1531 года Гусман был назначен ее губернатором. Однако его более далеко идущие замыслы потерпели крах, поскольку расстояния были чересчур велики. Гусману, однако, удалось завоевать земли, ставшие впоследствии мексиканскими штатами Халиско и Сонора, и основать в первом города Компостела и Гвадалахара, а во втором – Сан-Мигель и Чьяметла.

Пока продолжались эти переговоры, Совет Индий в Вальядолиде, смирившись с тем фактом, что он допустил ошибку в отношении правительства Новой Испании{526}, предпринял необычный шаг – собрался в ноябре 1529 года совместно с Советом Кастилии и Советом казначейства (асиенда). Председательствовал архиепископ Пардо де Тавера, глава Совета Кастилии. Письма Сумарраги, человека, известного своим духом справедливости, встревожили всех, кто их прочитал. Советники изучили критическую informaciуn на Гусмана, а также предоставленные Гусманом опровержения{527}. Решением Совета было незамедлительно сменить состав верховного суда. С течением времени, рассуждали советники, там будет необходим вице-король, но на настоящий момент достаточно будет и просто обновить суд.

И Гаттинара, и Пардо де Тавера, и Гарсия де Лоайса начали перебирать имена, ища кандидатов на должность председателя, – однако эта задача была непростой, учитывая, что здесь требовался человек немалой честности, хотя жалованье, которое ему предстояло получать, не было большим. Дальнейшее обсуждение состоялось 10 декабря 1529 года, и на нем граф Осорно и некоторые члены Совета казначейства согласились, что новым председателем суда Новой Испании должен стать благоразумный, волевой кабальеро, имеющий, по возможности, собственность в Кастилии. Однако найти подобного человека было весьма сложно{528}.

Императрица, которая присутствовала на заседании, предложила кандидатуру умного молодого галисийца Васко де Кироги, чей отец был настоятелем монастыря Сан-Хуан в Кастилии. Тавера был дружен с отцом Кироги и всегда помогал их семье. В 1525 году Кирога исполнял обязанности хуэс де ресиденсиа Альфонсо Паэса де Риберы, оранского коррегидора. Позже, при дворе, Кирога завязал дружеские отношения с Берналем Диасом де Луко, секретарем Пардо де Таверы, и именно с ним он обсуждал противоречивый пассаж в пьесе Антонио де Гевары «Крестьянин с Дуная»[79]. Возможно, это Берналь Диас де Луко, помимо королевы, предложил Кирогу на должность судьи.

Одним из двух других кандидатов был Антонио де Мендоса, чей отец, граф Тендилья, губернатор Гранады, известный своим либерализмом, пользовался благосклонностью Фернандо Католика. В первую очередь кабальеро, а не интеллектуал, Мендоса был победоносным военачальником, хоть и в небольшом масштабе: в войне комунерос и затем в разведывательной экспедиции в Венгрии. По всей видимости, в 1529 году, когда он был управляющим при регентствующей императрице в Сарагосе, он сказал ей, что был бы не прочь отправиться в Новую Испанию в том или ином качестве{529}.

В самой Мексике политическое положение становилось все хуже и хуже. Возможно для того, чтобы отвлечь внимание от других своих неудач и ошибок в конце 1529 года, Гусман возглавил большую и хорошо экипированную экспедицию в Мичоакан. Его сопровождал бывший тамошний правитель, касонси, пребывавший в покорной зависимости от Испании с тех самых пор, как Кортес послал Сандоваля, чтобы тот привез его в Мехико-Теночтитлан в 1523 году. В феврале 1530 года по приказу Гусмана касонси судили, пытали и затем казнили за организацию нападения на испанцев возле прекрасного озера Чапала.

Оставшиеся в живых оидоры (судьи верховного суда) Диего Дельгадильо и Хуан Ортис де Матьенсо чинили не меньше бедствий в самом Мехико. Во францисканском монастыре столицы епископальный суд приговорил к тюремному заключению двоих конкистадоров, Гарсию де Льерена и фрая Кристобаля де Ангуло. Оба имели неосторожность оскорбить судей, которые распорядились арестовать неугодных и подвергнуть пыткам в общей тюрьме. Сумаррага и настоятели как францисканского, так и доминиканского орденов с многочисленной братией пошли процессией к зданию тюрьмы, чтобы требовать их освобождения. Там Сумаррага повел себя неосмотрительно, и стражники Дельгадильо разогнали процессию. Сумаррага пригрозил, что приостановит все религиозные службы в городе, если пленники не будут выпущены в течение трех часов. Тогда судьи распорядились повесить и четвертовать Ангуло, а Льерена был приговорен к отсечению ступни и сотне ударов кнутом. Службы действительно были приостановлены, францисканцы удалились из своего монастыря в Тескоко, и по всей видимости, ужасные приговоры должны были быть приведены в исполнение. Начались переговоры между епископом Тласкалы фраем Гарсесом и доминиканцами, выступавшими от лица судей. Пасхальные богослужения 1530 года были проведены, однако после Светлой седмицы службы снова прекратились. Судьи, которые и не думали просить отпущения грехов, были отлучены от Церкви{530}.

Однако теперь их должны были сместить. Двенадцатого июля новый состав суда Новой Испании был наконец избран. Председателем должен был стать епископ Рамирес де Фуэн-Леаль, в то время возглавлявший аудиенсию в Санто-Доминго, – ответственный и практичный чиновник, который уже показал, что может эффективно работать в паре с Сумаррагой. Другими членами были: Хуан де Сальмерон, который был судьей и имел связи с Педрариасом в 1522 году; Алонсо Мальдонадо, известный любитель азартных и прочих игр, который женился на дочери Франсиско де Монтехо, чьи интересы на Юкатане и в других регионах поддерживал; а также Франсиско де Сейнос, прежде, в Испании, исполнявший должность прокурора при Совете Индий. Все они вступили в должность 12 января 1531 года, и их прибытие отметило собой фундаментальную перемену в анархическом правлении жестокого Гусмана, который, тем не менее, сумел на какое-то время остаться губернатором своих обширных владений в Новой Галисии (Халиско, Сакатекас, Агуаскальентес и часть Сан-Луис-Потоси).

Первым распоряжением нового суда была отмена ограничения, наложенного прежним судом на передвижения Кортеса, которому было запрещено приближаться к городу, им же завоеванному, разрушенному и отстроенному заново. Кортес привез с собой свою мать Каталину и новую жену Хуану, чтобы те могли поглядеть на эти места, однако им было позволено смотреть на город лишь издалека – красноречивая иллюстрация того, как мир зачастую обращается с памятью своих величайших людей. Другая инициатива суда состояла в том, чтобы отыскать и собрать вместе всех сыновей испанцев от индейских женщин, чтобы дать им испанское образование{531}. Совет Индий рекомендовал этой аудиенсии постепенно искоренить энкомьенду – эта инструкция напрямую противоречила распоряжению, отданному первому верховному суду в октябре 1529 года и позволявшему энкомьендам существовать на веки вечные. Но мы пока еще не можем ожидать последовательности от испанской имперской администрации: в 1535 году энкомьенда была вновь утверждена как система организации труда и землевладения{532}.

Глава 16

Монтехо на Юкатане

Эрнандо Писарро дал свое слово, что… добрых солдат будут судить не по их лошадям, но по их собственной доблести. Выказавший себя храбрецом получит награду в соответствии с его службой; ибо отсутствие лошади – это дело фортуны и нисколько не унижает человеческое достоинство.

Сэр Джон Эллиотт, «Империи»

Франсиско Монтехо, бывалый конкистадор родом из Старой Кастилии, имел опыт ведения боевых действий на Кубе, в Панаме и в Новой Испании. Он немало знал о двух океанах, уже находившихся под испанским контролем; он участвовал в завоевании как Панамы, так и Новой Испании. Восьмого декабря 1526 года, когда Карл и его двор все еще пребывали в Гранаде, Монтехо получил от императора контракт на завоевание и заселение Юкатана и Косумеля – восхитительного острова посреди глубоких голубых вод возле мексиканского побережья, на котором и Грихальва, и Кортес делали остановку перед тем, как начать свои великие предприятия. Монтехо были пожалованы титулы аделантадо, губернатора и капитан-генерала; эти должности должны были оставаться в его роду на протяжении двух поколений. Ему было назначено жалованье в 150 тысяч мараведи как губернатору и еще 100 тысяч – как капитан-генералу.

Вплоть до этого момента в контракте не было ничего необычного. Другие пункты, однако, выглядят более неожиданно. Так, Монтехо предписывалось основать два пуэбло с населением по сто человек каждое, причем при обоих должны были быть построены крепости «в местах наиболее подходящих и уместных для этой цели». Он должен был содержать собственную армию – но был избавлен от необходимости платить какие-либо налоги. Ему и его потомкам жаловались «на вечные времена» четыре процента от всех получаемых с Юкатана доходов, и на протяжении трех лет с момента завоевания он должен был платить короне лишь одну десятую часть прибыли. После этого цифра должна была увеличиться до девятой части, и потом, постепенно – до пятой. Каждый из примкнувших к Монтехо конкистадоров получал две кабальерии{533} земли и два соларес в основанных городах. Монтехо получал право назначать городских советников – такое право обычно предоставлялось всем начальникам подобных экспедиций, – причем подразумевалось, что они будут избраны из числа его ближайших соратников.

В течение пяти лет для Юкатана должны были назначить епископа, и с этого момента требовалось собирать десятину для жизнеобеспечения духовенства и строительства церквей. Монтехо был уполномочен обращать индейцев в рабство, если они отказывались принимать блага испанского владычества. Ни евреям, ни мусульманам, ни даже преступникам не было позволено ступать на юкатанские земли. Наконец в контракт Монтехо был вписан текст гуманного указа от ноября 1526 года[80], после чего контракт подписали император и вся дворцовая верхушка, имевшая отношение к Индиям, – Кобос, а также три епископа, в то время принимавшие участие в Совете (епископы Осмы, Сьюдад-Родриго и Канарских островов, т. е. Гарсия де Лоайса, Мальдонадо и Кабеса де Вака){534}.

Монтехо происходил из хорошей семьи, обосновавшейся в Саламанке. Он родился где-то между 1473-м и 1484 годами, а следовательно, принадлежал к тому же поколению, что и его бывший командир Кортес. Это был человек среднего роста, хороший наездник, обладавший веселым темпераментом и природным великодушием. Как правило, он тратил больше, чем мог себе позволить, как замечал придирчивый Берналь Диас дель Кастильо{535}. В начале 1500-х годов он переселился в Севилью, где соблазнил Ану де Леон (дочь лиценциата Педро де Леона, который, возможно, был конверсо), и та родила ему сына, который получил его имя и позднее стал известен как Франсиско де Монтехо Эль-Мосо, т. е. «мальчик»{536}.

Монтехо-отец впервые прибыл в Индии в 1514 году вместе с Педрариасом, который выслал его вперед, чтобы набрать волонтеров в Санто-Доминго{537}. Разочарованный тем, что он увидел в Дарьене и Панаме, Монтехо отправился на Кубу, где благодаря дружеским отношениям с Диего Веласкесом смог выстроить большую ферму возле места, где сейчас располагается замечательный порт Марьель. Здесь он встретил Эрнандеса де Кордобу, возвращавшегося из Новой Испании и выглядевшего так, словно с ним «чрезвычайно дурно обошлись». Монтехо и сам участвовал в экспедиции Грихальвы в Новую Испанию, где был капитаном одного из его нао. Затем, подобно Ордасу, он отправился с экспедицией Кортеса 1519 года в качестве одного из друзей Диего Веласкеса. Однако, по всей видимости, Кортесу легко удалось уговорить его переменить хозяина – за жалованье в две тысячи песо, по словам Диаса дель Кастильо{538}.

Он выступил в конце 1518 года из Сантьяго на собственном корабле и присоединился к Кортесу в Гаване, где продал последнему 500 ломтей бекона{539}. Оттуда Монтехо поплыл на Косумель – остров, который, как он свидетельствовал на ресиденсии Кортеса, он посещал «множество раз» (к 1530 году это утверждение вполне могло быть правдой){540}. В Веракрусе Кортес послал его на север поискать хорошую гавань, в то время как сам он осуществлял свою диверсию против друзей Веласкеса. По возвращении Монтехо был вознагражден за отсутствие жалоб тем, что был назначен первым магистратом Веракруса. После этого он вернулся в «королевства Кастилии», как он это называл, за счет Кортеса, сопровождаемый другим идальго, кузеном графа Медельинского, Алонсо Эрнандесом Портокарреро.

По пути Монтехо остановился в своем кубинском владении возле Марьеля, где они с Эрнандесом Портокарреро пополнили запасы хлеба, мяса и воды. Они оставались там три дня, на протяжении которых Монтехо совершил то, что современный историк называет «непростительной неосторожностью»: а именно, он не смог противиться искушению показать своему старому другу и соседу Хуану де Рохасу невероятные сокровища, которые вез с собой в Испанию, – «бессчетное количество золота, которого было так много, что кораблю не требовалось другого балласта, кроме золота», как сообщал один из слуг во владениях Монтехо, сильно преувеличивая{541}.

Путешествие Монтехо 1520 года через Атлантику в Испанию было интересно тем, что знаменитый штурман Антонио де Аламинос на этот раз избрал маршрут между Флоридой и Багамскими островами, следуя течению Гольфстрима (обычный путь по-прежнему пролегал через Наветренные острова). Губернатор Веласкес позже раскритиковал этот маршрут как опасный, однако спустя короткое время он стал общепринятым. Можно сказать, что Аламинос был его первооткрывателем.

Покинув Кубу 26 августа, конкистадоры сделали еще одну остановку на острове Терсейра из группы Азорских островов, который, по-видимому, был хорошо известен Аламиносу, и к ноябрю были уже в Испании. По прибытии Монтехо и Эрнандес Портокарреро затеяли долгую борьбу при дворе, восстанавливая доброе имя Кортеса, враги которого – прежде всего Диего Веласкес – были активны, влиятельны и беспощадны.

После того как дело было решено в пользу Кортеса (главным образом благодаря Монтехо, и частично также отцу Кортеса), Монтехо был назначен алькальдом (то есть начальником) крепости Вилья-Рика-де-ла-Веракрус{542}. Он снова прибыл в Новую Испанию в 1524 году, но очень скоро вернулся в Кастилию, привезя с собой 60 тысяч песос де оро{543} – Кортес выделил ему богатые энкомьенды в Аскапоцалько, Матлактлане и возможно, в Чиле, которые приносили по 1500 песо в год. Монтехо в то время был прокурадором (официальным представителем) Новой Испании в Кастилии. Затем он принялся хлопотать о контракте на завоевание Юкатана, в чем ему оказывал поддержку Панфило де Нарваэс и некоторые другие люди, придерживавшиеся его взглядов. После разговора с Херонимо де Агиляром, переводчиком, прожившим на Юкатане несколько лет в качестве пленника, Монтехо уверился в том, что территория, включенная в его контракт, достаточно богата. Получив позволение Карла в декабре 1526 года, он смог отправиться из Санлукара в июне 1527 года, имея при себе 250 человек{544}.

В эту группу входил один незаурядный человек, ветеран военных действий в Новой Испании – Алонсо де Авила, который, должно быть, помнил Косумель еще по своему посещению его вместе с Грихальвой и с Кортесом. Жизнь Авилы в последние годы была еще более сложной, чем у Монтехо; он добился уважения Кортеса, однако Кортес ему не доверял из-за того, что ему покровительствовал епископ Родригес де Фонсека. В 1522 году, когда Авила возвращался в Кастилию с одной из знаменитых кортесовых флотилий, перевозивших сокровища, его захватили французы возле Азорских островов. Промаявшись три года в плену во Франции, он наконец собрал выкуп, потратив на это «все, что оставалось от моего родового имения»{545}. Знаменитый, но без гроша за душой, Авила конечно же с радостью ухватился за шанс восстановить свое состояние под рукой Монтехо{546}.

Монтехо снарядил четыре хороших корабля, на которые погрузил пушку, стрелковое оружие и лошадей, а также мясо, муку, галеты, вино, масло – провиант расчетом на год. Среди других участников экспедиции Монтехо были люди едва ли не из всех областей Испании. Преобладали, как обычно, севильцы (Педро де лос Риос в должности заместителя губернатора, Педро де Аньяско, исполнявший обязанности одного из капитанов), но здесь были также Педро де Лугонес из Сьюдад-Родриго, Педро Гонсалес из Мадригал-де-лас-Альтас-Торрес, Эрнандо Паломар, будущий главный магистрат, родом из Андуйяра, и Педро Гайтан из родного города Монтехо – Саламанки. Был по меньшей мере один баск, Андрес де Кальеха, и один фламандец, Роберто Алеман, которому в порядке исключения было позволено взять с собой жену по имени Талина. Главный штурман, Антон Санчес Калабарес, как говорили, был ветераном военных действий в Новой Испании, но сейчас трудно определить, в чем заключались его прежние заслуги. В команде были военный врач, Иньиго Лопес, и два аптекаря – Педро Диас де Оканья и Педро де Аренас, родом из Толедо. Хуану Лаинесу предстояло оценивать золото и серебро, которое они предполагали найти.

С Монтехо плыли также несколько торговцев, таких как каталонец Хуан Оте Дуран, везший с собой знаменитые голландские полотна на подарки майянским вождям. Церковь представляли Хуан Родригес де Каравео, личный капеллан Монтехо, а также священник экспедиции Педро Фернандес и кармелит Грегорио де Сан-Мартин. О характере христианского влияния на Юкатане можно получить представление из позднейшего заявления фрая Родригеса де Каравео: «За шесть лет я крестил множество индейцев-язычников… Я заставил их отказаться от колдовства и от множества богов, которым они поклонялись, и внушил им понимание того, что существует лишь один всемогущий Бог и что папа является нашим Святым Отцом на земле»{547}.

По всей видимости, Монтехо влекло в Юкатан не столько наличие драгоценных металлов и камней, которые он ожидал там найти (хотя там действительно были обнаружены восхитительные нефритовые изделия){548}, сколько идея о том, что Юкатан может быть превращен в богатую сельскохозяйственную провинцию, где впоследствии можно будет развить торговлю и промышленность. Индейцы майя даже в XVI столетии обладали незаурядным мастерством в создании хороших тканей. У них было достаточно времени и достатка, чтобы производить украшения – о чем можно судить по тому вниманию, какое они оказывали головным уборам.

Определяющими чертами Монтехо, помимо честолюбия, были предвидение и рассудительность. Его обращение с индейцами было сравнительно гуманным. Должно быть, он знал еще до того, как принялся добиваться контракта и получил его, что Юкатан представляет собой, как впоследствии описывал его епископ Ланда, «…чрезвычайно плоскую землю без каких-либо возвышенностей, по каковой причине ее нельзя увидеть с кораблей до тех пор, пока они не подплывут вплотную к берегу»{549}.

На своем пути к Юкатану Монтехо, как это было принято, сделал остановку в Санто-Доминго, чтобы набрать там еще лошадей и солдат; однако переводчика он искать не стал, хотя и должен был знать об особой ценности такого рода людей по опыту своих встреч с Херонимо де Агиляром и «доньей Мариной» – последняя какое-то время была любовницей его спутника в Испании в 1520 году, Алонсо Эрнандеса Портокарреро. Тем не менее, на Эспаньоле он включил в состав экспедиции Гонсало Ньето, которого сделал своим старшим лейтенантом (альферес майор). Ньето участвовал в войне комунерос против короны в Вильяларе в 1520 году, воевал против Франции, а также бывал в Новой Испании с Луисом Понсе и во Флориде – с Айльоном.

Флотилия проплыла вдоль южного побережья Кубы, некогда служившей Монтехо домом, и взяла курс на Косумель, точно так же, как прежде действовали Грихальва и Кортес. Монтехо нанес визит вежливости местному касику, которого звали Наум Пат, за прошедшие десять лет уже достаточно привыкшему к испанцам.

Затем Монтехо с его небольшой армией перебрался на материк. Гонсало Ньето водрузил знамя и три раза прокричал «Испания», прибавив: «Именем Господа, я беру эту землю во владение в пользу Бога и короля Кастилии»{550} – это произошло приблизительно на том месте, где сейчас находится восхитительный город Плайя-дель-Кармен. Здесь Монтехо основал поселение, которое назвал именем своего родного города, Саламанки – «Саламанка-де-Шельха» (вторая часть названия была дана по имени поселения майя, располагавшегося там до этого). Историк Овьедо сухо сообщает, что это место представляло собой пальмовую рощу «возле болота, в наихудшем месте во всей провинции. В этом плохом месте испанцы разгрузили корабли и быстро возвели большой дом, долженствующий служить резиденцией губернатора Монтехо»{551}. Вслед за этим несколько испанцев принялись учить язык майя – среди них были сам Монтехо и фрай Родригес де Карвахаль[81], понимавший, что его работа по обращению индейцев будет значительно легче, если он будет знать язык своей предполагаемой паствы. Педро де Аньяско из Севильи оказался лучшим из имевшихся под рукой переводчиков.

Буквально через несколько недель начались трудности. Хотя Монтехо и заверили, что имеющейся у него провизии хватит на год, припасы вскоре закончились, а индейская пища казалась испанцам неподходящей, невзирая на содействие касика местного поселения Зама. По всей видимости, людям Монтехо пришлись не по вкусу тортильи, равно как и другие изделия из маиса. Конкистадоры начинали испытывать недостаток даже в одежде. Монтехо послал корабль в Веракрус, чтобы закупить еще, но капитан по пути умер, и его корабль ушел на Кубу вместо того, чтобы вернуться обратно на Юкатан{552}. Монтехо начал отбирать еду у индейцев – что, разумеется, вредило взаимоотношениям. Чтобы избежать любых попыток дезертирства, Монтехо сделал то же, что до него сделал Кортес, – после того, как каталонец Хуан Оте Дуран сговорился с матросами сбежать на судне «Сан-Херонимо», он разрушил все свои корабли.

В начале 1528 года Монтехо выступил в поход с целью найти порт получше, чем Саламанка-де-Шельха. Хотя пристрастие к сельскому хозяйству и отличало его от большинства современников, методы, которые использовал Монтехо, были в целом те же, что и у них. Обычно он подходил к индейскому пуэбло, из которого появлялись туземцы, выражавшие дружелюбие и несшие подарки – маис, индеек и бобы. Испанцев постоянно поражало огромное количество идолов, которых они видели повсюду – на улицах и ступенях храмов, а также в усыпальницах и внутри самих храмов. Большинство их было сделано из глины. Фрай Диего де Ланда, позднее ставший первым епископом Юкатана[82], замечал: «Нет такого животного или насекомого, которое они не изваяли бы в виде статуи»{553}. Затем Монтехо принимал у индейцев вассальную присягу. Если индейцы не хотели встречать испанцев с миром, то пытались окружить их на дороге вблизи своих пуэблос; они быстро сооружали частоколы в форме полумесяца и готовили засады. Впрочем, Монтехо помогал Наум Пат с Косумеля – в нескольких случаях он даже предлагал разведать территории, лежавшие впереди испанского отряда. Благодаря этому Монтехо удалось в целости добраться до города Мочи, где имелась сотня «хороших домов», храмы и каменные гробницы. Здесь испанцам преподнесли кур, тортильи и фисол – напиток из перебродившего маиса и меда. В этом городе, как и во многих других юкатанских городах, имелись четыре церемониальных входа, ориентированные по сторонам света, но внутри не было регулярной планировки улиц. На площади в центре города возвышался храм, окруженный домами богатых жителей, что не так уж отличалось от городов Испании.

Затем Монтехо двинулся в Бельму – возможно, это и был «Экаб» или «Гран-Каиро», который они с Авилой помнили по своему прошлому визиту десять лет назад, совместно с Кортесом. Тамошние касики вели себя дружелюбно; они созвали своих соседей, чтобы те тоже посмотрели на лошадей. Монтехо устроил для них впечатляющее представление с лошадьми, которое больше напугало индейцев, чем восхитило{554}. Здесь испанцам подарили золотые ожерелья, инкрустированные драгоценными камнями, что чрезвычайно их порадовало. Монтехо, впрочем, не стал принимать то, что было ему предложено, – поскольку не хотел произвести такое впечатление, будто прибыл только ради подарков{555}.

В своих путешествиях Монтехо не переставал искать место для поселения, которое могло бы служить его столицей. Помимо Саламанки-де-Шельха, на него произвел впечатлене Кониль, крупный торговый город в северо-восточной части Юкатана, где было вдоволь пресной воды в источниках поблизости от побережья, имелся хороший порт и в целом дружелюбно настроенное население. В нем насчитывалось, возможно, около пятисот домов{556}. Здесь некий сильный человек в одежде индейского вождя племени чикака выхватил саблю у чернокожего мальчика, принадлежавшего Монтехо, и попытался зарубить главнокомандующего, который защищался собственным мечом, пока не прибежали его люди, после чего «непорядок был устранен»{557}.

Они пошли на запад через город Качи с его огромной площадью и вошли в сладко пахнущий Синсимато в земле воинственных чикинчилей, пропитанный запахом смолы копал. Потом они вступили в Чуаку, главный город касика чикинчилей, с его многочисленными прудами и искусственными водотоками, со зданиями из резного камня с тростниковыми крышами. Здешние храмы и другие священные здания отличались чрезвычайно искусной работой. Эта территория в прошлом была заселена древними майя, поэтому неудивительно, что уровень местной архитектуры был высоким.

Касик принял Монтехо со всем дружелюбием, и тот решил, что может обойтись без обычных предосторожностей. Однако на следующее утро он и его солдаты обнаружили, что город покинут, а сами они окружены «меткими лучниками (buenos punteros)», по выражению Овьедо{558}. Битва началась с первым светом. Лица индейцев были раскрашены, чтобы придать им более пугающий вид; их вооружение было тем же самым, с каким Монтехо был уже знаком по Новой Испании, – деревянные луки и стрелы с гибкими древками и очень твердыми каменными наконечниками. Их маканы (мечи) тоже ничем не отличались от мексиканских: они представляли собой деревянную основу со вделанными в нее острыми камнями.

Монтехо с его людьми, обладая более совершенным оружием и к тому же на лошадях, без труда сумели сдержать и обратить вспять натиск майя, причем Монтехо выказал немалую личную храбрость. После этого они двинулись к Аке – городу, соперничавшему с Чуакой, однако несмотря на это приготовившемуся к войне, поскольку тамошние правители сказали своим подданным, что испанцы пришли, чтобы украсть их жен{559}. По прибытии Монтехо жители Аке сперва покинули свой город, а затем собрались напасть на него.

Испанцы вступили в Аке и начали готовиться к обороне. Атака состоялась на следующий день; силы нападающих, по-видимому, были велики, однако конкистадоры сражались храбро, убили много майя и практически не понесли потерь сами. На закате Монтехо принял у вождей Аке заверения в покорности и не стал накладывать на них никакого возмездия. После этого он и его отряд двинулись дальше к Лоче, где местный касик разговаривал с ними, сидя за занавеской из тонкой ткани, так что испанцы не видели его лица.

Монтехо продолжал двигаться вдоль берега по направлению к Кампече. По пути он разделил своих людей на две группы и приказал одной из них идти напрямик через полуостров к Четумалю, через заросли какао и копалоносных деревьев, пока они не достигнут соляных котловин возле восточного побережья.

К удивлению исследователей, они так и не встретили во внутренних областях Юкатана никакого золотого города. Здесь не было ни золота, ни серебра, ни изумрудов; собственно, судя по всему, не было здесь и рынков. В северных городах выделывались тонкие ткани, которые продавались и в самом Кампече, – городе, где, как говорили, насчитывалось две тысячи домов, – и в Чампотоне к югу от него, где в 1517 году потерпела поражение первая испанская экспедиция, а ее командир, Эрнандес де Кордоба[83], был смертельно ранен. Легендарная переводчица Кортеса Марина была родом именно из Чампотона. Монтехо обнаружил, что в каждом из этих поселений имеется глубокий сеноте (естественный колодец), уходящий вглубь до уровня грунтовых вод. Это были единственные источники воды – рек здесь не было, – и многие войны между поселениями майя, даже между целыми провинциями, велись из-за воды и доступа к отдаленным сенотес. Большинство сенотес располагались вблизи домов правителей{560}. Маис здесь, как и в Новой Испании и Гватемале, был основным продуктом; к тому же из него изготовлялся наиболее распространенный алкогольный напиток. Помимо него, в местную пищу входили индейки, утки и даже маленькие собачки. Храмы, как правило, были выстроены из камня – но дома, включая жилища правителей, повсюду представляли собой плетеные стены, обмазанные глиной. Многие из поселений были труднодоступны: «лишь птицы могли посещать их свободно», – вспоминает фрай Лоренсо де Бьенвенида, один из первых восьми францисканцев, которые позднее прибыли на Юкатан{561}.

Инга Клендиннен так описывает тогдашнюю географическую ситуацию:

«Среди лесов были разбросаны деревни или маленькие городки, каждый из которых существовал благодаря расчищенным участкам… на которых индейцы выращивали маис и другие основные сельскохозяйственные культуры. Однако человек, не обладающий знанием беспорядочной паутины тропинок, пронизывающих лес, мог с легкостью пройти мимо и ничего не заметить… На этой плоской равнине не было никаких реперных точек, откуда можно было бы измерить пройденное расстояние [или] определить, что находится впереди. Если здесь и были какие-то небольшие возвышенности, с них открывалось лишь серое пространство лесов, простирающихся вплоть до самого горизонта»{562}.

За эти месяцы Монтехо кое-что узнал о структуре майянского общества. На самом деле, оно имело много общего с увиденной Альварадо Гватемалой. Тем не менее, Монтехо, вероятно, не смог оценить, до какой степени это общество, раздираемое междоусобицами, деградировало и потеряло былые качества. Так, например, представители зажиточных слоев или знати по-прежнему умели читать и писать – однако никто больше не писал писем и не записывал важные договоры. Большая часть научных и практических знаний майя была позабыта{563}.

Среди знатного населения существовало нечто наподобие права первородства. Монтехо обнаружил, что некоторые из касиков занимают подчиненное положение по отношению к основному властителю. Позднее, когда сын Монтехо потребовал, чтобы правитель Чичен-Ицы признал императора Карла своим владыкой, тот ответил, что у них достаточно и своих властителей{564}.

Как выяснил Монтехо, весь полуостров Юкатан говорил на одном языке майя, однако существовало множество различий в произношении и словарном составе (основными конкурентами были диалекты чонталь, юкатекский, чоль и чорти). Епископ Ланда значительно позднее (в 1560-х годах) узнал, что правители Юкатана, как и испанцы, интересовались своей фамильной историей. Те из них, у кого имелись общие предки, считали себя членами одной семьи и избегали вступать в браки между собой, как если бы они были христианами и были связаны правилами касательно единокровного родства. Епископ Ланда – свидетель чрезвычайно противоречивый ввиду того, что его глубочайший интерес к предмету уравновешивался его же фанатической нетерпимостью к «ереси», – замечал:

«…до прихода испанцев… туземцы жили вместе в городах, как просвещенные люди; они расчищали землю и не давали ей зарастать бурьяном, и выращивали [в городах] добрые деревья. Посередине городов располагались храмы с прекрасными площадями перед ними, а вокруг храмов строились дома правителей и жрецов»{565}.

В большинстве этих городов имелись представители различных профессий – гончары, плотники, колдуны-врачи, изготовители бисера, а также, прежде всего, торговцы, выменивавшие в Табаско или на реке Улуа возле Веракруса какао и каменные бусины на соль, одежду и рабов. Рабы были здесь важным товаром и, как и в Старом Свете, причиной многих войн. Майя считали свои бусины и все остальное в обычном для них эксцентричном стиле – по пять до двадцати, по двадцать до ста, по сотням до четырех сотен и по четыреста до восьми тысяч, – и как правило вели счет прямо на полу{566}.

Выращивание растений было среди них распространенным занятием, но индейцы также и охотились, отрядами приблизительно по пятьдесят человек. Как отмечает Ланда, они распахивали участки сразу в нескольких местах, так что, если на одном ничего не родилось, урожай с других мог возместить убыток. Подобные виды социальной активности оказывали влияние на развитие общества и вели к экономическому взаимодействию во всех сферах; предполагалось, что каждый член общества должен владеть некими основными умениями, необходимыми для совместной жизни. Большинство майя жили разновозрастными группами, куда входили отцы и дети, женатые и холостые; как правило, работой на мильпа – участках возделанной земли, на которых осуществлялся севооборот, – занимались группы мужчин, находящихся в родственной связи. Имена детей отражали имена их родителей: так, сын родителей, носящих имена Чел и Чан, мог быть назван На Чан Чел. У испанцев имелась похожая традиция.

Завоеватели обнаружили, что майя считали прекрасным особый тип лица, когда волосы зачесывались назад, так что линия носа продолжалась вверх по прямой до макушки. Чтобы добиться такой прямой линии, головы новорожденных детей часто зажимали между двумя дощечками, пока кости черепа были еще мягкими. У майя также считалось красивым косоглазие, и матери специально добивались его развития, вешая своим детям на лоб маленький черный узелок на нитке, так чтобы он спускался между бровей. Каждый раз, когда ребенок поднимал глаза, он видел болтающийся между ними узелок, что способствовало скашиванию глаз к переносице. Другой семейной традицией было обжигать лица детей горячей тканью, чтобы предотвратить рост бороды и вообще волосяного покрова на лице. В те времена большинство мужчин-майя пользовались зеркалами, сделанными из обсидиана, но среди женщин это было не принято. Одеждой для обоих полов служила полоса ткани шириной в ладонь, которая несколько раз оборачивалась вокруг пояса.

Крыши юкатанских домов были сделаны из соломы или пальмовых листьев – в первом случае они имели крутой наклон, чтобы дождевая вода стекала вниз. Индейцы разделяли свои простые жилища поперечной перегородкой и обычно спали в задней части дома. Крыша над передней частью делалась низкой, для защиты как от жары, так и от дождя – а также от врагов среди людей.

По-видимому, майя сочли испанцев плохими воинами, с их гульфиками и нагрудниками из стеганого хлопка по образцу мешикских панцирей. Пришельцы казались им новоявленными «ица» – солдатами, которых Кукулькан, пернатый змей (известный у мешиков как Кецалькоатль) привел в X веке из центральной Мексики, чтобы утвердить свою власть у колодца Чичен.

Майя, как и мешики, имели склонность к жертвоприношениям, хотя и в меньшем масштабе. Так, они приносили в жертву собственную кровь, порой отрезая кусочки с внешней части своих ушных раковин. Также они иногда проделывали отверстие в пенисе, через которое затем продевали нитку. Женщины могли вырезать сердца у животных и предлагать их в жертву своим богам. Порой майя приносили в жертву человека, стреляя в него из луков, «так что место на его груди, под которым расположено сердце, топорщилось стрелами подобно ежу». Иногда они наносили пленнику удар в грудь каменным ножом, делая глубокий разрез, в который, как это делалось и в Мехико-Теночтитлане, погружали руку и вытаскивали сердце, чтобы отдать его жрецу, который умащал лицо идола свежей кровью. После этого тело жертвы сбрасывалось со ступеней храма. Служители (или, возможно, жрецы?) подбирали труп и сдирали с него кожу, оставляя нетронутыми только кисти рук и ступни. Затем один из жрецов раздевался догола и накрывался содранной кожей, в то время как остальные танцевали вокруг него.

Монтехо и Антонио де Авила уже доводилось встречаться с подобными зрелищами за десять лет, прошедших с 1518 года, однако для новоприбывших из Кастилии они были шоком. Именно отвратительная, дьявольская безжалостность таких сцен была причиной того, что испанцы ожесточили свои сердца и убедили себя, что они правы в своем упорном стремлении принести христианство в Новый Свет. В то же время количество человеческих жертвоприношений – опять-таки, как и в Гватемале – несомненно уменьшалось.

Выступив из Чампотона и Кампече, Монтехо с шестьюдесятью оставшимися у него людьми, его авангардом, пересекли перешеек, пройдя около 150 миль к Саламанке-де-Шельха, чтобы воссоединиться с теми, кого они оставили в первом основанном ими поселении. Проходили ли они через такие знаменитые древние города, как Ушмаль, Чичен-Ица, Коба и Тулум? Это остается неясным. Монтехо мог видеть теперь, что полуостров представляет собой обширную равнину со скудной почвой, почти целиком покрытую сухими низкорослыми лесами, без рек, но со множеством колодцев. Территория была беспорядочно заселена, однако в 1520 году количество живших там индейцев могло достигать 300 тысяч{567}.

Посвятив несколько недель осмыслению полученной информации и ревизии своих сил, Монтехо принял решение двигаться на юг полуострова, держа путь к заливу Вознесения, который был назван так его старым командиром Грихальвой в 1518 году (в тот день был праздник Вознесения). Они выступили к городу Четумаль одновременно по суше и по воде: Монтехо плыл на корабле, Антонио де Авила двигался пешком. Алонсо де Лухан остался позади, в новой Саламанке, строить еще одно судно, чтобы последовать за ними. План состоял в том, чтобы все три части экспедиции Монтехо встретились в самом Четумале или где-нибудь поблизости. Это был один из богатейших майянских городов к западу от залива, знаменитый своими обширными пасеками, где жители разводили пчел. Здесь также в изобилии росли маис и какао. И именно в Четумале Монтехо ждала неожиданная встреча с незнакомцем – Гонсало Герреро.

Герреро, испанец из маленького городка Ньебла на реке Тинто, милях в двадцати выше по течению от Палоса, попал в Индии в 1509 году, сопровождая Диего Колона. По всей видимости, он умел читать и писать. Жизнь в Санто-Доминго ему наскучила, и он отправился вместе с Диего де Никуэсой на Южно-Американский материк, однако их корабль потерпел крушение. Счастливо избегнув участи быть откормленными и съеденными, они с Херонимо де Агиляром, который впоследствии стал переводчиком Кортеса, поселились на Юкатане. Герреро нашел себе женщину-майя, от которой имел нескольких детей. Он был рабом – однако несмотря на это, сделался военным советником при На Чан Кане, касике Четумаля. Фрай Диего де Ланда пишет, что он обучал индейцев «как надо сражаться, показывая им, как строить крепости и бастионы»{568}. Говорят, что это он посоветовал майя напасть на Эрнандеса де Кордобу в 1517 году. В 1519 году он отказался вернуться к испанскому образу жизни, как сделал Херонимо де Агиляр, сказав последнему так:

«Брат Агиляр, я женат и имею троих детей, индейцы обращаются со мной как с вождем и военным командиром. Ты ступай [обратно], и да пребудет с тобой Бог – но на моем лице уже нанесена татуировка, а уши проколоты. Что скажут испанцы, если увидят меня в таком обличье? И взгляни, насколько прелестные у меня мальчики! Ради Господа, дай мне эти зеленые бусы, которые ты принес, и я отдам их моим сыновьям и скажу им, что мои братья дали их мне».

Майянская «жена» Герреро сказала Агиляру: «Убирайся отсюда и не причиняй нам больше хлопот»{569}.

Восемь лет спустя, в 1527 году, Герреро получил письмо от Монтехо. В нем говорилось:

«Гонсало, мой лучший друг и брат! Я считаю за твою великую удачу, что я прибыл сюда и узнал о тебе от того, кто принесет тебе это письмо. Хочу тебе напомнить, что ты христианин, созданный кровью Христа, нашего Спасителя, которому должен возносить неисчислимые благодарения. Тебе предоставляется великая возможность послужить Богу и императору в деле умирения и крещения этих людей, и более того – оставить свои грехи, по милости Господней, и таким образом сотворить себе пользу и честь. Я же буду тебе в этом добрым другом, и ты получишь от меня самое хорошее обращение.

Итак, я заклинаю тебя не поддаться наущению диавола и не отклонять моей просьбы, чтобы он не овладел тобою навеки. От имени Его Величества обещаю поступать с тобой самым благоприятственным образом и полностью исполнить все то, что я сказал. Со своей же стороны и как дворянин [como hombre hidalgo] даю тебе мое слово и ручаюсь своей честью, что сдержу данные тебе обещания без каких-либо оговорок или ограничений… и сделаю тебя одним из моих доверенных людей, так что ты будешь одним из самых любимейших и избранных в этих местах.

Поэтому молю тебя не медля прийти на мой корабль или же на берег, чтобы исполнить предложенное мною и помочь мне совершить эту работу по обращению, подавая мне советы и твои мнения о том, что покажется тебе наиболее разумным»{570}.

Герреро, однако, невозможно было убедить воссоединиться с соотечественниками. На обороте приведенного письма он написал: «Сеньор, я целую руку вашей светлости. Поскольку я являюсь рабом, я не свободный человек. У меня есть жена и дети, хотя я и помню Бога. Вы, господин, как и все испанцы, найдете во мне самого хорошего друга».

Однако на деле Герреро оставался врагом. По-видимому, это он позаботился о том, чтобы среди новостей, переданных Антонио де Авиле, идущему вдоль берега с подкреплением, было известие о смерти Монтехо; Монтехо же получил сообщение о том, что мертв Авила.

Монтехо доплыл до Гондураса, где ненадолго встал на якорь на реке Улуа, вполне судоходной в этой области. Возможно, он отправился туда просто из любопытства. После этого он вновь поплыл на север, к Саламанке-де-Шельха, которую обнаружил покинутой и заключил, что Лухан, Авила и их люди, по всей видимости, погибли. Однако еще дальше к северу, на Косумеле, Монтехо получил известие о том, что они живы и поспешил на материк, чтобы встретить своих старых товарищей.

Летом 1528 года Монтехо уплыл от Юкатана еще дальше Косумеля: на своем корабле «Ла-Габарра» он вернулся в Новую Испанию, чтобы набрать подкрепление. У него по-прежнему оставались богатые энкомьенды возле Мехико, и он считал, что под их обеспечение сможет занять значительную сумму денег, при помощи которых сумеет убедить еще семьдесят пять или сто солдат присоединиться к нему – включая его собственного сына Франсиско Монтехо Эль-Мосо, наполовину конверсо, выросшего при испанском дворе и сопровождавшего Кортеса в Иберас в 1524 году. Он также приобрел еще один корабль, который нагрузил разными припасами, но тот затонул во время шторма в гавани Веракруса.

Не теряя присутствия духа, Монтехо купил новое судно, а также заключил договор с богатым судовладельцем Хуаном де Лерма – возможно, родственником Гарсии де Лерма, жемчужного короля острова Кубагуа, – который согласился предоставить свои корабли для торговли с Юкатаном (возможно, в обмен на последующие привилегии на тамошнем рынке, хотя это и не подтверждено никакими документами). Позднее Лерма сделался казначеем Юкатана, а также веедором Ибераса.

Верховный суд, возглавляемый одиозным Нуньо де Гусманом, прибыл в Новую Испанию, когда Монтехо еще был в Мехико{571}. Впрочем, Гусман не питал враждебных чувств по отношению к столь высокорожденному конкистадору. Это послужило причиной того, что Монтехо решил возвращаться на Юкатан с запада: близость к Новой Испании оказалась ему на руку. Его обратный путь лежал через Табаско и Акалан. Гусман согласился оказать ему помощь и сделал его главным магистратом первой из названных территорий{572}.

Перед возвращением Монтехо написал (20 апреля 1529 года) императору Карлу первый из множества составленных им докладов о Юкатане: «Во всех городах имеются фруктовые сады, но корм для наших лошадей несколько груб. Я обнаружил много признаков золота (hallй mucha nueva de oro)». Большое затруднение состояло в том, что «здесь нет никакого порта, и по этой причине я хотел бы узнать, нельзя ли передать мне также реку Грихальва как часть моего контракта». Тогда, писал Монтехо, он смог бы заложить несколько городов на западе – скажем, один непосредственно на реке Грихальва, другой в горах, а третий возле Акалана. Затем он мог бы послать корабли на острова (в Вест-Индию), чтобы завезти еще людей, лошадей и домашний скот{573}.

В апреле 1529 года Монтехо выступил в Табаско, взяв с собой своего сына Эль-Мосо в качестве заместителя командира и Гонсало Ньето в роли приближенного лица и алькальде майор Табаско. Монтехо-отец двигался по суше с двадцатью пятью людьми, среди которых был и Бальтасар Гальегос, отосланный обратно в Новую Испанию поселенцами колонии Санта-Мария-де-ла-Виктория на реке Грихальва – она была основана в 1519 году по предложению Кортеса, но ее существование было под угрозой из-за индейцев, и поэтому она долгое время не привлекала новых жителей{574}.

Монтехо прибыл в Санта-Марию как раз вовремя, чтобы предотвратить ее окончательный распад. Он послал в Саламанку-де-Шельха за людьми Антонио де Авилы, которые, вероятно, были заняты там ловлей индейцев, чтобы покровитель Монтехо Хуан де Лерма мог потом продать их в Вест-Индию. Это войско, если его можно так назвать, отправилось морем к Монтехо, обогнув выступающую часть полуострова и направляясь к месту встречи в Гваятаке, к западу от Шикаланго.

На этом этапе Монтехо надеялся сделать город Шикаланго, расположенный на берегу лагуны Терминос, своим форпостом для завоевания Юкатана. Местные индейцы казались вполне мирными. Оставив там своего сына Эль-Мосо, Монтехо повернул обратно на запад и вскоре взял в свои руки густонаселенные области Табаско вдоль реки Копулько. Затем, вновь назначив Авилу своим заместителем, он двинулся с сотней человек вверх по реке Грихальва в горные области, переправляя лошадей по воде на плотах. Двигаясь так, он достиг города Теапа у подножия гор Чьяпас. Здесь их ждало то, что Блас Гонсалес, один из его офицеров, назвал «неисчислимыми бедствиями»{575}. Однако Монтехо и сам впоследствии описывал, как «ценой множества усилий, как с моей стороны, так и со стороны всех солдат», он завоевал и усмирил «все провинции Рио-Грихальвы». Около тридцати испанцев были убиты – для тех дней это были большие потери. Однако Монтехо удалось с успехом внедрить на завоеванных землях институт энкомьенды, что было весьма примечательным достижением, учитывая обстоятельства.

Монтехо планировал вернуться в Санта-Марию-де-ла-Виктория и затем продолжить путь к Акалану, где он намеревался основать поселение, но узнал, что другой испанский отряд под командованием Хуана Энрикеса де Гусмана, одного из офицеров Альварадо в Гватемале, двигается на север из Чьяпаса, надеясь завоевать пограничные области. Двое предводителей встретились и достигли приблизительного соглашения относительно того, где должны кончаться владения Альварадо в Гватемале и начинаться территории, подвластные Монтехо. Энрикес де Гусман предложил Монтехо перед тем, как идти в Акалан, посетить новый город Альварадо, Сан-Кристобаль-де-лас-Касас. Монтехо сперва согласился, но потом заболел и отправил вместо себя Авилу, в то время как сам вернулся в Санта-Марию-де-ла-Виктория.

Авилу ждал долгий и утомительный переход по горам, сперва до Сан-Кристобаля, потом до Акалана. Стоял сезон дождей, и страдания испанцев в этих джунглях были весьма велики. На реке Усумасинта Авила был вынужден погрузить лошадей на каноэ, попарно связанные друг с другом, так что передние ноги каждого животного стояли на одном каноэ, а задние на другом. Они спускались по каскаду между утесами такой высоты, что «для тех, кто был там, не показалось бы хуже и путешествие среди теней горы Афон»{576}. Позднее они нашли остатки моста, выстроенного Кортесом по пути в Иберас, но сооружение было уже чересчур ветхим, чтобы Авила и его люди могли им воспользоваться.

Им по-прежнему приходилось сплавляться на каноэ, предоставленных дружелюбными туземцами из города Теносике. Отряд продолжал путь по направлению к Акалану, который во времена Монтесумы и до этого был у индейцев важным торговым портом. Авила отправил правителю города послание, где говорил, что надеется на дружеский прием, поскольку не намерен причинять никакого вреда. Однако туземцы не поверили ему, поскольку Кортес, проходя через эти места годом или двумя раньше, говорил то же самое, однако увел с собой их касика и шестьсот носильщиков, которых с тех пор никто не видел{577}. Поэтому жители бежали из города.

По описанию Авилы, в Акалане жили около тысячи человек. Это был город с крепкими зданиями из камня, покрытыми белой штукатуркой и с тростниковыми крышами. Он стоял на реке, которую испанцы уже окрестили Канделярией, впадающей в лагуну Терминос. Через день-другой касик вернулся со свитой приблизительно в четыреста человек (согласно докладу Авилы) и принес клятву верности императору. Он вручил Авиле подарки: птиц и провизию. Несмотря на это, Авила велел схватить его и заковать в цепи, боясь измены, поскольку его собственный отряд был слишком мал. Должно быть, на него повлиял прецедент с Кортесом и Монтесумой{578}.

Вскорости вернулось и все остальное население Акалана, принявшись служить испанцам с относительным энтузиазмом. Авила освободил касика и его свиту и, согласно традиции Монтехо, начал назначать энкомьенды. Акалан он переименовал в Саламанку-де-Акалан, в память о родном городе Монтехо.

Несмотря на его превосходное расположение, Акалану, тем не менее, не суждено было стать столицей нового Юкатана, о которой думал Монтехо. Здесь не было золота, население было малочисленно, снабжение провизией скудно. Авилу заинтересовал другой город – Масталан, лежавший немного восточнее. Испанцы пробыли там несколько недель, но потом обратили свои взгляды на Чампотон – город, жители которого нанесли поражение Эрнандесу де Кордобе в 1517 году.

В Чампотоне, как и в Акалане, было множество каменных домов, крытых тростником. Город стоял на берегу, и множество каноэ ежедневно выходили в море рыбачить. Невдалеке от берега располагался остров, полный идолов, куда рыбаки приставали, чтобы помолиться и оставить свои приношения. Здешнее население принадлежало к племени куохе, и большой их отряд вышел приветствовать Авилу по его прибытии. Монтехо предварительно прислал в город гонцов, и испанцы обнаружили, что для них уже отведен особый квартал – площадь, дома с конюшнями и провиант с расчетом на месяц. Каждый день испанцы ели индейку, вдоволь маиса и хорошей рыбы. Местный касик объявил, что хочет стать христианином, так что остров вскоре был заброшен, а идолы скинуты в море{579}.

Монтехо тем временем встретился с трудностями при попытке установить контроль над путями из Новой Испании в Юкатан. Предыдущий главный магистрат Санта-Марии, Бальтасар де Осорио, сумел убедить аудиенсию в Мехико, чтобы та восстановила его власть над Акаланом, отменив свое решение передать город в руки отца и сына Монтехо. Ему даже удалось захватить часть владений Монтехо в Табаско, где он принялся преследовать его сподвижников. Хотя Монтехо и сумел добиться отмены некоторых из этих судебных решений, ему пришлось приостановить свои планы по дальнейшему завоеванию Юкатана. Когда он в конце концов снова выступил в поход, ему удалось дойти только до Шикаланго. Настроение у Монтехо и его спутников было подавленное, его солдаты дезертировали; к тому же он полагал, что Авила погиб. К счастью, его торговый покровитель Лерма пришел ему на помощь, прислав несколько кораблей с людьми, припасами, лошадьми и одеждой, приобретенными на Кубе{580}.

Узнав, что Авила жив и находится в Чампотоне, Монтехо отправился туда сам; это произошло в самом начале 1531 года. По дороге он завершил начатое им обустройство порта Шикаланго. Авила и Монтехо согласились, что устроят свою главную базу не в Чампотоне, вызывавшем дурные воспоминания о поражении испанцев в 1517 году, а в Кампече, милях в сорока севернее. Тамошние жители могли оказывать поддержку испанскому поселению, к тому же поблизости имелись достаточно населенные области, способные стать центрами энкомьенд. Помимо прочего, Кампече могло оказаться весьма удобным портом.

Имея все это в виду, Монтехо поехал вперед, исполненный оптимизма, и прочитал нескольким местным правителям «Требование». Он объяснил им, что все христиане поклоняются Богу на небесах, попросил правителей, чтобы те разрешили его священникам проповедовать Евангелие, и сообщил, что они должны видеть в нем представителя императора Карла. Некоторые из правителей приняли, или сделали вид, что приняли, его требования. Затем Монтехо объявил об основании нового испанского города, который предсказуемо назвал Саламанкой-де-Кампече.

Здесь он принялся за разработку планов завоевания остального полуострова, большая часть которого была по-прежнему неизвестна испанским исследователям. Он послал Авилу через центр страны обратно в Четумаль, дав ему с собой пятьдесят человек, среди которых были Алонсо Лухан и Франсиско Веласкес, специалист по горному делу. В этом отряде был также племянник Монтехо – уже третий Франсиско Монтехо, сын одного из его братьев. Они прошли из Кампече в Мани, где индейцы майя из племени шиу отнеслись к ним дружелюбно; затем продолжили путь в Кочуа, Чабле и наконец пришли к Бакалару, где было сильно влияние коварного Герреро. Авила попросил правителей Чабле отправиться в Четумаль и объяснить, что он хочет мира, однако посланцы вернулись с ответом, гласившим, что «тамошним людям не интересен мир, но они желают войны, и накормят нас копьями вместо кур, и стрелами вместо маиса»{581}.

Тем не менее, прибыв к озеру Бакалар, Авила и его люди смогли раздобыть каноэ, чтобы переплыть озеро и добраться до Четумаля, – город был покинут жителями. Авила решил основать новое поселение, которое назвал Вилья-Реаль. Он был занят этими планами, когда пришло известие, что майя, подбадриваемые, если не возглавляемые, Герреро, готовят нападение. Авила нанес удар первым и разрушил индейский лагерь. Он не понес потерь сам и захватил шестьдесят пленных, хотя касику и Герреро – если тот действительно участвовал в происходящем, – удалось спастись. На этот раз испанцы нашли в городе золото и сделанные из бирюзы маски, и Авила послал шестерых солдат, чтобы те отнесли добычу Монтехо. Все шестеро, впрочем, были убиты по пути возле места под названием Ойя.

Авила вернулся в Бакалар. До него дошло известие, что в месте под названием Маканахауль местные правители готовят общенародное восстание. Чабле тоже собиралось бунтовать, но Авила благоразумно застал своих противников врасплох, напав на город с тыла. После этого он вернулся в Вилья-Реаль возле Четумаля, но и там повсюду ходили слухи о мятеже. Стало очевидным, что любая идея союза с индейцами Чабле обречена на провал, поскольку весь замысел был «ложным и с дурными намерениями»{582}.

Еще одно затруднение ждало Авилу в Кочуа, где весь город оказался разрушен ураганом. Захватив его, Авила обнаружил, что колодцы забиты землей и камнями. Испанцы выкопали колодец двенадцати футов глубиной, в который опустили двоих индейских мальчиков на ремнях, сделанных из конской сбруи, чтобы те начерпали воды. После этого Авила решил возвращаться в свой Вилья-Реаль. Путешествие было трудным, путь лежал через болота и заросли кустарника, к тому же отряд подвергался частым нападениям со стороны майя. Овьедо сообщает, что одному из испанских часовых явилось видение Святого Яго в сопровождении шести или семи рыцарей и божественного аромата: «Santiago glorioso, nuestro patrуn de Espaсa, es este socorro que Dios, por su misericordia, con su Apуstol nos envнa»[84]{583}.

Видение Сантьяго было, несомненно, благоприятным знаком – даже если бы оно традиционно уравновешивалось появлением мавританского рыцаря Альфатами на зеленом коне. Тем не менее, к тому времени, когда новости достигли Вилья-Реаль, отряд Авилы сократился уже до сорока человек, десять из которых были ранены в руку или в ногу, и при них оставались лишь четыре лошади{584}.

Алонсо де Авила отправил к Монтехо гонца, чтобы сообщить, что он и его люди еще живы, хотя и находятся в бедственном положении. Гонец – пленный касик – должен был вернуться через месяц и доложить, все ли в порядке у аделантадо. Однако месяц прошел, а никаких вестей по-прежнему не было. Стало известно, что ни касик, ни его сын никуда не поехали; вместо этого он сговорился со своими друзьями напасть на Авилу, чтобы уничтожить его уже окончательно. Что было делать испанцам? У них не было еды, и они не видели в море никакой бригантины, которая могла бы им помочь. Они решили, что Монтехо, видимо, счел их мертвыми{585}. Должны ли они эвакуироваться из Вилья-Реаль? И если да, то как?

В конце концов Авила решил отправиться в Гондурас на каноэ. Их встретило бурное море: «Подобных волн еще не видали доселе», как, несколько преувеличивая, писал Овьедо{586}. Им повстречалось несколько больших торговых лодок индейцев – но, хотя они порой захватывали их, на такое пиратство нельзя было полагаться как на источник провизии. Спустя семь месяцев бедствий и лишений Авила добрался до Пуэрто-де-Кабальос в Гондурасском заливе. Это место казалось подходящим для поселения, поскольку почва здесь была плодородной, а местность хорошо заселена. На испанцев также произвела большое впечатление река Улуа с рощами какао по обеим берегам. Здесь, однако, их каноэ были разбиты штормом, так что им пришлось пешком добираться до города Трухильо, где их радушно приняли Андрес де Сереседа, тогдашний губернатор Ибераса, и его казначей Хуан Руано. Руано был врагом Кортеса, он считал его виновным в предательстве Олида{587}. После долгих и трудных переговоров они ступили на борт торгового корабля, прибывшего с Кубы, и отправились домой – а точнее, в Кампече{588}.

Долгие месяцы, пока Монтехо ожидал известий о достижениях Авилы, он провел в почти непрекращающихся боях. Сперва, когда у него были еще сорок пять солдат (включая девятерых всадников), его атаковал большой отряд под предводительством Начи Кокома, чьей главной целью было захватить в плен самого Монтехо. Множество индейцев заполонили лагерь, кто-то взял его лошадь под уздцы, кто-то схватил за руки его самого. Скорее всего индейцам удалось бы пленить Монтехо, если бы не Блас Гонсалес, который «набросился на них и убил многих»{589}. Так «была достигнута победа нашей святой веры», как выразился еще один из испанских участников битвы, Педро Альварес{590}.

В середине 1532 года Монтехо, упорство которого казалось столь же замечательным, как и его терпение, организовал новый поход на восток и северо-восток Юкатана. Возглавлять кампанию он назначил своего сына Эль-Мосо. Тот привел галеон, чтобы перевезти его людей из Табаско, неоценимый Лерма организовал поставку припасов, и они выступили отрядом в двести человек, оставив какое-то количество под командованием Монтехо-отца охранять Кампече. Целью Эль-Мосо являлось установить испанский контроль, где это удастся, без сражения; ему предписывалось заводить друзей и заключать союзы при любой возможности. Имея это в виду, он высадился во владениях касика провинции Кех Печ, чьей поддержки ему удалось добиться; касик убедил его идти к Чичен-Ице – древнему храму, который считался у майя священным местом. Руины тамошних сооружений можно было превратить в превосходные укрепления. Авила назвал его Сьюдад-Реаль, по имени города в Кастилии, где он родился. Однако это не помешало местным касикам дать высокомерный отрицательный ответ по прочтении им «Требования»: «У нас уже есть короли и высокородные правители! Чужеземные воины, мы – ица!»{591}.

Эти индейцы принадлежали к гордому племени купуль, возглавляемому Наконом Купулем, который был полон решимости изгнать испанцев со своей земли, если не уничтожить их. Во время переговоров с Эль-Мосо Након попытался убить его на месте, и Эль-Мосо не без труда удалось спасти свою жизнь. Вскоре Након сам был убит – но и после этого индейцы купуль решительно отказывались доставлять Эль-Мосо какие-либо припасы, ввиду чего испанцы начали захватывать их силой. Это еще больше ухудшило их взаимоотношения, и индейцы купуль, хотя и лишенные вождя, организовали новое нападение, убив у Эль-Мосо десять или двенадцать людей, а также десять лошадей и всех индейских рабов, служивших испанцам.

Эль-Мосо со своим большим отрядом в 150–170 человек сумел отбиться, однако вскорости индейцы атаковали вновь, с гораздо большим размахом, предварительно осадив испанцев. Эль-Мосо ответил ударом на удар, однако хотя он и перебил множество индейцев, ему не удалось прорваться через их кордон. Тогда он решился бежать, воспользовавшись темнотой, как поступил Кортес в Мехико-Теночтитлане. Ему сопутствовала большая удача, нежели Кортесу: испанцы действительно сумели ускользнуть от осаждавших их сил индейцев. После этого они успешно атаковали авангард майя, пустившихся их преследовать, и завершили свой отход при помощи индейца-союзника Ан Кин Чефа.

Авиле удалось вернуться в Кампече по морю, на торговом судне с Кубы. После этого они с отцом и сыном Монтехо сделали попытку возродить свой Сьюдад-Реаль на берегу, в Цибилькане. Они были там, когда пришло головокружительное известие об открытии Перу: «Ввиду этих вестей, а также небольшой награды, которую они имели в… этой стране [Юкатане], жители города разбежались против моей воли»{592}. Не было ничего удивительного в том, что измученная армия Монтехо не смогла содержать себя. И вновь им пришлось эвакуироваться из дальнего поселения и возвратиться в Кампече.

Монтехо написал королю послание, исполненное уныния:

«Здесь [на Юкатане] нет ни единой речки, хотя встречаются озера. Вся земля покрыта густым кустарником и настолько камениста, что не найти и единого фута плодородной почвы. Мы не обнаружили никакого золота, нет здесь и ничего другого, из чего можно было бы извлечь какую-либо пользу. Местные жители – самые необузданные и коварные из всех, что попадались во всех открытых доселе землях, это люди, которые ни разу не убили христианина, не прибегая к грязным средствам… в них мне не удалось найти ни единого места, которого касалась бы правда. Сейчас, когда до нас достигли вести из Перу, солдаты не останутся здесь надолго»{593}.

Тогда, в 1534 году, складывалось впечатление, что семь лет непрекращающихся конфликтов на Юкатане наконец закончились поражением конкистадоров. У них была база в Кампече – и практически ничего сверх этого. Их попытки установить испанское владычество на восточном побережье полуострова провалились. Монтехо-отец к этому моменту имел в своем распоряжении всего лишь тридцать человек – сила, совершенно недостаточная для того, чтобы завоевать столь обширную страну, населенную темпераментными и бдительными туземцами. Он сделал ошибку, слишком часто разделяя свой отряд, и к тому же, по-видимому, не понимал, что клятвы верности, которые индейцы приносили Испании на словах, являлись лишь временной уловкой.

На Юкатане имелось множество государств, а не одно, как в Новой Испании, откуда Монтехо вынес свою тактику – поэтому поражение одного касика никак не вредило его соседям. Оружие майя тоже оказалось гораздо более действенным, чем было у мешиков: в их арсенал входили крепкие луки, скорее прямые, нежели изогнутые; стрелы с кремневыми наконечниками, копья и дротики, а также мечи из твердой древесины с вделанными в них острыми как бритва осколками обсидиана, которые могли наносить серьезные раны. Стрелы, сделанные из растущего в лагунах тростника, часто имели по пять ладоней в длину. Тетива луков успешно изготовлялась из местного конопляного волокна.

Помимо прочего, у индейцев имелись маленькие медные топорики, которые можно было использовать и как оружие, и для работы с деревом{594}. Что касается защиты, то они использовали щиты из плотно сплетенного тростника, обшитые оленьими шкурами. Кроме того, у них были стеганые хлопчатобумажные куртки; некоторые правители имели даже деревянные шлемы. Жрецы, а порой и другие индейцы, выходили на бой, облаченные в звериные шкуры{595}.

Наконец, и тактика индейцев майя была более обдуманной. С самого начала поняв, что их огромное численное преимущество не может оказать серьезного воздействия на испанцев, они защищали свои города в этих «суровых, каменистых и безводных землях», как описывал данный регион Совет Мериды в 1561 году, а затем разрушали их и бежали в леса или на непокоренные южные территории.

Глава 17

Через песчаную отмель

Теперь, когда мы миновали твою песчаную отмель, возрадуйся нашему возвращению и позволь нам снова пройти через нее мирно и безопасно.

Молитва Богоматери Баррамедской

Средством связи между империей Карла в Европе и «новым миром золота» (по выражению куртуазного епископа Руиса де ла Мота), то есть Индиями, явились, конечно же, корабли. Торговля с Индиями была присовокуплена к уже процветавшим в то время морским торговым связям между Севильей, Санлукаром-де-Баррамеда, Канарскими островами и Португалией. Вся обширная корреспонденция между чиновниками, эмигрантами, купцами и высокопоставленными лицами, управлявшими империей, пересылалась по морю.

Наиболее сложная из машин своего времени, как современный историк называет нао XVI столетия{596}, представляла собой укрепленный пакгауз, который необходимо было не только переправлять через океан, но также нагружать и разгружать. Помимо прочего, как замечал доктор Джонсон более чем двести лет спустя, он весьма напоминал тюрьму, где все, даже гранды, были вынуждены жить в таких условиях, которые на суше скорее всего были бы сочтены невыносимыми{597}.

За время правления императора Карла, между 1516-м и 1555 годами, из Испании в Индии отправилось около 2500 кораблей, в среднем около 60 в год; 1750 из них вернулись обратно. Это означает, что 750 были потеряны или (весьма немногие) погибли во время сражения. Количество кораблей, пересекавших Атлантику в 1504 году, равнялось 35; в 1550 году – более 200{598}.

Первое и главное, что привлекает внимание в этих судах, – это их малая величина. У генуэзцев и венецианцев имелись каракки грузоподъемностью более 1000 тонн; некоторые из них в те дни постоянно бороздили португальские или испанские воды. Но великий «адмирал Моря-Океана» считал судно в 70 тонн уже чересчур большим для береговых исследований. Также ни одно судно больше 200 тонн не могло без затруднений пройти вверх или вниз по зачастую мелкому и рискованному пятидесятимильному отрезку реки Гвадалквивир, через который осуществлялся доступ к порту Севильи, – 8 % всех потерь флота происходили на реке!

Вначале корабли могли забирать свой груз в других портах помимо Севильи, но и в этом случае от них требовалось, прежде чем пересечь Атлантику, подняться по Гвадалквивиру и зарегистрироваться у чиновников Каса-де-ла-Контратасьон – основной испанской организации по торговле с Индиями, которая всегда была бюрократической. Даже в первой половине XVI столетия крупным кораблям было невозможно подняться по Гвадалквивиру, не избавившись от своего груза в восьми лигах (двадцати четырех мили) ниже, или южнее, города. За этой процедурой наблюдал специальный чиновник, называемый «посетителем», должность которого в первое время исполнял некий Педро де Агила. Через какое-то время этот чиновник начал назначаться непосредственно служащими Каса-де-ла-Контратасьон, а эта организация сочла, что ей необходимо иметь постоянного представителя в Кадисе, поскольку этот порт становился главным нервом, основной артерией торговли с Индиями.

Капитаны могли отплывать из любых портов, из каких им было угодно, но правило гласило, что возвращаться они должны на Гвадалквивир. Правительство рассчитывало на выплату таможенных и других сборов, и также требовало, чтобы золото и серебро выплачивались в казну регулярно. Однако, даже несмотря на это, корабли иногда возвращались в другие порты – Малагу, Виго, даже Лиссабон. Почти все на пути в Индии делали остановку на Канарских островах; это было самое подходящее место, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия, независимо от того, направлялся корабль на запад или восток. Испанские власти островов терпимо относились также и к английским и другим иностранным купеческим судам.

Средняя грузоподъемность судов в те годы составляла чуть меньше 100 тонн. Корабли Колумба имели вместимость в 60, 70 и 100 тонн, флот Овандо в 1502 году – от 30 до 90 тонн, три корабля Диего де Солиса в 1508 году – 90, 60 и 35 тонн соответственно, суда Педрариаса в 1514 году – в среднем 80 тонн. В экспедиции Магеллана 1519 года размер самого крупного корабля составлял 120 тонн, а «Виктория», единственный уцелевший из них корабль, поднимала 75 тонн{599}. Между 1521-м и 1550 годами средняя грузоподъемность судов повысилась от 100 до 150 тонн. Впоследствии размеры кораблей увеличились еще больше, однако в XVI столетии редко можно было увидеть испанский корабль, превышающий 200 тонн, – даже несмотря на то что в 1509 году была выпущена специальная орденанса, устанавливавшая минимум в 80 тонн{600}.

Описанные суда могли перевозить до шестидесяти пассажиров и двенадцать человек команды, а также примерно восемнадцать лошадей и двенадцать телят. В случае, если их приспосабливали к военным нуждам, на них устанавливались четыре большие пушки – по две на каждом конце судна. Вдоль обоих бортов второй палубы обязательно имелось еще около дюжины орудий меньшего размера – фальконетов, версо, кулеврин.

Судно грузоподъемностью в 100 тонн могло быть около 54 футов в длину и 15 футов в ширину; глубина трюма такого судна могла составлять 7½ футов от киля до дощатой палубы[85]. Большинство кораблей было однопалубными, хотя иногда на них имелись навесы (толдос) или мостки (отсюда слово «мостик» применительно к кораблю), соединявшие полубак с полуютом, – тем, что называлось «трубой» или иногда «башней». Корабли могли иметь и гораздо более значительные размеры – например знаменитые купцы Портинари построили в Голландии судно в 130 футов в длину и 36 в ширину[86]{601}.

Вначале большинство океанских кораблей носило название каравелл – карабелас; это судно использовалось в испанских прибрежных водах с начала XV столетия. Также часто употреблялось слово нао; эти два термина были взаимозаменяемыми. После 1530 года упоминания о каравеллах встречаются редко. Португальцы, как правило, снабжали их треугольными (латинскими) парусами; испанцы предпочитали квадратные паруса на главной мачте.

Галеон представлял собой гораздо более крупное судно, нежели каравелла, и в конце концов начал в принципе ассоциироваться с плаваниями через Атлантику. Первое упоминание о галеонах встречается в списке кораблей, зарегистрированном в 1525 году. Грузоподъемность галеона могла достигать 500 тонн, команда составляла пятьдесят или шестьдесят человек; на нем мог разместиться отряд в 120–150 солдат.

Встречалось также множество кораблей меньшего размера, например бурчо – большой гребной баркас, широко использовавшийся в XV столетии у берегов Африки. Несколько меньшим судном была двухмачтовая фалуа, тоже баркас. Еще одним небольшим кораблем была бригантина[87], пригодная для навигации по рекам и плавания под парусом. Бригантины бывали иногда палубными, иногда беспалубными, по необходимости. При большинстве крупных экспедиций имелось один-два таких корабля, сопровождавших большие суда. Помимо уже названных, мы находим такие названия как филиботес, патачес, фрагатас и уркас – все это были маленькие удобные суденышки, сравнимые с английскими пиннасами.

Все эти корабли вставали на причал в Севилье – в на удивление неудобном порту, известном под названием Ареналь. Он представлял собой песчаную банку между рекой и собором и служил центром торговли и снабжения. Над Ареналем возвышалась Золотая башня – Торре-дель-Оро, арабское оборонительное укрепление, на котором в XVI столетии стоял подъемный кран, изначально сооруженный чтобы облегчить разгрузку камня для строительства близлежащего собора, а впоследствии используемый для выгрузки товаров. Однако ввиду примитивного характера порта все русло реки ниже по течению, почти до самого Санлукара в пятидесяти милях отсюда, в устье реки, представляло собой неофициальную судоверфь.

Стоимость такого корабля составляла около 500 дукатов, если он мог брать груз в 60–70 тонн, то есть около 3 тысяч мараведи (8 дукатов) за тонну{602}. Помимо стоимости самого корабля, команде, состоявшей из примерно десяти матросов и восьмерых юнг, а также учеников и пажей, платили в среднем около тысячи мараведи в месяц каждому. Таким образом, общая стоимость подобного корабля, готового отправиться в экспедицию, могла составлять 180 тысяч мараведи.

Социальное положение человека, отправлявшегося в море, было невысоким – независимо от его статуса на корабле. Тем не менее, бывалый мореход, прослуживший какое-то время пажом или учеником, мог рассчитывать на профессиональную морскую карьеру; его умения подтверждались специальным документом, удостоверявшим его опытность.

Члены команды и капитаны также имели некий доход и от пассажиров, которые играли решающую роль в финансировании большинства океанских плаваний. Среднее количество пассажиров каравеллы в первой половине XVI столетия составляло порядка двадцати человек. Так, к примеру, в ноябре 1514 года пассажиры, плывшие на корабле Андреса Ниньо, платили по 8 дукатов (3 тысячи мараведи) за транспортировку их в Санто-Доминго{603}; в то время как Кортес за такое же путешествие в 1506 году заплатил 11 дукатов.

Мебели на таких кораблях не было почти никакой. В капитанской каюте могло иметься несколько стульев, но не более того. Матросские сундуки, помимо хранения вещей, служили своим хозяевам сиденьями, а порой даже и кроватями. Как правило, их привязывали веревками к палубе.

Срок службы у таких судов был обычно недолгим – всего лишь года четыре. Проблему представлял брома, маленький морской червь, который, по-видимому, был особенно агрессивен в теплых водах. Для защиты от него моряки применяли конопаченье, то есть покрывали корпус судна смолой, а позднее – грунтовкой свинцом. Интересно, что пионерами в этой методике были судовые мастера флота Педрариаса в 1514 году – ее автором был некий Антонио Эрнандес. Однако свинец обходился дорого и быстро истирался; к тому же он был тяжелым{604}.

Штурманы должны были получать лицензию от пилото майор (во времена императора Карла это звание носили Хуан Диас де Солис, Себастьян Кабот, Алонсо де Чавес, Родриго Саморано и Антонио Гарсия де Сеспедес), что означало обучение под руководством данного должностного лица. Штурман должен был быть испанцем по рождению или принявшим испанское гражданство, от него требовалось проработать шесть месяцев в качестве испытательного срока и пройти шестимесячный курс обучения космографии, а также обладать детальным знанием маршрута. На каждом корабле предписывалось иметь по два штурмана. Все штурманы, вероятно, должны были прочесть географический трактат Фернандеса де Энсисо, позднее – «Arte de Navegar» Педро де Медины, еще позднее – другие работы, написанные Мартином Кортесом (никак не связанным с Эрнандо) и Эскаланте де Мендосой.

В среднем путешествие из Кадиса в Веракрус занимало 90 дней – минимум 55, максимум 160. Обратный путь требовал больше времени – в среднем 128 дней, минимум 70 и максимум 298{605}.

Большинство корабельных экспедиций были совместными финансовыми предприятиями; владельцам кораблей приходилось изобретать побудительные мотивы, чтобы склонить людей к участию. Поэтому большие площади на корабле были отведены под квинталадас – пространство, исчисляемое в квинталах, где офицеры и члены команды могли складировать товары, предназначаемые для Нового Света. Скажем, капитан мог перевозить девяносто квинталов, боцман – тринадцать, простые матросы – всего лишь три с половиной.

Крупные судовладельцы были также и коммерсантами; таков, например, был Кристобаль де Аро из Бургоса, который уже в 1520-х годах считал, что будет лучше, если морякам давать долю в прибыли наличными вместо того, чтобы предоставлять место для товаров на корабле{606}. Типичными представителями торговцев того времени была семья Альмонте из Севильи; они были конверсо, как, по-видимому, и многие другие судовладельческие фамилии{607}.

Капитаны кораблей нередко были совладельцами своих судов и устраивали так, чтобы им платили в два с половиной раза больше, нежели получали простые моряки. Капитан мог также беспрепятственно перевозить определенное количество товаров. Он путешествовал в хорошей каюте, где ему подавали обед на серебре, а прислугой зачастую бывали африканские рабы. Он мог сам нанимать команду и нес ответственность за доставку груза в целости и сохранности{608}. Адмиралы или старшие командиры, такие как Эрнандо де Сото, часто путешествовали с эскортом из двух десятков «благородных дворян».

Как правило, на корабле имелся помощник капитана или боцман (контрамаэстре), который при помощи своего короткого толстого линька (ребенке), предназначавшегося для избиения ленивых подмастерьев, поддерживал на корабле дисциплину, если капитан был солдатом, не имевшим морского опыта. Также в состав команды обычно входили нотариус, плотник, конопатчик, кок (он же стюард) и столько матросов, сколько было необходимо – для крупного галеона максимум составлял сорок человек, однако на военных судах количество матросов достигало семидесяти.

Уровень грамотности на кораблях был низким. Офицеры и генералы могли подписать свое имя, но едва ли более того. Капитаны кораблей большей частью тоже были способны на это, хотя около 17 % не могли и этого; не умели подписывать свое имя и 25 % штурманов. Из старших офицеров команды, таких как боцманы и стюарды, написать собственное имя могли меньшинство, из матросов же на это были способны только 21 %{609}.

Некая часть жалованья и оплаты работ, как правило, выплачивалась перед путешествием. Иногда эти авансы, достигавшие 20 % ожидаемой прибыли, выдавались за несколько месяцев до отплытия. Моряки могли получить за годовой вояж лишь от 100 до 300 песо – на удивление мало, следует заметить, учитывая что речь идет о плавании на невероятно сложном сооружении, с его сотнями шкивов, тросов и прочих снастей, зачастую перегруженном и путешествующем в условиях величайшей опасности. Матросам на королевских военных судах платили еще меньше, чем остальным (1,5 тысячи мараведи, или 4 дуката в месяц).

Морякам, как правило, платили меньше, чем опытным работникам на суше. Тем не менее, многие из тех, кто в XVI столетии прибывал в Севилью в надежде найти работу в городе, были вынуждены сдаться и уйти вместо этого в море. Какой-то компенсацией для них могло послужить то, что моряки могли быть повышены в ранге и дослужиться до звания корабельного офицера.

Многие дополняли свое жалованье тем, что воровали со складов: плотники крали древесину, боцманы – веревку, стюарды – провизию; адмиралы провозили нелегальных пассажиров и контрабанду.

В историческом трактате Пабло Переса-Мальяины есть несколько превосходных параграфов, посвященных идее автора о том, что жалованье, выплачивавшееся моряку эпохи Возрождения, предоставляло тому меньший достаток по сравнению с его средневековым собратом – как правило имевшим долю в корабле, на котором служил{610}.

Чаще всего матросы спали на палубе, на мешках или матрасах, набитых соломой; кое-кто имел с собой маленькие подушки. Какое-то место освобождалось благодаря тому, что треть команды в любое время суток несла вахтенную службу того или иного рода. Капитаны и офицеры, однако, часто имели хорошие кровати – это было знаком их вышестоящего положения. Также они пользовались медными ночными горшками.

Пассажиры тоже спали на матрасах, которые зачастую представляли собой просто набитые соломой мешки. Гамаки, несмотря на их распространенность среди индейцев, встречались не менее редко, чем кровати. Богатые пассажиры могли устраивать для себя маленькие личные каюты под навесом или палубой – для этой цели корабельный плотник сколачивал вместе несколько дощатых панелей. Часто это кончалось тем, что трюм корабля превращался в сплошной лабиринт проходов между такими каютами.

Отхожие места, как правило, устраивались на деревянной решетке, выступавшей над водой на носу корабля. У офицеров были свои собственные уборные – «огороды» – на юте. Удушающее зловоние было обычным делом; грязная одежда оставалась грязной на всем протяжении путешествия.

Ужасным бедствием были шторма, из-за которых многим морякам порой приходилось часами выкачивать воду из трюмов, чтобы корабль не затонул. Если помпы не помогали, команда начинала выбрасывать в море все, что было на корабле тяжелого. Иногда приходилось срубать мачты, чтобы они не обрушились и не разломали корабль. Огромные волны могли сорвать киль, открывая трюм для потоков воды. Огонь также был причиной многих кораблекрушений. На судах всегда были наготове ныряльщики с просмоленными брезентовыми, а иногда свинцовыми пластырями, чтобы чинить пробоины снаружи корпуса ниже уровня воды.

Многие моряки были родом из Трианы, города на противоположном от Севильи берегу реки, рядом с арабским замком, который инквизиция как раз тогда начинала использовать как тюрьму. Согласно переписи 1561 года, из тридцати четырех севильских штурманов тридцать один был жителем Трианы{611}.

Севилья была в те годы еще растущим городом, значительно превосходя по размерам остальные порты на юге Испании; ее население, составлявшее в 1500 году 40 тысяч человек, к 1550 году выросло вдвое. Многие из новых жителей переселились сюда из Старой Кастилии или Эстремадуры. Другие порты, расположенные поблизости, по сравнению с ней казались крошечными: в Пуэрто-де-Санта-Мария, Могере, Палосе, Кадисе жили приблизительно по 4 тысячи человек в каждом, и до 1558 года им не позволялось принимать участие в трансатлантической торговле.

Не следует забывать и о международном аспекте этих атлантических перевозок. Необычайно большое количество новых жителей Севильи были иностранцами. Итальянцы – в первую очередь генуэзцы, но также часто и флорентийцы – начиная с XIV столетия играли доминирующую роль в португальской торговле, которая во многих отношениях затрагивала и Испанию. Первые открытия на Канарских островах, как я подчеркивал в своей первой книге, «Реки золота», были осуществлены с помощью генуэзского капитала. Многие из первых сахарных заводов и других предприятий в Карибском регионе начинались при поддержке генуэзцев или по их инициативе. Генуэзцы знали все, что касалось денег, страховок и капиталовложений, займов и закладных. Банкиры и купцы из Генуи смотрели на себя как на испанцев: фамилия Марини превратилась в Марин, Сентуриони – в Сентурион.

В дополнение к сказанному: далеко не все моряки, плававшие на испанских кораблях, были испанцами. 15 % тех, кто плавал с Педрариасом, были рождены за границей. По меньшей мере девяносто из двухсот шестидесяти пяти участников плавания Магеллана были иностранцами – в основном из Португалии или Италии. Греки, французы, фламандцы, как правило, имели пару своих представителей в любой крупной экспедиции. Португальские моряки часто прикидывались испанцами – это было достаточно легко, для этого им надо было лишь назваться галисийцами, поскольку языки Галисии и Португалии схожи между собой. Уроженец Италии мог выдавать себя за каталонца. Как бы там ни было, контроль, который имела Испания над этим масштабнейшим предприятием, трудно переоценить. Вплоть до XVII столетия Испания и Португалия были единственными достойными упоминания колониальными державами; но имперский размах Португалии был направлен главным образом на Восток.

На протяжении почти всего царствования Карла V корабли, направлявшиеся в Индии и возвращавшиеся оттуда, плавали независимо друг от друга. Те, кто собирался перебраться в Индии на постоянное жительство, должны были подать детальное прошение в Каса-де-ла-Контратасьон, а также заплатить за свой проезд и питание по дороге.

Увеличение опасности на море со стороны Франции стало причиной того, что уже в 1530-х годах начали высказываться предложения, чтобы торговые суда плавали флотилиями. Первым французским корсаром был, очевидно, пиратский корабль в 1506 году{612}. В 1543 году испанский флот уже сопровождали военные корабли для защиты от пиратов{613}. В 1564 году, после дальнейших вмешательств французов, эта обеспокоенность переросла в формирование официальной организации, отправлявшей в Новую Испанию по две охраняемых торговых флотилии в год: в апреле – в Картахену-де-лас-Индиас, и в июле – в Номбре-де-Диос (с 1585 года начавший называться Портобело). Обе флотилии обычно делали остановку на Канарских островах, на неделю или немного больше, чтобы запастись продовольствием и водой, а также подождать, пока моряки оправятся от морской болезни, после чего плыли прямиком в Вест-Индию. Флотилия, отправлявшаяся в Новую Испанию, обычно плыла через Пуэрто-Рико в Сан-Хуан-де-Улуа на острове напротив Веракруса; картахенская флотилия, как правило, вообще не делала остановки на островах. Сан-Хуан-де-Улуа был местом неприветливым, но удобным; оттуда товары и команды кораблей переправлялись на материк на барже.

На обратном пути как северная, так и южная флотилии обычно прокладывали маршрут через Гавану, лучшую гавань во всех Америках. Там обе флотилии ожидали военного эскорта, после чего начиналось обратное путешествие через Атлантику – как правило, с заходом на Азорские острова, по-прежнему принадлежавшие Португалии, откуда оставался еще приблизительно месячный переход до Кастилии. После этого путешественников ждал теплый прием на родной земле, хотя многих моряков приходилось отправлять в специальный морской госпиталь Буэна-Айре в Триане.

Тем временем в 1560-х годах начались регулярные плавания через Тихий океан, хотя в большинстве случаев они были связаны с ужасными испытаниями. Часто случались сражения с французами или пиратами, пытавшимися взять судно на абордаж; палили пушки, стрелявшие самыми разнообразными снарядами – зажигательными стрелами (алакранес), смесью пороха, смолы и масла (алькитранес) и железными «колючками» с четырьмя торчащими острыми шипами (аброхос — «чертополох»).

Основными объектами торговли к 1550 году были прежде всего вино, оливковое масло и бренди; после них шли второстепенные товары – такие как уксус, оливки, изюм, миндаль, пряности, воск; затем – одежда; металлические предметы, такие как сельскохозяйственные машины, гвозди и оборудование для их изготовления; кожа, мыло, стекло, медикаменты, даже произведения искусства. Ртуть была государственной монополией Испании, однако она широко использовалась для получения чистого серебра. В XVI столетии ткани – большей частью из Руана или Анжера – составляли более 60 % всего импорта в Америку. Затем шли бумага, четки, письменные принадлежности и струны для скрипок. Однако предметом торговли первостепенной важности считались рабы{614}.

Красящие вещества или краски, такие как кошениль и индиго, по всей видимости, составляли около половины импорта, поскольку были наиболее легко сбываемыми из всех американских продуктов. В конце XVI столетия важную роль играли также кожа, табак, имбирь, жемчуг и фернамбуковое дерево.

На корабли, собиравшиеся плыть как через Атлантику, так и через Тихий океан, грузились мешки с сухарями, соль и дрова, пипас вина и воды, ботихас масла и уксуса, ботас[88] соленого мяса и соленой рыбы, бобов или риса, а также дюжины сыров. Основными элементами в матросской диете были сухари, вода и вино; причем в обычный дневной рацион на трансатлантическом судне могли входить полтора фунта сухарей, литр воды и вина (считаемых вместе), пять унций смеси (менестра) конских бобов и турецкого гороха и пять унций соленой рыбы – скорее всего это могла быть тольо (акула-катран), парго (луциан) или бакальяо (треска). Временами менестра заменялась на две унции риса, смешанного с маслом, и восемь унций, а то даже и больше фунта, соленой свинины. Иногда матросам могли раздавать по две унции сыра – в особенности когда из-за надвигающегося шторма или вероятности сражения было неблагоразумно растапливать печь{615}.

Офицеры могли рассчитывать на более роскошное меню: белые сухари вместо черных, жареные цыплята, сушеные фрукты, хорошее вино. В море часто попадалась рыба, и большинство моряков постоянно носили с собой леску и крючок. В целом около 4 тысяч калорий в день было вполне достаточно для требовавшихся от них усилий{616}.

Носили моряки обычно свободную одежду, чаще всего синего цвета – штаны, известные как сарагуэльес или грегескос, и плащи или куртки, называвшиеся капотес-де-мар или чакетильяс, подобные тем, что изображены на набросках страсбургского художника Кристофа Вайдитца. Большинство путешественников носили за поясом нож.

Фрай Антонио де Гевара сообщает, что на море в те времена было три развлечения (хотя сам он и не имел большого опыта морских путешествий) – азартные игры, разговоры и чтение. Первые включали в себя метание костей или карточные игры, такие как триунфо-дель-басто, малилья, парар, трейнта-пор-фуэрса или сьентос, а также шахматы. Для третьего имелось множество различных книг – религиозного содержания, как «Libro de la Oraciуn y la Meditaciуn»[89] фрая Луиса де Гранада, самая читаемая книга в Испании XVI столетия; книги технические, а также рыцарские романы, такие как «Амадис Гальский» или кто-то из его эпигонов. Второе включало в себя соблазнение как мальчиков (матросами), так и немногих путешествующих женщин – прислужниц или, возможно, вдов. Гомосексуальные отношения, естественно, имели место.

С каждым годом торговля с Индиями все больше и больше регламентировалась законом. Если рассматривать их с самого начала, 10 апреля 1495 года был провозглашен указ, дававший всем испанским подданным право начинать, финансировать и осуществлять торговлю с Новым Светом с соблюдением предписанных условий.

Следующий указ, от 6 мая 1497 года, устанавливал, что участие в торговых предприятиях должно осуществляться под руководством короны. Несколько лет спустя, 6 сентября 1501 года, указом, особенно заботившим нового проконсула Санто-Доминго, Николаса де Овандо, был запрещен въезд в Индии чужестранцам.

Тем не менее, в те времена любому судну, соблюдавшему правила, было дозволено плавать свободно и когда ему будет угодно.

В указе от 12 октября 1504 года говорилось о необходимости того, чтобы торговля управлялась Изабеллой из ее владений. После 10 декабря 1508 года испанские купцы получили возможность регистрировать свои торговые предприятия на Канарских островах. На следующий год было установлено, что все корабли, по желанию своих капитанов, могут разгружать свои товары в Кадисе.

Вышедшие в 1510 году повеления для Каса-де-ла-Контратасьон предписывали этой организации не допускать в Индии иностранцев, а также не позволять кораблям отправляться в Индии без особого допуска, который включал в себя инспекцию на трех инстанциях: во-первых, прежде чем кораблю могли быть выданы какие-либо разрешения, его должен был осмотреть официальный виситадор (посетитель-контролер); затем следовала инспекция уже нагруженного корабля в Севилье; и наконец, в Санлукаре осуществлялся общий досмотр, призванный удостоверить, что судно не перегружено и ввиду этого не представляет опасности.

С самого начала торговых отношений с Индиями все купцы, желавшие принимать в них участие, должны были платить налог, известный как альмохарифес-де-Индиас, и получать лицензию в Каса-де-ла-Контратасьон. Такое же разрешение требовалось в Индиях для выезда за пределы страны или возвращения в Испанию. Все товары, прежде всего золото и фернамбуковое дерево, должны были быть учтены; контрабандистов принуждали выплачивать четырехкратную стоимость арестованного груза. Имущество любого человека, умершего в Америках, тщательно описывалось и затем продавалось согласно установленному порядку. Все подобные установления публиковались Андресом де Карвахалем, одним из многих носителей этой фамилии, сыгравших ту или иную роль в истории Индий.

В 1513 году произошло еще одно существенное изменение: Каса-де-ла-Контратасьон получила приказ выслать на Кубу две каравеллы для защиты ее берегов от французских пиратов, а в 1521 году небольшая эскадра из четырех или пяти кораблей была послана патрулировать воды возле мыса Сент-Винсент в Португалии. Начиная с 1514 года корпуса многих кораблей стали снабжаться свинцовым покрытием – хорошей защитой от древесного червя.

На следующий год начались протесты против монополии на торговлю, которую получила Севилья. В 1518 году двое государственных чиновников, Диего Родригес Комитре и Бартоломе Диас, были назначены инспекторами, вслед за чем был выпущен указ, запрещавший им иметь какие бы то ни было финансовые отношения с любыми судами, занятыми торговлей с Америками. Хотя, как и большинству чиновников, им пришлось покупать свои должности, их работа хорошо оплачивалась; предполагалось, что они должны быть хорошо знакомы с процедурами обслуживания судна, такими как кренгование. Именно на них легла задача предписанной трехступенчатой инспекции каждого из судов, заканчивавшейся в Санлукар-де-Баррамеда, вплоть до проверки того, все ли из священников согласовали свой проезд. Позднее их заботой стала также разгрузка судов, включая меры по пресечению контрабанды{617}.

Пятого апреля 1522 года чиновники Каса-де-ла-Контратасьон получили распоряжение не допускать к путешествиям какого бы то ни было рода путников, не удостоверивших свою личность. Также запрещалось путешествовать некатоликам и евреям, маврам, а также детям – и даже внукам – тех, кто публично надевал санбенито вследствие наказания, наложенного инквизицией. Четырнадцатого июля того же года было выпущено несколько дальнейших указаний: согласно им, любой корабль грузоподъемностью в 100 тонн был обязан иметь в команде не меньше пятнадцати человек, включая пушкаря, восьмерых учеников или юнг (груметес) и трех пажей (пахес). На корабле должно было быть четыре большие железные пушки и по три дюжины зарядов на каждую, двадцать четыре пушки на поворотной опоре – пасаволантес и эспингардас (кулеврин и мортир), к которым полагалось по шесть дюжин зарядов, два центнера пороху, десять арбалетов с восемью дюжинами стрел, а также четыре дюжины коротких копий, восемь длинных пик и двадцать щитов. Естественно, каждый из солдат был вооружен мечом – как правило, за собственный счет.

Указ, выпущенный в Толедо 15 января 1529 года, еще раз оговаривал, что вся торговля остается исключительно за уроженцами Кастилии, но также называл девять портов помимо Севильи, из которых могли отплывать корабли: Корунья, Байона, Авилес, Ларедо, Бильбао, Сан-Себастьян, Картахена, Малага и Кадис. В 1534 году было установлено, что ни одно судно, за исключением только что построенных, не могло отправляться в Америки без предварительного кренгования. Команда, так же как и сам корабль, должна была быть проинспектирована главным штурманом. На верхней палубе и в основных каютах запрещалось складировать товары; на палубе могли располагаться только провизия, артиллерия и сундуки пассажиров. Впрочем, корабли первого класса посылались в Америки не настолько часто, как это казалось уместным.

Теперь все плавания в Индии регулировались законами. Тем не менее, очень часто предписания, накладывавшие ограничения, попросту не исполнялись. Бюрократические правила всегда предназначены для того, чтобы их нарушали, и в Испанской империи, как и в других подобных институциях, они часто являлись не более чем указанием на то, что было бы желательно для государственных чиновников в Севилье. Капитаны, боцманы, пассажиры и матросы поворачивали эти правила в свою пользу при первой же возможности{618}.

В 1537 году в Индии был послан королевский флот, чтобы обеспечить безопасную перевозку тамошних сокровищ. В 1538 году Каса-де-ла-Контратасьон уполномочила купцов объединиться в «консульство», с председателем и двумя консулами. В 1540 году встречается упоминание идеи о том, что все корабли, действующие в Индиях, должны быть испанскими.

Начиная с 23 августа 1543 года ежегодное отправление флотилий было формализовано: отныне в нем разрешалось принимать участие лишь судам грузоподъемностью не менее 100 тонн; ежегодно с якоря снимались две флотилии, состоявшие из по меньшей мере десяти кораблей, – одна из них теперь отплывала в марте, а вторая в сентябре. В 1552 году было решено временно отменить конвоирование и вместо этого вооружить суда против возможного противника. Все корабли были разделены на три разряда: от 100 до 170 тонн, от 170 до 220 тонн и от 220 до 320 тонн. Вооружение было в основном медным; арбалеты дополнялись более эффективными аркебузами.

С этого времени корабль первого разряда должен был иметь команду в восемнадцать человек, второго – двадцать восемь, и третьего – тридцать пять человек. В первом случае в команду входили два пушкаря и восемь учеников, а также двое юнг; кораблям второго разряда полагалось четыре пушкаря, двенадцать или пятнадцать учеников и четверо юнг. Впрочем, вскорости правительство вернулось к системе конвоирования торговых флотилий.

Седула (указ) от 3 апреля 1558 года отменяла правило об обязательном возвращении судов из Пуэрто-Рико и Санто-Доминго в Севилью. Начиная с 1561 года кораблям, которые были повреждены и могли не пройти через песчаную отмель в Санлукаре, было также позволено выгружать свои товары в Кадисе{619}. Были отряжены специальные военные корабли, которые отныне должны были защищать флотилии, перевозившие сокровища; за это им выплачивалась пошлина со всего экспорта и импорта, известная под названием аверия. Выплатами распоряжался чиновник, называвшийся «контадор де авериас», – к концу столетия их насчитывалось уже шестеро.

Колонисты, направлявшиеся в Новый Свет на поселение, всячески поощрялись короной. Так, например, тем, кто направлялся в Санто-Доминго или на терра-фирме (то есть в Венесуэлу), теперь обеспечивалось содержание и бесплатный проезд со дня их прибытия в Севилью и вплоть до их высадки в Америке. Там все они получали землю, домашний скот, рассаду и все необходимые сельскохозяйственные орудия. Их на двадцать лет освобождали от налога, известного как алькабала, и от всех других налогов, за исключением церковной десятины. Доктора и аптекари в принципе обеспечивались всем необходимым. За умелое ведение хозяйства полагались специальные награды: каждому, кто производил 12 фунтов шелка, выплачивались 30 тыс. мараведи; такая же сумма предлагалась за производство сравнимого количества гвоздики, корицы и оливкового масла.

Однако задолго до всех этих установлений Испания заинтересовалась новыми землями, лежащими на юге, а именно страной, известной конкистадорам Дарьена и Панамы под названием «Биру».

Книга II

Перу

Глава 18

Биру

Редко бывает так, чтобы из моря появлялись новые острова. Но буде это случится, и новый остров… возникнет, он должен принадлежать тому, кто первый заселит его.

Король Альфонсо X, «Семь разделов права»

Подобно Мексике, старое королевство Перу наследовало множество древних традиций и являлось результатом слияния множества маленьких государств. В эпоху классической Греции в центральном Перу доминировала чавинская культура. На севере была распространена культура моче, от которой осталось немало гончарных изделий с изображениями множества сцен из жизни, включая любовь и войну. На юге, на территории засушливого полуострова Паракас, жили наиболее цивилизованные предшественники инков – племя наска; именно они были изготовителями тканей с разнообразным, интересным и замысловатым рисунком, во множестве сохранившихся в захоронениях тамошних пустынь.

Около 1000 года н. э. была основана империя, известная под названием Тиауанако, зародившаяся на берегах высокогорного внутреннего озера Титикака. Она развалилась, поскольку не было выработано механизма, который поддерживал бы ее единство. Короткое мгновение славы ждало и несколько других развитых городских сообществ – Вари (или Уари) в районе современного города Аякучо, а также Тиванаку[90] южнее озера Титикака. Был известен и Чан-Чан, город племени чиму, знаменитый своими кузнецами.

Инки впервые появились в долине Куско приблизительно в то же время, когда была основана империя Тиауанако, – хотя поначалу идея о том, что вскоре они будут владеть всем Эквадором, Перу и половиной Чили в придачу, могла показаться не менее абсурдной, чем если бы кто-либо в те же времена предположил, что кастильцы собираются завоевать Америку. Их потомки считали, что инки появились из «Дома окон» в «Жилище рассвета».

Инки постепенно продвигались вверх по долине реки Урубамба, добавляя к списку своих вассалов одно племя за другим, порой прибегая к оружию, порой к дипломатии. Легендарный третий Инка – так назывались их правители – около 1400 года н. э. распространил влияние племени за пределы озера Титикака, снарядив экспедиции к восточным лесам, к Тихому океану и дальше нынешнего Ла-Паса, включая территорию современной Боливии. В XV веке государства Наска и Арекипа оказались под контролем инков, а на протяжении следующего столетия седьмой Инка, взявший себе дополнительное имя бога Виракочи, разбил и ассимилировал могущественное до этого момента племя чанка в битве при Хакихауане, ставшей поворотным пунктом в истории страны.

После этого Пачакути, «самый разносторониий из гениев, рожденных туземными народами Америки», по выражению археолога сэра Клементса Маркхэма, основал в начале XV столетия нечто, во всей видимости заслуживавшее названия империи. Она занимала немалую часть прибрежной равнины и стратегически значимую часть Анд. Четверо сыновей Пачакути управляли широкими полосами возделанных прибрежных долин и закладывали города, подобных которым во владениях инков еще не бывало (поэтому государство было широко известно под названием «Тавантинсуйу», т. е. «Четыре части, собранные воедино»). Империя включала в себя около восьмидесяти провинций. Пачакути был императором Цинь Ши-хуанди Нового Света. Его сын Тупак Юпанки во второй половине XV столетия присоединил к империи инков большую часть Эквадора и покорил половину Чили.

Последним независимым правителем Перу был Уайна Капак, правивший с 1498-го по 1527 год – но, по всей видимости, бездействовавший (возможно, из-за того, что был болен сифилисом){620}. Он осуществлял свою власть благодаря превосходному владению кечуа – языком, на котором говорили все северные Анды перед началом экспансии инков, перенявших его{621}. Уайна Капак умер скорее всего от оспы – заболевания, завезенного из Старого Света, которое также почти наверняка убило его старшего сына.

Главной ошибкой Уайна Капака было то, что он оставил после себя двух сыновей: Уаскара, сына от первой жены, и Атауальпу, рожденного от его второй жены, принцессы северного племени караб-сапри, завоеванного предшествующим Инкой. По всей видимости, Уайна собирался разделить свои обширные владения надвое, оставив северную часть Атауальпе, а южную Уаскару – что может показаться вполне благоразумным решением. Однако оба сына захотели заполучить царство целиком. Так началась гражданская война, разделившая и правящее семейство, и инкскую аристократию. Впрочем, ко времени прибытия испанцев Атауальпа уже победил, и его главные военачальники Кискис и Руминьяви в Кито старались упрочить свои позиции. Семья потерпевшего поражение Уаскара была жестоко перебита, причем сам Уаскар был вынужден смотреть на это. Когда прибыли испанцы, Атауальпа как раз направлялся на юг по главной инкской дороге на свою коронацию в Куско.

Перу и старая империя мешиков были могущественными державами, ничего не знавшими друг о друге. Обе монархии сравнительно недавно пришли к власти, утвердившись на своей позиции в XV столетии. Правители обеих принадлежали к королевским династиям, правившим на протяжении всей их истории. В обеих доминировали религии с могущественной жреческой кастой. Инки поклонялись как луне, так и солнцу. В некоторых прибрежных перуанских племенах (например, чиму) считалось, что луна более важна, нежели солнце.

В ритуалах и обычаях как мешиков, так и инков сочетались дикость и высокий уровень культуры, однако в Перу никогда не бывало такой жестокости, как в Мексике. Ни в том, ни в другом обществе не известно никаких признаков наличия чувства юмора, в то время как испанцы постоянно смеялись. Обе империи к тому времени имели четко выраженную столицу – Теночтитлан и Куско; в то время как в Испании на этом этапе ничего подобного не было. В обоих государствах была развита сложная система землевладения.

И мешики, и инки были народами, преуспевшими в обретении превосходства над соседними племенами, у которых сами некогда были в подчинении, поэтому война и сражения были неотъемлемой частью обеих культур. Как инки, так и мешики использовали в сражении камни, а также применяли пращи, из которых могли метнуть в цель камень величиной с яблоко с расстояния в сотню ярдов. Также и те, и другие пользовались боевыми топорами с бронзовыми или каменными лезвиями, – которые порой были эффективны в войне против испанцев, хотя обладали далеко не такой разрушительной силой, как испанские стальные мечи. Некоторые перуанцы прибегали к метательным дротикам наподобие мексиканских атлатлей, а также в обеих культурах имелись луки и стрелы. Все эти виды оружия применялись в кампаниях, в результате которых были созданы инкская и ацтекская империи. Под Тумбесом испанцы восхищались перуанскими «длинными стрелами, копьями и палицами»{622}.

Возрастание могущества Перу происходило медленнее, чем в Мексике, но тем не менее великие завоеватели из двух династий были современниками – и те, и другие жили в XV веке. Правящие дома как в Мексике, так и в Перу представляли собой крупные семейные автократии, весьма напоминающие нынешнюю королевскую семью в Саудовской Аравии. Ни в той, ни в другой стране право первородства не играло роли: предполагалось, что власть переходит к более достойному (шотландский закон о танстве в десятом веке и раньше устанавливал подобный же порядок). В Мексике переход власти к следующему правителю представлял собой меньший кризис, нежели в Перу, поскольку правящий император (уэй тлатоани) избирал своего преемника вскорости после восхождения на престол. Все важные посты были заняты членами королевского дома.

И мешики, и инки считали себя «избранным народом». В одном отношении и инкских, и мексиканских правителей можно было сравнить с английскими монархами после Генриха VIII: они одновременно являлись и высшими религиозными авторитетами нации, хотя «король» здесь и не являлся верховным жрецом. Оба государства были абсолютными монархиями: власть правителя не подвергалась сомнению. Оба правителя, по представлению людей, находились в непосредственной связи с солнцем. Раболепие народа перед монархом было непомерным; любой протест или несогласие – немыслимыми.

И перуанцы, и мешики выделывали тонкие хлопчатобумажные ткани, из которых шили одежду – туники и плащи; также по особым случаям и те и другие носили одеяния из перьев либо украшали ими плащи и головные уборы. Инки ценили свои ткани настолько высоко, что предпочитали сжечь их, чем допустить, чтобы они попали в руки испанцев{623}.

В обеих империях говорили на языках (науатль в Мексике, кечуа у инков), которые, по всей видимости, играли роль лингва франка на соответствующей территории, хотя у инков был также свой особый язык, использовавшийся внутри королевской фамилии. И в той, и в другой культуре любили алкоголь и некоторые наркотические вещества: у перуанцев была распространена чича – легкое пиво, приготовляемое из маиса, у мешиков – пульке, делавшееся из агавы; инки предпочитали коку, мешики изготовляли целый спектр разнообразных галлюциногенных снадобий из грибов.

Основным продуктом питания для мешиков являлся маис, у перуанцев же это был картофель{624}, оба народа дополняли свою диету{625} рыбой (анчоус, сардины, тунец, морской окунь, у берегов Перу – лосось) и птицей; в Перу также ели сушеное мясо лам и морских свинок. Перуанцы организовывали масштабные охоты на викунью, гуанако, косулю, горную лису, зайцев и пуму – Инка Манко продемонстрировал такие охоты Франсиско Писарро в 1534 году. Хотя обе культуры изготовляли искусные гончарные изделия, ни та ни другая не знали гончарного круга – хотя, возможно, в случае мексиканцев это открытие было не так уж далеко. Также ни тот, ни другой народ не имели никаких способов письма, хотя перуанцы использовали так называемые «кипу» – ряды цветных нитей с завязанными на них узелками, которые представляли единицы математических подсчетов{626}.

Испанские завоеватели записывали все, что они наблюдали в древних культурах, с большим вниманием к деталям. Наиболее знаменитым из таких писателей был францисканец фрай Бернардино де Саагун из Мехико, который сумел донести до нас отголоски уже исчезнувшего старого мира, записывая по памяти рассказы самих индейцев о том, что происходило в их время. Родственники Монтесумы, такие как Иштлильшочитль, также оставили чрезвычайно интересные воспоминания. В Перу таким историком был Титу Куси Юпанки – второй сын Манко Инки, с энтузиазмом исполнявший роль управляющего его резервом, который составил историческое описание подобного же рода для миссионеров-августинцев.

Более того, и в Перу и в Новой Испании перед прибытием Кортеса в Веракрус и Писарро в Тумбес имели место похожие выражения обеспокоенности относительно будущего. Говорили, что перуанцы будто бы слышали пророчество своего предыдущего правителя, предрекшего, что империя будет побеждена бородатыми людьми, которые станут проповедовать превосходство новой религии, но это больше похоже на легенду, придуманную в церковных кругах уже в конце XVI столетия. Возможно, какие-то вести об участи Центральной Америки под жестоким правлением Педрариаса просочились в Перу до 1530 года, так же как некая информация о действиях испанцев в Вест-Индии успела достигнуть Мексики до 1519 года. Перуанцы еще до 1530 года страдали от пары западных болезней, оспы и бубонной чумы, хотя и не имели представления об их источнике. Кроме этого, у них имелась легенда, предвещавшая мировой катаклизм, – пачакути, переворот времени и пространства, подобный тем, которые, согласно соответствующему мифу, до 1530-х годов происходили уже четыре раза.

Разумеется, между двумя туземными культурами существовали и различия. Наиболее значительным из них было то, что в древнем Перу совершенно не было торговли, в то время как в Мехико она процветала. Помимо прочего, мексиканские купцы играли важную роль тем, что снабжали правителей – «императоров» – информацией о других землях, как если бы они были их тайными агентами. С этим было непосредственно связано еще одно отличие: в Перу не было частного землевладения. Тамошние крестьяне возделывали кропотливо сооруженные, плодородные и даже красивые террасы, но эти земли находились в общем пользовании.

Нигде не бывало настолько всепроникающего правительства, как у инков. Личная свобода практически отсутствовала; от всех членов общества постоянно ожидалось слепое повиновение и абсолютное самоотречение. Однако если от подданных много требовали, то им много и давали. Марксисты говорили об «инкском коммунизме», и возможно, они были совершенно правы, давая такое наименование перуанской социальной структуре, в которой почти все действия происходили под надзором чиновников. Ацтекское общество контролировалось в значительно меньшей степени – хорошо известно замечание последнего императора, Монтесумы, насчет необходимости обращаться с народом жестко, для того чтобы им можно было эффективно управлять{627}.

В империи мешиков не было домашних животных; в Перу, напротив, имелись альпаки, морские свинки и ламы, которых испанцы принимали за крупных овец. Инки использовали их для перевозки небольших тяжестей – до пятидесяти-шестидесяти фунтов; но также разводили их ради шерсти и мяса. Ламы могли по нескольку дней оставаться без воды; эти животные находились в самом сердце инкской экономики, за их стадами тщательно ухаживали, чтобы обеспечить сохранение их поголовья. Шерсть альпаки была бесценна. Помимо этого, в обоих обществах бегунами и носильщиками служили люди. И там, и там применялись деревянные катки для облегчения передвижения больших камней или тесаных глыб – в особенности это относилось к Перу.

Еще одним различием было то, что перуанцы ставили паруса на свои плоты и каноэ, в то время как у мешиков и народов Месоамерики, таких как майя, ничего подобного, по-видимому, не было. Перуанцы больше, нежели мешики, использовали море как средство для торговых сообщений. Тем не менее, большой процент жителей Анд (возможно, две трети всего населения) жили на высоте свыше 9000 футов, и в основном сообщение осуществлялось по суше.

Отдавая должное мешикам, нужно отметить их выдающиеся художественные достижения, например их рисунки, поэзию и скульптуру – монументальную и миниатюру, рельефы и изображения в полном объеме. В этом отношении перуанцы были более ограниченны; насколько известно, до прихода испанцев в Перу не было поэзии{628}. В обоих обществах ценились золотые и серебряные украшения, однако в Перу их было больше. И там и там был известен процесс выплавки из руды качественных металлов, но перуанцы производили более изысканные золотые украшения, чем мешики.

Инки строили великолепные дороги и подвесные мосты, значительно превосходившие все, что впоследствии было найдено в древней Мексике – и даже, по мнению севильского летописца Педро Сьеса де Леона, в старой Европе{629}. Вдоль дорог располагалась обширная сеть складов, в которых хранились провизия, оружие и одежда; а по самим дорогам непрестанно передвигались казенные ламы и носильщики.

Перуанцы изобрели десятичную систему счисления, чтобы осуществлять точный учет податей. Ко времени прибытия испанцев инкские управляющие как раз мучительно переходили на новый способ сбора дани со старых вождей, привыкших производить вычисления более традиционными методами{630}.

Инкская столица Куско была гораздо меньше, не так тщательно отделана и пышно украшена, как Теночтитлан в Мексике, однако оба города могли похвастаться каменными домами, или по крайней мере каменной облицовкой фасадов, а также чистыми улицами, благодаря дождям и сточным канавам. Главная площадь в Куско несколько напоминала Сокало в центре Теночтитлана, хотя была меньше по размеру. Впрочем, в том, что касается архитектурного применения камня, инки были искуснее мешиков. У инков не было арок, однако они обращали большое внимание на точность прилегания поверхностей на стыках крупных глыб. Эти важнейшие элементы конструкции устанавливались на нужное место командами рабочих, манипулировавших деревянными рычагами{631}. На протяжении всей эпохи правления Инков люди пользовались самодельными каменными орудиями для всех видов работ – скобления, рубки, разрезания и даже сверления.

Религия инков была проще, чем у мешиков. Человеческие жертвоприношения случались, но в меньшем масштабе, нежели в древней Мексике – в Перу жертвами, как правило, становились красивые юноши и девушки, часто это были военнопленные. Тем не менее, смерть или воцарение правителя могли привести к принесению в жертву сотен людей{632}. Местные божества пережили инкское завоевание – так же, как и в империи Монтесумы, изображения богов покоренных племен были перенесены в столицу, как бы в качестве заложников за поклоняющиеся им народы.

Мертвые в Перу не оставлялись в покое, но продолжали играть роль в общественной жизни. Педро Писарро, кузен эстремадурской группы братьев-конкистадоров, воспитывавшийся в Толедо, вспоминал, как после его прибытия в Куско горожане вынесли гробы с покойниками на главную площадь и расставили их в ряд в соответствии с возрастом. Затем люди уселись и принялись есть и пить чичу. Они разожгли перед усопшими костры из сухого дерева, в которых сожгли все то, что в прошлом давали мертвым. Они расставили перед гробами большие кувшины из золота, серебра и глины, в которые стали лить чичу. Когда сосуды наполнились, они опустошили их в большую круглую каменную чашу, стоявшую посередине площади{633}.

Перуанские жрецы под предводительством верховного жреца – вильяка ума, часто предъявляли людям небольшой закрытый покрывалом узел, который, как они заверяли собравшихся, представлял собой само Солнце. Его охраняла стража с украшенными золотом пиками – «оружием Солнца». Драгоценный объект помещался на скамью на площади, после чего ему предлагались перья или плащи, а также пища, которую впоследствии сжигали. Пепел от солнечной трапезы ссыпали в круглый каменный желоб в форме женской груди.

Верховное божество инков носило имя Виракоча – буквально это слово означало «морская пена». Сьеса де Леон, один из наиболее дотошных испанских хронистов, писал, что, насколько ему известно, этот Виракоча выглядит как высокий светлокожий человек, крупного телосложения, в белых, ниспадающих до земли одеждах, подпоясанный ремнем. У него короткие волосы, в руках он держит нечто напоминающее требник, а на голове у него венец. Однако Хуан де Бетансос пишет просто, что это высокий человек в одеянии с поясом. Индейцы рассказывали, что он непрестанно путешествовал, пока не добрался до моря, где расстелил свой плащ поверх волн, взошел на него и уплыл, и больше его никогда не видели. Племянник Атауальпы указывал, что испанцы явились из того же самого моря, в котором исчез их бог-творец. Возможно, это было то же море, в котором исчез также и мешикский бог Кецалькоатль.

У Солнца в древнем Перу имелся дворец с золотой крышей, который охраняли двести женщин, – предполагалось, что они должны были блюсти целомудрие, однако, как сообщает Педро Писарро, они нередко «связывались с мужчинами – слугами и стражами Солнца». Неподалеку располагался сад, наполенный золотыми изображениями маисовых стеблей, деревьев, фруктов и овощей.

Такова была земля, ставшая теперь предметом пристального, даже настойчивого, внимания Испании. В особенности это внимание касалось Панамско-Дарьенского перешейка, который на первый взгляд казался столь похожим на территории, завоеванные Кортесом в Новой Испании.

Глава 19

Приготовления Писарро

Однако несомненно, мастер Мор… что там, где существует частная собственность и люди измеряют все вещи деньгами – в таком месте едва ли возможно надеяться увидеть в государстве правосудие или преуспеяние.

Томас Мор, «Утопия»

Писарро провел в Панаме и Дарьене год, готовя свою экспедицию в Перу. Он знал о политическом положении в этой стране очень мало – гораздо меньше, скажем, чем тот, кто прочитал предыдущую главу.

Для того чтобы упорядочить свои действия, он организовал Перуанскую компанию, или «Компанья-дель-Леванте» – совместно с Диего де Альмагро, Эрнандо де Луке и еще парой человек, таких как Диего де Мора и Гаспар де Эспиноса. У них было три корабля, которыми совместно владели Эрнандо де Сото, Писарро и Эрнан Понсе де Леон, около 180 человек (женщин они принципиально не брали) и около тридцати лошадей: «Столько испанцев и лошадей, сколько смогло уместиться на корабли»{634}. Экспедицию финансировали сам Писарро и Альмагро; Эрнандо де Луке сделал небольшое вложение, но он не являлся партнером того же уровня, что двое остальных лидеров{635}.

Писарро заплатил за лошадей и нескольких черных африканских рабов для нужд экспедиции, а корабли были нагружены провиантом, водой и вооружением для их хозяев. Капитаном и штурманом экспедиции был друг Писарро – Бартоломе Руис (де Эстрада), который, как мы уже знаем, происходил из Могера на реке Тинто, этой колыбели добрых моряков. Он также работал на Альмагро и набирал людей для этого путешествия. Однако Педро Писарро говорит, что все участники должны были сами оплачивать все расходы, включая плату за свой проезд; Херонимо де Алияга, умный и образованный юрист из Сеговии, также упоминал, что платил за все из своего кармана{636}.

Были и другие инвесторы – например богатый лисенсиадо Гаспар де Эспиноса, уроженец Медины-де-Риосеко, города, бывшего во владении у полукоролевской семьи Энрикесов. Но Писарро был старшим, фактически командиром всего отряда, подобные которому в те дни можно было видеть нередко{637}. Его власть ограничивалась лишь королевскими чиновниками, назначенными следить, чтобы корона получала свою пятую часть от всех доходов и добычи, однако он сумел избежать их общества, оставив их в резерве{638}.

Главными людьми в этом путешествии были члены семьи Писарро. Из них Эрнандо, которому в ту пору было около тридцати лет, был единственным законнорожденным братом Франсиско, и он был на двадцать лет его младше. Овьедо, знавший его лично, писал, что Эрнандо был «человек плотного телосложения, но высокий, с толстыми губами и языком, а кончик его носа был мясист и красен»{639}. Его кузен, Педро Писарро, однако, уверяет, что он был «хорошо сложен, доблестен, разумен и храбр, хотя и несколько тяжел в седле»{640}. Гарсиласо де ла Вега, отличавшийся пылким воображением, но не самый достойный доверия из летописцев того времени[91], считал его «грубым и вспыльчивым»{641}. Энрикес де Гусман говорил, что Эрнандо «дурной христианин, совсем не боящийся Бога и еще менее преданный своему королю… хорошо умеющий только болтать и хвастаться»{642}. Будучи законным сыном, он унаследовал от отца большой дом в Трухильо, а также близлежащую деревушку Ла-Сарса в нескольких милях южнее, издавна бывшую во владении у семьи Писарро.

Эрнандо участвовал вместе со своим отцом, Гонсало Писарро, в войне против Франции в Наварре, так что он был знаком с обоими королевскими дворами и армиями. Он был одним из двух участников экспедиции в Перу, имевших некоторый опыт европейского ведения войны (другим был критянин Педро де Кандия){643}. Кроме того, полученное образование дало ему некоторое понимание финансового дела, которое он с пользой применял на протяжении нескольких последующих лет. Он мог быть остроумным и умел хорошо изъясняться. Письмо, написанное им в 1533 году в аудиенсию Санто-Доминго, делает его одним из важнейших очевидцев того, что происходило в Перу в те годы{644}. Он был главным доверенным лицом своего брата Франсиско и с отчетливой неприязнью относился к Диего де Альмагро – с которым до тех пор не встречался и которого прозвал «обрезанным мавром». Такое отношение со стороны Эрнандо Писарро еще более усугубило разногласия, со временем развившиеся между Франсиско Писарро и Альмагро.

Другие братья Писарро, отправившиеся вместе с Франсиско, были в 1531 году еще слишком молоды, чтобы иметь большое значение. Однако уже тогда было очевидно, что Хуан Писарро, которому к тому времени еще не исполнилось тридцати, был «приветлив, великодушен, порывист – и популярен»{645}; «цветок среди всех Писарро», как называл его хроникер Сьеса де Леон{646}. Он вырос под присмотром своей тетки Эстефании де Варгас, однако жил вместе с другими Писарро.

Затем был еще Гонсало Писарро, немного младше, чем Хуан, которому он приходился братом не только по отцу, но и по матери (их матерью была Мария Алонсо, вероятно служившая горничной в доме Писарро). Он любил охотиться и хорошо знал это дело; это был пропорционально сложенный молодой человек с чрезвычайно красивым лицом, неизменно вежливый, обладавший способностью завязывать хорошие отношения с людьми, позволявшей ему легко находить друзей. Гарсиласо писал о нем, что «его природа была столь благородна, что он внушал к себе любовь у незнакомых людей», а также что «он был полон благородства и всяческих достоинств, и… [за это] был любим и почитаем всеми». Помимо прочего, он был хорошим наездником, метко стрелял как из аркебузы, так и из арбалета, и, как заявлялось, «владел копьем лучше всякого из прибывших в Новый Свет»{647}. Педро Писарро говорил о нем, что он доблестен, обладает приятной внешностью и красивой бородой, однако «знает немного»{648}. Его звездный час, однако, был еще впереди.

На ранних стадиях экспедиции Писарро большим влиянием пользовался критянин Педро де Кандия. Обладатель великанского телосложения, он служил в испанской армии начиная с 1510 года в качестве артиллериста – амплуа, которым в то время славились греки. Он был одним из избранных «тринадцати славных», бывших с Писарро на острове Гальо. Писарро всегда любил его и часто приглашал присоединиться к своей трапезе. В 1528 году он взял его с собой в Испанию, где тот принялся рассказывать такие небылицы о Перу, что Писарро почувствовал неудобство и был вынужден попросить его держать язык за зубами.

Писарро покинул панамские воды 27 декабря 1530 года. Он отбыл без Альмагро, своего номинального партнера, который – и в этом была его роковая ошибка – решил присоединиться к нему позже. Также Писарро не взял с собой свой первый корабль, капитаном которого был Кристобаль де Мена, уроженец Сьюдад-Реаля – как и Альмагро, с которым они были близкими друзьями. Он был энкомендеро и советником в Никарагуа.

Путешествие в «Биру» сильно затянулось. Испанская экспедиция проплыла к югу, следуя указаниям Бартоломе Руиса, и первым их пунктом назначения, тринадцать дней спустя после отплытия из Панамы, был залив Сан-Маркос в устье реки Эсмеральдас, на самом севере страны, известной нам теперь как Эквадор, а вовсе не Перу. Упомянутые названия дал местам сам Бартоломе Руис, без длительных размышлений, во время предыдущей экспедиции Писарро.

Они собирались плыть до Тумбеса, но это оказалось невозможным из-за сильных южных ветров, поэтому люди, инвентарь и лошади были выгружены на берег. После предварительного поиска изумрудов, которые, как заверил своих товарищей Бартоломе Руис, должны были встречаться здесь в значительных количествах, отряд принялся продвигаться к югу по суше вдоль побережья. Здесь путешественников поджидали новые трудности в виде москитов и жестокой нехватки воды. Испанцы официально вступили во владение местными землями, что предварялось чтением «Требования». Это произошло в городе Кансеби, жители которого вовсе не были очарованы звучанием угрожающей, хотя и непонятной для них декларации.

Сухопутный переход продолжался, и Писарро пытался обучать своих людей в сложных условиях нового для них ландшафта. Трудности, несомненно, были невероятными. Их окружали бесплодные земли, пересеченные, однако, крупными реками, через которые Писарро и его людям приходилось перебираться, строя плоты из дерева, тростника или лозы под руководством своего командира. Писарро воистину служил всем примером: «Он часто переносил больных через реки на собственной спине, ибо обладал опытом в подобных делах, и обращался с ними с терпением и отвагой, поднимавшими дух у окружающих»{649}.

Первый несомненный акт грабежа, произведенный испанцами, случился в городе Коаке, до которого они добрались 25 февраля 1531 года. Это было поселение примерно в четыреста домов, где испанцев встретили чрезвычайно удивленные индейцы, которые так и не поняли, что им что-либо угрожает. Педро Писарро вспоминал, что испанцы напали внезапно, без предупреждения, поскольку «в противном случае они не смогли бы захватить такого количества золота и изумрудов, которые были там найдены»{650}. Писарро распределил сокровища «в соответствии с достоинствами и заслугами каждого из людей». Судя по всему, при этом произошло «постыдное непонимание со стороны некоторых членов экспедиции, не знавших их ценности… Другие отзывались об изумрудах с презрением, говоря, что это просто стекло»{651}.

Также они захватили золота и серебра приблизительно на 2 тысячи песо, и Писарро отрядил Эрнана Понсе де Леона с одним из кораблей и частью сокровищ из своей доли, чтобы тот возвратился в Панаму и показал людям находки – чтобы побудить их присоединиться к экспедиции{652}. Бартоломе де Агиляр, один из спутников, набранных Писарро в Трухильо, также решил вернуться. Во время пребывания в Коаке Писарро захватил местного вождя, правителя города – но, судя по всему, обращался с ним гуманно, в результате чего тот приказал своим людям снабжать испанцев съестными припасами по их желанию. Однако затем испанцы принялись «беспокоить и обижать туземцев, так что… тем пришлось бежать в леса»{653}. Повсюду распространялась весть о «бородатых людях, которые приплыли на плавучих домах»{654}.

Испанцы оставались в Коаке на протяжении семи месяцев{655}. Это было ошибкой. Среди них начало распространяться странное заболевание, сопровождавшееся образованием наростов (верругас). Это была либо лихорадка Оройя, либо так называемая «перуанская бородавка»[92] – скорее всего последнее. Приступы болезни начинались с болей в мышцах, костях и суставах, за чем следовало разрастание крупных узелковых утолщений или нарывов размером с орех{656}. Никто не знал, как лечить эту болезнь, и много людей умерли. Гарсиласо де ла Вега пишет: «Сперва появлялась бородавка, крупная, как плод черного инжира. Она росла на чем-то наподобие ножки, обильно сочилась кровью и вызывала боль и тошноту. До этих выростов нельзя было дотрагиваться, а внешность страдальца становилась чрезвычайно отталкивающей»{657}. Педро Писарро предполагал, что виной всему была непривычная для конкистадоров рыба, которую индейцы приносили им в пищу. Однако дело могло также быть в шерстяных тюфяках, которыми пользовались индейцы[93], – они обладали таким свойством, что если испанцы укладывались на них, то поднимались калеками: если во время сна им случалось согнуть руку или ногу, «их уже нельзя было распрямить без величайшего труда»{658}.

В Коаке к Писарро присоединилось подкрепление, однако Альмагро по-прежнему не было – очевидно, он все еще продолжал искать «припасы и людей». Трудно избежать подозрения, что он, возможно, просто ждал, чтобы посмотреть, чем обернется экспедиция. Зато в числе прибывших значились королевский казначей Алонсо Рикельме, официальный инспектор Гарсия де Сальседо, прибывший из Сафры, и королевский счетовод Антонио Наварро{659}.

Все войско вновь выступило в путь 12 октября, направляясь к югу, все так же по суше. Они пересекли экватор невдалеке от Пасао, где нашлись превосходные маисовые поля и где местный вождь предложил Писарро девушек; и то и другое было принято с удовольствием. Вскоре экспедиция оказалась в Пуэрто-Вьехо, на берегу залива, который сейчас называется заливом Манта.

Здесь, как говорит Сьеса, конкистадоры впервые узнали, что великое королевство инков, цель и конечная точка их путешествия, раздираемо на части междоусобной войной между братьями Уаскаром и Атауальпой. Разумеется, испанцы, в чьей памяти были живы воспоминания о борьбе династий ла Серда и Трастамара, хорошо знали о таких войнах. Когда новости о прибытии экспедиции достигли инкских правителей, Атауальпа, бывший поначалу наместником своего брата в Кито, заметил, что, поскольку испанцев так мало, то они, возможно, смогут быть при нем верховными слугами (янаконас). Однако вскоре стало известно, что испанцы хотят «править ими и забрать себе их земли»{660}.

Продвигаясь вдоль тихоокеанского побережья, испанцы неизменно получали от индейцев пищу и воду. Они миновали самые странные места и пейзажи. Так, в Матаглане, невдалеке от современного Гуаякиля, правителем была женщина и, как сообщает Хуан Руис де Арке, конкистадор из Альбукерке, все население было гомосексуалистами{661}. Здесь один из испанцев, по имени Сантьяго, был убит, и Писарро вынудил правительницу наказать виновных. Один из них был привязан к столбу и оставлен умирать.

В скором времени к Писарро присоединился новый отряд испанцев, прибывший из Панамы под предводительством Себастьяна де Беналькасара. Вероятно, фамилия последнего отражала название места, откуда он был родом – деревни в Сьерра-Морене, хотя оно и произносилось несколько по-другому – Белалькасар. Он происходил из семьи погонщиков мулов и, так же как сам Писарро, был неграмотным. Есть вероятность, что он прибыл в Индии в 1505 году, во времена железного проконсула Овандо, и сперва оказался в Санто-Доминго. Затем он присоединился к Педрариасу в Панаме, а также в 1519 году участвовал вместе с Гаспаром де Эспиносой в тяжелой экспедиции в Асуэро, что в Центральной Америке{662}. Он присутствовал при казни Нуньеса де Бальбоа.

Ему была отдана энкомьенда Ната в Панаме; к этому времени он был уже несколько лет знаком с Альмагро и Писарро. Сьеса считал его «человеком небольших знаний, низкого происхождения и невеликого ума». Тем не менее, он был храбр и обладал инстинктивной смекалкой в сражениях, со своими людьми обращался либерально и имел качества настоящего вождя, которые могли хорошо послужить делу Испании, – достоинства, которые были присущи и самому Писарро. Помимо прочего, он прежде других конкистадоров сообразил, что индейцы каньяри могут стать союзниками испанцев против инков.

Беналькасар прибыл в Перу с тридцатью людьми, среди которых были Хуан де Поррас – тридцатилетний уроженец Севильи, который должен был сделаться главным магистратом у Писарро{663}; Родриго Нуньес де Прадо, родом из известной эстремадурской семьи, находящейся в родстве с Кортесом, – он прибыл в Индии с Педрариасом, владел энкомьендой в Панаме и претендовал на должность маэстро-де-кампо{664}; а также Алонсо Ромеро, неграмотный моряк из городка Лепе под Уэльвой, уже проведший двадцать лет в Индиях, в Санто-Доминго, Гондурасе и Никарагуа. Ему предстояло стать новым королевским лейтенантом и носить испанское знамя. Брат-близнец Беналькасара, Фабиан Гарсия Мойяно, прибыл вместе с первой в Перу женщиной-конкистадором – своей сестрой Анастасией.

Таким образом, мы видим, что экспедиция Писарро была битком набита искателями приключений из семейств, отличившихся в Испании на протяжении XV столетия. Однако никто из тех, кто присоединился к Писарро, не бывал в Новой Испании вместе с Кортесом, даже если воспоминания о Кортесе и были свежи в их памяти.

Писарро, Беналькасар и их товарищи двинулись дальше, к Санта-Элене, где их постигла сильная нехватка питьевой воды. Многие из людей были недовольны и хотели вернуться в Пуэрто-Вьехо, покинутый ими несколько дней назад. Писарро отказался дать разрешение на это, сказав, что если они повернут, это будет выглядеть как отступление. Поэтому они продолжили путь к острову Пуна в бухте Гуаякиль, где оставались четыре месяца. Поначалу местный правитель отнесся к ним доброжелательно, однако спустя несколько дней он приказал своим людям взяться за оружие, призывая их уничтожить пришельцев. Атака началась с того, что они подняли большой шум, который, как объяснили испанцам, являлся подготовкой к танцам, однако на деле оказался сигналом к мобилизации. Некоторые из конкистадоров были ранены, в том числе Эрнандо Писарро. Впрочем, схватка быстро закончилась, когда испанцы захватили в плен правителя Тумалу с несколькими его помощниками{665}. Индейцы не были способны каким-либо образом противостоять испанским мечам и лошадям.

Здесь, в Пуне, 1 декабря 1531 года экспедиция получила новое подкрепление в виде отряда, прибывшего из Панамы. Он состоял из почти сотни человек на двух кораблях, а возглавлял его Эрнандо де Сото, идальго из эстремадурского города Херес-де-лос-Кабальерос, завоевавший себе славу своими деяниями в Никарагуа, а также помогавший Писарро деньгами при снаряжении кораблей{666}. Его считали «отчаянным»{667}, и он несомненно был храбр. Это был человек некрупного телосложения, но, по словам Педро Писарро, «искусный в сражении и приветливый в обращении с солдатами»{668}. Вероятнее всего, впервые он прибыл в Индии в 1513 году с Педрариасом, на чьей дочери Исабель впоследствии женился. В 1517 году он исследовал часть территорий, ныне составляющих государство Колумбия, и с этого же времени начал действовать сообща с Эрнаном Понсе де Леоном. На протяжении 1520-х годов он был вовлечен во множество жестоких конфликтов в Центральной Америке, а также получил в энкомьенду несколько хороших территорий в Леоне.

Проследить его путь на этих новых территориях, среди вечно ссорящихся конкистадоров – непростая задача, однако мы знаем, что они с Эрнаном Понсе де Леоном занимались продажей рабов из Никарагуа на карибские острова, а также в Панаму. Прежде чем выступить, Сото заключил с Писарро неформальное соглашение, в соответствии с которым он должен был получить пост вице-губернатора «главного перуанского города» – очевидно, имелся в виду Куско. Кроме того, Писарро обещал ему хорошие наделы в энкомьенду. Приведенная Сото сотня человек финансировалась самим Сото, а также некоторыми из участников, продавшими свое имущество, чтобы получить возможность присоединиться к экспедиции.

В Пуне Писарро и его товарищи впервые встретили явные признаки идущей в Перу гражданской войны между двумя царственными братьями – Уаскаром и Атауальпой. Так, им попались шестьсот пленников из расположенного на том берегу залива порта Тумбес, показавшегося испанцам столь важным во время их предыдущего посещения. Местный правитель, Тумбала, попросил у испанцев мира и одарил их золотом и серебром. Также он дал им плоты, которые, по его коварному замыслу, должны были рассыпаться через несколько минут пребывания в воде, поскольку узлы на веревках, удерживавших бревна вместе, были нарочно завязаны неплотно.

В экспедиции Писарро теперь насчитывалось около четырехсот человек и одна женщина – сестра Беналькасара. Местные индейцы ненавидели конкистадоров и не понимали их мотивов. В один день была организована охота на оленей; предполагалось, что пока испанцы будут ждать ее завершения, индейцы набросятся на них. Однако из-за роковой неосмотрительности перуанцев один из индейцев раскрыл этот план Фелипе – мальчику, который был у Писарро переводчиком с кечуа; его взяли в плен в 1527 году и обучили испанскому языку{669}. Писарро захватил шестнадцать вождей, которые были вовлечены в заговор. После этого большой отряд индейцев попытался атаковать испанцев – три с половиной тысячи, как утверждает Сьеса: «Они напали с трех сторон, весьма решительно и храбро». Испанцы ждали столкновения, сдерживая лошадей и выставив впереди щитоносцев. Как обычно, индейцы не смогли нанести большого урона: многие среди них были убиты, а сами они ранили лишь двоих конкистадоров и три лошади.

Писарро предложил Тумбале приказать своим людям прекратить сражение. Тот отказался, сказав, что дикие звери не заставят их пойти на мировую с людьми, которые причинили им такой ущерб. Однако на какое-то время воины перестали драться, и испанцы набрали большое количество тканей, а также золота и серебра, раскованного в листы, как если бы им собирались обкладывать внутренние стены храмов{670}.

Наконец экспедиция погрузилась на плоты и корабли и отплыла из Пуны в Тумбес. Писарро полагал, что население этого портового города будет ему помогать, поскольку он возвращал из плена шестьсот тамошних жителей. Однако вышло наоборот: индейцы, под предводительством своего правителя Кильемина, организовали заговор, чтобы перебить всех испанцев на месте. На одном из плотов плыл небольшой отряд, включавший некоего Уртадо, а также двоих юношей; первый был схвачен и убит, едва лишь успел ступить на берег, юношам выкололи глаза и отрезали пенисы. Однако индейцам не хватило духу напасть на основные силы испанцев. Сьеса говорит, что индейцы решили сбежать «еще до того, как услышали фырканье лошадей».

Писарро нашел Тумбес покинутым – в ходе гражданской войны это место пришло в запустение. Храм Солнца оставался на месте, разрисованный огромными изображениями, о которых Мигель де Эстете сказал, что они отличались «чрезвычайным богатством красок»{671}. (Эстете был родом из Санто-Доминго-де-ла-Кальсада, широко известного места привала пилигримов на пути из Франции в Сантьяго. Он был нотариусом и прибыл в Перу вместе с Беналькасаром.) Этот храм произвел сильное впечатление на Алонсо де Молину в 1527 году; рассказ последнего о стенах, выстланных серебряными и золотыми листами, – подтвержденный Кандией, – стал одним из основных моментов, подтолкнувших Писарро к организации экспедиции в 1530 году.

Писарро и его люди обосновались в двух крепостях Тумбеса – одной из них он командовал сам, во второй распоряжался его брат Эрнандо. Был выслан отряд, чтобы «наказать» индейцев за убийство Уртадо; и хотя людей, которым можно было бы отомстить, им попалось немного, испанцы разграбили все, что только нашли, и вернулись в лагерь, ведя с собой краденых лам, груженных награбленными сокровищами. Гнев Писарро, однако, не был утолен, и он приказал Сото, которого недавно произвел в офицеры, преследовать местных жителей, где он только сможет{672}.

Сото был большим знатоком в вопросе охоты на индейцев; он загнал в горы одного из их вождей по имени Кильтероса. После этого перуанцы решились просить у испанцев мира и прощения за содеянное, поскольку поняли, что в противном случае Писарро разорит их поселения. Они обратились к испанскому предводителю, моля пощадить их во имя Солнца. Писарро согласился, сухо заметив, что «они нужны ему, чтобы служить проводниками и помогать испанцам нести поклажу»{673}.

В какой-то момент в опустевшем городе Тумбесе появился индеец, который заявил, что не желает бежать, поскольку ему кажется, что новоприбывшим, «искусным воинам и людям весьма могущественным», суждено покорить все на своем пути и что по этой причине он не хочет скрываться от них вместе с остальными. Он просил их не грабить его дом. Писарро велел ему пометить дом белым крестом и распорядился, чтобы никто из его людей не трогал место, помеченное этим знаком{674}.

Это был тот самый индеец, который впервые рассказал Писарро о Куско и великих богатствах, скрывающихся там{675}. На этот раз Писарро узнал также о таких крупных центрах Перу, как Вилькас, с его каменным храмом и множеством открытых площадей, и Пачакамак, чьи великолепные здания, как говорили, были покрыты золотом и серебром.

Затем появились правители Тумбеса, которых разыскал Сото со своими семьюдесятью всадниками, и начали благодарить Писарро за проявленное по отношению к ним терпение. Они окончательно убедились в превосходстве испанцев после того, как увидели всадников, едущих вверх по склону!{676} В близлежащем городе, который испанцы окрестили именем Сан-Мигель, поскольку это случилось в День святого Михаила (10 апреля), эти вожди принесли испанцам богатую дань в виде золотых и серебряных украшений. После этого правитель Кильемеса сделался «mucho nuestro amigo»[94]{677}. В то же время среди испанцев возник не особенно решительный бунт против Писарро, возглавляемый Сото, который хотел отправиться на завоевание второго перуанского города, Кито. Его выдал Хуан де ла Торре, один из «тринадцати славных», оставшихся в живых в 1527 году, и после этого Писарро старался следить за тем, чтобы Сото всегда сопровождали его братья Хуан и Гонсало, совмещая роли надсмотрщиков и телохранителей{678}.

Новости, полученные Писарро об ослепительных богатствах Перу и внутренних областей, заставили его переменить план действий. Вначале он собирался двигаться в глубь страны и дойти до того же Куско, перемещаясь вдоль берега, но затем узнал, что Атауальпа в это время должен находиться недалеко от Кахамарки, в горах, примерно в пятидесяти милях от побережья. Писарро решил добиваться встречи с этим правителем страны, выигравшим гражданскую войну против своего старшего брата Уаскара.

Писарро покинул Тумбес 16 мая 1532 года, оставив в нем двадцать пять больных испанцев и гарнизон в пятнадцать человек под началом капитана Антонио Наварро, который на протяжении последнего года исполнял обязанности счетовода экспедиции. Там же Писарро оставил и двух других королевских чиновников, Алонсо Рикельме и Гарсию де Сальседо, а также – в качестве своего представителя – своего единоутробного брата Франсиско Мартина де Алькантара, младшего сына их матери, преданного ему на протяжении всей своей жизни.

Этим оставленным конкистадорам Писарро пожаловал первые земельные наделы в этом поселении; он сам распланировал площади, общественные здания и несколько частных домов Сан-Мигеля, первого в Перу испанского города{679}. Помимо сказанного, четверо солдат и двое францисканских монахов вернулись из Тумбеса в Панаму.

Армия Писарро, насчитывавшая теперь примерно двести человек, из которых половина были конные, продвигалась вперед через плодородные земли. Как сообщает Мигель де Эстете:

«По реке Тальян расположено множество пуэбло и очень хорошие фруктовые сады, гораздо лучше чем в Тумбесе. Повсюду изобилие еды и туземного скота. Все земли до самого побережья хорошо возделаны, видимо ввиду удобства здешнего порта»{680}.

Конкистадоры продолжали продвигаться, покрывая за день около четырех-шести лиг, то есть от двенадцати до восемнадцати миль; они прошли Уауильяс, Силар, Серро-Прието, Хагай-Негро и миновали реки Чира и Поэчос. Им встречалось множество необычных людей – например тальярес, чьей одеждой, согласно Педро Писарро, служили хлопчатобумажные плащи и шерстяные шали, которые они наматывали вокруг головы и завязывали под бородами. Местные женщины носили вставленные в губы украшения, как поступали и мексиканские туземцы.

Эти люди поклонялись Солнцу и приносили ему в жертву обильные подношения, состоящие из сушеных ящериц{681}. Среди них были весьма распространены спиртные напитки и маис, их жрецы одевались в белое и постились, воздерживаясь от соли и чеснока. Они выращивали арбузы и различные фрукты, разводили лам, любили ловить рыбу и собирать моллюсков, танцевали и музицировали. Их семьи были одновременно полигамными и патриархальными, их вожди жили во дворцах из саманного кирпича, а правители путешествовали, лежа в гамаках. Хотя изначально это было горное племя, сейчас они жили на побережье. Их завоевание инками, произошедшее около 1470 года, пока еще не привело к тому, чтобы они начали говорить на кечуа{682}.

В этих краях конкистадоры заметили индейца, одетого в просторный плащ, какие носили в пустынях, и широкий платок, покрывавший его голову и плечи, с корзинкой, полной различных предметов на продажу. Он провел в испанском лагере целый день, ища покупателей, однако в то же время постоянно останавливался, чтобы полюбоваться то работой экспедиционного кузнеца Хуана де Салинаса, то мастерством экспедиционного брадобрея Франсиско Лопеса, то искусством укрощения лошадей, каким владел Эрнан Санчес Мурильо, родом из Вильяфранка-де-лос-Баррос, что между Меридой и Сапой{683}. Эрнандо Писарро предположил, что в этом индейце кроется нечто большее, чем кажется с первого взгляда. И действительно, это оказался Апу – шпион Атауальпы, которому он доносил, что испанцы вовсе не боги, а бородатые грабители, пришедшие с моря, которых можно попытаться завоевать и обратить в рабство{684}; и их всего лишь 190 человек.

Атауальпа, по-видимому, решил, что лучше будет позволить этим «грабителям» пройти в глубь страны, после чего он сможет их схватить и заставить работать на себя – ведь несомненно, что именно для этого боги и послали испанцев{685}. Апу уговорил испанцев показать ему свои мечи, а затем попытался подергать одного из конкистадоров за бороду, в ответ на что тот осыпал его градом ударов{686}.

Затем к Писарро прибыл посланец от Инки Уаскара – правителя, понесшего поражение в гражданской войне, который просил у испанцев защиты, поскольку они объявляли, что прибыли в Перу, чтобы исправить причиненные несправедливости. Писарро довольно сухо отвечал, что он всегда готов оказать помощь в правом деле{687}.

Переход был тяжелым – хотя есть такие, кто пытается представить его каким-то сплошным праздником. Палило жаркое солнце, тени почти не было, было много песку и никакой воды, кроме той, что испанцы несли с собой. Впрочем, однажды им встретился просторный королевский дворец, в котором было вдоволь пресной воды, и там солдаты и лошади смогли несколько освежиться. Более того, они увидели реку и прекрасную приветливую долину, по которой проходила широкая инкская дорога с оборудованными местами для отдыха и мастерски построенными подвесными мостами{688}.

Писарро послал Сото и Беналькасара верхами вперед на разведку. Те обнаружили множество храмов с обширными запасами провизии и множеством золота. Индейцы напали на них, однако отряд Сото с легкостью отразил атаку – у туземцев по-прежнему не было достойного ответа испанским мечам.

Военачальник Атауальпы Сикинчара послал Писарро через Сото подарок – немного утятины и две глиняные модели крепостей, а также чичу (перуанское пиво) и золотые пластинки. Сикинчара оставался вместе с Сото до тех пор, пока тот не вернулся к Писарро, который, в свою очередь, отослал Атауальпе стандартный испанский «подарочный набор» – хорошую голландскую рубашку из крепкого белого холста, два хрустальных венецианских бокала (что было лишь немногим менее банально), немного панамского жемчуга и беспорядочное собрание ножниц, ножей, гребней и зеркал из Испании{689}.

До 8 октября 1532 года экспедиция все еще оставалась в приветливой долине реки Пьюра, к 16-му добралась до Серрана, после чего до 19-го миновала еще несколько городов у подножия сьерры. Отсюда Писарро выслал к Атауальпе своего эмиссара. В то же время он созвал своих людей на общее собрание, на котором объявил, что его намерением является «привести этот варварский народ к воссоединению с христианством без нанесения ему какого-либо вреда»{690}.

В горах Атауальпа расспросил своего вернувшегося агента обо всем, что только могло прийти ему в голову, включая вопрос, едят ли испанцы других людей, на что получил подробный ответ: «Я видел лишь, как они едят овец [лам], ягнят, уток, голубей и оленину и заедают все это маисовыми тортильями». По мере продвижения отряда к югу Сото был отправлен на рекогносцировку по главной инкской дороге вглубь страны, в Кахас. Там он захватил пятьсот женщин в местном «монастыре» на главной площади и отдал их своим людям на изнасилование (по свидетельству Диего де Трухильо, видевшего это своими глазами){691}.

Пятнадцатого ноября 1532 года Писарро и его люди добрались через хлопковые плантации до столицы Атауальпы – Кахамарки. Сам Атауальпа в это время пребывал «на водах» в Конохе, примерно в четырех милях от Кахамарки; при нем была большая армия в, как говорили, сорок тысяч человек. Здесь был выстроен дворец с двумя башнями, возвышавшимися над внутренним двором, где располагался бассейн, в котором Инка принимал ванны. К бассейну были подведены две трубы, одна с холодной, другая с горячей водой. Для испанцев такой курорт был делом вполне привычным.

Глава 20

Кахамарка

Главная забота придворного и цель, к которой он устремлен, должны состоять в том, чтобы снабжать правителя разумными политическими советами и следить за тем, чтобы народ заботился о чести и пользе.

Кастильоне, «Придворный»

Отряд братьев Писарро, который к этому времени состоял из 168 человек, в том числе 62 конных, достиг Кахамарки посредством серии форсированных маршей, как назвали бы это римляне. Последний этап дороги дался нелегко: Эрнандо Писарро, с каждым днем занимавший все более важное положение благодаря своему превосходству в образовании и опыту службы в европейской армии, позже говорил, что если бы инки хоть немного побеспокоились, то «они с легкостью могли бы остановить нас»{692}. Однако инкский правитель не стал беспокоиться. У него была при себе большая армия. Он как раз заканчивал поститься, оставался последний день. Ему не терпелось поглядеть на этих странных животных – лошадей, о которых он уже так много слышал{693}. Атауальпе донесли, что верховые животные нужны испанцам, потому что без них они, как правило, не могут взбираться в гору. Еще в одном донесении говорилось, что когда им все же приходится взбираться в гору, испанские пехотинцы хватаются за лошадиные хвосты.

Один из конкистадоров, Хуан Руис де Арке из Альбукерке, что в Эстремадуре, родом из семьи мелких идальго, долго сражавшихся за христианское дело в Кастилии, говорил, что с вершины горы, через которую они перевалили, индейский лагерь возле Кахамарки был похож на прекрасно распланированный город. Однако, замечал он далее, было бы серьезной психологической ошибкой с их стороны выказывать какие-либо признаки страха, «поэтому мы спустились в долину и вошли в город»{694}.

Кахамарка лежала в плодородной плоской долине, орошаемой сложной системой водотоков; здесь находился храм Солнца и другие священные здания, обслуживаемые множеством женщин, выбранных либо в силу их происхождения, либо за красоту. Их главной задачей, по всей видимости, являлось приготовление чичи для Инки.

Первое, что сделал Писарро по достижении Кахамарки, – это отправил своего брата Эрнандо вместе с Сото и пятнадцатью конными к Атауальпе, приглашая его к себе. С отрядом отправился один из туземцев-переводчиков, захваченных Писарро во время его первого посещения Перу и обученных в Испании. Относительно того, кто именно это был, хронисты расходятся во мнениях: Гарсиласо называет Фелипильо, а Педро Писарро – Мартинильо. В любом случае, выбранный переводчик оказался не готов к задаче и должен частично нести вину за последовавшую трагедию, поскольку он передавал испанские слова по-варварски, придавая некоторым из них значения, прямо противоположные тем, что подразумевались, в результате чего не только встревожил Инку, но также разъярил испанцев. Для этого переводчика, кем бы он ни был, после двухлетнего отсутствия оказалось сложным также правильно передавать речь Инки, и его неверный перевод привел Атауальпу в раздражение: «…что хочет сказать этот человек, запинающийся на каждом слове и делающий одну ошибку за другой, как будто он туго соображает?»{695}

Инка сказал, что он знает, что испанцы – боги (т. е. сыновья Виракочи) и посланцы давно исчезнувшего короля Пачакути и что их прибытие было предсказано его отцом, Уайна Капаком, поэтому он, Атауальпа, постановил, чтобы никто не смел поднимать на них оружие. Вместе с тем он выразил удивление тем, что испанцы, постоянно говорящие об установлении вечного мира, часто убивают людей. Так, он слышал от Маркавильки – вождя племени поэчос на реке Суракан, – о том, что Писарро заковал нескольких вождей в кандалы{696}.

Эрнандо Писарро в ответ заверил его, что его брат Франсиско любит Атауальпу; именно поэтому он пошел на такие трудности, чтобы отыскать его. Он хочет, чтобы Атауальпа знал: если появятся какие-либо враги, он, Франсиско Писарро, пошлет десятерых всадников, чтобы их уничтожить. Этого наверняка будет достаточно. Даже мятежное племя чачапояс будет таким образом с легкостью побеждено{697}.

После этого Атауальпа пригласил испанцев выпить с ним чичи, и Эрнандо принял приглашение, успокоенный этим знаком того, что новый мир имеет хотя бы что-то общее со старым. Атауальпа также предложил своим гостям остаться у него на ночлег, но те отказались, объяснив, что они должны вернуться к своим друзьям в Кахамарке. Атауальпа объявил, что они и их друзья могут обосноваться в центре Кахамарки, где имеются три больших спальных помещения, которые наверняка придутся им по вкусу.

Прежде чем покинуть обиталище Инки, Эрнандо продемонстрировал ему свое искусство верховой езды на маленькой лошади, которая была обучена пятиться задом. Как и большинство лошадей Писарро, это было небольшое животное арабских кровей, родом из Андалусии, смелое и умное. Атауальпа выказал искренний интерес. После этого другой Эрнандо – де Сото – дал Инке кольцо со своего пальца в знак мира. Атауальпа пообещал нанести испанцам ответный визит на следующий день, с эскортом в несколько тысяч человек. Педро Писарро замечает, что один или двое людей Атауальпы, выказавшие при этом признаки страха, были тут же казнены, «чтобы ободрить других»{698}.

По возвращении отряда Эрнандо Писарро он и его брат Франсиско внимательно исследовали главную площадь Кахамарки. Все четыре ее стороны были около 200 ярдов в длину. С трех сторон располагались низкие строения, каждое имело по двадцать ворот. С четвертой была низкая глинобитная стена с воротами посередине. Писарро и его люди разместились в строениях, оставив четвертую сторону площади без внимания{699}.

Пребывание испанцев в Кахамарке было тщательно изучено Джеймсом Локхартом в его восхитительной работе{700}. Большинство этих людей имели некоторое представление о ведении боя и знали кое-что о лошадях, но лишь двое или трое обладали действительным опытом военных действий в Европе, а именно Эрнандо Писарро, критянин Кандия, возможно Мартин де Флоренсия и, может быть, также Франсиско Писарро, который впоследствии заявлял, что участвовал в какой-то европейской войне{701}. Из сотни с лишним человек, о чьем прошлом что-то известно, около половины прибыли в Индии пять лет назад или раньше. Все капитаны (Писарро, Сото, Беналькасар) находились здесь уже лет по двадцать, если не дольше; Кристобаль де Мена и Хуан де Сальседо – по десять лет.

Большинство тех, кто пробыл в Индиях сколько-нибудь продолжительное время, были, подобно Франсиско Писарро и Сото, сотоварищами Педрариаса. Никто из людей Писарро не был с Кортесом в Новой Испании{702}. Практически никто, за исключением самого Писарро, никогда не жил в Вест-Индии. Возраст основной части рядового состава составлял немногим больше двадцати лет, однако большинству капитанов было уже за тридцать, а Кандии, по его словам, исполнилось сорок. Писарро и здесь отличался от других: рожденный около 1479 года, он к этому времени уже разменял свой пятый десяток.

Из тех, о чьем происхождении мы хоть что-то знаем, тридцать шесть человек были родом из Эстремадуры (из них четырнадцать – уроженцы Трухильо), тридцать четыре – из Андалусии (в основном из Севильи), семнадцать человек из Старой Кастилии и пятнадцать из Новой. У двоих были итальянские фамилии (Пинело и Катано), но к тому времени многие носители подобных фамилий уже считались испанцами: так, семья Пинело на протяжении двух поколений вела в Севилье крупную предпринимательскую деятельность.

Почти наверняка эти люди были не только солдатами, но и торговцами. Наиболее знаменитые имена носили Хуан Морговехо и Хуан де Вальдивьесо – оба они были родом из Леона. Среди испанцев лишь один человек несомненно обучался в университете – священник Вальверде; но возможно, что Морговехо, Вальдивьесо, Эстете, Алияга, Луис Маса и Педро де Баррера также имели университетское образование. Возможно, это относилось и к Эрнандо Писарро. Приблизительно три четверти этой испанской армии были грамотными: 108 человек могли подписать свое имя, 33 не могли и этого; возможно, 36 из 168 были идальго и могли читать и писать. Каждый десятый был нотариусом. Двое, по всей видимости, были арабских кровей – Хуан Гарсия и Мигель Руис. Четверо, вероятно, являлись конверсо, включая Хуана де Барбарана из Ильескаса, что между Мадридом и Толедо, а также Херонимо де Алиягу. По приказу Писарро при экспедиции, по-видимому, имелся небольшой отряд из примерно тридцати африканских рабов.

Прибыв в Кахамарку, испанцы сами не знали, какими будут их планы на следующий день. Педро Писарро вспоминал, что среди рядового состава поселились серьезные сомнения:

«Высказывалось множество мнений относительно того, как следует поступить. Страх переполнял всех, поскольку нас было очень мало и мы были очень далеко от дома, без всякой надежды на подкрепление. Все собрались у губернатора [т. е. Писарро], чтобы обсудить, что нам следует делать на следующий день. Здесь [в этом обсуждении] не было различий между великими людьми и незначительными, между пехотинцами и кавалеристами. Все несли караульную службу в полном вооружении. Этой ночью все были благородными господами. У испанцев не было ни малейшего представления о том, как индейцы будут сражаться»{703}.

Мигель де Эстете, со своей стороны, упоминал, что «огни костров индейской армии [были настолько многочисленны, что] представляли собой устрашающее зрелище. В основном они располагались на склоне горы, так что это напоминало усеянное звездами небо»{704}. Среди людей случались мгновения тревоги, даже беспокойства, успешно сдерживаемые поведением Писарро, спокойного и уверенного в себе.

Согласно предположению Джона Хэмминга, среди испанцев существовала договоренность, что в нужный момент губернатор Писарро сам решит, какое направление действий следует выбрать на следующий день{705}. Однако кажется вероятным, что на самом деле братья Писарро к этому времени уже решили, что делать. Они помнили успешное пленение Монтесумы Кортесом – что удивительного, что они решили поступить так же в отношении Атауальпы?

Вероятно, Писарро хотел, чтобы Атауальпа был полностью в его распоряжении. Он распорядился построить возвышение, на котором Инка мог сидеть: «Ему будет предложено сесть там, на площади Кахамарки, и приказать своим людям вернуться в их лагерь»{706}.

Писарро приготовился также и к сражению. Он разделил свою скромную кавалерию на два отряда: одним командовал его брат Эрнандо, другим – Сото{707}. Кандия должен был руководить артиллерией, а также подразделением трубачей.

Сам Писарро, как всегда пеший, должен был возглавлять пехоту – со своим братом Хуаном в качестве помощника. Предполагалось, что когда Атауальпа появится на площади, Кандия отдаст приказ пушкарям стрелять, а трубачам – трубить. По этому сигналу всадники, с привязанными к уздечкам колокольчиками, выедут из длинных строений, где они должны были стоять наготове.

Разумеется, все пошло не так, как было запланировано. Утром Атауальпа не появился. Более того, он прибыл в Кахамарку только под вечер, когда солнце уже садилось. По рассказам очевидцев, его сопровождали около пятисот человек, несших маленькие боевые топорики, пращи и мешочки с камнями, которые они прятали под одеждой{708}.

Самого Инку, в уборе из драгоценных камней (включая изумрудное ожерелье на шее) и ярких разноцветных перьев попугая, несли на носилках с серебряными ручками. Роль носильщиков, по оценке кастильцев, выполняли около восьмидесяти вельмож, которых окружали другие члены свиты, в клетчатой одежде, занятые тем, что пели и подметали дорогу перед Инкой, убирая с его пути мусор, солому и перья{709}. Все эти знатные лица были вооружены пращами. Властелин Чинча, один из наиболее высокопоставленных придворных, также присутствовал – очевидно, его тоже несли на носилках. Педро Писарро вспоминал, что это было «чудесное зрелище – видеть, как солнце сверкало» на золотом и серебряном убранстве носилок Атауальпы. Правитель объяснил своим придворным, что испанцы – посланники Бога, а поэтому нет необходимости в боевом вооружении.

Лишь один из испанцев вызвался приветствовать Инку – Эрнандо де Альдана, эстремадурец из Валенсии-де-Алькантара, что вблизи португальской границы, уже успевший немного выучить язык кечуа (к изумлению Атауальпы). Однако вскорости к нему присоединился и доминиканец фрай Висенте де Вальверде, обратившийся к Атауальпе через переводчика, – им был либо Фелипильо, либо Мартинильо, скорее всего первый. В одном из туземных источников упоминается, что Атауальпу удивила неопрятная внешность Вальверде – возможно, какое-то время у того не было возможности бриться{710}. Доминиканец, по существу, изложил Атауальпе упрощенную версию знаменитого «Требования», вкратце пересказав историю христианства и объявив, что отныне Инка должен выплачивать дань императору Карлу V и признать себя его вассалом, вручить ему свое королевство и отречься от своих богов. Вальверде прибавил также: «Если же ты станешь упорствовать и пытаться противиться нам, не сомневайся, что ты сам и твои индейцы будут сокрушены от нашей руки, как в древности фараон и все его воинство погибли в Красном море»{711}. Судя по всему, эта туманная библейская отсылка не дошла до понимания несчастного Инки.

Далее последовал неясный момент. Согласно Гарсиласо де ла Веге, Вальверде случайно уронил свой требник и крест. Педро Писарро, однако, утверждает, что Атауальпа попросил дать ему посмотреть эти предметы, после чего не сумел раскрыть книгу – возможно из-за того, что она была заперта на замок – и бросил ее на землю. Или, может быть, он бросил ее своим родственникам? Как бы то ни было, Атауальпа уронил ее, и это дало христианам, как они сочли впоследствии, достаточное оправдание для их экстраординарного поведения{712}.

Для Кандии настало время действовать. Он выстрелил из двух пушек, и трубачи протрубили сигнал. Кавалерия на галопе вылетела из своего укрытия. За ней последовали пехотинцы, безжалостно орудуя своими стальными мечами. Несмотря на то что у индейцев было огромное преимущество перед чужеземцами, они понятия не имели, что делать. Большинство поддались панике и, проломившись сквозь глинобитную стену, что шла вдоль четвертой стороны площади, бросились бежать прочь из города. Испанские всадники погнались за ними, причинив множество новых смертей. На площади были очень быстро перебиты несколько сотен человек. По всей видимости, среди испанцев убитых не было, но индейцев было перерезано без счета – по мнению Гарсиласо, в этот вечер погибли пять тысяч индейцев. Оценки других испанских хронистов дают сходные цифры: Трухильо считает, что жертв было восемь тысяч, Руис де Арке – семь, Мена – шесть или семь тысяч, Херес – две тысячи{713}. Даже если мы примем самую низкую оценку Хереса, цифра все равно будет огромной, учитывая, что европейцев было менее двухсот человек.

Атауальпа не был убит; его взял в плен сам Писарро, хотя Инка и был ранен Мигелем де Эстете, нотариусом из Санто-Доминго-де-Силос, который попытался заколоть его кинжалом{714}. Тем не менее, почти вся знать древнего Перу была перебита, а Атауальпа, правитель, оказался на положении перепуганного пленника, которого вначале содержали в храме Солнца, а затем в собственном жилище Писарро в одном из дворцов на площади.

Объяснение этой резне следует искать в беспокойном настроении и мрачных опасениях, владевших испанцами, которые, даже будучи в меньшинстве, полагали, что им следует сражаться, чтобы остаться в живых. Окруженные огромными полчищами людей, принадлежащих к совершенно иной расе, нежели они сами, они чувствовали величайшую неуверенность. Впоследствии они решили, что их жестокость оправдала себя и что тот ужасный день на площади Кахамарки не должен быть забыт – более того, он должен быть повторен.

Причиной варварских действий испанцев был их страх, их обособленность и неуверенность в себе – однако это не оправдывает их позорного поведения, за которое Франсиско Писарро должен нести полную ответственность. Да, действительно, его достижением был триумф европейского метода ведения войны. Тем не менее, существует возможность, что даже Херес дал преувеличенную цифру и что на самом деле число жертв не превышало тысячи человек.

Глава 21

Конец Атауальпы

Для правителя лучше, чтобы его боялись, чем любили. Лучше полагаться на наказание, нежели на внимательное отношение.

Макиавелли, «Рассуждения»

Кажется невероятным, чтобы можно было сказать что-либо новое о пленении Атауальпы, последнего независимого правителя Перу. Такие великие историки, как Прескотт и Хэмминг, отвели этому событию множество великолепных страниц своих прославленных трудов. Маколей в своем эссе 1840 года отмел все претензии на ревизионизм, сделав свое знаменитое замечание насчет того, что каждый школьник знает, кто удавил великого Инку{715}. Однако в этой истории не так уж много ясных мест.

Атауальпа боялся, что его убьют уже на следующий день после его пленения (13 ноября 1532 года). У него были причины предполагать, что братья Писарро и их отряд в действительности поддерживают его побежденного брата Уаскара{716}. Это служило ему объяснением событий предыдущего дня. Атауальпа понял, что его шпион Апу ввел его в заблуждение относительно способности испанцев к битве. Получив от Апу и других исчерпывающие сведения насчет питаемой испанцами страсти к золоту, он передал через переводчика Мартинильо, что готов дать Писарро много золота и серебра. Писарро спросил, какое количество он имеет в виду – он был эстремадурец, а эстремадурцы любят сразу выяснять такие вопросы. Атауальпа ответил, что наполнит комнату, в которой они разговаривали, золотом – «до такой высоты, какой он сможет достичь, вытянув руку вдоль стены»{717}. Он «провел по стене черту» (hizo una raya en la pared){718}. По всей видимости, комната составляла 22 фута в длину, 17 в ширину и 11½ в высоту, то есть объем подарка составлял 3 тыс. кубических футов[95]{719}. Обещанное золото должно было быть доставлено в течение двух месяцев. Один из эскрибано (нотариусов) записал подробности сделки (возможно, Франсиско де Херес?){720}. Судя по всему, Писарро пообещал Атауальпе сохранить ему жизнь, если обещание будет выполнено – однако, как показали дальнейшие события, этот момент не был прояснен до конца{721}. Возможно, слова Писарро просто наводили на такое заключение, не говоря об этом прямо.

Испанцы принялись ждать. Кое-кто отправился вместе с Эрнандо де Сото осматривать лагерь Атауальпы, где они обнаружили множество перуанских воинов, которые вели себя так, будто ничего не произошло. Получив от Инки предварительные инструкции, они осеняли себя крестом в знак признания своего поражения. Сото и его люди обшарили инкский лагерь в Кахамарке и, как говорят, захватили золота на 80 тысяч песо, серебра на 7 тысяч серебряных марок и четырнадцать изумрудов{722}. Эти кражи произошли помимо обещания Атауальпы наполнить комнату, в которой его держали. Немного позже трое из испанцев направились в Куско, о котором Писарро и его товарищи к этому моменту были уже весьма наслышаны. Этими тремя были Мартин Буэно, Педро Мартин де Могер и Хуан де Сарате. По распоряжению Атауальпы их несли в гамаках{723}. Одновременно с этим Атауальпа послал в Куско своего военачальника Кискиса, чтобы тот обеспечил сбор выкупа, – если это можно так назвать. Прилюдно он продолжал вести себя как правитель империи: обсуждал дела с советниками, назначал новых чиновников (что было необходимо после резни на площади), принимал посланцев из других провинций, отдавал приказы. Настроение людей было похоже на то, какое царило в Новой Испании в ноябре 1519 года после похищения Монтесумы; разве что Кортес к этому моменту еще никого не убил.

Испанцы добрались до Куско, пробыв в пути два месяца{724}. Их поселили в увенчанном круглыми башнями дворце, известном под названием Уайна-Капак (здание было названо по имени инкского правителя; позднее иезуиты возвели на его месте другое). Обнаруженные конкистадорами сокровища были неисчислимы{725}. У перуанского военачальника Кискиса было в столице 30 тысяч воинов; другой военачальник, Чалькучима, находился в Хаухе с 35 тысячами человек. Атауальпа распорядился, чтобы эти войска обеспечивали испанцам безопасность во время их путешествия. Он также приказал, чтобы золото взяли из храма Солнца в столице – но ничего, что относилось ко дворцу Уайна-Капак, не трогали. Пришедшие в Куско испанцы выломали из храма 700 золотых пластин при помощи ломов, которые они принесли с собой. Каждая пластина была около трех или четырех ладоней в длину и весила 4½ фунта{726}. Кроме того, испанцы захватили золотой жертвенный алтарь весом на 19 тысяч песо и золотой фонтан, весом 12 тысяч песо{727}. Разумеется, они не упустили случая от имени императора Карла официально вступить во владение Куско – «пупом мира», как называли этот город на кечуа.

Еще одну экспедицию возглавил законнорожденный брат Франсиско – стойкий Эрнандо Писарро. Этот отряд направился к Пачакамаку, мимо того места, где позднее будет заложен город Лима. Эрнандо прибыл на место 5 февраля 1533 года. Его сопровождали двое военачальников Атауальпы – Инка Майта и Уркос Гуаранга, которые рассказали конкистадорам о местонахождении большого храма, расположенного наверху ступенчатой пирамиды из необожженного кирпича{728}.

По воспоминаниям Мигеля де Эстете, в центре храма располагалось святилище, представлявшее собой маленькое помещение из плетеного тростника со столбами, украшенными золотыми и серебряными листьями. Однако на самой верхушке пирамиды находилось нечто вроде примитивной, маленькой, грязной пещеры наподобие тех, что встречались конкистадорам в Новой Испании на вершинах пирамид Мехико-Теночтитлана. В центре пещеры располагался столб, на который была насажена взлохмаченная человеческая голова.

Отсюда Эрнандо Писарро вынес много золота, после чего уничтожил святилище. Однако не удовлетворившись этим, он потратил некоторое время на поиски других сокровищ, которые, как он предполагал, должны были быть спрятаны где-нибудь поблизости. Очевидно, он пользовался поддержкой Атауальпы в своих действиях – поскольку известно, что Инка гневался на жрецов и богов Пачакамака, ошибочно предсказавших, что Уайна Капак оправится от своей последней болезни, что Уаскар победит Атауальпу и что для самого Атауальпы будет благоразумнее сражаться с христианами, а не приветствовать их{729}.

Это путешествие имело большую важность, поскольку во время него Эрнандо Писарро впервые познакомился со сладким картофелем – бататом, увидел, как при помощи ножного плуга делают отверстия в земле, а также посмотрел на крытые тростником хижины и устроенные в долине террасы. По возвращении он встретился в Хаухе с перуанским военачальником Чалькучимой. Они проговорили несколько часов; Эрнандо заверил, что сам Атауальпа желает, чтобы Чалькучима вернулся вместе с ним. Военачальник отвечал, что если он покинет Хауху, то это будет выступлением в пользу Уаскара. Однако на следующий день он неблагоразумно передумал и согласился отправиться вместе с Эрнандо в Кахамарку. Этот отряд испанцев также путешествовал в гамаках, несомых индейцами Атауальпы; те вначале пытались кормить лошадей золотом, уверяя, что это будет для них лучше, нежели железные удила, по-видимому привычные для животных. Кроме того, они иногда подковывали лошадей серебряными подковами{730}.

Возвращаясь в Кахамарку с грузом золота, Эрнандо Писарро повстречался с Инкой Уаскаром, который был теперь пленником Атауальпы. Уаскар с жаром приветствовал испанцев и сказал им, что если бы победителем в междоусобной войне оказался он, а не Атауальпа, он наполнил бы комнату в Кахамарке доверху, а не только до той линии, куда могла достать рука его брата. Вскорости после этого Атауальпа велел убить своего брата Уаскара – возможно, из-за того, что, вопреки тому, что он сказал Сото, этот правитель заявлял, что часть предложенного испанцам золота принадлежала ему. Писарро в это время считал Атауальпу незаконнорожденным младшим братом Уаскара{731}.

Оставшиеся в Кахамарке испанцы начинали терять терпение. Они проводили время в азартных играх, соблазнении храмовых девственниц, исследовании личности Инки и наблюдении за его величественными обычаями{732}. Кое-кто начинал считать Инку «самым образованным и талантливым индейцем из всех, кого мы до сих пор встречали в Индиях». «По-видимому, он очень хочет изучить наш образ жизни, – писал из Панамы лиценциат Гаспар де Эспиноса, – и даже научился довольно хорошо играть в шахматы (xuega el ajedrez harto bien). Пока он находится в нашей власти, вся страна пребывает в спокойствии». Однако эти черты соседствовали в нем с жестокостью и нетерпимостью.

Некогда было принято считать, что вторая экспедиция, возглавляемая Эрнандо де Сото и Педро дель Барко, также направлялась в Куско. Эта ошибка была допущена хронистом Агустином де Сарате, после чего ее повторил Гарсиласо де ла Вега. Нет никаких свидетельств в пользу того, что это так.

По свидетельству испанцев, Атауальпа был вполне уверен, что является божественным монархом, поскольку он находился «в постоянной связи с Солнцем, своим отцом. Его охраняли женщины, он был окружен прекрасными предметами; сам он и все окружающие носили очень тонкую и мягкую одежду»{733}. Однажды Атауальпа бросил Писарро вызов, предложив ему выставить самого сильного из испанцев, чтобы тот поборолся и попробовал победить одного из его собственных великанов. За это взялся Алонсо Диас, испанский кузнец, который «[лишь] с превеликим усилием смог задушить великана»{734}. Кто бы сказал, что это не возрождение рыцарских романов? Один из испанцев преподнес Атауальпе прекрасную статуэтку из венецианского стекла. Инка, восхищенный, заметил, что, разумеется, никто, кроме королей, не может пользоваться подобными вещами. Даритель отвечал, что в Испании такими вещами владеют не только короли, но также дворяне и простые люди. Услышав это, Атауальпа намеренно уронил статуэтку, которая, разумеется, разбилась{735}.

Властители провинций продолжали посещать Атауальпу, несмотря на его положение пленника. Перуанская знать – орехонес («ушастые»; они были названы так из-за золотых подвесок, которые носили в ушах), – сохранила свои привилегии и права: жевать коку, пользоваться особыми мостами и дорогами, носить тонкую одежду и богатые украшения, наслаждаться обществом прекрасных женщин; им даже было дано позволение на инцест{736}.

Из Куско и Пачакамака начало прибывать золото для выкупа Атауальпы, как правило в больших кувшинах, способных вместить по две арробы каждый, – в одни дни по 20 тысяч песо, в другие по 30 тысяч, а временами доходило даже до 60 тысяч. Дополнить число должны были золотые листы, набранные испанцами в храме Солнца в Куско. Порой золото прибывало в виде изысканных и реалистичных изображений стеблей маиса, цветков гибискуса, пальмовых листьев, усыпанных фруктами деревьев и даже оленей в натуральную величину.

Эти поставки случились в удачный для экспедиции момент, посольку 15 апреля Альмагро, потерянный союзник, в конце концов добрался до Кахамарки из Панамы. С ним были от 150 до 200 человек и пятьдесят лошадей. Он прибыл злой, нетерпеливый и беспокойный – поскольку появился в такое время, когда для него было уже поздно участвовать в дележе добычи. Новоприбывшие солдаты Альмагро обосновались рядом с опытными воинами Писарро, однако они оставались двумя отдельными отрядами, разделенными давнишними противоречиями, которым со временем суждено было лишь усугубляться. С Альмагро прибыло только одно духовное лицо – фрай Франсиско де Моралес{737}.

Десятью днями позже, 25 апреля, Эрнандо Писарро возвратился из Пачакамака с большим караваном сокровищ, привезя с собой трагическую фигуру: военачальника Чалькучиму, ставшего еще одним пленником Писарро. Ему непрестанно задавали вопросы о местонахождении его тайного запаса золота, однако он отрицал, что нечто подобное вообще существует. Военачальника пытали Сото, Рикельме и Альмагро, но безрезультатно.

В начале мая началась переплавка золота и оценка его в руках Писарро. Общая его ценность, по подсчетам, составила более 1,5 миллиона песо – это значительно превышало количество золота, когда-либо найденного в Индиях до этих пор. Франсиско Писарро решил, что все, кроме королевской пятины, должно отойти 165 конкистадорам в Кахамарке. Кавалеристам было выделено по 8 тысяч песо на человека, пехотинцам по 4 тысячи.

Взбешенный Альмагро настаивал, что они с Франсиско Писарро должны взять по половине общей суммы, после чего выдать каждому из своих людей по тысяче или две тысячи песо{738}. Однако он не добился ничего с этими разумными требованиями. Эрнандо Писарро тем временем занялся организацией энкомьенд – подробности этой задачи он 8 мая обсуждал со своим управляющим Крисостомо де Онтиверосом, уроженцем Авилы и весьма знающим счетоводом{739}. Эрнандо постоянно занимался финансовыми вопросами.

В июне Писарро начал раздел сокровищ. Прежде всего богатства были поделены на доли по 4440 золотых песо и 181 серебряной марке, что в целом составляло 5345 золотых песо (в то время золотой песо считался равным 450 мараведи). Индейские кузнецы осуществляли переплавку бесценных золотых и серебряных изделий в девяти больших печах, под присмотром нотариуса из Кордовы Гонсало де Пинеды, который был теперь приближенным советником Франсиско Писарро, – возможно, он был связан с преуспевающей итало-севильской купеческой семьей Пинеда в Севилье.

Более одиннадцати тонн драгоценных металлов было переплавлено в печах, дав в конечном счете 13420 фунтов золота чистотой в 22½ карата и 26000 фунтов серебра. Большая часть этих сокровищ изначально существовала в виде драгоценных изделий, детали которых ныне невосстановимы. Двести семнадцать долей были тщательно распределены в соответствии с оценкой, которую Писарро давал личному вкладу каждого из участников экспедиции. В целом идея состояла в том, что пехотинец должен будет получить одну долю, кавалерист – две, а офицеры еще больше, однако в конце концов все стала решать комиссия репартидорес, которую возглавляли Франсиско и Эрнандо Писарро и в которую входили также: Пинеда, надзиравший за переплавкой; Педро Диас – серебряных дел мастер, взвешивавший серебро, хотя сам он не участвовал в битве при Кахамарке; а также два других офицера – Эрнандо де Сото и Мигель де Эстете, которого мы уже встречали в качестве хроникера. Эти люди проследили за тем, чтобы ни капли сокровищ не перепало ни Альмагро, ни кому-либо из его последователей.

Таким образом, распределение богатств оказалось более чем пристрастным: Франсиско Писарро получил тринадцать долей, и помимо этого «сокровище Правителя» – золотой трон Атауальпы, который один стоил двух долей. Эрнандо Писарро получил семь долей, Хуан Писарро две с половиной, и столько же его брат Гонсало. Этих средств было достаточно, чтобы сделать владеющего ими человека очень богатым. Если округлить, то 135 с небольшим из 217 долей отошли 62 кавалеристам, и 81–105 пехотинцам. Братья Писарро получили 24 доли из 217.

Почти наверняка какое-то количество распределенного золота и серебра не было учтено в вычислениях{740}. Так, Беналькасару была отведена небольшая порция – однако он без сомнения получил больше, чем было официально зарегистрировано. Кроме того, Писарро разделил между своими последователями индейских вождей и всех, кто стоял лагерем в Кахамарке и чьи земли вскоре должны были стать энкомьендами.

В скором времени после раздела сокровищ Эрнандо Писарро покинул Перу и отправился в Испанию, чтобы рассказать там о свершенном ими великом завоевании. Он взял с собой значительное количество золота и серебра, а также 100 тысяч кастельяно для короля – что, как не преминули тотчас отметить его враги, составляло менее половины королевской пятины. Помимо этого, он вез тридцать восемь прекрасных сосудов из золота и сорок восемь – из серебра. С ним поехали пятнадцать или двадцать человек: Франсиско Писарро отказался отпустить большее количество, сославшись на то, что не может себе позволить так ослабить свои силы.

Из тех, кто отправился в путь, семеро были людьми довольно пожилыми, которые едва ли смогли бы долго продержаться в Перу, хотя ни один из них не был старше Франсиско Писарро. Одного или двух отослали домой как вероятных критиков или даже врагов – в частности, Кристобаля де Мена из Сьюдад-Реаля, который был другом Альмагро, однако являлся командиром в экспедиции Писарро, а также Хуана де Сальседо, капитана пехотинцев родом из Талаверы-де-ла-Рейна{741}. Некоторые из тех, кто возвращался вместе с Эрнандо, делали это из прямо противоположных соображений: они были друзьями братьев Писарро и могли помочь развитию их дела; например Хуан Кортес из Трухильо, который в Кахамарке исполнял обязанности эскудеро, т. е. оруженосца, Писарро. К этому моменту он уже показал, что умеет обращаться с цифрами, и теперь возвращался, чтобы распорядиться деньгами Писарро в Трухильо. Был еще Мартин Алонсо, возможно приходившийся родственником младшим Писарро, родом из Ла-Сарсы – деревушки близ Трухильо, которая находилась во владении у семьи Писарро. Он состоял у этой семьи на содержании, был удостоен всяческого доверия и получил двойную долю золота и серебра.

Когда Атауальпа услышал, что Эрнандо возвращается в Испанию, его сердце упало. Как раз перед этим он видел большую черно-зеленую комету, которая, как он был уверен, означала несомненную близость его гибели. С Эрнандо Кортесом они были в хороших отношениях, и Атауальпа считал, что с ним ничего не может случиться, пока тот по-прежнему занимает место помощника главнокомандующего. Относительно Альмагро у него не было такой уверенности, равно как и королевского казначея, Алонсо де Рикельме.

Однако хотя оба эти человека и не оказали Атауальпе большой помощи, причиной его гибели скорее всего стал перуанский переводчик Фелипильо. В тот момент Атауальпа верил, что его несомненно должны отпустить на свободу, поскольку ведь огромный «выкуп» выплачен. По меньшей мере, сказал он, ему должны позволить есть и пить вместе со своими подданными. Однако Фелипильо, по-видимому, понравилась одна из приближенных дам великого Инки, некая Куширимай, «чрезвычайно белокожая и прекрасная собой» – и по этой причине переводчик хотел устранить правителя со своего пути. Сейчас принято считать, что он ложно обвинил Инку в том, что тот планировал побег и собирался организовать новую кампанию против испанцев совместно со своим оставшимся в Кито военачальником Руминьяви.

По-видимому, Писарро воспринял это обвинение всерьез. Караулы были удвоены. Он строил планы отправиться в Куско, однако как Инка будет охраняться, когда испанская армия выступит в поход? Можно ли его оставить под стражей в Кахамарке? Разумеется, устроить это будет сложно. Однако брать Атауальпу с собой в Куско будет связано с не меньшим риском. Фелипильо был некомпетентен как переводчик – так, например, он не понимал христианства, и прямых переводов связанных с ним священных слов имелось очень немного. Однако предположительно именно он должен был объяснять Инке Священное Писание.

Писарро послал к Кито небольшой отряд своих сторонников под командованием Сото, вкупе с хроникером Эстете и тремя другими конкистадорами – Родриго Оргоньесом, Педро Ортисом де Кариягой и Лопе Велесом де Гевара. Первый, судя по всему, был конверсо и ветераном войн в Италии, а также лейтенантом Альмагро{742}; второй участвовал в битве при Кахамарке и, вероятно, был родом из Ампуэро в Кантабрии; третий был уроженцем города Палос и превосходным наездником, побывавшим во многих сражениях 1520-х годов в Центральной Америке перед тем, как прибыл в Перу в качестве соратника Сото. Цель этой небольшой экспедиции состояла в том, чтобы убедиться, действительно ли Руминьяви выступил с армией в направлении Кахамарки{743}.

Вскоре конкистадоры вернулись с известием, что не обнаружилость никаких признаков того, что Руминьяви двинулся с места. Однако за время их отсутствия слухи о «мятеже» Атауальпы продолжали разрастаться. Альмагро не колебался относительно того, что правителя следует убить. Разве это не будет самым простым выходом из затруднения? Однако Инка доказывал, что испанцы совершают глупость, поскольку во всей стране не найдется ни одного индейца, с которым они могут надеяться справиться без его содействия. Ведь он, Инка, находится у них в плену – так чего им бояться? Если испанцами движет стремление заполучить больше золота (а Альмагро, который не сумел поучаствовать в апрельском дележе, несомненно имел такое стремление), он даст им вдвое больше того, что они уже получили.

По словам Педро Писарро, губернатор – таков был теперь неизменный титул Франсиско Писарро – расплакался на глазах Атауальпы: он не мог подарить правителю жизнь, поскольку того невозможно было ни вечно сторожить, ни отпустить на свободу{744}.

Для Инки было устроено нечто наподобие суда. Судьями были Писарро и Альмагро, нотариусом – Санчо де Куэльяр, предположительно член соответствующей семьи конкистадоров из того же города, что и Диего Веласкес. Писарро, якобы против своей воли, приговорил Атауальпу к смерти, отдав приказание, чтобы правитель был убит, а его тело сожжено{745}.

Испанцы разделились на два лагеря относительно правильности такого решения. По меньшей мере пятьдесят участников экспедиции высказывались против; некоторые из них хотели, чтобы умный молодой юрист Хуан де Эррера выступил в роли адвоката Атауальпы.

Атауальпа выслушал свой приговор со смирением. Священник Вальверде рассказал ему о неоценимых благах, которые могут ожидать его на небесах, и о том, что он может на веки вечные спасти свою душу, если попросит о принятии его в христианство.

Двадцать шестого июля 1533 года под звуки труб Атауальпу вывели в центр той же самой главной площади Кахамарки, где он был захвачен в плен годом раньше, и привязали к столбу. Вальверде коротко ознакомил его с основными догматами христианской веры, после чего Инка формально попросил о крещении. Таинство было совершено над ним тем же Вальверде, который нарек его именем Франсиско{746}. После этого правитель был удушен при помощи гарроты. Как сообщает Педро Писарро, Атауальпа сказал своим женам и другим перуанцам, что, если его тело не будет сожжено, он сможет когда-нибудь к ним вернуться. Он завещал Писарро присматривать за его маленькими сыновьями. Затем две из сестер Атауальпы «принялись ходить, оглашая воздух стенаниями, в сопровождении барабанов и пения, перечисляя достоинства своего царственного мужа-брата». Они объяснили Педро Писарро, что, поскольку тело Инки не было сожжено, он должен к ним вернуться. Однако Писарро сказал им, что мертвые не возвращаются. «Они плакали до тех пор, пока вся чича не была выпита»{747}. Священник Альмагро, фрай Моралес, руководил церемонией, и он же снял с головы Атауальпы ленту, символизирующую его царское положение.

Писарро организовал торжественное погребение. Инка был похоронен в недавно выстроенной церкви в Кахамарке. Однако его смерть немедленно стала причиной споров. Сото, например, вернувшись из своего путешествия в Кито, был в гневе из-за того, что столь важное решение было принято в его отсутствие. По его мнению, Инку следовало не казнить, а отослать живым к императору Карлу. Эспиноса, толковый губернатор в Панаме, позднее писал, что перед тем, как казнить Инку, следовало ясно установить его вину. Он считал, что было бы лучше, если бы правителя выслали на другую территорию, принадлежащую Испании, например в Панаму, где его могли бы судить так, как если бы он принадлежал к верхушке кастильской знати{748}. Некоторые думали, что было бы легче обратить Перу в христианство, если бы Инка остался в живых, то есть если бы за его крещением тут же не последовала казнь. Император Карл также впоследствии писал Писарро: «Мы приняли во внимание то, что вы сообщили относительно казни касика Атауальпы». Карл признавал, что Атауальпа, возможно, отдал приказ насчет мобилизации против испанцев. Тем не менее, «смерть Атауальпы вызвала наше неудовольствие, поскольку он был монархом, и в особенности поскольку это было сделано во имя правосудия»{749}.

Глава 22

Вести из Перу

Сегодня, в среду 14 января, я достиг порта Санлукар, вернувшись из Новой Кастилии, – земли, которую Франсиско Писарро покорил от имени Вашего Величества. Мне необходимо сообщить Вашему Величеству о том, что было сделано в этой стране для того, чтобы послужить вам. Я привез для Вашего Величества вашу долю – около 100 тысяч кастельяно [золотом] и пять миллионов серебра.

Эрнандо Писарро, 14 января 1534 год

Зимой 1533–1534 годов положение Испанской империи поначалу казалось неважным. Карл, император и король, в декабре отправился в Монсон, где собирались арагонские кортесы, – они всегда проводились в этой отдаленной долине. Встреча длилась так долго, что до последнего дня года ни король, ни его двор не смогли добраться до местной столицы, Сарагосы.

Совет Индий сообщил императору, что на Эспаньоле вновь набравшийся сил фрай Бартоломе де Лас Касас, который был теперь активным доминиканским проповедником. Вернувшись после нескольких лет уединения в своем монастыре, он отказывается давать энкомендерос отпущение грехов, заявляя, что они еретики. Карла также проинформировали, что Лас Касас убедил одного из колонистов на его смертном одре оставить все свое достояние индейцам в качестве возмещения за причиненные в прошлом несправедливости.

На Кубе произошло восстание черных рабов в районе Баямо. В Новой Испании всем распоряжался верховный суд, поскольку вице-король до сих пор не был назначен. Новое государство пребывало в гораздо лучшем состоянии, чем под властью Гусмана, численность испанского населения была велика, однако будущее этой земли было трудно представить.

По-прежнему снаряжались отдельные воинственные экспедиции. Так, например, в октябре 1533 года Херонимо Дорталь, ветеран похода Ордаса на Ориноко, который с тех пор нес ответственность за небольшой отрезок венесуэльского побережья, посадил на три корабля набранных в Испании людей, прибавив купленных на Канарах лошадей и оружие, и пустился в путь с целью пройти через залив Пария и, поднявшись по Ориноко, добраться до реки Мета – которая, как он был уверен, представляла собой ключ к миру золота – он называл его «Эльдорадо»{750}. Затем распространилось известие, что в конце 1533 года судья Суасо, Хуан де Вадильо и Родриго де Инфанте послали новую армаду с Эспаньолы на терра-фирма для поиска рабов. Все это были ответственные поселенцы – в особенности первый из названных, который жил в Индиях с 1517 года, занимая то одну, то другую должность. Вадильо также был лисенсиадо и судьей{751}; Родриго де Инфанте был конверсо, к этому времени он уже служил судьей на Эспаньоле, а вскоре ему предстояло занять должность временного губернатора Санта-Марты.

В Испании в это время поднялась новая волна энтузиазма относительно Индий благодаря неожиданному прибытию в Севилью нао «Мария-дель-Кампо», принадлежащего Сото и Эрнану Понсе де Леону, с Эрнандо Писарро на борту. Девятого января 1534 года хроникер Сьеса, в то время еще мальчик, был в Аренале, за пределами города, и видел, как с этого корабля разгружали множество золотых и серебряных слитков. Кобос распорядился, чтобы Каса-де-ла-Контратасьон реквизировала все золото и серебро. Говорят, что Эрнандо привез 153 тысячи песо золота и 5048 марок серебра только для короля. Солдаты тоже прислали домой общим счетом 310 тысяч песо. Фактически с конца 1533 года до середины 1534 года прибывшие в Севилью корабли привезли более 700 тысяч песо золотом и почти 50 тысяч марок серебра, принадлежащих короне или частным лицам{752}.

Эрнандо отправился в Толедо, взяв с собой образцы золотых и серебряных украшений, несколько экзотических животных, таких как ламы, и даже золотые самородки. Впервые он повстречался с императором Карлом и его двором в Калатаюде. Король и Кобос приказали, чтобы все украшения были переплавлены. Эрнандо воспротивился. Тогда Карл согласился на то, чтобы сокровища были выставлены на несколько недель, но не дольше{753}.

Начиная с этих пор, волшебный блеск перуанских сокровищ постоянно озарял воображение короля, придворных и простого народа. Также с этих пор стало принято верить всему, что рассказывалось о Новом Свете. Один из историков писал, что если бы в Ларедо прибыли семьдесят кораблей с десятью тысячами амазонок на борту, которые принялись бы искать отцов для своих детей, которым пообещали бы дать по 50 дукатов, с тем чтобы девочек отправить обратно в Новый Свет, а мальчиков оставить в Испании, никто бы не усомнился в правдивости такой истории.

Тем временем за сокровищами братьев Писарро присматривали двое их верных друзей – Мартин Алонсо и Хуан Кортес. В 1534 году в Кастилии были опубликованы два новых рыцарских романа, «Лидамор де Эскосия» Хуана де Кордобы и «Тристан эль Ховен» Марии Лусдивина Куэста Торре. То, что сообщал Эрнандо Писарро, было нелегко отличить от того, о чем повествовалось в этих книгах, – его рассказы были, пожалуй, более невероятными. Эрнандо просил у короля для своего брата о многом: например (отголосок того, что было даровано Кортесу) двадцать тысяч индейцев в услужение ему и его потомкам на вечные времена, а также титул маркиза – без указания конкретного места, маркизом которого он будет являться{754}.

Император Карл в Барселоне готовился к завоеванию Туниса – экспедиции, которая была бы невозможна, если бы он не получил столько золота из Перу. Так, например, 29 апреля в Барселону прибыли из Севильи двадцать две повозки, груженные золотом, а 22 мая – двадцать тяжело нагруженных мулов. Генуэзским банкирам, дававшим деньги в кредит, долг также выплачивался американским золотом. В результате экспедиция в Африку оказалась самым впечатляющим предприятием, какое когда-либо организовывалось христианскими силами в Западном Средиземноморье.

Брат императора Фердинанд, правитель Австрии, всегда интересовавшийся делами Индий, в том же году получил от Кобоса серебряный слиток стоимостью в 212 кастельяно{755}. Вечно безденежный придворный Энрикес де Гусман, который отправился в Индии из Санлукара в сентябре 1533 года, внезапно был сочтен впервые в жизни принявшим мудрое решение{756}.

Кроме того, это были те самые годы, когда Меркатор и Гаспар ван дер Нейвель занимались разработкой своей идеи нового печатного глобуса земли – их намерением было «опубликовать глобус, или сферу, всего мира, на котором были бы показаны недавно открытые острова и земли…»{757} Космографы могли не бояться подражателей: выполняя предъявленные ему требования, Меркатор должен был создать нечто, подобного чему при дворе еще не видели – шар необычайного изящества и красоты, где бы теснились новейшие географические данные: недавно открытые побережья, сотни новых названий, даже звезды.

Вновь появившаяся мода на перуанские приключения не ограничилась одной лишь метрополией – Карибы также были потрясены. Антонио Лопес писал, что Юкатан пустеет вследствие известий из Перу. Чиновники в Пуэрто-Рико сообщали, что новости оказались настолько необычайными, что даже пятидесятилетние поселенцы, давно осевшие на своих скромных энкомьендах, как если бы вершиной их стремлений действительно было выращивание бергамота, внезапно начали выказывать беспокойство. Губернатор Санта-Марты Гарсия де Лерма писал: «Перуанская алчность снедает всех и каждого». Ту же алчность можно было видеть и в Испании. Так, королевские чиновники позволили Эрнандо Писарро взять некоторые из предметов, которые он привез показать Карлу V, однако последний вновь подтвердил свой приказ переплавить почти все из привезенного{758}.

Совет Индий объявил, что никто не имеет права отправляться в Перу, за исключением состоятельных купцов и семейных людей, готовых взять с собой жену. Однако этот закон ни к чему не привел: ему никто не подчинялся.

В числе наиболее беспокойных был Педро де Альварадо, главный помощник Кортеса в Новой Испании, а теперь губернатор Гватемалы. Его друг Гарсия Ольгуин, уроженец Касереса, игравший существенную роль на заключительных этапах завоевания Теночтитлана, рассказал ему, что возможности обогащения в Перу безграничны. Альварадо тотчас же начал действовать, и к 23 января 1534 года уже собрал экспедицию, которая, как он надеялся, сможет принять участие в благах великого перуанского предприятия. Он выступил из «Ла-Посесьон», своего финка (имения) в Гватемале, с двенадцатью кораблями, на которых собирался перевезти 500 испанцев из своей провинции, включая 119 всадников и 100 арбалетчиков, чтобы проплыть вдоль западного побережья Центральной Америки к Перу. Говорили, что он также взял с собой несколько тысяч гватемальских индейцев.

Главным штурманом у него был Хуан Фернандес – типичный моряк тех дней, совмещавший в себе низкое происхождение, неграмотность и сообразительность. До этого он был «старшим капитаном» у братьев Писарро на их галеоне «Сан-Кристобаль»{759}. В качестве главного капеллана Альварадо взял фрая Маркоса де Ниса, ученого францисканца родом из Ниццы, который к тому времени уже интересовался изучением нескольких туземных языков. Перед тем как присоединиться к Альварадо в Гватемале, он успел побывать в Санто-Доминго и Никарагуа.

Экспедиция высадилась в Эквадоре в конце января 1534 года. К этому времени состояние древнего перуанского государства фундаментально изменилось. Прежде всего, жители Кахамарки стали свидетелями коронации нового Инки – Тупака Уальпы, младшего брата Уаскара и Атауальпы, состоявшейся на той же главной городской площади, на которой умер последний. Вожди провинций, украсив себя белыми перьями, собрались здесь под надзором Франсиско Писарро и его братьев. За коронацией последовал роскошный пир, сопровождавшийся песнями, танцами и поглощением невероятного количества чичи. Франсиско Писарро был облачен в белую шелковую рубашку; подняли знамя Испанского королевства, а фрай Вальверде прочитал вслух текст «Требования».

Затем 11 августа Писарро повел основные силы своих конкистадоров из Кахамарки в Куско. Альмагро шел вместе с ними; численность отряда составляла около 350 человек{760}, включая большую часть людей Альмагро. С ними был также, в роли пленника, инкский военачальник Чалькучима. Нескольких испанцев оставили в Кахамарке, чтобы обозначить там присутствие королевской власти. Среди них были нотариус Санчо де Куэльяр, Франсиско Чавес, уроженец Трухильо – его семейство состояло в родстве с семейством Писарро, – а также Эрнандо де Аро; двое последних, насколько известно, возражали против казни Атауальпы{761}.

Путь Писарро лежал через Кахабамбу, Уамачуко и долину Уайлас, которую участники экспедиции пересекли 31 августа, воспользовавшись одним из лучших инкских подвесных мостов, перекинутым через ущелье. Педро Санчес де Ос, нотариус, которого Писарро назначил своим секретарем, описывал, как дрожал и качался мост, как были перепуганы лошади, а также, откровенно говоря, и некоторые из конкистадоров. У этого моста им пришлось задержаться чуть больше недели, пока были переправлены все люди и снаряжение. После этого отряд двинулся к Рекуаю у подножия горы Уаскаран и дальше, через Хауху и Бомбон, что на озере Чинанкоча.

Здесь Писарро разделил свою армию. Сам он решил двигаться вперед, на Куско, взяв с собой семьдесят пять или сто всадников и тридцать пехотинцев; с этим отрядом отправились Альмагро, Хуан и Гонсало Писарро, Сото и Кандия, а также тщательно охраняемый Чалькучима. Артиллерию с пехотой, палатки и все сокровища, которые они успели собрать за время путешествия, Писарро решил оставить. Командование этим резервным отрядом он поручил королевскому казначею Рикельме.

Писарро был неважным наездником – но тем не менее держался в этой новой экспедиции довольно хорошо. Педро Писарро сообщал, что один из местных индейских вождей убил нескольких своих соперников, заставив их положить себе на голову камни, после чего по ним ударили сверху другим камнем, отчего их головы расплющились, «словно тортильи»{762}. Произошла схватка с индейцами, в течение которой превосходство испанцев в вооружении (мечи, копья со стальными наконечниками, доспехи, лошади) еще раз показало себя в сравнении с численным превосходством перуанцев и их знанием местности, подкрепленных пращами и камнями, дротиками, дубинками и каменными палицами. Поблизости от поселения, известного под названием Бомбон, Рикельме основал город Хауха с изначальным населением в восемьдесят человек, взятых из людей его отряда. С ним был новый Инка, Тупак Уальпа, но он умер – по мнению друзей правителя, отравленный Чалькучимой. Жители нового города занялись охотой на последователей Атауальпы{763}.

Путешествие Писарро оказалось непростым. Он избрал тот же маршрут, которым перед ним в этом же году шел в Куско его брат Эрнандо; часть людей, бывших с Эрнандо, теперь сопровождали Франсиско. Они пересекли величественные незаселенные земли и добрались до нескольких великолепных мостов. Педро Санчо де Ос вспоминал остановку в Паркосе на вершине горного склона. Здесь Писарро вновь разделил свои силы, послав лучших всадников вперед под командованием находчивого Сото. В эту группу входили Педро Писарро, будущие хронисты Диего де Трухильо и Хуан Руис де Арке, а также Родриго Оргоньес, Хуан Писарро де Орельяна и Хуан де Панкорво.

Если говорить об этих людях, то Диего де Трухильо был родом из одноименного города и был многим обязан семейству Писарро – именно там Франсиско призвал его в свой отряд в 1529 году; Панкорво, вероятнее всего, прибыл в Перу вместе с Альмагро; Писарро де Орельяна был еще одним дальним родственником семьи Писарро, идальго и, подобно Диего де Трухильо, уроженцем Трухильо, где Франсиско Писарро завербовал его в 1529 году. Он был вместе с Эрнандо Писарро в Пачакамаке и позже вспоминал, как склон тамошней горы сверкал от золота. Франсиско Писарро остался с новым арьергардом вместе с Альмагро, Педро Санчо де Осом и Мигелем де Эстете. Теперь небольшой отряд испанцев растянулся более чем на 200 миль, разбитый на четыре группы, что едва ли можно было назвать мудрым решением.

Сото был полон решимости стать первым испанцем из новой экспедиции, вошедшим в Куско, – Педро Писарро говорил, что им двигала «дурная целеустремленность»{764}. Однако для того чтобы исполнить свое желание, ему необходимо было пересечь каньон Апуримак, где, возле Вилькаконги, он был атакован и едва не уничтожен армией индейцев под командованием Кискиса. Индейский военачальник к этому времени уже многое узнал об испанской тактике; испанцы сразу же потеряли пятерых человек{765}. У них могли бы возникнуть серьезные трудности, если бы не прибытие подкрепления под началом Альмагро. Трубач Педро де Алькончель радостно приветствовал их звуками горна, звучавшего над высокогорными долинами подобно рогу Роланда. Это было самое серьезное сражение, которое пришлось выдержать испанцам со времени смерти Атауальпы. (Алькончель был одним из эстремадурских наемников Писарро, хотя родом он был из Ла-Гарганты-де-Бехар в Сьерра-де-Гредос.)

Находка в Андауайласе нескольких пластин серебра воодушевила Писарро. «Блуждая в поисках маиса, – писал в своем дневнике Педро Писарро, – я случайно наткнулся на хижину, где обнаружил эти серебряные пластины… числом десять, длиной по 20 футов каждая, шириной в фут и толщиной в три пальца. Из них должны были строить жилище для идола по имени Чино»{766}. Затем Писарро встретился с Альмагро и Сото, и воссоединившийся испанский отряд числом в 350 человек двинулся дальше к Хакихауане (ныне Анта), милях в двадцати от Куско. Здесь, на реке Апуримак, братьев Писарро приветствовал Манко Капак[96], младший брат Уаскара и Атауальпы{767}, который подарил Франсиско Писарро золотую кольчугу. Этот правитель также рассказал в ярких, но, разумеется, недостоверных подробностях о жестокостях, которые творил Атауальпа. Завязавшиеся дружеские отношения позволили Писарро вступить в город Куско, имея Манко Капака на своей стороне. Находчивый завоеватель заверил Манко, что он прибыл в Перу с единственной целью «освободить вас от рабства у народа Кито».

Военачальник Атауальпы Кискис продолжал представлять собой угрозу. Увидев поднимающийся в отдалении дым, Писарро выслал в ту сторону всадников, чтобы предотвратить возможные разрушения, пока он не добрался до столицы. Между Кискисом и Писарро произошла короткая схватка. Два войска провели ночь на двух соседних холмах, однако индейцам не хватило присутствия духа – на рассвете армия Кискиса исчезла{768}. Таким образом, 15 ноября 1533 года испанцы вошли в Куско, не встретив никакого сопротивления, и были радушно приняты теми представителями власти, которые там еще оставались{769}.

Город Куско, как описывал молодой спутник конкистадоров Педро Писарро, лежал в ложбине между двумя ущельями, по которым текли два ручья, хотя в одном из них, протекавшем через центральную площадь, было очень мало воды. Над городом

«…возвышалась мощная крепость с террасами и площадками на вершине холма, имеющая две высокие круглые башни и окруженная каменными стенами, которые были столь велики, что казалось невероятным, что человеческие руки могли воздвигнуть их… Камни были пригнаны друг к другу настолько плотно, что в щели между ними невозможно было бы просунуть острие иглы».

В этом укреплении, называвшемся Саксауаман, могли разместиться десять тысяч индейцев; здесь было множество оружия – копий, стрел, дротиков и палиц, а также шлемов и щитов. Секретарь Писарро, Санчо де Ос, писал о Куско, что этот город «настолько великолепен и прекрасен, что он был бы достоин располагаться и в Испании, ибо в нем имеется множество княжеских дворцов. Бедняки не живут здесь… большинство домов сделаны из камня. Все дома выстроены с величайшей симметрией»{770}. Сьеса де Леон отмечал: «…во всей Испании не видел я ничего, что могло бы сравниться с этими стенами и их каменной кладкой»{771}. Здесь располагались огромные лабиринты, в которых даже Педро Писарро, проведший в городе много месяцев, так и не смог разобраться до конца{772}.

Путешествие испанцев, как замечал Муруа, не было особенно интересным{773}. Тем не менее, теперь они размещались в древних инкских дворцах с просторными залами, внутренними дворами и внушительными каменными стенами. К примеру, сам Франсиско Писарро поселился во дворце, прежде носившем название Касана и принадлежавшем Инке Уайна Капаку[97] – по словам Гарсиласо де ла Вега, здесь могли разместиться три тысячи человек. Сото занял дворец Амаруканча – здание из красного, белого и цветного мрамора с двумя башнями и прекрасным большим залом, крытым тростником. Молодой Гонсало Писарро избрал для себя жилище Инки Юпанки, в то время как Альмагро предпочел более новый дворец Уаскара. Вальверде, экспедиционный капеллан, поселился во дворце Сунтур-Уаси, на месте которого испанцы впоследствии выстроили кафедральный собор. Каждый из этих предводителей собрал в своем жилище огромные сокровища – на этот раз серебра там было больше, чем золота{774}. Они захватывали женщин и детей. Мансио Сьерра де Легисамон сбежал, прихватив с собой золотое изображение солнца из храма, посвященного этому светилу; однако немного времени спустя он проиграл его за одну ночь. Большинство испанских солдат, впрочем, стояли лагерем на Аукапата – центральной площади города – или жили в бараке неподалеку. Грабежи и разрушения достигали огромных масштабов{775}.

Храм Солнца в Кориканче[98] впоследствии стал монастырем доминиканцев, однако дворцы Хатун-Канча, Хатун-Румийок и Пукамара[99] были превращены в казармы для испанской кавалерии.

Писарро объявил Куско испанским городом – однако признал Манко Инку правителем империи и убедил того собрать армию, чтобы разгромить Кискиса. Несколько недель спустя у него, по словам очевидцев, уже было пять тысяч человек, которые под командованием Эрнандо де Сото, этого вечного устранителя неполадок, выступили на поиски индейского военачальника. На какое-то время Кискису удалось задержать испанское войско в дикой местности Кондесуйо на Апуримаке, однако третья неудачная попытка разгромить испанцев, по-видимому, окончательно подавила его дух, и вскорости он отступил по направлению к Кито, оставив Куско и его окрестности в руках Писарро{776}.

Следующим проявлением власти испанцев стало обвинение, предъявленное Писарро Чалькучиме, которого испанский предводитель считал ответственным за непрекращающиеся беспорядки среди индейцев. Манко Капак поддерживал эту теорию; он утверждал, что именно Чалькучима раскрыл Кискису подробности испанских военных планов. Несомненно, это он сообщил Кискису, что испанцы смертны, что им приходится спешиваться в тесных горных проходах и даже отдавать свои копья слугам, чтобы те их несли, и что их лошади в горах быстро утомляются. Поэтому, сказал он, на них необходимо нападать именно в таких местах. Манко Капак выдал Писарро троих гонцов, которые, по его утверждению, отнесли эту новость Кискису.

Писарро открыто обвинил Чалькучиму, но тот отрицал существование подобных контактов. Тем не менее Писарро решил – возможно, справедливо, – что тот лжет, и вследствие этого индейский военачальник был сожжен на главной площади Куско. Вальверде не удалось убедить его принять перед казнью христианство, чтобы иметь возможность умереть, не страдая{777}.

В конце декабря 1533 года на площади в Куско состоялся преждевременный праздник по случаю коронации Манко Капака. Был проведен обычный обряд – парад мумий, после чего начался пир; песни и танцы длились более тридцати дней, и по ночам по всему городу слышался бой барабанов. Испанцы были поражены количеством спиртного, поглощаемого как мужчинами, так и женщинами, – две большие канавы были круглосуточно переполнены мочой на протяжении недели{778}.

Это празднество было более традиционным и более тщательно подготовленным, нежели коронация в Кахамарке недолго прожившего Инки Тупака Уальпы, и длилось гораздо дольше. Писарро, воспользовавшись случаем, распорядился, чтобы Педро Санчо де Ос еще раз огласил текст «Требования». Манко Капак заверил его, что он все понял. Инка выпил вместе с Писарро из золотого кубка; также он вынес на носилках тела всех своих предков. Испанцы еще раз воздвигли свое прославленное теперь знамя и приветствовали его звуками труб. Перуанцы исполнили песни, в которых, помимо прочего, выражали свою благодарность испанцам за изгнание их врагов – сторонников Атауальпы. Манко Капак, хотя и попросил вернуть ему его империю, но сказал, что с радостью позволит испанским священникам проповедовать христианство. Писарро благосклонно выслушал его речь и обратился к Инке с просьбой, чтобы тот во время церемонии включил в свой убор традиционную алую бахрому инкских правителей{779}.

Подобное празднество было типичным для жизни перуанской знати (орехонес). Порой праздники включали в себя пост, что означало воздержание от соли, чеснока и чичи, не говоря уже о пеших походах к богу Гуанакауре – каменному идолу, расположенному в полутора милях от города. Носильщиков во время таких походов оставляли на главных дорогах у стен Куско, чтобы предотвратить кражи золота и серебра. Педро Писарро описывал огромные склады для приношений, расположенные над городом: «…все это в столь огромных количествах, что трудно даже вообразить, как туземцам удается выплачивать подобную дань и приносить в дар так много различных предметов»{780}.

Диего де Трухильо, один из наиболее преданных спутников Писарро, рассказывал, как он и другие испанцы подверглись осуждению со стороны жрецов в храме Кориканча. «Как смеете вы входить сюда?» – восклицали те. Трухильо объяснял: «Любой входящий в этот храм должен был перед этим поститься в течение года, входить следовало босиком и нести некий груз; однако мы, испанцы, не стали обращать внимания на то, что нам говорили, и вошли просто так»{781}.

Затем Писарро приступил к разделу богатств, добытых в городе Куско. Он хотел сделать это установленным порядком, как обычно оставив пятую часть добычи испанской короне. Сокровища были собраны в сарае, пристроенном ко дворцу, который Писарро захватил и отдал Диего Нарваэсу.

Переплавка сокровищ, порученная Херонимо де Алияге, началась 15 декабря 1533 года. Казначей экспедиции Рикельме все еще был в Хаухе; в противном случае он, несомненно, руководил бы операцией. Писарро санкционировал выплавку новых золотых и серебряных марок. Ценность богатств, захваченных в Куско, в совокупности была даже больше, чем все сокровища, собранные для выкупа Атауальпы в Кахамарке. Храм Солнца лишился большого количества золота, пошедшего на выкуп Атауальпы, однако оставалось его по-прежнему немало. Конкистадоры Писарро с изумлением взирали на другие обширные хранилища, где за многие поколения были собраны плащи, оружие, перья, сандалии, ножи, бобы, щиты и одежда. Увы, само золотое изображение Солнца, пребывавшее в этом здании, было потеряно навсегда{782}. Тем не менее, здесь оставалось еще немало золота: было найдено множество хранилищ с тканями тонкими и более грубыми, склады с зерном, кокой, подсолнухами, смотревшимися как чистое золото, чрезвычайно нежными перьями, растущими на грудках маленьких птичек («едва ли длиннее сигары», по отзыву Педро Писарро), мантиями, усыпанными перламутровыми блестками, сандалиями, медными слитками, золотыми туфлями, отлитыми из золота изображениями омаров и пауков, а также кувшинами, как глиняными, так и золотыми.

Коронация Манко Капака была сигналом к учреждению крупных энкомьенд для конкистадоров, находившихся в Куско или как-либо с ним связанных. Конкистадоры Кахамарки – «первые завоеватели», как их называли, – заняли все муниципальные должности; временами на их долю приходились огромные прибыли. В Куско, где уже через несколько лет существовало более восьмидесяти энкомьенд, никому не досталось меньше 5000 вассалов, а один владелец получил 40000{783}.

Эти нововведения распространялись не только на Куско, но и на Хауху. Однако последняя была под угрозой со стороны Кискиса и его чересчур мобильной армии. Поэтому Сото и Альмагро вернулись туда, чтобы выручить этот важный перевалочный пункт, а также спасти жизни казначея Рикельме и его восьмидесяти с чем-то человек. Спасательный отряд продвигался медленно, поскольку Кискис перерезал множество ключевых мостов – однако еще до того, как Сото и Альмагро прибыли на место, Хауха была спасена благодаря поддержке, оказанной Рикельме двумя тысячами индейцев-уанка, которые были враждебны Атауальпе и людям из Кито. Тем не менее, один из испанцев был убит, а почти все остальные ранены, включая самого Рикельме.

Еще одним неожиданным помощником стал Габриэль де Рохас, бывалый конкистадор, служивший при Педрариасе в Никарагуа. Он был выходцем из известной семьи Куэльяров, чей особняк стоял рядом с особняком Веласкесов. Оказал помощь также Алонсо де Меса, молодой конкистадор родом из Толедо (где его скорее всего завербовал сам Писарро), присоединившийся к экспедиции в 1529 году, когда ему едва исполнилось пятнадцать лет{784}. Эти люди с небольшой кучкой своих последователей вершили чудеса.

Рохас также принес в экспедицию Писарро новости, одновременно тревожные и вдохновляющие о том, что Педро де Альварадо со своей огромной армией высадился на берег в Пуэрто-Вьехо (в нынешнем Эквадоре) и движется по направлению к Кито{785}.

Больше всего из людей Писарро этими новостями был встревожен Беналькасар, находившийся в Сан-Мигеле, поскольку среди командиров он был ближе всего к Альварадо. Кроме того, у него имелись собственные планы на завоевание Кито, который (без особых на то оснований) считался очень богатым городом.

Приняв собственное решение, Беналькасар выдвинулся из Сан-Мигеля к Кито, взяв с собой 200 закаленных походами пехотинцев и 62 человека верховых. Индейцы, однако, были далеко не спокойны, и Руминьяви, военачальник Атауальпы, выступил против Беналькасара с сильной армией{786}. И вновь, уже не впервые в истории завоевания Перу (и в истории конкисты в целом), испанцам помогли индейские союзники – на этот раз это было племя каньяри, весьма способствовавшее победе испанцев. Искусной тактикой Беналькасар вынудил Руминьяви к битве при Теокахасе, состоявшейся 3 мая 1534 года на открытой местности, где его хорошо обученная кавалерия могла действовать практически как ей заблагорассудится. Руминьяви подорвал дух немногих оставшихся представителей инкской аристократии, опаивая их наркотиками и убивая их детей. По его приказу нескольких женщин в Кито сожгли заживо за то, что они смеялись, когда он описывал гульфики испанцев{787}. По свидетельству Овьедо, в битве приняли участие 50 тысяч индейцев, предпринимавших множество попыток обманом совладать с испанскими лошадьми, например при помощи ловчих ям.

Несмотря на все эти нападения, 22 июня испанцы во главе с Беналькасаром достигли Кито. Он был разочарован, узнав, что Руминьяви уже успел завладеть теми немногочисленными сокровищами, которые там были. Индейский военачальник захватил оставшихся в живых членов семьи Атауальпы и, как говорили, несколько тысяч других женщин. Покидая Кито, он собирался сжечь город.

Беналькасар повел себя со своей обычной жестокостью: он перебил всех женщин в селении Кинче, где мужчины, способные держать оружие, сражались на стороне Руминьяви. Здесь к нему присоединился Альмагро, который хотя и порицал Беналькасара за то, что тот оставил Сан-Мигель, тем не менее был рад, что он завоевал Кито и сделал это от его, Альмагро, имени, равно как и от имени Писарро.

Вскорости вслед за этим к Беналькасару присоединилась еще одна, третья армия конкистадоров – а именно отряд Альварадо, пробравшийся сквозь джунгли и переваливший через горы с большим трудом, ввиду скудного провианта и холодов, царивших в высокогорьях Анд. Индейцы прибрежных племен, набранные Альварадо, умирали в огромных количествах. Его жестокость по отношению к встречавшимся на пути индейцам была легендарной: солдаты Альварадо «постоянно пытали индейцев, чтобы выведать у них дальнейший маршрут»{788}.

В конце концов Альварадо предстал перед Альмагро. Некоторое время был риск, что между двумя армиями разыграется сражение под Риобамбой. Однако длительные переговоры убедили Альварадо, что он не сможет выйти победителем, а тем более занять позицию главнокомандующего – в Перу, настолько более знакомом для Альмагро, братьев Писарро и Беналькасара. К немалому удивлению своих испанских сподвижников, Альварадо согласился продать Писарро свои корабли и артиллерию за 100 тысяч кастельяно. Ему предстояло вернуться в Гватемалу – но его люди должны были остаться в Перу под командованием Альмагро и Писарро. Соглашение на этот счет было достигнуто 26 августа 1534 года. После этого двое упомянутых военачальников отправились в Кито, где вместе с Беналькасаром основали новый испанский город.

Альмагро и Альварадо выступили, чтобы встретиться с Писарро. По пути они натолкнулись на Кискиса, чья армия совсем пала духом, услышав о том, что Кито в руках испанцев. Произошел бунт, и Кискис был убит одним из своих собственных командиров. Беналькасар вынудил Руминьяви, бывшего соперника и начальника Кискиса, занять укрепленную позицию возле Пильяро. Здесь индейцы вскорости рассеялись – после того как их запас боеприпасов истощился. Руминьяви был выдан Беналькасару, чьи командиры Алонсо дель Валье и Мигель де ла Чика взяли его в плен. Третий перуанский военачальник, Сопе Сопауа, был захвачен в горах и казнен на главной площади Кито вместе с Руминьяви{789}.

Альварадо встретился с Писарро в Пачакамаке. После дружеских объятий Писарро выдал Альварадо обещанные 100 тысяч кастельяно за его корабли и пушки и предложил его людям место в своей армии. Несколько родственников Альварадо остались с Писарро, включая его брата Гомеса де Альварадо, а также Гарсию и Алонсо, его племянников. Алонсо впоследствии оказал большое влияние на политическое и военное положение в Перу. После описанных событий Альварадо вернулся в Гватемалу, признав за собой поражение. «Сын Солнца» был совершенно непривычен к такому. «Какой позор для семьи Альварадо!» – заметил его кузен Диего, командовавший одним из его полков.

Тем временем в Перу продолжалось распределение захваченного золота и серебра; множество бедных конкистадоров за один день стали нуворишами. Так, в Куско в марте 1534 года Писарро с помощью Вальверде раздал своим солдатам количество серебра, которое, по оценкам, в четыре раза превышало розданное в Кахамарке, – в зависимости от своей оценки заслуг каждого солдата. Тем, кого он счел достойными, выдавались дополнительные доли. В раздел были включены и те, кто остался в Хаухе и вернулся в Сан-Мигель вместе с Беналькасаром. В целом конкистадоры сочли эти решения честными; Франсиско Писарро даже приобрел среди испанцев репутацию справедливого человека.

В марте 1534 года Писарро устроил церемонию, переосновав Куско в качестве испанского города. Он разделил его между восемьюдесятью восемью своими солдатами, назначив двух алькальдов и восьмерых советников. Каждому из солдат достался щедрый куш – участок городской улицы с домами длиной в 200 футов. В документах об основании города указывалось, что к индейцам следует относиться как к «братьям», поскольку они произошли от «наших общих прародителей».

Манко Капак был признан индейским вождем. Писарро отдал распоряжения о постройке городских стен и собора из готового материала, взятого из стен пустующих дворцов и торговых складов. В то же время он приказал, чтобы испанцы прекратили расспрашивать о золоте и серебре, полагая, что если они будут наталкиваться на постоянные отказы, то могут почувствовать искушение взбунтоваться.

Писарро с Манко Капаком выступили обратно в Хауху, которая лежала по дороге в Кахамарку – у Писарро была идея заложить там еще один испанский город. В качестве действующего губернатора Куско он оставил вместо себя своего брата, 24-летнего Хуана Писарро. Вождем индейцев в отсутствие Манко Капака должен был стать Паулью Инка; это был член королевской семьи, сразу же решивший, что сотрудничество с завоевателями не только желательно, но и необходимо.

Франсиско Писарро действительно сделал Хауху испанским городом: это произошло 25 апреля 1534 года. Он распределил все имущество между пятьюдесятью тремя испанцами, которым довелось провести в городе год ввиду того, что сам Писарро оставил их там по пути к Куско.

В августе 1534 года Писарро побывал в древнем городе Пачакамак в поисках индейских сокровищ, которые, как говорили, были там спрятаны. На обратном пути он увидел индейских носильщиков, изнемогающих под грузом европейских припасов, которые они переправляли конкистадорам в Куско. Именно там и тогда у него родилась мысль перенести столицу на побережье. Это было гениальное решение. Он обсудил эту идею с товарищами в Хаухе и наметил место в устье реки Римак, которое впоследствии получило название Лима. Вначале город был назван Сьюдад-де-лос-Рейес, «Город королей», поскольку он был заложен вскорости после Богоявления, 17 января 1535 года{790}.

Одновременно с этим губернатор выдал испанцам разрешение покидать Перу, и около шестидесяти конкистадоров действительно воспользовались возможностью вернуться на родину. Они сделали это, будучи богатыми людьми – некоторые привезли с собой по 40 тысяч песо, и никто не привез меньше 20 тысяч{791}. Для некоторых из них путь домой превратился в триумфальное шествие, поскольку многие сперва останавливались на перешейке или на том или ином из Карибских островов. Там они ослепляли всех встречных и поперечных блеском привезенной золотой утвари и статуэток, а драгоценные камни, которые они демонстрировали, заронили в сердца многих «[жажду] славы и богатства»{792}. Впрочем, Каса-де-ла-Контратасьон в Севилье, как правило, на какое-то время удерживала добычу конкистадоров, а вернувшемуся миллионеру начислялась рента (хуро), обеспечивавшая ему доход.

Эти дела порой вынуждали вернувшегося искателя приключений задержаться на несколько месяцев в Севилье. Иногда он мог получить собственный герб. После этого он возвращался в свое родовое гнездо, где обычно вел вполне обеспеченную жизнь. Возьмем пример Хуана Руиса де Арке из Альбукерке. Он держал при себе пажей, лакеев, чернокожих слуг и лошадей. Двенадцать оруженосцев прислуживали ему за столом, уставленным великолепной посудой. Выезжая на охоту, он брал с собой множество верховых, каждому из которых выдавал собак, соколов и ястребов{793}. А вот как Руис де Арке описывал свою встречу с императрицей:

«Она приняла нас весьма благосклонно, поблагодарила за сослуженную службу и предложила нам награду; и столь велика была ее доброта к нам, что любое наше желание было тотчас исполнено, и не осталось среди нас ни одного, кто был бы недоволен… Нас в Мадриде было двенадцать конкистадоров, и мы потратили огромные деньги…»{794}

Это было нечто совсем новое. До этих пор лишь немногие возвращались из Новой Испании богачами. Фактически почти все спутники Кортеса остались в завоеванной ими стране.

Теперь Писарро считал свое завоевание империи инков завершенным. Он сумел завязать необычайно тесную дружбу с Манко Капаком. Оставшиеся в живых представители индейской знати совместно с теми из конкистадоров, кто решил остаться в Перу, устроили в честь Писарро грандиозную охоту: десять тысяч индейцев исполняли роль загонщиков и распорядителей охоты; было убито одиннадцать тысяч животных – викуний, гуанако, косуль, лис и пум{795}.

Испанцы, принявшие участие в этом необычайном завоевании, сами пребывали в изумлении от того, что сделали. Они не могли осознать, почему до сих пор живы и каким образом им удалось преодолеть все трудности, лежавшие на их пути. Как они смогли выжить после всех этих долгих голодовок?{796}

Инкский мир так и не удалось интегрировать в европейскую политическую схему. Правитель-Инка несомненно являлся монархом – однако практически никто из теоретиков и правительственных чиновников Старого Света не признавал его за такового. Единственным человеком, рассматривавшим Инку в парадигме империи, по-видимому, был Карл V, который действительно проводил сравнение между монархами Старого Света и правителями Нового. Тем не менее, в европейских теоретических рассуждениях о монархии мы не встречаем никаких отсылок к императорам Мексики или правителям империи Инков.

Глава 23

Битва за Куско

Мои сыновья и братья! Мы собираемся просить тех, кого почитаем детьми нашего бога Виракочи, о справедливости, ибо, вступая в нашу страну, они заявляли, что главной их целью является обеспечить торжество справедливости во всем мире.

«Инка» Гарсиласо де ла Вега

Завоевание Перу было завершено. Однако далеко не все амбиции завоевателей получили удовлетворение. В особенности следовало позаботиться о том, чтобы не чувствовал себя обделенным Альмагро. Это было одним из предметов, которые Эрнандо Писарро пытался уладить в Испании. Двадцать первого мая 1534 года Совет Индий подписал контракт (капитуласьон), даровавший Альмагро право осуществлять управление на территории протяженностью 200 лиг (600 миль) к югу от Перу, которое было отведено Писарро. Альмагро получал титулы губернатора и аделантадо этих земель, а также звания верховного магистрата и капитан-генерала – не только для себя, но и для своих потомков{797}.

По сути, этот контракт делал Альмагро завоевателем Чили. В то время Чили полагали столь же богатой страной, как Перу, если не еще более богатой. Однако географические границы дарованных земель оставались неясными. Насколько далеко вглубь материка они простирались? Откуда конкретно следовало отсчитывать эти 200 лиг? В контракте говорилось о землях и провинциях на побережье Южного моря к югу, «протяженностью в 200 лиг, начиная от границ губернаторства, которое было вверено Франсиско Писарро». Эрнандо Писарро фигурировал в контракте как представитель Альмагро – что выглядело неуместным для любого, кто знал обоих, поскольку Эрнандо всегда отзывался об Альмагро критически{798}.

В контракте Альмагро был один особенно сомнительный момент, а именно – место, отведенное в представлении испанских властей для Куско. Этот город располагался настолько далеко к югу, что можно было попытаться доказать – как и поступил Альмагро, – что он находится в его зоне. Однако завоевал его Писарро, а значит, город несомненно следовало отдать ему.

Альмагро, бывший для Писарро неудобным союзником в Куско, выступил в Чили в июле 1535 года. С ним было около шестисот испанских пехотинцев, тысяча индейских наемников и сотня негров-рабов{799}. Писарро предоставил ему финансовую поддержку, вероятно ставшую возможной благодаря тому, что он вновь открыл плавильни в Куско, позволившие ему собрать больше золота и серебра. Альмагро взял с собой Паулью Инка, представителя инкских коллаборационистов в Куско, а также перуанского верховного жреца, которого испанцы называли Вильяк Уму.

Испанский контингент включал в себя большинство тех, кого Альмагро лично привел в Перу, таких как конверсо Родриго Оргоньес, превосходный наездник, сражавшийся в Италии, возможно даже в битве при Павии, прежде чем прибыть в Индии в 1520-х годах. На его место предлагал себя Сото, однако Альмагро предпочел Оргоньеса, которого в большей степени мог считать другом. Также здесь были большинство из наиболее известных участников экспедиции Альварадо, оставшихся в Перу, – таких как Хуан де Сааведра из Севильи и брат Альварадо Гомес, еще один завоеватель Новой Испании.

Эта армия проделала долгое и утомительное путешествие в центр Чили, однако в конце концов Альмагро остановился и начал обустраиваться в плодородной долине Аконкагуа. Отсюда он выслал несколько дополнительных экспедиций – в частности экспедицию Сааведры, который дошел до залива Вальпараисо, где заложил основание нового города, а также экспедицию Гомеса де Альварадо, который продвинулся еще дальше к югу, до долины Майпо.

Каким замечательным приобретением для Испании были эти столь многообещающие плодородные земли, да к тому же столь прекрасные! Однако все, что интересовало конкистадоров, – это драгоценные металлы, о местонахождении которых знал один лишь Паулью Инка.

Несколько месяцев спустя после того, как Альмагро добрался до Аконкагуа, он получил подкрепление в лице Руи Диаса и Хуана Эррады, которых сопровождали около сотни испанцев и большое число индейских носильщиков. Диас прибыл в Перу вместе с Альмагро, а Эррада, родом из Наварры, был сподвижником Кортеса в Иберасе. Он пользовался у Кортеса таким доверием, что тот даже посылал его в 1529 году от своего лица в Рим с подарками папе из Нового Света{800}. После этого он отправился в Панаму, а затем в Перу вместе с Альмагро, при котором стал исполнять обязанности управляющего.

Вместе с Эррадой прибыло не только столь необходимое подкрепление: он также привез с собой капитуласьон — контракт, заключенный между короной и Альмагро относительно его территории к югу от земель Писарро. Вместе со своими товарищами Альмагро тщательно изучил этот документ; впрочем, поскольку он был неграмотным, ему пришлось положиться на Руи Диаса и других, которые зачитывали написанное вслух.

Эти конкистадоры, ни один из которых не пользовался благосклонностью Писарро, были амбициозны и претендовали на гораздо большее богатство, чем то, которым располагали. С трудом продравшись через двадцать пять параграфов текста, они уверовали в то, что контракт передает в руки Альмагро не только долины Чили, где, как любой мог видеть, можно было высадить отличные виноградники, но также и Куско, в котором водились столь несметные количества золота и серебра{801}. Советники Альмагро – Родриго Оргоньес, Гомес де Альварадо, а также Диего де Альварадо, приходившийся кузеном знаменитой шайке братьев Альварадо, покорившей Гватемалу после того, как они приняли столь значительное участие в завоевании Мексики, – советовали ему вернуться в Куско «и взять власть»{802}. Именно так Альмагро и решил поступить.

Франсиско Писарро тем временем занимался своей новой столицей – Лимой, «Ла-Сьюдад-де-лос-Рейес». Планировка города была великолепной, с просторной площадью посередине, окруженной превосходными прохладными домами, однако жаркий и сырой климат делал его гораздо менее пригодным для жизни, нежели лежащий в трехстах милях Куско, вице-губернатором которого Писарро назначил Сото, своего человека-на-все-руки. Сам Писарро теперь производил впечатление удалившегося от дел мирного правителя, озабоченного лишь городским планированием{803}. У него имелись крепкое хозяйство и семья; в прошедшем 1534 году его наложница, «Донья Инес Юпанки», прежде известная как Киспе Сиса[100], единокровная сестра Атауальпы, принесла ему дочь Франсиску. Кроме того, он, разумеется, занимался распределением энкомьенд.

Далеко вглубь материка, примерно в тысяче миль к северу, на месте бывшего дворца Уайна-Капак был выстроен собор Сан-Франсиско в Кито, в качестве ключевой точки северного Перу. С самого начала он задумывался тем, чем является и до сих пор: величественным напоминанием о великой религии. Его архитектором был фрай Ходоко Рике, перуанский аналог Педро де Ганте из Новой Испании. Его в полной мере можно назвать аналогом – поскольку, как и в Педро де Ганте, в нем предположительно текла кровь Габсбургов.

Собор Сан-Франсиско был выстроен в итальянском стиле (образцом для наружной лестницы послужил дворец папы Николая V в Ватикане). Это был еще один признак того, что Ренессанс добрался до Испанской Америки. Строительство продолжалось долгие годы: основное монастырское здание, весьма андалусийское по стилю, в 1573 году еще достраивалось, церковь была закончена лишь к 1575 году, а башни увидели свет только в XVIII столетии. Изысканный фасад впоследствии не раз копировался другими аналогичными постройками{804}. Подобно многим францисканским сооружениям, монастырь должен был служить не только местом молитвы, но и образовательным центром – наряду с богослужениями там также обучали всевозможным ремеслам.

В 1535 году Писарро пришлось столкнуться со всевозможными обвинениями в коррупции и самоуправстве со стороны некоторых своих сподвижников: те предъявили их епископу Томасу де Берланга, который внес соответствующие замечания в составленный им подробный отчет о том, как братья Писарро справляются со своей миссией в Перу{805}. Также Писарро посетил давний союзник – Гаспар де Эспиноса, приехавший в Перу из Панамы в возрасте семидесяти лет вместе с дочерью и двумя сотнями людей{806}.

Отсутствие Альмагро в конечном счете не принесло в Куско мира, на который, возможно, рассчитывал Писарро. Причина частично крылась в том, что Альмагро льстил Манко Капаку, а частично во внутрисемейных интригах правителей-Инков. Был ли Манко Капак действительно тем человеком, который требовался Перу в этот опасный момент? Судя по всему, Манко убедил влиятельного конкистадора-баска Мартина Коте возглавить отряд испанцев, чтобы убить его кузена Аток-Сопу, – существовало мнение, что он имел серьезные основания притязать на место Манко. После этого Манко Капак укрылся в доме Альмагро, а испанские сподвижники Писарро, по всей видимости, разграбили собственный опустевший дворец Инки. Альмагро подал жалобу, но Писарро не предпринял никаких действий. После этих событий Коте присоединился к Альмагро. Судя по всему, тот поручил ему охрану Паулью Инки, который теперь стал опасным элементом среди последователей Альмагро{807}.

Первые месяцы после того, как Альмагро выступил в Чили, прошли относительно спокойно. Франсиско Писарро решил, что он может без опасений оставить Куско, чтобы основать еще один испанский город, который он хотел назвать Трухильо, между Пьюрой и Лимой, приблизительно в 250 милях к северу от последней.

Тем временем Эрнандо де Сото решил вернуться в Испанию, чтобы поискать для себя новое, независимое поле деятельности. Он был разочарован тем, что не получил места хотя бы заместителя командира в экспедиции Альмагро в Чили – хотя на самом деле предпочел бы возглавить экспедицию сам. Как говорят, он предлагал Альмагро 200 тысяч песо за этот пост, однако, будучи отвергнут, собрал вещи и вернулся в Севилью, оставив в Перу свою прекрасную наложницу Токто Чимпу, дочь Уаскара, вместе с их дочерью-местиса Леонорой{808}.

В этих обстоятельствах делами в Куско управлял Хуан Писарро со своим младшим братом Гонсало. Хуан Писарро обладал многими похвальными качествами. Сьеса, как мы помним, называл его «цветком среди всех Писарро». Педро Писарро, бывший его пажом, отзывался о нем как о человеке «благородном и очень храбром, хорошем товарище, великодушном и приветливом»{809}.

Подобно ему, Гонсало Писарро также впервые начал оказывать какое-либо влияние на своих испанских сподвижников-конкистадоров. Младший из братьев Писарро, он был, как мы уже упоминали, изящен, приятен лицом и хорошо сложен. Он умел читать и писать и обладал невероятной способностью заводить друзей и завязывать приятельские отношения. Гарсиласо де ла Вега говорил о нем: «…его натура была столь благородна, что он внушал к себе любовь даже у незнакомых людей»{810}. Однако Лопес де Гомара, биограф и духовник Кортеса – впрочем, не знавший Гонсало Писарро лично, – отзывался о нем как о человеке довольно тупом и непонятливом{811}. За эти месяцы он действительно достиг нового уровня влияния, и его магнетизм сыграл большую роль в произошедших событиях. Многие были готовы возложить на него все свои надежды и смотрели на него как на возможность для себя начать все сначала.

В конце 1535 года Манко Капак начал выказывать все возрастающее беспокойство под контролем испанцев. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы за ним приглядывали люди более солидного возраста, нежели младшие братья Писарро. Однако молодые испанцы порой подвергали его грубым насмешкам, даже несмотря на то что они позволяли индейцам такие собрания, как восьмидневный праздник Солнца – пышную церемонию, в которой принимали участие все основные представители инкской знати. Фрай Бартоломе де Сеговия, эмиссар Альварадо к Писарро, присутствовавший при этом, описывал:

«…они вынесли все изображения из храмов Куско на равнину, расстилавшуюся за пределами города, в том направлении, откуда восходит солнце. Самые богатые изображения были скрыты под пышными и изящными балдахинами из перьев. Когда поднялось солнце, инки начали песнопения, было принесено в жертву мясо, пожранное пламенем огромного костра, а также большое количество чичи и коки, были отпущены на волю несколько лам, а Манко при помощи ножного плуга провел по земле борозду, тем самым открывая начало пахотного сезона»{812}.

Манко решился на серьезное восстание. Он созвал на тайный совет всех перуанских вождей, в первую очередь из южного Кальяо, и рассказал им об унижениях, которые вынужден претерпевать. Он принял решение немедленно покинуть Куско. Однако в старом Перу было сложно сохранить что-либо в секрете. На совещании присутствовали слуги (янаконас), которые сообщили Хуану Писарро о готовящихся событиях.

Рассказывают, что Манко Капак успел покинуть город в носилках. Хуан и Гонсало Писарро, сев на лошадей, поспешили в погоню и ночью нагнали его; наутро они нашли его прячущимся в камышах у озера Муйна. Его привели обратно в Куско в цепях. Позднее Манко Капак обвинял некоторых из испанцев – Алонсо де Торо, Алонсо де Меса, Педро Писарро, Франсиско де Солареса и Грегорио Сетьеля (все, кроме последнего из названных, были в Кахамарке) – в том, что они мочились на него, поджигали ему ресницы и спали с его женами. Все обвиненные им люди были преданными соратниками братьев Писарро и участвовали в экспедиции с самого начала – собственно, сам губернатор и завербовал их в Испании в 1529 году. Скорее всего самые жестокие издевательства они творили, будучи пьяными{813}.

Эти их действия, или же слухи о них, не обошлись без последствий. Из всех инкских военачальников оставался один лишь Тисо. Он отправился в принадлежавшую Рикельме энкомьенду в Хаухе, а также в Бомбон, где пытался поднять бунт, обещая людям высокие посты.

В это время Эрнандо Писарро вернулся в Перу из своего путешествия в Испанию. Ему немногое удалось сделать после того, как он в 1534 году предъявил императору собранные сокровища и представился сам – разве что навестить родственников в Трухильо. Он вернулся, приведя с собой два корабля, нагруженных испанскими товарами для выгодной продажи в пользу его друзей и людей его брата. Вполне можно понять, что он обрел повадки большого военачальника. После его возвращения в Куско в качестве коррегидора отношения между двумя народами несколько улучшились. Он не только освободил Манко, но также выказал ему всю возможную доброжелательность – частично ввиду того, что его просил об этом император Карл{814}. Однако поведение испанцев по отношению к индейским женщинам по-прежнему служило причиной сильного недовольства среди индейцев-мужчин, которые видели, как наиболее привлекательные из их девушек исчезали в недрах испанских особняков.

На протяжении Страстной седмицы 1536 года недовольство индейцев достигло критической отметки. В Страстную среду Эрнандо Писарро дал Манко Капаку разрешение сопровождать его верховного жреца, Вильяк Уму, в совершении некоторых религиозных церемоний в близлежащей долине реки Юкай. Тот обещал вернуться с большой золотой статуей Уайна Капака. На самом же деле он отправился на последнюю сходку своих сподвижников с целью координировать их нападение на испанцев. Он объявил, по выражению хрониста Муруа, «общий сбор» по всем провинциям (империи Инков){815}. Вероятно, он выбрал именно этот момент, потому что знал, что ни Франсиско Писарро, ни Сото нет в городе.

В пасхальную субботу, 21 апреля, Эрнандо Писарро сообщили, что всеобщее восстание индейцев неизбежно должно случиться. Он понял, что поторопился отпускать Манко Капака на волю, и послал своего брата Хуана с семьюдесятью конными разогнать индейцев. С присущей ему энергией Эрнандо и сам выехал из города, добрался до склонов долины Юкай и обнаружил, что в долине собралось колоссальное число индейских воинов. Некоторые хронисты, например Мена, утверждают, что в лагере было 100 тысяч индейцев{816}. Тем временем Вильяк Уму, настоящий воин-жрец, настаивал на немедленной атаке – однако Манко хотел подождать, пока соберутся все его приверженцы. Впрочем, это не помешало последним приложить все старания к тому, чтобы перебить тех испанцев, которые встретились им на пути в их энкомьенды или из оных. Были убиты около тридцати человек – включая Мартина де Могера, одного из трех первых европейцев, увидевших Куско{817}.

В то же самое время Вильяк Уму занял возвышавшуюся над городом крепость Саксауаман, а также разрушил ирригационный канал Куско. В результате поля возле города оказались затоплены, а все жители, включая испанцев, оказались лишены воды.

Видя, что ему предстоит отразить немедленную атаку, Эрнандо, как мог, приготовился защищаться. Он разделил свою кавалерию на три группы по двадцать пять человек каждая; одной командовал его брат Гонсало, другой Эрнан Понсе де Леон, а третьей Габриэль де Рохас – эстремадурец, севилец и кастилец из семьи Куэльяров. Сам Эрнандо Писарро, а также Хуан Писарро (принявший официальную должность коррегидора) и казначей Рикельме оставались в центре защиты, посередине Куско. В дополнение к семидесяти пяти всадникам, у них было еще около двухсот пехотинцев. Все они отошли к главной площади Куско, где «ввиду ее огромных размеров, они могли с большей легкостью противостоять противнику, чем в [более узких] боковых улицах… пехота расположилась в середине, а кавалерия окружала ее по бокам»{818}. Однако эти силы казались совсем крошечными по сравнению с огромными полчищами индейцев. Пехотой сперва командовал Алонсо Энрикес де Гусман, только что прибывший из Испании, – опытный солдат, хотя и не настолько опытный, как он дает понять в своих увлекательных мемуарах{819}. Так началась осада города; число испанцев лишь слегка превышало 250 человек, причем верховыми из них были меньше половины.

Индейцы, как описывает Педро Писарро, удерживали испанцев на главной площади. Последние «добывали воду из ручья, протекавшего через эту площадь, а также маис из прилегающих домов, которые они с радостью разграбили. Некоторые из индейцев, хотя и возвращались днем к своим индейским хозяевам, по ночам приносили еду испанцам». Осаждающие, однако,

«принялись устраивать пожары во всех кварталах Куско, каковым образом они отвоевали многие части города; мы, испанцы, не могли пройти через них. Мы собрались… на площади и в близлежащих зданиях, таких как Хатун-Канча. Здесь мы все оставались, некоторые [ночевали] в палатках… Чтобы поджечь дома, в которых мы расположились, [перуанцы] брали камни и клали их в огонь, где они раскалялись докрасна. После этого они заворачивали их в хлопчатое полотно и пращами забрасывали в те дома, которых не могли достичь… Таким образом они поджигали наши дома прежде, чем мы успевали это заметить… в другое время они стреляли в дома горящими стрелами, отчего их быстро охватывал огонь»{820}.

Описание сражения не лишено поэтичности:

«Казалось, будто черное полотно было распростерто над землей на расстоянии в пол-лиги вокруг Куско… По ночам горело столько костров, что это было похоже на безмятежное небо, полное звезд… [это сопровождалось] громкими криками и шумом голосов»{821}.

Габриэль де Рохас организовал утреннюю верховую вылазку. Ему удалось перебить много индейцев, но их численность препятствовала сколь бы то ни было продолжительной атаке. Несколько групп кавалеристов оказались окружены, и одной из них пришлось ретироваться, оставив эстремадурца Франсиско Мехию, который был убит вместе с лошадью.

Главная атака индейцев пришлась на 6 мая. Продвигаясь вдоль узких улочек, наступающие заняли район Куско, известный как Кора Кора, выходящий к северному углу главной площади, и осыпали градом раскаленных камней две позиции, удерживаемые испанцами: Сунтур-Уаси, бывший дворец Инки Виракочи, к этому моменту превращенный в главную городскую церковь, и дворец Хатун-Канча, в котором многие испанцы устроили себе жилища. Однако индейцам не удалось поджечь здания, где находились испанцы, несмотря на то что те были крыты соломой – неудача, которую они приписали воле богов.

Гарсиласо де ла Вега записал, что конкистадоров в этот трудный час спас сам Сантьяго, как обычно верхом на белом коне, однако Муруа настаивает, что этим рыцарем был баск Мансио Сьерра де Легисамон. Впрочем, он также сообщает, что в тот день в небесах появилась Дева Мария, облаченная в голубое одеяние{822}.

Несмотря на полученный отпор, индейцы захватили почти весь город, а испанцам осталось лишь немногим больше, чем главная площадь и прилегающие к ней здания. Индейцы с успехом защищались от лошадей при помощи ям, также они эффективно использовали против всадников пращи и айлью – снаряды, представляющие собой три камня, связанных сухожилием ламы, и предназначенные для спутывания лошадиных ног.

Некоторые из приближенных советовали Эрнандо Писарро отступить в направлении Арекипы, однако он остался на месте, частично потому что был убежден, что еще может одержать победу, используя индейцев каньяри, которые были давними врагами инков. Их помощь действительно сыграла большую роль в ночной атаке на плетеные палисады, за которыми укрывались индейцы по мере своего продвижения вперед{823}.

Воодушевленный этим частичным успехом, Эрнандо Писарро послал своего брата Хуана возглавить атаку на крепость Саксауаман с ее полигональной каменной кладкой, занимавшую доминирующую позицию над городом. Хуан Писарро решил выдвинуться в ночь полнолуния, когда, как он предполагал, Инка со своими людьми будут праздновать. Он взял с собой пятьдесят человек всадников – среди которых был и его брат Гонсало, – и около сотни дружественных индейцев каньяри. Однако по мере их продвижения вперед они были встречены яростным градом камней, сыпавшихся сверху. Хуан Писарро был ранен в голову, из-за чего ему пришлось снять свой шлем. После этого он повел своих людей в лобовое наступление, которое увенчалось успехом; однако сам он при этом погиб, получив еще один удар камнем по голове. Многие были ранены, однако Эрнандо взял командование. Среди ночи испанцы принялись взбираться вверх по приставным лестницам; героем дня стал Эрнан Санчес из Бадахоса, сумевший вскарабкаться на особенно крутой участок. Алонсо Энрикес утверждает, что в этом сражении были убиты 1500 индейцев, включая одного храброго орехона, который предпочел броситься с башни, чтобы не сдаваться в плен. Заняв Саксауаман, Эрнандо Писарро оставил там гарнизон из пятидесяти испанских пехотинцев и сотни индейцев каньяри.

После этого Эрнандо Писарро хотел послать пятнадцать верховых к своему брату Франсиско, чтобы сообщить ему о продолжающемся сопротивлении в Куско, однако эти люди попросили его не отсылать их, поскольку считали, что без них испанские позиции удержать не удастся. Уступив их уговорам, Эрнандо Писарро решил ударить по ставке Манко Капака в городе-крепости Ольянтайтамбо, расположенном в плодородной долине в полусотне миль от Куско. Ольянтайтамбо был одним из значительных королевских владений: он состоял из ряда жилых построек и храмового комплекса, выстроенного вокруг большой выдолбленной скалы. Город окружали террасы, имелись там и каналы{824}.

Испанцы обнаружили, что это место хорошо укреплено, а индейцы в избытке снабжены камнями, чтобы бросать в них сверху и метать при помощи пращи. Также у Манко Капака обнаружились союзники – лучники из джунглей с другой стороны Анд. К этому моменту некоторые из индейцев уже научились владеть захваченными кастильскими мечами, щитами и даже копьями, использовать кулеврины и аркебузы. Впрочем, отступить Эрнандо Писарро заставили не эти умения индейцев, а предпринятый ими маневр по отведению вод реки Патаканча, затопивших долину{825}. Другой испанский отряд, меньшего размера, возглавляемый Гонсало Писарро, разгромил еще одно индейское войско – Педро Писарро впоследствии вспоминал, что они захватили более 2000 лам.

В Куско по-прежнему продолжались жестокие сражения, обе стороны оказывали неожиданно упорное сопротивление. Алонсо Энрикес де Гусман замечает:

«Это была ужаснейшая и жесточайшая война… Между христианами и маврами обычно существует некоторое чувство товарищества, и обе стороны заинтересованы в том, чтобы щадить тех, кого захватывают в плен, чтобы получить за них выкуп. Однако в этой индейской войне никакого подобного чувства нет; мы убиваем друг друга самыми жесточайшими способами, какие только можем вообразить»{826}.

По заверению перуанского историка Хосе Антонио Бусто, в этом противостоянии погибли около 1000 испанцев{827}.

Франсиско Писарро в Лиме вскорости узнал от индейцев о сражениях в Куско и организовал несколько спасательных экспедиций: тридцать человек были отправлены под началом Франсиско Могровьехо де Киньонеса, еще семьдесят верховых – под командованием Гонсало де Тапии, родственника братьев Писарро, шестьдесят человек возглавлял Диего Писарро, еще один родственник.

Также Франсиско Писарро вернул нескольких своих военачальников из недавно организованных экспедиций. Так, Алонсо де Альварадо – племянник Педро, прибывший в Перу вместе с ним, – был отозван из экспедиции в Чачапояс, Гонсало де Ольмос – из Пуэрто-Вьехо{828}, а Гарсиласо де ла Вега – из Сан-Матео. Это тот самый Ольмос, который в 1542 году был обвинен в том, что дал бюрократу Бельтрану два изумруда и две золотые вазы в обмен на оказанную поддержку; Бельтран, впрочем, утверждал, что ценность подарков составляла всего лишь 220 дукатов. Судя по всему, это он основал именем Писарро поселение Вилья-Нуэва-де-Пуэрто-Вьехо.

Также Писарро послал своего единоутробного брата Франсиско Мартина де Алькантара предупредить испанских поселенцев вдоль побережья о начатой индейцами кампании – на обширной территории Эквадора и Перу в разных местах, изолированно друг от друга, проживали в целом около 1500 испанцев. Однако чтобы все эти предосторожности возымели эффект, требовалось время. Тем временем большая часть тех немногочисленных испанцев, которые остались в Хаухе после основания Лимы, была перебита Кисо Юпанки, новым перуанским военачальником. Небольшие отряды испанских солдат встретили схожий конец: так, семьдесят всадников Гонсало де Тапии были уничтожены в ущелье в верховьях реки Пампас; Диего Писарро был убит вместе со своими шестьюдесятью людьми возле реки Паркас; шестьдесят всадников под началом Алонсо де Гаэты и Франсиско де Годой-и-Альдана, эстремадурца родом из Касереса, были разгромлены и почти все перебиты. Это были чрезвычайно тяжелые времена для Писарро, сравнимые с тем моментом, когда Кортес в 1520 году был вынужден среди ночи поспешно бежать из мексиканской столицы Теночтитлана.

Очевидно, Манко Капак собирался послать своего нового военачальника Кисо в поход на Лиму, чтобы не только перебить там всех испанцев, но также сжечь все их постройки. Пощадить должны были только Франсиско Писарро, поскольку Манко желал оставить его своим пленником – для каких именно неаппетитных целей, мы можем только гадать.

Однако ход событий принял иной оборот. Кисо со своей армией вышел на Сан-Кристобаль – холм, возвышающийся над Лимой, – однако там его остановила испанская кавалерия благодаря искусным тактическим маневрам. Инкам противостояли также и некоторые индейцы – не только каньяри, сражавшиеся на стороне испанцев. Кисо поднял своих людей в атаку, обещая отдать им находящихся в городе женщин, – их было около четырнадцати, все индеанки. Однако этот энергичный командир был убит испанскими всадниками, а сопровождавшие его горные индейцы чувствовали недомогание в душном климате побережья. В любом случае, прибрежные индейцы не могли иметь общих целей со своими соплеменниками с гор. Уже не впервые при завоевании Америки разногласия между туземными племенами служили причиной их поражения.

В конце 1536 года к испанцам в Перу подоспела помощь из новых, неожиданных источников. Прежде всего, Писарро послал толедца Диего де Айялу с письмом не к кому иному, как к Альварадо, с просьбой о помощи. Эрнан Кортес отправил в Перу Родриго де Грихальву – возможно, это был сын того самого Грихальвы, второго по значимости завоевателя Новой Испании, – с большим количеством оружия. Гаспар де Эспиноса, несменяемый губернатор Панамы, также выслал подкрепления. Кортес и сам был непрочь отправиться в Перу, и даже сделал все возможное, чтобы организовать это{829}.

Новый председатель верховного суда Санто-Доминго Алонсо де Фуэнтемайор, бывший также епископом этого города, послал своего брата Диего с сотней конных и 400 пехотинцами, включая 200 испаноязычных чернокожих африканцев; а губернатор Никарагуа отправил своего брата Педро де лос Риоса, на большом корабле с людьми, оружием и лошадьми. Хуан де Беррио послал в феврале 1537 года четыре корабля с припасами{830}.

Все эти подкрепления, однако, могли прибыть лишь очень не скоро – и еще больше времени должно было пройти, чтобы они оказали какое-либо влияние на происходящее. Также у нас не должно быть никаких сомнений относительно того, что охотное желание столь многих людей в обеих Америках посодействовать испанской миссии в Перу коренилось в надежде раздобыть золото, равно как и прославиться.

Возможно, еще более важное значение, чем обещанные подкрепления из других стран, имела новая испанская армия, собранная и возглавленная Алонсо де Альварадо, который без особенных затруднений отвлекся от завоевания Чачапояса. Эта армия, по-видимому, составляла 350 человек, включая 100 всадников и 40 арбалетчиков. Она имела сражение с небольшим индейским войском под предводительством Илья Тупака, в результате которого сотня индейцев попала в плен. Некоторых из них Альварадо убил, других подверг пыткам. Два индейских вождя, ненавидевшие инков, были с ним на протяжении всего похода и наслаждались мучениями своих врагов. Затем к Альварадо присоединился Гомес де Тордойя из Бадахоса, который привел с собой 200 человек. Медленным маршем они продвигались к Куско.

Однако к тому времени, как они добрались туда, ситуация изменилась: из Чили должен был вот-вот возвратиться Альмагро.

Глава 24

Альмагро

Ваша светлость выпустила быка на свободу. Он нападет на вас и убьет без всякого почтения, во исполнение своего слова и своей клятвы.

Родриго Оргоньес об освобождении Альмагро Эрнандо Писарро – в описании «Инки» Гарсиласо де ла Вега

Альмагро прибыл в окрестности Куско в марте 1537 года. Он ощущал горечь и гнев из-за того, что ему не удалось найти на юге драгоценные металлы. «Новое Толедо» оказалось плодородным, но бедным; в Потоси, что лежало по дороге, еще не обнаружили удивительную серебряную гору, которой ему вскорости суждено было прославиться. Неудачи Альмагро сопровождались всяческими жестокостями по отношению к индейцам, которые вследствие этого старались избегать работать на него. Шайки испанских кавалеристов охотились на этих непокорных рабов, как на дичь, и умыкали их жен и детей, словно те были игрушками. Любой испанец, пытавшийся замолвить слово за индейцев, подвергался насмешкам{831}.

Несмотря на все изложенное, путешествию весьма способствовало – вероятно, даже вообще сделало его возможным – присутствие среди испанцев Паулью, единокровного брата Манко Капака, который всячески содействовал экспедиции, служа испанцам проводником и обеспечивая им хороший прием у местных вождей{832}.

Трудность заключалась в том, что никто по-прежнему не мог сказать наверняка, находится ли Куско официально под юрисдикцией Альмагро или Писарро. Было непросто понять, что имелось в виду в королевском указе от 21 мая 1534 года. Вероятно, не следовало ожидать слишком многого от летрадос – духовных лиц и дворян, которые входили в Совет Индий, – сидевших в Вальядолиде и не имевших опыта в перуанских делах; однако их неспособность ясно высказаться привела к возникновению немалой путаницы.

Приближаясь к Куско с юга, Альмагро узнал, что принадлежащая его соратнику Писарро страна находится в состоянии войны с Манко Капаком. Понять, что к чему, было непросто – однако он пришел к убеждению, что в настоящий момент Манко Капак одерживает верх в этом противостоянии. (На самом деле все обстояло как раз наоборот, хотя Эрнандо Писарро и испытывал нехватку в продовольствии.)

Из своей ставки Альмагро начал переписываться с Инкой, а дойдя до Уркоса, расположенного в каких-то восемнадцати милях от Куско, выслал к нему двух эмиссаров – Хуана Гомеса Маланеса и Педро де Оньяте; оба эти человека были его спутниками с самого начала{833}. Через них Альмагро заверил Манко Капака, что если тот сдастся ему, то сможет впоследствии наказать испанцев, нанесших ему обиды. Манко отвечал, что он сильно пострадал от братьев Писарро. В то время, когда Оньяте находился у Манко, явился индейский бегун с запиской от Эрнандо Писарро, в которой тот просил Манко не доверять Альмагро – что было несколько странно, учитывая, что Манко и Эрнандо к этому моменту уже около года сражались друг с другом. Инка потребовал, чтобы Оньяте доказал свою вражду к Писарро, отрубив у гонца руку. Оньяте повиновался, хотя отрубил лишь пальцы.

Вскорости появился другой товарищ Альмагро, Руи Диас. Манко спросил его: «Если я дам христианам великое сокровище, король уведет всех христиан с моей земли?» Руй Диас спросил, насколько велико сокровище, которое Манко может дать. Тот взял фанегу маиса и, достав одно зерно, отвечал: «Этому зерну равно количество золота и серебра, которое вы отыскали для христиан, а то, что вы не отыскали, подобно этой фанеге, из которой я взял это зерно». Руй Диас, по-видимому смущенный этим предложением, тем не менее отвечал: «Даже если ты насыпешь королю золота и серебра вровень с этими горными пиками, он не удалит из этой страны испанцев, которые вошли в нее». Манко отвечал: «Уходи, Руй Диас, и скажи Альмагро, что он может отправляться куда захочет, поскольку я и мои люди полны решимости умереть, но покончить с христианами»{834}. Этот разговор, по-видимому, заставил Манко переменить свое мнение относительно Альмагро, и он приказал одному из своих командиров, Паукару, атаковать его. Кроме того, он захватил в плен Руя Диаса, велел отрезать ему бороду и стрелять в него плодами гуавы – что, видимо, было менее приятным переживанием, чем может показаться. Он не знал о том, насколько испортились отношения между Альмагро и братьями Писарро, и решил, что в конечном счете 450 человек Альмагро могут оказаться хорошим подкреплением для Эрнандо Писарро, у которого было всего лишь 200.

Поэтому Манко, приписав богам свою неудачу, решил прекратить осаду Куско и отвел войска сперва из Кальки, перебравшись в горную крепость Ольянтайтамбо, а затем в горную долину Вилькабамба – к лесу Антис Виткос, по пятам преследуемый испанцами. С ним была золотая статуэтка маленького мальчика Пунчао в королевском головном украшении – повязке с исходящими от нее солнечными лучами, осенявшими его голову и плечи, в то время как львы и змеи защищали его тело{835}. Бои в Ольянтайтамбо были тяжелыми, но индейцам все же удалось выстоять против Эрнандо Писарро.

Затем Паулью отправил Манко послание, в котором сообщал, что Альмагро, по-видимому, действительно готов помочь Манко в войне с братьями Писарро. Он предлагал убить Франсиско, Эрнандо и Гонсало Писарро, «после чего оставшиеся в живых перуанцы смогут жить спокойно и никто не станет им вредить (despuйs vivirian quietos sin que nadie los injuriase)». Это очевидное предательство по отношению к испанцам не помешало Альмагро послать своего лейтенанта Оргоньеса, чтобы захватить Манко в плен. Оргоньесу удалось разграбить храм Солнца в Виткосе; Манко, однако, сумел скрыться в горах.

Альмагро приближался к Куско. Сперва ему пришлось встретиться с армией подкрепления из 500 человек под командованием Алонсо де Альварадо, однако он сумел разбить ее на Абанкайском мосту и даже захватил в плен самого Альварадо вместе с несколькими его капитанами, такими как Гомес де Тордойя из Бадахоса. После этого Куско лежал у его ног. Эрнандо Писарро прислал гонца, чтобы попытаться склонить на свою сторону войска Альмагро, играя на амбициях Алонсо де Сааведры, который теперь был у него командиром. Сааведра отказался{836}. Затем Эрнандо предложил Альмагро занять одну половину Куско, в то время как он с братьями останутся во второй. Однако Альмагро потребовал, чтобы Эрнандо передал ему Куско целиком. Битва между испанцами, по-видимому, была неизбежна, несмотря на все усилия, которые прилагал Диего де Альварадо, кузен великого Педро, «образец благоразумия и такта, совершенный дворянин во всех отношениях»{837}, который, следует заметить, выделялся своей толерантностью среди всех остальных членов этой семьи.

Восемнадцатого апреля 1537 года Альмагро и его люди под звуки барабанов и флейт вошли в Куско через трое разных ворот. Солдаты Альмагро выкрикивали его имя, входя во дворец Писарро, который они тотчас подожгли. Он сам бросил факел на крышу дома Эрнандо Писарро, который был захвачен вместе с двадцатью своими людьми, включая его брата Гонсало. Узников заточили в круглую башню во дворце Уайна-Капак, где имелось лишь одно маленькое окошечко, через которое можно было передавать внутрь еду. Альмагро заявил братьям, что «они сами, со своим высокомерием и гордыней, послужили главной причиной восстания Манко»{838}. Каким-то образом он был уже извещен о том, что братья Писарро никогда не простят ему гибель в сражении своего брата Хуана. Он устроил в Куско церемонию, на которой Манко Капак был отрешен от власти и передал королевскую бахрому – игравшую у Инков роль короны – своему брату Паулью Инке{839}.

Узнав об этих событиях, Франсиско Писарро стал искать способ договориться с Альмагро – он всегда старался идти на компромисс, если это было возможно. Он попросил лиценциата Гаспара де Эспиносу, бывшего губернатора Панамы и человека опытного, прибывшего в Перу за год до описываемых событий, выступить в качестве посредника – однако тот, к несчастью, как раз в это время умер.

Альмагро выступил навстречу Франсиско Писарро, взяв с собой пленного Эрнандо Писарро. Франсиско с большой тщательностью организовал свою армию из 800 человек; 200 человек из них были конными, а главнокомандующим был назначен будущий завоеватель Чили Педро де Вальдивия, уже тогда имевший репутацию блестящего военачальника{840}.

Было сделано еще несколько попыток уладить конфликт между двумя сторонами. Представители Альмагро, однако, не всегда были ему верны: например монах-мерседарий фрай Франсиско де Бобадилья, когда ему было поручено действовать от имени Альмагро, предательски переметнулся к Писарро{841}. Была созвана комиссия, чтобы установить границу между владениями Писарро и Альмагро, в которую среди прочих входил умный, хотя и независимый придворный Энрикес де Гусман. Тем не менее, никакого прогресса достичь не удавалось. Впрочем, Диего де Альварадо искусными переговорами сумел добиться освобождения Эрнандо Писарро. Большинство понимало, что он лишь усложняет ситуацию. Так оно и было. Двое конкистадоров встретились к югу от Лимы, в Мале, но встреча закончилась ничем. Затем Франсиско Писарро предложил, чтобы Альмагро были выделены хорошие земли в Арекипе и Ченкасе, но Альмагро хотел либо Куско, либо ничего.

С этого момента все вело к трагической развязке, а именно – к междоусобной войне. В подготовке к боевым действиям никто, по-видимому, не заметил, что был убит вероломный переводчик Фелипильо, который, хотя и принадлежал к лагерю альмагристов, присоединился к мятежному Вильяку Уму, союзнику Манко Инки.

Решающая битва состоялась в местечке Лас-Салинас (что означает «соляные копи»), за пределами Куско, 26 апреля 1538 года. Дорога в этом месте идет в гору, по одну ее сторону простирается болото, по другую – узкая, но ровная полоса земли. Энрикес де Гусман, по-прежнему остававшийся с Альмагро, писал, что, хотя лагери обеих сторон и располагались близко друг к другу, но в одном из них царило лето, а в другом зима, поскольку Альмагро стоял в горной местности Уайтара, а Писарро ниже, ближе к берегу. В горах по полгода шли дожди или снег, в то время как на побережье осадков не было.

Альмагро не смог участвовать в битве при Лас-Салинасе, поскольку в это время его свалила лихорадка. Он передал командование Оргоньесу, при котором были четыре пехотных капитана: Кристобаль де Сотело, Эрнандо де Альварадо, Хуан де Москозо и Диего де Салинас. В дополнение ему было дано два кавалерийских отряда, одним из которых командовали Хуан Тельо и Васко де Гевара, а вторым Франсиско де Чавес (выходец из знаменитого семейства в Трухильо) и Руи Диас.

Эрнандо Писарро тоже разделил свою кавалерию на два отряда, одним из которых командовали Диего де Рохас и Альварадо, а вторым – он сам и его брат Гонсало. Его пехота выступала под началом Диего де Сербины (копейщики) и некоего Кастро из Португалии (аркебузиры). Таким образом, с каждой из сторон должен был сражаться один из Альварадо – деталь, характеризующая те трагические дни.

Сперва Оргоньес приказал Геваре атаковать копейщиков и аркебузиров Писарро; однако те расположились в болоте, которое сдерживало кавалерию Альмагро. Несмотря на это, атака была все же проведена. Эрнандо Писарро и Педро де Лерма, один из наиболее значимых командиров Альмагро, встретились с копьями в руках, и Эрнандо был ранен. Лерма потерял зрение и вслед за этим погиб, а Энрикес де Гусман получил рану, когда его лошадь свалилась в расщелину.

Конечная победа досталась братьям Писарро. С обеих сторон были убиты около 200 человек, включая Москозо, Салинаса и Эрнандо де Альварадо. Руи Диас и Лерма погибли уже после сражения, последний – в результате предательского удара. Альмагро был схвачен, также уже после сражения, и заточен в одну из круглых башен, где он сам перед этим держал Эрнандо и Гонсало Писарро{842}. Эрнандо Писарро хотел отправить его в Испанию, но узнал, что Гонсало де Меса, один из его собственных капитанов, собирается вызволить его на пути в Лиму. Поэтому после формального суда Эрнандо приговорил Альмагро к смертной казни. Тот пытался просить о снисхождении, но безуспешно.

Восьмого июля 1538 года Альмагро, которому на тот момент уже исполнилось 75 лет, был задушен в своей тюрьме, а затем публично обезглавлен на площади Куско. Его погребли в главном соборе; на похоронах присутствовал лишь его любимый африканский раб{843}. Какое-то время его тело оставалось лежать на площади, и один из сторонников Писарро тщательно обследовал его на предмет того, действительно ли он, как гласили слухи, был содомитом. Лишился головы и Гонсало де Меса, неудавшийся освободитель Альмагро. Эти казни привел в исполнение Алонсо де Торо, криадо братьев Писарро и уроженец Трухильо. Вскорости он сделался лейтенант-губернатором Куско, однако в 1546 году тоже был убит{844}.

Начиная с этого момента, как замечали некоторые, в Перу начала повсеместно применяться тяжелая полевая артиллерия, и в тысячах энкомьенд по всей стране принялись нанимать индейцев, вооруженных большими ружьями. Битва при Лас-Салинасе была последним крупным сражением, которое велось по средневековым стандартам, где решающую роль играли копья и мечи. Впрочем, ничего рыцарского в этом событии все равно не было.

Глава 25

Писарро – триумф и трагедия

Этот доктор стоит Перу.

Моцарт, «Cosн Fan Tutte», акт 1

Фрай Висенте Вальверде, доминиканский монах, обучавшийся в Вальядолиде и Саламанке, единственное духовное лицо, сопровождавшее Писарро на всем протяжении его экспедиций и в 1534 году отправленный в Испанию, теперь возвратился в статусе первого епископа Перу. Его сопровождал эскорт из пятидесяти солдат и сотни аркебузиров и арбалетчиков, возглавляемых Андресом Хименесом. В Испании Вальверде получил все необходимые указания, чтобы стать образцовым епископом: следить, чтобы репартимьентос (земельные наделы) были умеренными, спрашивать с чиновников отчеты о расходах, обеспечивать честную выплату королевской пятины и церковной десятины. Испанская корона надеялась установить в Перу совершенно автономную власть{845}.

В 1539 году Вальверде отправил королю пространный доклад, в котором умолял королевское величество защитить индейцев от своих испанских друзей, которых характеризовал словами «волки премногие». А ведь туземцы, заверял он (мнение, высказывавшееся им и по другим поводам), совершенно готовы «принять учения святого Евангелия»{846}. Братья Писарро всегда относились с дружелюбием по отношению к доминиканцам и мерседариям.

Это был не самый удачный момент для подобных заявлений, поскольку именно теперь, когда Альмагро был мертв, Манко Капак начал планировать новое восстание. Своим главнокомандующим он назначил Илья Тупака, того самого военачальника, который сражался с де Альварадо в 1537 году. В их планы входило организовать множество небольших восстаний местного масштаба, приносящих серьезный ущерб. Основным моментом этого сопротивления, по-видимому, было нападение индейского племени кончуко на прибрежный Трухильо, вылившееся в многочисленные пытки и убийства путешественников. Самого Манко начал преследовать один из командиров Писарро – Ильян Суарес де Карвахаль, принадлежавший к высокопоставленному семейству, из которого вышло много известных людей (его брат, Хуан Суарес де Карвахаль, был членом Совета Индий){847}. Однако Манко Капак обратился на своего врага, и вскорости двадцать четыре из тридцати его солдат были убиты.

Франсиско Писарро сам принял командование контрнаступлением. Однако больше всего его по-прежнему интересовало основание новых поселений. Так, например, посередине кампании он основал город Сан-Хуан-де-ла-Фронтера в Уаманге, отданный под начало Франсиско де Карденасу{848}. Также Писарро посетил Чаркас и знаменитое внутреннее озеро Титикаку. Там он узнал, что мятежные индейцы пытаются уничтожить понтонный мост из лодок, наведенный им через озеро к южному берегу.

И именно там к Писарро обратился с просьбой один из его самых блестящих сподвижников, Педро де Вальдивия, «безупречный капитан», как его называли за его превосходные качества. Вальдивия просил у Писарро разрешения отправиться в земли, покинутые Альмагро, чтобы их разведать, а затем и завоевать. «Видя мое устремление, – писал позже Вальдивия королю, – он великодушно раскрыл передо мной двери{849}. Однако подобные милости имели свою цену: выдав Вальдивии carte blanche относительно Чили, Писарро одновременно отозвал пожалованное ему ранее разрешение на владение долиной Канела с ее серебряным рудником.

Семья Писарро была занята установлением своего контроля над центральными районами Перу, к востоку от покоренных земель. Так, Эрнандо обнаружил и отобрал у индейцев рудники, которые они разрабатывали в Порко, а Гонсало забрал себе всю долину Кочабамба{850}. Франсиско обеспечил себе и всем членам своей семьи одинаково великолепные имения.

Чувствуя, что его завоевания подходят к концу, Эрнандо Писарро вновь попросил у братьев разрешения удалиться. В письме к Франсиско он объявлял:

«Итак, ваша светлость, ныне я [вновь] отправляюсь в Испанию, мысля, что безопасность [нашего дела] зависит прежде всего от Господа, а затем от благополучия вашей светлости… Не позволяйте тем, кто захочет этого, собираться числом более десяти человек на расстоянии ближе пятидесяти лиг от того места, где будет находиться ваша светлость, ибо если вы позволите им сплотиться, они наверняка убьют вас. А если они убьют вашу светлость, я наверняка не смогу хорошо распорядиться нашим делом, и по вашей светлости не останется никакой памяти»{851}.

Сделав это неожиданно скромное заявление, он отплыл в Испанию с намерением оправдать перед Советом Индий совершенную им казнь Альмагро, уже подвергшуюся многочисленным нареканиям. Он держал путь через Новую Испанию, избегая Панамы, поскольку боялся, что там его могут схватить и убить его тамошние враги{852}.

За время, пока длился конфликт с Альмагро, Франсиско Писарро сильно постарел. Император даровал ему титул маркиза, так же как и Кортесу, – однако позволил Писарро самому выбрать, маркизом каких именно земель ему предстоит именоваться.

Писарро отправил своего брата Гонсало в сопровождении их кузена, хрониста Педро Писарро, а также Паулью Инки, на поиски Манко в его новом убежище по ту сторону Вилькабамбы. Они продвигались, покуда могли пройти их лошади, после чего продолжили путь пешком. В тот момент, когда командование экспедиции временно перешло к Педро дель Барко, испанцы попали в индейскую засаду, и пятеро из них были убиты. Гонсало пришлось отступить, и его брат Франсиско выслал ему на помощь дополнительные силы.

На следующий день они достигли секретного укрепления Манко, в то время как другая часть их отряда тайно от индейцев укрылась в близлежащем лесу. Гонсало хотел вести переговоры, но его эмиссарами были Уаспар и Инкиль, двое братьев жены Манко, Куры Окльо[101]. Затем индейцы совершили безуспешную попытку поэкспериментировать с аркебузами.

Манко Капак с тремя сподвижниками сумел убежать вниз по течению. Тогда испанцы перешли к карательным мерам. Так, например, сама Кура Окльо попала в плен; она пыталась избежать изнасилования, перепачкав тело нечистотами. Манко послал к Франсиско Писарро гонца, предлагая ему с тремя-четырьмя соратниками прийти на встречу в долине реки Юкай. Писарро прислал ему пони, черного раба и несколько других подарков, однако Манко Капак убил их всех. Ответом Писарро стало распоряжение о жестоком убийстве Куры Окльо: ее расстреляли из луков. С ее уст не слетело ни одной жалобы на испытываемую боль{853}. Ее тело положили в корзину и пустили вниз по реке Юкай, так чтобы его нашли люди Манко. После этого Писарро казнил еще нескольких из важных людей, которых держал в заложниках. Среди них был военачальник Тисо, а также Вильяк Уму, верховный жрец, не меньше восьми месяцев сражавшийся с Педро де лос Риосом в Кондесуйо. Все эти враги Испании были казнены путем сожжения.

После этого крупномасштабных индейских восстаний больше не было. Алонсо де Альварадо вернулся к завоеванию Чачапояса к северу от Кахамарки, где его относительно гуманное обращение с индейцами обеспечило ему благоприятный прием, и основал город Рабанту. А вот в Уануко недавно прибывший и еще неопытный отряд испанцев под командованием Алонсо Меркадильо терроризировал туземцев в надежде отыскать золото. На него было множество жалоб, в результате которых Писарро был вынужден приказать своему брату Гонсало остановиться там по пути в Кито, где он должен был занять место губернатора.

Еще одно восстание, которое пришлось утихомиривать, произошло на дороге в Чинчайсуйо – за эту территорию отвечал Алонсо де Ориуэла. В июле 1539 года в Кальехон-де-Уайлас были убиты двое энкомендерос. В ответ на это Франсиско де Чавес, один из наиболее удачливых, но и самых жестоких капитанов Писарро, обрушился на долины с ужасными репрессиями, убивая не только мужчин, но также женщин и детей.

Тем временем Франсиско Писарро был занят основанием двух новых городов – Ла-Платы и Арекипы. Здесь он и его секретарь, весьма непопулярный Антонио Пикадо (он приехал с Педро де Альварадо в Перу в 1534 году), заслужили всеобщую неприязнь тем, что отбирали обратно уже розданные репартимьентос. Пикадо также ненавидели из-за того, что он требовал, чтобы все оказывали ему незаслуженные знаки почтения. Кроме того, Писарро был занят энкомьендами, которые он отвел самому себе, – помимо всех тех, что располагались в долине Юкая, где выращивалась кока.

Летом 1541 года Франсиско Писарро доложили о нескольких заговорах против него; очевидно, один из священников выдал чью-то тайну исповеди. Кроме того, пришли известия о том, что Эрнандо Писарро в Испании было предъявлено обвинение по иску Диего де Альварадо касательно казни Альмагро. Диего вскоре скончался – либо он был отравлен, либо потраченные усилия истощили его, – однако Эрнандо все равно схватили и арестовали. Несмотря на то что к этому времени он был невероятно богат, следующую четверть столетия ему предстояло провести в тюрьме, хотя и привилегированной: сперва в мадридском Алькасаре, а затем в Кастильо-де-ла-Мота неподалеку от Медины-дель-Кампо. Ему было позволено принимать гостей, видеться с детьми, встречаться с любовницами, получать из города еду; он мог покупать дома и имения (и пользовался этой возможностью) – однако все же такое окончание жизни казалось невероятным для великого конкистадора, вместе со своими братьями завоевавшего для испанской короны столь значительную часть Южной Америки{854}.

Ла-Мота представляла собой внушительный кирпичный замок возле южной границы Медины – города, который всегда был королевской резиденцией. Медина, знаменитая в конце XV и начале XVI столетий своими многолюдными ежегодными ярмарками, была любимым городом королевы Изабеллы Католички, которая тут и умерла. Она однажды сказала, что, если бы у нее было трое сыновей, она бы хотела, чтобы один из них был королем Кастилии, другой архиепископом Толедо, а третий – нотариусом в Медине-дель-Кампо. Ла-Мота служила тюрьмой для многих опасных исторических фигур, например для Чезаре Борджиа, итальянского авантюриста, который совершил из нее дерзкий побег в 1506 году.

Тем временем Франсиско Писарро продолжал маневры вокруг Лимы – своего нового города, который он создал в Перу на океанском побережье. Партия альмагристов была занята отправкой протестов и заговорами против него, несмотря на то что это не он, а его брат Эрнандо казнил старшего Альмагро. Манко Капак по-прежнему скрывался в своем убежище в Вилькабамбе, хотя Гонсало Писарро и сделал попытку уничтожить этого претендента на индейский трон.

Мэр Лимы, доктор Веласкес, сообщил Писарро, что «чилийцы», т. е. друзья Альмагро, решились напасть на «маркиза» (как теперь все называли губернатора) на воскресной мессе 26 июня 1541 года. По-видимому, эти альмагристы чувствовали свое превосходство и тревогу Писарро. Они вышли из дома сына Альмагро, местисо (метиса), с яростными требованиями: «Долой предателя и тирана, который убил судью, посланного императором, чтобы наказать его злодеяния!»{855} И действительно, это официальное лицо так и не прибыло в Перу. Молодой Альмагро до этого момента не выказывал большого интереса к тому, чтобы отомстить за своего отца. Он был сыном Альмагро от панамской индеанки. Писарро посоветовался со своими друзьями – Франсиско де Чавесом и Хуаном Бласкесом, исполнявшим роль его заместителя на губернаторской должности, и последний сказал: «Не беспокойтесь, пока я держу этот жезл в своей руке, никто не посмеет напасть на вас». Трое друзей выработали план: Писарро должен был притвориться, что он болен, ввиду чего не может пойти на мессу, а вечером отдаст приказ своим кавалеристам схватить молодого Диего Альмагро и некоторых из его сообщников{856}.

Когда настало время мессы, альмагристы собрались, чтобы убить Писарро на пути в церковь. Когда он не появился, они послали священника, баска Доминго Руиса де Дураму, в дом Писарро, чтобы выяснить, что произошло{857}. Писарро пригласил священника в дом и попросил отслужить мессу. Он слушал мессу вместе с мэром доктором Веласкесом, своим заместителем Франсиско де Чавесом и своим единоутробным братом Франсиско Мартином де Алькантара, который обычно ему прислуживал. Услышав какой-то шум и крики на площади снаружи, Писарро попросил Чавеса пойти посмотреть, что там происходит. Чавес, не подозревая худого, вышел наружу и начал выяснять у собравшейся толпы, чего им надо. Перед дверью Писарро собрались сорок человек, включая некоторых из тех, кого называли «чилийцами». Индейские слуги разбежались, их примеру последовал и доктор Веласкес. У Писарро не было доспехов, только меч и щит. Вместе со своим единоутробным братом и двумя пажами он принялся, как мог, защищать дверь, однако в скором времени Мартин де Алькантара, Чавес и пажи были убиты. Писарро остался один; его окружили и нанесли рану в горло. По рассказам, перед смертью он сложил знак креста из большого и указательного пальцев своей руки и умер, целуя этот крест{858}. На тот момент ему было около шестидесяти пяти лет.

Хуан де Рада, наиболее выдающийся из врагов Писарро, настоял, чтобы молодой Альмагро сел на коня и объехал Лиму, провозглашая, что у этого города больше нет другого губернатора, кроме него. Резиденции Писарро и его соратников, включая дом ненавидимого всеми секретаря Антонио Пикадо, а также жилище Мартина де Алькантара, были разграблены. Пикадо вскоре схватили и также убили, предварительно подвергнув мучительным пыткам.

Один из друзей Писарро, Хуан де Барбаран из Трухильо[102], вместе со своей женой и несколькими черными рабами, набравшись храбрости, перенесли тело Писарро в построенный покойным губернатором собор, где его и похоронили с разрешения Диего Альмагро. Впоследствии Барбаран также взял на себя заботу о детях Писарро и проследил за распределением его многочисленного имущества. «Чилийцы», выйдя на площадь, прокричали о том, что Диего Альмагро-ихо (сын), возрастом двадцать один год, является ныне королем Перу. Сам местисо принес присягу в более скромном ключе – как губернатор – и назвал де Раду своим капитан-генералом. Несколько других его сподвижников заняли опасно ненадежные должности судей и военных командиров. Оставались еще и «монархисты», и вскорости они объединились. Их главнокомандующим был Педро Альварес де Ольгуин, а главными военачальниками при нем – Алонсо де Альварадо, Гарсиласо де ла Вега и Педро Ансунес. Новая междоусобная война была неизбежна.

Писарро умер богатым человеком. В его многочисленных энкомьендах на него работали 30 тысяч индейцев, которых он сам себе назначил, а также около 400 испанцев и большой штат «криадос» – термин, включающий в себя многие разновидности подчиненного положения, но по существу означающий «иждивенцев»{859}. Большинство из них были выходцами из Эстремадуры, и роль, которую сыграли в его жизни уроженцы Трухильо, всегда была значительной.

В Перу особый интерес Писарро вызывали его энкомьенды в долине Юкай, включая Сеха-де-Сельву с ее плантациями коки, – раньше эти земли всегда оставлялись для личного пользования инкских правителей. Писарро также имел энкомьенды в Чукияго, Пуне, Уайласе (где были очень богатые сельскохозяйственные угодья), Чиму, Кончукосе, Лиме и Чукитанасе. Он разрабатывал рудники Порко вместе со своим партнером Гарсией де Сальседо, который стал компаньоном его дочери Франсиски. Кроме того, у него был рудник в Кольяо, управителю которого в 1535 году он платил 5 тысяч песо в год.

Эрнандо и Гонсало Писарро имели энкомьенды в соседней долине Тампу{860}. Епископ Берланга, который был известен тем, что насадил банановые плантации в колонии Санто-Доминго, замечал: «Общеизвестно, что ваша светлость, а также ваши братья и чиновники имеют не меньше индейцев, нежели Его Величество и все остальные испанские конкистадоры, вместе взятые»{861}. Удержать их, впрочем, было не так-то просто.

Глава 26

Вака де Кастро в Перу

У миссис Пипчин была манера нападать на всех кротких людей; и ее друзья говорили, что в этом нет ничего удивительного, после перуанских-то копей!

Чарльз Диккенс, «Домби и сын»

Перу было слишком богатой страной, чтобы оставить ее без губернатора. Поэтому, не прошло и нескольких месяцев со дня убийства маркиза, как в Совете Индий было названо имя кандидата на замещение этой должности. Это не было имя Эрнандо Писарро – что могло бы показаться логичным, учитывая значительную роль, сыгранную им в завоевании Перу: Эрнандо находился в тюрьме в Медине-дель-Кампо. Не было это и имя Гонсало Писарро – который, будучи губернатором Кито, находился в Амазонии в поисках корицы и был обойден вниманием, несмотря на то что являлся официальным наследником Франсиско. Человеком, предложенным в качестве временного губернатора, был Кристобаль Вака де Кастро, уроженец Леона, исполнявший должность судьи в Вальядолиде.

Кобос и Гарсия де Лоайса ранее рекомендовали этого человека на исполнение обязанностей губернатора Перу наряду с Писарро, и, хотя никто до сих пор не понял, что это может означать на практике, он уже был в пути – к Кито, если не к Лиме. Предполагалось, что рано или поздно будет назначен вице-король, как это произошло в Мексике, и когда это случится, Вака де Кастро чинно и благородно уступит ему место.

Пока Вака де Кастро не добрался до Перу, он попросил трех человек действовать от его имени: доминиканца фрая Томаса де Сан-Мартина, Херонимо де Алиягу, образованного приверженца Писарро, и Франсиско де Баррионуэво. Первый был провинциалом доминиканского ордена в Перу; это был гуманный и добросердечный человек, которому позднее предстояло сыграть решающую роль в создании университета Сан-Маркос в Перу. С Алиягой, уроженцем Сеговии, мы уже встречались прежде. В недавнем времени он был инспектором сокровищ, захваченных в Куско. И наконец, Баррионуэво был выдающимся конкистадором, который уже успел побывать во Флориде с Понсе де Леоном, искал жемчуг на Кубагуа, а также на него было возложено подавление индейского мятежа в Санто-Доминго, возглавляемого Энрикильо{862}. Вместе со своим племянником Педро он возвел первое каменное строение на острове жемчуга – Кубагуа. Побывал он также и на терра-фирме[103], где организовал плацдарм для торговых операций в Перу. Он заключил торговое соглашение с одним из крупнейших предпринимателей, Антонио де Риберой, также магистратом, с которым делил прибыли от рудника{863}. Он был владельцем прибыльного сахарного завода в Пуэрто-Плате на северном побережье Санто-Доминго. Ввиду всего этого его интересовал широкий спектр имперских завоеваний Испании; немецкий историк Энрике Отте по праву называл его «одним из самых любопытных людей в истории Америки»{864}.

Письмо от Вака де Кастро с объяснением новых обязанностей фрая Томаса, Алияги и Баррионуэво было получено первым из поименованных в новом доминиканском монастыре в Лиме, который передал доминиканцам Франсиско Писарро, – в то время это была лишь временная постройка, однако для монастыря уже было выбрано великолепное место, благодаря которому законченное здание впоследствии станет шедевром колониальной архитектуры{865}. Городской совет Лимы с готовностью поддержал новое назначение, однако вслед за этим, очевидно, бежал из города, поскольку подозревалось, что Диего де Альмагро-ихо собирается сжечь все поселение. Впрочем, когда Вака наконец прибыл и облачился в одеяние действующего губернатора, многие ненадежные друзья и союзники молодого Альмагро тотчас покинули его.

Некоторые «чилийцы» – выжившие участники путешествия Альмагро в Чили – предлагали, чтобы Альмагро-младший или они сами убили оставшихся сторонников Писарро, которых они держали в плену и которые были полностью в их власти; среди этих пленников был и хронист Педро Писарро. Однако недавно прибывший в Перу лисенсиадо Родриго Ниньо (сын Эрнандо Ниньо, толедского рехидора) возражал против подобных действий, и вместо этого пленников заточили в трюме корабля, стоявшего в порту Арекипа, капитаном которого был некий Педро Гомес. Как оказалось, этот Гомес имел определенную цену, и писарристы выяснили, что цена эта составляла 500 дукатов, посредством которых они и выкупили свою свободу{866}.

Вака де Кастро прибыл в Кито, оттуда отправился в Трухильо. И писарристы, и экс-альмагристы толпились у него в приемной. Вскоре в его распоряжении оказалась и армия. Ее командиром стал Гомес де Тордойя из Бадахоса, бывший друг маркиза; в момент его смерти он был на охоте. Когда до него дошли вести о смерти Писарро, он сказал: «Сейчас время для войны и кровопролития, а не для охоты и увеселений». Впрочем, в те времена войны все еще были прежде всего занятием для благородных{867}.

Вскорости Вака добрался до Лимы. Здесь он назначил Баррионуэво своим главным помощником, в то время как Хуан Велес де Гевара, юрист из Хереса-де-ла-Фронтера, стал капитаном его аркебузиров, значение которых возрастало с каждым днем. Они с волнением ожидали прибытия Альмагро-младшего, поскольку силы последнего были велики. Однако их беспокойство было напрасным: тот по-прежнему находился в Куско, а два его главных помощника, Гарсия де Альварадо и Кристобаль Сотело, настолько рассорились, что первый убил последнего на главной площади города.

Важно заметить, что никто из этих драчливых конкистадоров не был соратником братьев Писарро в великих битвах прежних дней; все это были люди новые, появившиеся в стране меньше пяти лет назад. Гарсия де Альварадо, например, прибыл в Перу вместе со своим родственником Педро де Альварадо в 1535 году. И вот теперь, чтобы спасти себя, он решил убить молодого Альмагро, своего предполагаемого командира. Он пригласил его к себе на банкет; Альмагро поначалу принял приглашение – но в последний момент, заподозрив неладное, отказался, сказавшись больным. Альварадо пришел к нему и принялся уговаривать, и, очевидно, все же убедил изменить свое решение. Когда они двинулись в направлении резиденции Альварадо, тот объявил ему: «Вы арестованы». Альмагро отвечал: «А вы не арестованы, но мертвы», – и убил его на месте{868}. После этого Альмагро и его 250 всадников выступили против Вака де Кастро, чьи силы были втрое больше.

Они сошлись в июне 1542 года, возле Уаманги, на поле, называемом Чупас. Прежде чем армии начали сражение, Вака де Кастро, с присущим ему благоразумием, выслал двоих своих людей, Диего Меркадо и Франсиско де Идиакеса, предлагая свои условия, включающие всеобщее помилование. Бесстрашный Альмагро сказал, что он пойдет на компромисс при условии, что помилование будет включать всех его сторонников, а также что он, Диего де Альмагро, будет назначен губернатором нового королевства «Новое Толедо» (то есть Чили) и управляющим тамошними золотыми рудниками.

Зная, что многие из людей Альмагро не испытывают энтузиазма относительно предстоящего сражения, Вака также послал Алонсо Гарсию, который должен был приватно предложить условия многим из капитанов Альмагро; однако несмотря на попытку замаскироваться, Диего разоблачил его и повесил. После этого Альмагро принялся готовиться к битве. Вака, огласив список преступлений Альмагро, сделал то же самое. Это было еще одно трагическое событие в трагической ранней истории Перу.

Главным командиром Вака де Кастро был кузен Гарсии де Альварадо, Алонсо. Его другими военачальниками были Альварес Ольгуин, Гомес де Альварадо, бывший с Кортесом во всех его кампаниях в Новой Испании, Педро де Вергара и Велес де Гевара. Нуньо де Кастро командовал его аркебузирами. Сам Вака де Кастро, произнеся перед сражением пылкую речь, оставался в тылу{869}.

С Альмагро был Педро Суарес, прежде сражавшийся в Италии. Другими его командирами были Диего де Охеда, Мартин де Бильбао, Хуан де Онья, Диего Мендес, Педро де Оньяте, Хуан Бальса и Хуан Тельо де Гусман. Суарес заверил Альмагро, что он теперь может выиграть любую битву только благодаря артиллерии, что в данном случае могло оказаться правдой, поскольку его пушками командовал Педро де Кандия, бывший король артиллерии Писарро, который за последние годы поразительное число раз менял стороны{870}. Однако на этот раз Кандия предал еще одного командира и намеренно направил свои пушки слишком высоко, так, чтобы они не причинили никакого вреда. Альмагро, поняв, что происходит, приказал казнить его как изменника. По словам Педро Писарро, настоящее сражение не началось до наступления темноты; он отметил также, что пехотинцы роялистов распевали победные песни среди общей сумятицы, и это повергло кавалерию Альмагро в состояние уныния{871}.

Затем Педро Суарес, согласно его собственным воспоминаниям, объявил молодому Альмагро: «Милорд, если бы ваша светлость последовала моим советам, мы бы одержали сегодня победу. Но вы предпочли внять советам других, и из-за этого мы обречены на поражение. Я не желаю оказаться на проигравшей стороне, поэтому, если ваша светлость не позволяет мне победить на моих условиях, я добьюсь этого на других». С этими словами он рысью припустил к позициям Вака де Кастро и присоединился к его войску. Были и другие, кто действовал в этой битве подобным же образом. Аркебузиры Альмагро, однако, продолжали причинять противнику существенный урон; ими были убиты несколько важных роялистов, таких как Гомес де Тордойя и Альварес Ольгуин.

Сражение не утихло и ночью и продолжалось до тех пор, пока Альмагро-ихо не признал свое поражение и не отправился, безутешный, обратно в Куско. Здесь его в скором времени арестовали Родриго де Саласар, который некогда был при нем заместителем, и Антон Руис де Гевара, которого он лично назначил магистратом. На следующий день Вака вошел в Куско и распорядился обезглавить Альмагро-ихо на том же месте, где умер его отец. Вслед за отцом он был похоронен в церкви ордена мерседариев. Однако некоторым из альмагристов (например, Диего Мендесу), удалось бежать в леса, где их с радостью принял Манко Капак.

Эта победа ознаменовала начало нескольких лет относительного спокойствия в Перу. Вака де Кастро правил землями жесткой рукой. Он распределил тех индейцев, у кого не было хозяев, среди тех конкистадоров, у кого не было индейцев, но кто отличился, сражаясь на его стороне на войне. Законы, вводимые Вакой, в целом были популярны среди индейцев, которые признавали, что они сравнимы с законами их собственных правителей прошлого{872}. Среди испанцев, разумеется, нашлись и недовольные – например некий Эрнандо Могольон, который сражался хорошо, но не получил индейцев. Вака, выслушав его доводы в свою пользу, согласился с ними и дал ему энкомьенду. Также Вака послал заслуженных командиров в отдаленные места для новых завоеваний: Вергара – в Пакамуру, Диего де Рохаса, Николаса де Эредиа и Фелипе Гутьерреса – в Мусу, Велеса де Гусмана – в Муйюпамбу, Алонсо де Монроя – на помощь Вальдивии в Чили. Однако хотя и казалось, что Вака наконец сумел организовать мирное поселение, впереди было еще немало трагедий.

Тем не менее, какое-то время оставшиеся в живых члены семьи Писарро не были задействованы в этих битвах, поскольку их предполагаемый лидер, Гонсало, физически оказался далеко от центра сосредоточения власти.

Глава 27

Гонсало Писарро и Орельяна в поисках корицы открывают Амазонку

Следует тебе знать, Санчо, что у испанцев и всех, кто садится на корабли в Кадисе, чтобы отправиться в Ост-Индию, есть одна верная примета, по которой они узнают, что пересекли линию равноденствия: как только это случается, на всех людях, сколько их ни есть на корабле, подыхают вши…

Сервантес, «Дон Кихот»

В конце 1540 года Франсиско Писарро назначил своего младшего брата, обаятельного и доблестного Гонсало, губернатором Кито. Это давало Гонсало контроль над всей северной частью старой империи инков. У Атауальпы там были сторонники. Писарро также выделил Гонсало энкомьенду, в которую входили индейцы-каньяри, – лучшие друзья испанцев среди туземного населения.

Гонсало, однако, повел себя на новой должности необычным образом. Официально он занял губернаторское место 1 декабря 1540 года – и тотчас же со рвением принялся организовывать экспедицию, целью которой было отыскать корицу на восточных склонах величественных Андских гор.

Корица естественно произрастает в Бразилии, хотя общее мнение гласит, что по качеству она уступает аналогичному продукту, какой можно найти в Азии, – например на Цейлоне. Кору коричного дерева измельчают, вымачивают в морской воде и затем дистиллируют, в результате чего получается ароматическое масло золотистого цвета. Благодаря его отчетливо выраженному запаху и вкусу, это масло к XVI веку уже пользовалось большим спросом в кулинарии. Поиск корицы и был движущей силой затеваемой экспедиции.

Гонсало Писарро выступил из Кито в феврале 1541 года. С ним были около 200 испанцев, большое число индейских носильщиков – хотя, разумеется, это число даже не приближалось к четырем тысячам, упоминаемым хронистами, – множество лам в качестве вьючных животных, около 200 свиней, взятых для прокорма людей в дороге, а также множество бойцовых собак, без которых в те времена не обходилась ни одна испанская армия.

На тот момент власть Гонсало Писарро основывалась главным образом на его связи с братом-маркизом, однако, по-видимому, он и сам обладал магнетической притягательностью прирожденного лидера. Как впоследствии выскажется один из конкистадоров, Ортигуэра: «В этом предприятии за ним следовало большое число благороднейших и значительнейших людей королевства». «Было большим достижением, – добавляет Ортигуэра, – сделать так, чтобы они все собрались вместе, и с ними 260 лошадей», а также немалое количество аркебуз и арбалетов, боеприпасов и других военных аксессуаров, рабов и индейцев: «…отряд, внушающий чувство трепета и хорошо подготовленный к любым превратностям судьбы»{873}.

Вначале они двинулись на восток, перевалив через Анды, о чем Гонсало сообщает: «Мы оказались в очень пересеченной и поросшей лесом местности, с огромными горными хребтами, откуда нам пришлось прокладывать дороги заново не только для людей, но и для лошадей». По меньшей мере сотня индейцев умерли от холода при переходе через Анды. Так они продвигались, пока в шестидесяти лигах (180 милях) к востоку от Кито не оказались на поросшем джунглями плоскогорье в истоках Напо, крупной извилистой реки с большим водосбором{874}, в области, которую они назвали Сумако и где, по их предположениям, должны были расти коричные деревья.

Из Сумако Гонсало и его люди спустились в прекрасную долину полноводной реки Кока и проследовали вниз по ее течению до места, где берега сужались и был участок с быстрым течением. Здесь Гонсало построил деревянный мост, по которому переправил экспедицию на северный берег. Здесь они оставались на протяжении нескольких недель.

В этом месте к ним присоединился меньший отряд, которым командовал еще один эстремадурец, Франсиско де Орельяна. Этот конкистадор, хотя он и носил имя места, расположенного в прекрасной долине, называемой Серена, на самом деле был рожден в Трухильо, как и братья Писарро, и также, подобно им, был отдаленным родственником Эрнана Кортеса{875}. Он побывал в Никарагуа в 1527 году, и, вероятно, был одним из тех львиных сердец, что пришли в Перу вместе с Альварадо в компании Педро Альвареса де Ольгуина, еще одного эстремадурского друга Писарро.

Орельяна обосновался в Пуэрто-Вьехо и впоследствии был одним из старших командиров, помогавших братьям Писарро в Лиме и Куско. Он командовал отрядом из 700 человек, который Эрнандо Писарро послал в Куско[104], и потерял глаз при Лас-Салинас. На каком-то этапе своих приключений он немного научился языку кечуа. Затем он был послан Франсиско Писарро восстанавливать поселение возле порта Гуаякиль и Ла-Кулата, которое было основано Беналькасаром, но затем разрушено индейцами. Он стал связующим звеном между tierras del sur[105] и эквадорскими равнинами.

Началось обсуждение, как пройти по суше непосредственно из Кито к Mar del Norte, т. е. Атлантике. Пионером в этой области был Гонсало Диас де Пинеда, первый испанец (или европеец, если на то пошло), пересекший великий Андский хребет{876}. Орельяна вскорости сделался капитан-генералом, или заместителем губернатора, этой провинции – то есть заместителем Франсиско Писарро. На этих постах Орельяна показал себя ярым противником сексуальных отклонений: по его приказу двое его соотечественников были сожжены по обвинению в содомии, а все их имущество конфисковано{877}. Затем начальником Орельяны стал Гонсало Писарро.

Гонсало Писарро ожидал, что Орельяна станет ему помогать и сопровождать его, и тот всячески стремился к этому. Однако сперва ему пришлось спуститься к Гуаякилю на тихоокеанском побережье. Из-за этого он не успел присоединиться к Гонсало в феврале и нагнал своего командира только к концу марта. Они встретились в месте под названием Кема, приблизительно в 400 милях к востоку от Кито. Но Орельяна и двадцать три его сотоварища были на грани истощения, и к тому же, как говорили современники, ни у кого из них не было никакого оружия, кроме меча и щита. В Кема была саванна около шести миль в длину и порядка мили в ширину, так что это место вполне подходило для отдыха. Гонсало Писарро допросил – весьма жестоко – нескольких индейских вождей, которые, как он подозревал, могли рассказать ему о лежащих впереди областях. Они сообщили, что там можно найти хорошие земли с многочисленным населением, носящим одежду, но большинство знало лишь о лесах, как правило затапливаемых водой. Писарро, тем не менее, стремился вперед, в поисках пищи и плодородной земли, пока Орельяна отдыхал.

На время этого рекогносцировочного броска Гонсало Писарро оставил лошадей позади. Он отсутствовал семьдесят дней и нашел несколько коричных деревьев. Корица, однако, находилась здесь не в коре, а в виде цветочных бутонов, экземпляр которых Гонсало отослал королю.

Небольшой отряд под предводительством полевого командира Гонсало, Антонио де Риберы, который был родом из аристократического семейства в Сории, пошел дальше вперед и обнаружил поселения на берегу, как они тогда решили, какой-то новой реки (которая впоследствии оказалась той же Напо). В самом деле, их жители носили одежду. Гонсало забрал у этих индейцев около пятнадцати каноэ, на которых – как он вспоминал —

«…мы проплыли вверх и вниз по главной реке в поисках пищи, и [также] мы построили бригантину для защиты и сопровождения каноэ, поскольку мы были вынуждены пересекать реку с одного берега на другой, и без нее не смогли бы поддерживать людей в надлежащем состоянии – как с точки зрения провизии, так и с точки зрения переноски оружия и боеприпасов для аркебуз и для арбалетов, а также железных ломов и мотыг [не говоря о подковах для лошадей]. Однако индейские проводники сообщили мне, что впереди у нас лежит огромный ненаселенный регион, где нет совершенно никакой пищи»{878}.

К этому времени Орельяна присоединился к Гонсало Писарро. Он был против постройки бригантины, но после того, как решение было принято, хотя и вопреки его собственному мнению, будучи де-факто вторым по старшинству, он озаботился поисками железа для гвоздей и леса для обшивки. В лесе недостатка не было, равно как и в лианах для такелажа, смоле, а также в металле для ковки гвоздей.

На этих каноэ и на бригантине, которую назвали «Сан-Педро», Гонсало Писарро со своими людьми добрался до слияния рек Коки и Напо. Снаряжение, припасы и больных разместили на бригантине, командовать которой поручили Хуану де Алькантара (судя по его имени, он, вероятно, был из Эстремадуры). Остальная часть экспедиции вместе с лошадьми пробиралась вдоль берега реки, невзирая на то, что подлесок был густым, временами попадались болота, а порой и притоки, впадавшие в Напо, из-за чего приходилось строить мосты. Провизии было немного; к этому времени все экспедиционные свиньи были уже съедены. Так путешественники продвигались на протяжении сорока дней, за которые прошли еще 150 миль.

Орельяна сообщил Писарро, что он сумел поговорить с проводниками, которых считал надежными (его кечуа к тому времени был уже вполне неплох), и те сказали, что лежащие впереди незаселенные земли поистине обширны и что в них невозможно найти никакой еды, вплоть до того места, «где некая великая река сливается с той, по которой мы сейчас спускаемся, и что от этого места еще один день пути вверх по той другой реке, и там можно будет в изобилии найти маис. И еще капитан Орельяна сказал мне, что, имея целью послужить Его Величеству и ради любви ко мне, он согласен отправиться на поиски этой пищи туда, где, по словам индейцев, она находится, и что если я дам ему бригантину «Сан-Педро» и каноэ и шестьдесят человек команды, он отправится искать эту пищу и доставит ее к нам»{879}.

Гонсало доверял Орельяне, поскольку тот на протяжении долгого времени был большим другом семьи Писарро; к тому же они оба были родом из Трухильо. Поэтому Писарро согласился и выделил ему пятьдесят семь человек – однако оговорил, что Орельяна должен вернуться обратно через двенадцать дней{880}.

Это был переломный момент в жизни Орельяны, с которого началась его слава, но также и ужасные обвинения, которые ему впоследствии предъявлялись. Ибо Орельяна уплыл на бригантине, взяв с собой около десяти каноэ и пообещав привезти Писарро провизию, буде ее удастся раздобыть, однако обратно он так и не вернулся.

Орельяна увез с собой на «Сан-Педро» много тяжелых грузов – большую часть одежды и постельных принадлежностей экспедиции, боеприпасы и военное снаряжение, запас оружия, небольшое количество еды – но, вероятно, на борту все же не было золота и изумрудов, как впоследствии утверждали Гонсало Писарро и его сподвижники. На второй день плавания, все еще находясь на реке Напо, «Сан-Педро» натолкнулась посреди течения на упавшее дерево и получила серьезные повреждения. Если бы корабль не был достаточно близко к берегу, он мог бы утонуть. Но Орельяне и его команде удалось вытащить «Сан-Педро» на берег реки и залатать пробоину, после чего они продолжили путешествие. Течение в этих местах было быстрым, так что они обнаружили, что делают по шестьдесят, а то и семьдесят пять миль в день. Ширина реки постоянно увеличивалась по мере впадения в нее меньших притоков, в основном с правой стороны, т. е. с юга.

За первые три дня путешествия они не увидели ни одного поселения. Поскольку к этому времени они уже удалились на большое расстояние от того места, где оставили Гонсало, и поскольку провизии оставалось совсем мало, а дальнейший маршрут был совершенно неясен, Орельяна и его главные соратники вскорости начали думать о возвращении – и о том, как им справиться с мощным течением, против которого им теперь придется грести. Фрай Карвахаль, капеллан экспедиции, записал, что уже очень скоро они поняли, что им придется выбирать из двух зол: одно, которое капитан и большинство его командиров считало менее опасным, состояло в продолжении путешествия вниз по реке, другое же, почти наверняка сулившее верную смерть, заключалось в попытке вернуться против течения. Третий вариант – вернуться обратно по суше – выглядел неосуществимым.

Таким образом, они продолжили путь, не имея никакого представления о том, что им может встретиться. Они понимали, что рано или поздно река выйдет к Атлантическому океану – но никто не знал, насколько далеко он может находиться. Провизия к этому времени уже почти совсем кончилась; испанцы дошли до того, что варили сапоги, ремни и другие кожаные предметы одежды, порой приправляя их травами. Впрочем, никто не знал, какие из местных трав съедобны, поэтому несколько человек отравились и были на грани смерти, «ибо они стали подобны безумным и здравый смысл покинул их»{881}. Действительно, у них еще оставалось немного маиса и вина, но последнее фрай Карвахаль пытался сохранить, чтобы можно было служить мессу.

Впрочем, через какое-то время положение начало улучшаться хотя бы в одном смысле: вскоре после начала нового, 1542 года Орельяна и его испанцы начали слышать отдаленный бой барабанов. Понемногу стало очевидно, что они находятся невдалеке от индейского пуэбло. Затем, после нескольких недель, за которые им не встретилось ни души, испанцы увидели четыре каноэ, полные индейцев. Пустив «Сан-Педро» на полной скорости вниз по течению, Орельяна обнаружил индейский поселок – они с товарищами решили, что это пуэбло Апария, расположенный скорее всего возле слияния рек Напо и Курарай, речки с черной водой, главного притока Напо. Орельяна обратился к собравшимся местным старейшинам, объяснив им на кечуа, что они не должны бояться, поскольку он и его друзья не причинят им никакого вреда или зла. Вождь племени был доволен и спросил, не нужно ли испанцам что-нибудь. «Только пища», – ответил Орельяна. В скором времени им принесли множество разнообразного мяса, включая дичь, рыбу разных видов, а также маис, юкку и батат.

После того как люди поели, Орельяна собрал своих пятьдесят с чем-то спутников на совещание. Он сообщил, что хочет вернуться на корабле вверх по реке, чтобы присоединиться к Гонсало Писарро, сколь бы трудно выполнимой ни казалась эта задача. Однако большинство его соратников считали, что это «будет для нас катастрофой, если мы попытаемся вместе с вашей светлостью подняться вверх по реке»{882}. Они высказали надежду, что Орельяна не станет ставить их в неловкое положение, когда они будут вынуждены выказать ему неповиновение и таким образом сделаться изменниками – прибавив, что, с другой стороны, они с готовностью последуют за ним, если он изберет другой путь, на котором их жизни, возможно, будут спасены. В завершение они объявили, что «моряки – и те, кто находится здесь, и те, кто плыл на корабле и в каноэ, – уверяют, что мы находимся более чем в 600 милях сухопутного пути от того места, где расположены экспедиционные войска губернатора Гонсало, и все это без единой дороги или поселения, но, напротив, весьма дикие и поросшие лесами области, о чем нам довелось в полной мере узнать по собственному опыту».

Как было принято у испанцев в то время, все, кто был согласен с этим, изложили свои взгляды на бумаге, после чего подписали документ. Там можно видеть имена монаха-доминиканца Гаспара де Карвахаля, нотариуса Франсиско де Исасаги, а также нескольких Энрикесов, Гутьерресов и Родригесов.

На следующий день, 5 января 1542 года, Орельяна позвал нотариуса Исасагу и объявил, что, хотя это и не совпадает с его желанием, экспедиция будет продолжаться далее, при условии, что они некоторое время подождут и посмотрят, не смогут ли Гонсало Писарро и его спутники их нагнать – ибо в противном случае, поскольку у них на борту находится много вещей, принадлежащих людям Гонсало, они рискуют быть обвиненными в воровстве. Эта сцена – заявление, сделанное в присутствии нотариуса, в месте настолько отдаленном, что скорее всего на протяжении тысячи миль вокруг нельзя было найти другого европейца, на берегу реки, которую до тех пор не посещал ни один европейский путешественник, – иллюстрирует поразительную сторону великого испанского завоевания.

Позднее вокруг этой беседы было много споров. Некоторые, например Торибио де Ортигуэра, говорили, что, по их воспоминаниям, они могли бы без труда вернуться обратно. Другие, в их числе Педро Домингес Мирадеро, считали, что мощное течение и дожди не дали бы им подняться вверх по реке даже на небольшое расстояние. Еще кое-кто говорил, что бригантина не смогла бы вернуться обратно, и это оставляло им только каноэ, которые в таком случае оказались бы перегружены. Сам Орельяна, судя по всему, был обуреваем желанием увидеть место, где реки, по которым он плыл, достигают океана.

Тем временем он от имени короля завладел пуэбло, в котором они находились, и дал ему имя Виктория. Фрай Карвахаль отмечал:

«Мы оставались в этом пуэбло дольше, чем следовало бы, съедая все, что могли найти (индейцы перестали регулярно приносить нам еду), так, что впоследствии, когда мы выступили в путь, мы сумели развить большую скорость; мы снова и снова обсуждали, нет ли какого-нибудь способа выяснить, что происходит в лагере Гонсало Писарро»{883}.

Орельяна объявил, что выдаст 6000 кастельяно тем из своих людей, кто согласится вернуться, чтобы донести новости до Гонсало, и пообещал им также двух черных рабов. Однако вызвались всего лишь трое, да и те так и не выступили в путь.

Испанцы покинули амазонское пуэбло 2 февраля, в день праздника Канделярия, т. е. освящения свечей в память очищения Богородицы. На веслах они пошли вниз по Напо, минуя место, где воды были чересчур неспокойны, и оказались в области, где их атаковали москиты. Здесь их посетил вождь по имени Ирриморрани, который принес им провизию, включая черепах и попугаев. Одиннадцатого февраля, примерно в полутораста километрах ниже впадения в Напо реки Курарай, Орельяна и «Сан-Педро» наконец выбрались к самой Амазонке, неподалеку от нынешнего Икитоса, в месте, называемом сейчас Франсиско-де-Орельяна.

На следующем привале они получили вдоволь еды – черепах, морских коров, жареных обезьян, жареных кошек и куропаток. Орельяна прочел местным индейцам проповедь, объяснив им, что испанцы – христиане и вассалы «императора христиан и короля Испании, Карла». «Мы – дети солнца», – сообщил им Орельяна{884}. Индейцы с видимым удовольствием выслушали это примечательное заявление.

Орельяна принялся строить другой корабль на замену «Сан-Педро», к этому моменту почти развалившемуся. Эстремадурец Хуан де Алькантара и галисиец Себастьян Родригес пообещали изготовить необходимое количество гвоздей, невзирая на то, что ни один из них не имел опыта в подобных делах. Они выполнили обещание: через двенадцать дней 2000 гвоздей были готовы. Для этого они соорудили меха из сапог и построили кузнечный горн. Испанцы валили деревья и обтесывали бревна, вместо пакли для заделки щелей использовали хлопок, вместо дегтя – свежую смолу, собранную с деревьев. Новый корабль был готов приблизительно через сорок дней. Руководителем всех этих действий был Диего Мексия, плотник. Он писал: «Удивительно было наблюдать, с какой радостью работали наши спутники. Среди них не было ни одного, кто был бы привычен к подобной работе, однако, тем не менее, они вели себя так, словно были профессионалами»{885}. Испанцы не забывали о том, что амазонские индейцы рубят лес только в последней четверти лунного цикла – чтобы избежать гниения древесины, которое, по их верованиям, было неизбежно, если рубить в другое время. Таким образом Орельяна и его отряд провели Великий пост 1542 года.

В апреле Орельяна быстро двинулся вниз по Амазонке на двух кораблях – «Сан-Педро» удалось отремонтировать. Когда русло реки стало шире, для них оказалось невозможным высаживаться на берег на ночевку, и опять начались перебои с провизией. Впрочем, 6 мая им удалось подстрелить из арбалета грифа, а также в тот день была поймана крупная рыба. С этого момента, согласно фраю Карвахалю, «нас ждало еще больше невзгод, голода и незаселенных земель, чем прежде, ибо река несла нас от одной заросшей лесом территории к другой, и мы не могли найти места для сна, не ловилась [больше] и рыба, ввиду чего нам опять пришлось вернуться к нашему привычному рациону из трав и время от времени – поджаренного маиса»{886}.

Двенадцатого мая они достигли устья реки Тефе при ее впадении в Амазонку, где их внезапно окружило множество каноэ с индейскими воинами. Орельяна приготовился к битве, но увы – порох для аркебуз отсырел, и им пришлось полагаться только на арбалеты. Последовала беспорядочная стычка; половина из пятидесяти испанцев очень скоро оказались в воде, зато Орельяна и Алонсо де Роблес вместе с другой половиной сумели захватить речное пуэбло, где они раздобыли немало провизии, включая черепах, которых держали в загонах, множество рыбы, сушеного мяса и галет. Все это они погрузили на свою новую бригантину и вновь пустились вниз по реке – к этому моменту они уже могли использовать аркебузы, поскольку боеприпасы немного подсохли. Тем не менее, индейцы продолжали наседать, и у путешественников было несколько трудных моментов; самого Орельяну едва не убили, когда нападавший на него индеец в свою очередь был убит выстрелом из аркебузы.

Вскоре два корабля добрались до Омагуа. Это была первая территория, на которой ни Орельяна, ни кто-либо из его друзей не имел возможности общаться с туземцами, поскольку язык, на котором те говорили, не имел никакого сходства с кечуа. Были и другие неожиданности. Так, например, индейцы этого региона оказались искусными гончарами, и фрай Карвахаль даже отметил, что здешняя керамика «превосходит то, что изготавливают в Малаге»{887}, – теперь она известна под названием «керамика гуарита». Также испанцы обнаружили двух гигантских идолов, затейливо украшенных перьями.

В этом месте располагался речной город около шести миль в длину, чей властитель, Пагуана, принял испанцев дружелюбно. Индейцы встречали их в своих домах так, как если бы не было ничего более естественного, чем привечать чужеземцев, несмотря на то что они никогда прежде не встречали людей, подобных кастильцам. Карвахаль писал, что «…от этого пуэбло отходило много дорог вглубь страны, по которым перемещались ламы, и повсюду можно было видеть немало серебра». Люди выглядели довольными и носили одежды ярких цветов. Питались они, судя по всему, разнообразными фруктами: здесь росли ананасы, груши, вишни и авокадо{888}.

Еще один посещенный ими речной город также тянулся на несколько миль, причем в каждом его районе имелась своя пристань. Здешние дома были приспособлены для проживания на земле, однако у людей были также просторные жилища на деревьях, «подобные сорочьим гнездам», в которых держалось все необходимое на случай разлива реки{889}. В некоторых городах испанцев встречали «изрядной войной», другие снабжали их продовольствием, в третьих люди бежали от них. Таким образом Орельяна и его люди достигли слияния Амазонки с другой рекой, которую они назвали Рио-Негро, «Черная река», под каковым названием она и известна с тех пор, поскольку ее воды были «черны как чернила», и после ее впадения в Амазонку более чем на шестьдесят миль вниз по течению вода сохраняла тот же зловещий черный цвет{890}.

После слияния двух могучих рек Орельяна и его спутники встретили невероятное количество разнообразных городов. В одном было две башни, в нескольких имелись храмы Солнца, а еще в одном один из индейцев сообщил им знаками, что местное население – «подданные амазонок, которым служат, лишь принося им перья попугаев, которые те используют для выстилки крыш своих домов». Выяснилось, что существует некая знатная женщина, которая правит всей этой территорией, руководя войнами этих женщин с пылом и рвением{891}. Именно эти невероятные сведения побудили Орельяну назвать реку, которую им суждено было вскорости так хорошо узнать, Амазонкой.

Спустя недолгое время они достигли еще одного великого слияния, где в Амазонку впадала река Мадейра. Здесь в одном из городов они захватили в качестве потенциальной переводчицы одну из индейских девушек, которая рассказала им, что в глубине материка живут много христиан, и среди них две белые женщины – судя по всему, их оставила за одиннадцать лет до этого, в 1531 году, экспедиция Диего де Ордаса. На этой территории, принадлежащей «амазонкам», путешественники подверглись яростному нападению с использованием луков и стрел, некоторые из которых были отравлены. Такой отравленной стрелой был ранен Антонио Карранса; другая убила Гарсию де Сория. В этой битве перед испанцами предстали около десяти обнаженных женщин, которые были белокожими, высокими и с большими головами.

Добравшись до следующего города, окруженного умеренно плодородными землями, которые, как решили испанцы, могли быть хороши для выпаса скота и выращивания пшеницы и фруктовых деревьев, Орельяна спросил одного из индейцев, что это были за женщины, напавшие на их экспедицию. Индеец ответил, что существуют семьдесят пуэбло, населенных одними только женщинами. Орельяна спросил, есть ли у этих женщин дети. Ответ гласил, что «господин, живущий в соседнем доме, привез этих женщин на свою землю, и его люди оплодотворили их, после чего вернули в их жилища. Если у них родится сын, он будет убит, но если родится дочь, о ней будут хорошо заботиться и обучат военному делу»{892}. Можно себе представить, что испанцы услышали в этом разговоре именно то, что ожидали услышать. Историк Овьедо комментирует, впрочем, что это были не настоящие амазонки, поскольку у них было по две груди: ведь у настоящей амазонки правой груди нет, поскольку она мешает стрельбе из лука{893}.

Вскоре после этого события Орельяна и его друзья заметили, что на реке наблюдаются приливы, и поняли, что, должно быть, они приближаются к морю. Окрестные территории были безлесными, высокие берега и саванны сменились низменностями, и вскоре они оказались уже несомненно в эстуарии великой реки, окруженные не материковыми землями, а островами. На этом этапе путешествия у них не было якорей, и они использовали вместо них камни – но порой прилив все равно поднимал корабли и за какой-нибудь час относил обратно туда, откуда они начинали путь этим утром.

Тут одна из бригантин была повреждена плывущим бревном, а другая в это же время оказалась выброшена на берег реки. Здесь на нее напали индейцы, которых было большое множество, но испанцам удалось отбить атаку. Они обнаружили пляж, где можно было вытащить на сушу и отремонтировать корабли. Из лиан был сплетен новый такелаж, из одеял, в которых путешественники до тех пор спали – новые паруса, и через две недели оба корабля были вполне восстановлены. Однако эти последние дни, проведенные ими на Амазонке, были днями скорби из-за голода, который им пришлось претерпевать. Они боялись есть что-либо кроме того, что можно было подобрать на берегу реки, – нескольких улиток и пары крошечных крабов.

И вот, наконец, они смогли поднять паруса и выйти из устья великой реки. Это было, как они все знали, 25 августа, День святого Луи[106], 244-й день с тех пор, как они расстались с Гонсало Писарро. За это время они потеряли четырнадцать человек. Фрай Карвахаль писал:

«…один день мы отдыхали, плетя веревки, и поскольку, как и все прочие вещи, которыми мы снаряжали себя, они были всего лишь имитацией, причем сделанной людьми без какого-либо опыта и непривычными к подобным ремеслам, их хватало лишь на очень недолгое время. Поэтому было необходимо постоянно работать и поправлять то одно, то другое. Так, в какое-то время мастерился парус, в другое руль, в третье помпа, еще когда-нибудь – корабельные снасти. В случае каждой из этих вещей, покуда мы их не имели, мы находились в величайшей опасности».

Далее Карвахаль продолжает, говоря, что он не будет перечислять подробно «всего другого, чего мы не имели – например лоцманов и матросов, а также компаса… а ведь без них ни один человек, как бы он ни был лишен здравого смысла, не осмелился бы выйти в открытое море – за исключением нас самих»{894}.

Исключительно благодаря случайности они вышли в Атлантику в водах, которые по Тордесильясскому договору принадлежали Испании, а не Португалии.

* * *

Гонсало Писарро в этот момент находился возле слияния Напо и Коки, как минимум в 1600 милях от Орельяны, если считать по прямой. У него ушло немало времени на то, чтобы осознать, что произошло. Позже он обвинял Орельяну в предательстве, заявляя, что Орельяна «…выказал величайшее жестокосердие, какое только может родиться в бесчестном человеке, покинув Гонсало Писарро и остальных посреди этих диких земель, среди множества рек, без пищи, без выхода на огромном пространстве ненаселенных областей, к тому же увезя с собой все аркебузы и арбалеты, и все железные изделия, принадлежавшие экспедиционному отряду. Лишь преодолев величайшие трудности, экспедиция смогла добраться до слияния рек Коки и Напо»{895}.

Гонсало не задумывался о том, что могло случиться такого, что помешало его другу вернуться, и с тех пор эти его взгляды получили широкое распространение. Даже историк Овьедо, которому впоследствии довелось познакомиться с Орельяной, по-видимому, считал, что тот должен был – и это не составило бы ему большого труда – возвратиться туда, где его ожидал Гонсало Писарро{896}. Лишь немногие понимали, что мощь речного течения делала возвращение практически невозможным.

Гонсало продолжал свои обвинения:

«…Итак, совершенно не принимая во внимание свои обязанности на службе Вашего Величества, вместо того, чтобы исполнить то, что велел ему долг, и согласно данным мною указаниям вернуться обратно с провизией, он [Орельяна] поплыл дальше по реке, не оставив никаких распоряжений [чтобы дать мне знать о случившемся]… И когда мой экспедиционный отряд, зайдя уже настолько далеко и видя, что их не ожидает никакого избавления в отношении пищи… люди почувствовали превеликое разочарование, ибо вот уже много дней они не ели ничего, кроме пальмовых побегов и упавших с деревьев фруктов, которые они находили на земле, а также всевозможных предерзких диких зверей, каких они были способны отыскать, поскольку они съели в этой дикой стране более 1000 собак и более 100 лошадей».

Сперва Гонсало Писарро со своими людьми спустился по реке до места слияния, где узнал, что пищу можно найти выше по течению той реки, в которую впадала Кока. Он отправился туда и действительно нашел там вдоволь провизии. «Здесь они отдохнули», и затем, поняв, что Орельяна и прочие их спутники пропали бесследно, вернулись к тому месту, где встретились с ним, и начали долгий изнурительный поход обратно в Кито.

Это было одно из худших путешествий за всю историю империи. Затерянные в лесах, где не было дорог, под выматывающими тропическими ливнями, люди Гонсало медленно пробирались на запад, многие из них босиком, терпя не меньше страданий от колючек и корней, чем от москитов и диких животных, зачастую вынужденные расчищать себе путь при помощи мечей. Дожди были настолько обильны, что порой испанцы целыми днями не видели солнца. Они постоянно были мокрыми до нитки, и их одежда, какая еще оставалась, окончательно сгнила, так что у них не было другого выбора, как идти практически голыми. Все четыре с лишним тысячи индейских носильщиков погибли, а вместе с ними и две трети испанцев. Их оставалось около восьмидесяти, когда они наконец вышли на более открытую местность, где водились дичь и птицы, и поняли, что находятся вблизи от Кито. Босые, они вошли в город и стали целовать землю, после чего принялись утолять голод с такой страстью, что едва не умерли от перенасыщения. Гонсало Писарро вспоминал:

«Ценой величайших страданий, потеряв все, что мы брали с собой, мы вернулись в Кито, имея при себе лишь наши мечи и посохи, чтобы опираться. От того места, где мы повернули обратно, до Кито было, должно быть, более 800 миль, а на деле расстояние было гораздо большим, если измерить тот маршрут, которым мы возвращались»{897}.

Кито встретил испанцев гораздо более пустым, чем когда Гонсало покинул его, поскольку половина населения ушла воевать с Альмагро. Все выжившие в экспедиции Гонсало нуждались в новой одежде, однако портных было не найти. Горожане, вышедшие встречать Гонсало, принесли ему шесть костюмов, но он и его ближайшие друзья не хотели одеваться так, как не могли одеться другие их спутники. Поэтому они, как были, полуголые, вошли в городской собор, чтобы вознести хвалу за свое избавление, и эта сцена была весьма трогательной. После этого горечь, скопившаяся в их сердцах на Орельяну, начала превращаться в жажду мщения.

Глава 28

Орельяна и «Новая Андалусия»

Чем ближе церковь, тем дальше от Бога, и не все то золото, что блестит.

Сервантес, «Дон Кихот»

Невероятное путешествие Орельяны между тем продолжалось. Выйдя из устья Амазонки, они вскорости оказались к северу от ее эстуария, в опаснейшем заливе Пария. Оказавшись в нем, они, подобно многим путешественникам XVI столетия, обнаружили, что покинуть его весьма непросто. Фрай Гаспар де Карвахаль вспоминал, что у них ушло на это семь дней, «в течение какового времени наши спутники ни на миг не оставляли весел; и на протяжении всех этих семи дней мы не ели ничего, кроме неких фруктов, напоминающих сливы и называемых огос». Карвахаль добавляет:

«…выбравшись из этой ловушки, мы на протяжении двух дней двигались вдоль берега [Гвианы], и в конце концов, не зная, ни где мы находимся, ни куда направляемся и что станется с нами дальше, высадились на берег на острове Кубагуа [11 сентября 1542 года]. Здесь мы добрались до города Нуэва-Кадис, где обнаружили наших спутников и маленькую бригантину, которая прибыла туда за два дня до нас»{898}.

Большинство из выживших, общим числом около сорока человек, вернулись в Перу. Почти тотчас же Карвахаль оказался во главе отделения доминиканского ордена в Куско – организации, разбогатевшей благодаря множеству тюков с листьями коки, подаренных ей Эрнандо Писарро. Однако сам Орельяна и несколько его ближайших сподвижников купили корабль на Тринидаде и отправились сперва в Санто-Доминго, а затем, через Португалию, в Испанию. На Санто-Доминго Орельяна повстречался с историком испанских деяний в Новом Свете, Овьедо, который впоследствии написал добротное, ясное и подробное изложение их путешествия вниз по Амазонке{899}.

Задержавшись на несколько дней в Португалии, Орельяна затем направился в Вальядолид, которого достиг в мае 1543 года. Секретарь Совета Индий Хуан де Самано писал главному королевскому секретарю Кобосу:

«Явился из Перу некто: он выбрался из страны, спустившись по реке, по которой плыл 1800 лиг, пока не обнаружил себя возле мыса Святого Августина; и учитывая количество подробностей, которые он привез с собой касательно своего путешествия, Ваша Светлость едва ли сможет слушать его без утомления. Подробности эти я не буду здесь сообщать, поскольку он в скором времени прибудет самолично».

На полях этого письма Кобос сделал заметку: «Послать отчет Е[го]. В[еличеству]».

Отчет Орельяны был основан на заметках фрая Карвахаля. Его читали повсюду, порой подвергая сомнению. Некоторые высмеивали саму мысль, что где-то могут существовать амазонки, а Лопес де Гомера, капеллан и биограф Кортеса, заметил, что «женщины могут превосходно стрелять, и когда их правая грудь на месте». Он добавил, что помимо Орельяны были и другие, кто рассказывал ту же самую историю об амазонках, начиная с времен, когда были открыты Индии.

Также многих беспокоил вопрос, не находилась ли река, по которой сплавлялся Орельяна, на территории Португалии согласно Тордесильясскому договору. Принц-регент Филипп принял версию Орельяны относительно того, что произошло: «…ввиду сильного течения вы были унесены вниз по названной реке более чем на 600 миль туда, откуда уже не могли вернуться обратно». На самом деле русло Амазонки (которая и была рекой Орельяны) пролегает к западу от сорок восьмого меридиана, а следовательно, находилось полностью в пределах испанской зоны, как она была определена папой в Тордесильясе.

Также Орельяна встретился с гневными нападками со стороны Гонсало Писарро, который докладывал, что тот «сбежал, прихватив с собой бригантину и каноэ с людьми и не принадлежащим ему имуществом, в результате чего многие умерли от голода». Орельяна, однако, в свою очередь написал королю, описывая огромные размеры и богатство страны, которую ему довелось повидать и через которую он прошел. В заключение он сообщал, что туземцы, населяющие земли вдоль Амазонки, вполне благоразумны, а следовательно, «способны со временем воспринять нашу Святую Католическую Веру». Ввиду этого он умолял короля «счесть уместным передать эти земли мне, дабы я управлял ими в качестве губернатора и имел возможность исследовать и колонизировать их именем Вашего Величества»{900}.

Совет Индий проявил в отношении этого вопроса большую осторожность, чем это было бы поколением раньше. «Возможно, эта страна богата, – гласило его заключение, – и в таком случае посредством нее Вашему Величеству могут быть оказаны многие услуги». Впрочем, совет соглашался, что «…для службы Вашего Величества может быть благоприятно, если берега сказанной реки будут исследованы и заселены, и приняты во владение в самые кратчайшие сроки». Совет отмечал, что Португалия уже строит флотилии, чтобы подняться вверх по Амазонке от побережья, и что король Франции также выказывает интерес к этим регионам.

Мнение большинства членов Совета гласило, что разведку и колонизацию амазонских территорий следует поручить Орельяне. Меньшинство группировалось вокруг не пользовавшегося доверием доктора Берналя, который считал, что Орельяна не подходит на должность главнокомандующего, поскольку он слишком беден. Не верил Берналь и в то, что Орельяна сумеет соответствовать тем указаниям, которые будут ему даны: он лишь ввергнет страну в смуту, и в конце концов местные жители возненавидят христианскую религию. По мнению Берналя, на Амазонку следовало послать мирно настроенного руководителя, которого будут сопровождать не солдаты, но духовные лица, «которые постараются использовать все благие и самые убедительные средства, чтобы привести страну как на службу Господу, так и к повиновению Вашему Величеству»{901}.

С недавних пор еще одним членом Совета Индий являлся лиценциат Гутьерре Веласкес де Луго, типичный представитель испанской бюрократии того времени. Он был родственником кубинских Веласкесов и братом гранадского судьи Алонсо де Луго, а также, очевидно, был связан узами родства с хронистом из Медины-дель-Кампо, Берналем Диасом дель Кастильо{902}. Веласкес, никогда не покидавший Испанию, предложил, чтобы все новые экспедиции на Амазонку начинались из Перу, приблизительно из того места, откуда выступил Орельяна. По его мысли, Орельяне следовало взять из Испании 180 человек, из которых 70 будут кавалеристами{903}.

В конце концов, в феврале 1544 года Орельяна все же получил от короны разрешение «на открытие и заселение земель, называемых Новой Андалусией». Из уцелевших документов неизвестно, кто предложил это название, но это наверняка был кто-то из членов Совета, скорее всего не сам Орельяна.

Новая территория, отведенная Орельяне, простиралась на много миль вверх от устья Амазонки. В ее устье следовало возвести город, и еще один на некотором расстоянии вглубь материка, в месте, которое он сам, королевские чиновники и монахи сочтут наилучшим. Орельяне предстояло получить столь желанный титул аделантадо, а также губернатора и капитан-генерала{904}. Ему было предписано взять с собой 200 пехотинцев, 100 кавалеристов, 8 монахов и 8 африканских рабов, а также необходимые материалы для постройки бригантин, чтобы подняться вверх по реке.

Орельяне полагалось жалованье в 5000 дукатов в год, которое должно было выплачиваться из доходов от завоеванных и заселенных земель, а также двенадцатая часть королевского дохода, при условии, что он не будет превышать миллион мараведи в год. Помимо этого, он также освобождался от налогов.

Орельяну предупреждали:

«…буде обнаружится, что какой-либо губернатор или капитан уже разведал или колонизировал какую-либо часть речного берега и по вашем прибытии он будет находиться на этом месте, вам не следует предпринимать ничего в ущемление его интересов… даже если вы найдете, что эта область находится в вашей юрисдикции как губернатора, дабы нам избежать тех недоразумений, какие возникали в подобных ситуациях в Перу и в других местах».

Он получил указания придерживаться правил, которые были оговорены с «Его Светлейшим Величеством, королем Португалии» касательно раздела Индий, а также относящихся к Молуккским островам и островам Пряностей{905}.

Было и несколько менее важных условий: на кораблях Орельяны не должно было быть индейцев, «разве что это будет какой-нибудь индейский мальчик, которого испанцы… сочтут нужным взять с собой [в качестве переводчика]», и даже в таком случае было необходимо получить одобрение у вице-короля Перу. Орельяну предупредили, что ни ему самому, ни кому-либо из членов его команды не следует брать у индейцев «ни женатую женщину, ни ребенка, ни какую бы то ни было женщину; ни золота, ни серебра, ни хлопка, ни перьев, ни драгоценных камней, ни каких-либо других вещей, разве что на обмен или с уплатой за них». Впрочем, если у экспедиции закончится взятая из Испании провизия, «…им будет позволено просить пропитания у индейцев, с предложением обмена или, буде те откажутся, обращаться к ним с просьбой об упомянутом пропитании, с приложением увещеваний и добрых слов, и всяческих средств убеждения, однако никоим образом не следует заходить настолько далеко, чтобы отбирать пищу силой, разве что сказанные средства не возымеют действия, и после того как будут испробованы все другие способы, какие будут посоветованы инспектором и монахами вкупе с командующим».

Также в инструкции оговаривалось, что против индейцев никоим образом не следует начинать военные действия, разве что при необходимости самозащиты, и то со всей возможной сдержанностью, какую позволит ситуация. Ибо Его Величество посылает Орельяну и его людей «с единственной целью обучения и наставления индейцев»: не воевать с ними, но «насаждать в них знание о Боге и нашей Святой Католической Вере, а также о послушании, каковое они должны оказывать Вашему Величеству». И наконец, «ни при каких обстоятельствах не следует рассматривать оказываемую службу как предлог, посредством которого испанцам позволительно задерживать индейцев, или дурно с ними обращаться, или препятствовать их обращению в христианскую веру»{906}. Эти условия были записаны после того, как в 1542 году вступили в действие Новые Законы.

С мая по ноябрь 1544 года Орельяна находился в Испании, набирая людей для своей экспедиции. Он обнаружил, что в Севилье недостаточно моряков, желающих принять в ней участие; не было здесь также ни одного кастильца, который бы хоть сколько-нибудь знал район Амазонки. Поэтому Орельяна решил, что ему вполне подойдут и португальские моряки, «ибо они обладают опытом в обращении с небольшими, хорошо снаряженными судами», и сообщил императору, что просит позволения набрать необходимое ему число португальских штурманов. Кроме того, артиллерией он тоже не мог снабдить себя сам и просил помощи императора. Существует адресованное Орельяне письмо, написанное в сентябре 1544 года в Вальядолиде принцем Филиппом (регентом), где тот сообщает, что через фрая Пабло де Торреса ему стало известно о приготовлениях к великому путешествию и о его блистательных перспективах. Что до Торреса, то учитывая его немалый опыт и прочие достоинства, «с вашей стороны будет благоразумно принимать от него советы во всех ваших предприятиях». Далее принц добавляет: «Остерегайтесь брать с собой португальцев, ибо известно, что они служат причиной раздоров».

Когда несколькими неделями позже фрай Торрес доложил, что у Орельяны, по-видимому, кончаются деньги, принц написал в ответ: «…у нас нет абсолютно никакой возможности помогать ему деньгами. Также я уведомил Каса-де-ла-Контратасьон, что они не должны допускать в эту экспедицию никого, кто не получит вашего одобрения. Впрочем, совершенно позволительно давать им жеребцов, равно как и кобыл». Принц был согласен с тем, что не следует ни давать, ни продавать индейцам оружие. Впрочем, в Испании было распространено мнение, что есть некие преимущества в том, чтобы учить индейцев ремеслам.

В конце октября Орельяна вновь пишет королю, сообщая, что его отчим, Косме де Чавес из Трухильо, оказал ему помощь в снаряжении экспедиции в размере 1600 дукатов и что генуэзские купцы собираются также вложить в это дело еще 2500, благодаря посредничеству Висенте дель Монте. На это письмо был получен довольно резкий ответ, адресованный «Орельяне, губернатору провинции Новая Андалусия». Принц писал: «…мы слышали, что Орельяна якобы заключает договоры о помощи с различными купцами… мы полагаем, что это не может быть правдой, поскольку не считаем, что вы способны сделать что-либо подобное». И вновь добавлял: «Вы не должны действовать вопреки тому, что говорит фрай Пабло»{907}.

В конце ноября 1544 года Орельяна посылает известие другого рода: «Для вящего увековечения себя я решил вступить в брак»{908}. Его женой стала Ана де Айяла, которая согласилась отправиться вместе с ним в Новую Андалусию, вкупе с «несколькими золовками». По-видимому, это сделало Орельяну непопулярным – но не настолько, как то, что он назначил своим маэстре-де-кампо генуэзца.

К этому времени приготовления к обратному плаванию на Амазонку были почти завершены, но отношения на борту и на севильской корабельной верфи оставляли желать лучшего. Кристобаль де Мальдонадо, старший офицер, ответственный за дисциплину на корабле, не ладил с Орельяной, которого хорошо знал, поскольку побывал с ним на Амазонке. Штурманом Орельяна нанял хорошего моряка из Кадиса, Франсиско Санчеса, который, тем не менее, не знал побережья Бразилии. Был нанят также португалец, который знал эти воды – но получить одобрение на его участие в экспедиции удалось не сразу.

Фрай Пабло де Торрес неодобрительно отзывался о подготовке экспедиции. Он докладывал, что по своему прибытию в Севилью он нашел весь отряд, которому предстояло отправиться в Новую Андалусию, «в весьма неорганизованном и даже отчаянном состоянии». Один из кораблей был поврежден настолько, что его пришлось заменить другим, меньшего водоизмещения. Тем, кто был этим недоволен, Орельяна отвечал, что лошадей он планирует взять на Канарах или островах Зеленого Мыса, и что у него уже есть все необходимые материалы для постройки небольших судов на месте прибытия. Севилья была возмущена тем, что среди нанятых моряков было не только много португальцев – некоторые из них вообще были англичанами, немцами или фламандцами, а капитан флагмана («capitana») оказался родом из Дубровника! Торрес не имел возможности проверить экспедиционные счета, поскольку Орельяна и его генуэские друзья держали их в секрете. По всей видимости, Орельяна вел дела настолько плохо, что «ни один организатор экспедиции не позволил бы ему вести флот даже до Неаполя», не говоря уже об Амазонке. Фрай Торрес докладывал:

«Я не имею желания перечислять все бесконечные оплошности… которые были допущены в связи с этим предприятием. Человеком, который окончательно все погубил, явился [Висенте] дель Монте, который немало нажился на деньгах, полученных от сделок с генуэзцами, а аделантадо [Орельяна] смотрел на все это сквозь пальцы. Как может флот быть хорошо снаряжен, если его собственной жене, которая живет в чрезвычайной бедности, дарят драгоценности, шелка и богатые ткани, а его генуэзцы получают более 3000 дукатов мелкими деньгами; и если аделантадо и дель Монте набивают свои карманы, в то время как остальная часть экспедиции погибает от голода и жажды»?

По-видимому, именно некомпетентность Орельяны вызывала наибольшее негодование у фрая Пабло, который писал принцу-регенту Филиппу:

«Заверяю Ваше Высочество, что у него на борту недостаточно воды, чтобы добраться до Канарских островов, и нет посуды, в которую ее можно было бы набрать, если они сумеют добраться туда за пятнадцать дней… а также что корабль, на котором плывет сам аделантадо, полон женщин (llena de mujeres)»{909}.

Тем не менее, 11 мая 1545 года путешествие началось. Флотилия состояла из четырех кораблей, на борту которых были 400 иностранных солдат. Плавание было медленным, поскольку Орельяна счел необходимым сделать трехмесячную остановку на Тенерифе, а затем задержался еще на два месяца на португальских островах Зеленого Мыса. Во время этой второй остановки девяносто восемь человек из его экспедиции умерли, и еще пятьдесят остались на берегу, так как были слишком слабы, чтобы продолжать путешествие. Также Орельяна оставил там один из кораблей, поскольку часть его оборудования была ему необходима для починки трех других.

В ноябре он наконец начал сравнительно короткий переход через океан от островов Зеленого Мыса до Бразилии. Однако несчастья по-прежнему преследовали его: еще один корабль, на борту которого были семьдесят семь человек и одиннадцать лошадей, дал течь и пошел ко дну. Несмотря на длительную остановку на островах Зеленого Мыса, воды не хватало.

В конце концов Орельяна добрался до устья одного из русел дельты Амазонки. Он немедленно начал подниматься вверх по течению, несмотря на просьбы его людей об отдыхе. Почти сразу же у них стала заканчиваться провизия: все собаки и лошади были съедены. Умерли еще пятьдесят человек. Одна из каравелл потерпела крушение – и тем, кто были на ее борту, пришлось высадиться на остров, который оказался населен необычайно дружелюбными туземцами. За следующие три месяца они выстроили новую бригантину. На этом судне Орельяна с супругой и фраем Пабло отправился искать основное русло Амазонки, оставив позади Диего Муньоса и около тридцати человек.

После долгого бесплодного ожидания оставленные решили выстроить еще одно судно, используя древесину и гвозди из потерпевшей крушение каравеллы. На этой посудине они отправились вверх по реке в поисках Орельяны, но не нашли никаких его следов. Тогда они вернулись к морю. Шестеро из них покинули экспедицию, решив, что окружающие территории могут быть пригодны для сельского хозяйства; еще четверо сбежали, потому что боялись плыть вверх по течению на маленьком суденышке. Оставшиеся продолжали путь, но однажды ночью врезались в берег и были вынуждены высадиться в мангровом болоте, где их едва не свели с ума москиты. Под предводительством Франсиско де Гусмана они сумели отыскать возделанные земли, где запаслись маниокой и маисом, а также сладким картофелем, ямсом, утятиной, курятиной и даже индюшатиной. После этого у них появилось достаточно сил, чтобы вновь проплыть вдоль южноамериканского побережья и через залив Пария к острову Маргарита.

Через какое-то время к ним присоединилась Ана де Айяла – без мужа, и с ней еще двадцать пять человек. Она сообщила, что Орельяне не удалось найти главное русло Амазонки, что он заболел и счел необходимым отказаться от основания провинции Новая Андалусия. Вместо этого он решил просто поискать золото и серебро. Однако во время куда более прозаических поисков пищи он и его экспедиция подверглись нападению индейцев в каноэ, осыпавших испанцев стрелами. Семнадцать человек погибли; сам Орельяна также умер вскорости после этого – неясно, произошло ли это от скорби из-за понесенной потери или от снедавшей его лихорадки. Это произошло в ноябре 1546 года.

Из всей экспедиции, выступившей из Санлукара в мае 1545 года, выжили лишь сорок пять человек, включая вдову Орельяны Ану. Провинция Новая Андалусия так и не возникла. Однако несмотря на все это, Орельяна вошел в историю как невольный создатель географического единства южноамериканского континента и как человек, героически выживший в одном из величайших путешествий того времени. Гонсало Писарро тоже вспоминал его – хотя и по другим причинам.

Глава 29

Поражение вице-короля

О Индии! О конкистадоры, немало потрудившиеся в те исполненные простоты времена, где вы нашли блистательное имя и неувядающую славу!

Дорантес де Карранса, «Новая Испания»

Кажущийся устойчивым контроль, который Вака де Кастро удерживал над неспокойным Перу, длился до тех пор, пока из Испании не был назначен его официальный преемник, вице-король. Это случилось в феврале 1543 года, и им оказался Бласко Нуньес Вела, до этого служивший командующим флотом, совершившим несколько плаваний в Индии. Также ему довелось быть коррегидором в Куэнке и Малаге.

Возможно, его способности к мореходству были превосходными; возможно, с ним было приятно общаться – он был известен как человек, весьма страстный в выражении своих чувств; возможно, он даже был хорошим администратором – но политик из него оказался никудышный. Совет Индий (в то время в него входили Гарсия де Лоайса, Гарсия Фернандес Манрике, Хуан Суарес де Карвахаль, Хуан Берналь Диас де Луко и Гутьерре Веласкес де Луго) сделал ошибку, назначив его на столь значительный пост. Тотчас же после того, как объявили о его назначении вице-королем, стало известно, что именно ему предстоит привести в исполнение в Перу Новых Законов касательно управления империей и благожелательного обращения с индейцами{910}. (Подробнее о Новых Законах см. главу 42.)

Эти новости вызвали взрыв негодования у старых перуанских конкистадоров, и прежде всего у энкомендерос. Эти люди, большинство из которых жили в богатстве и комфорте, обратились к последнему из братьев Писарро, Гонсало, с просьбой служить их представителем и лидером. После своего возвращения с Амазонки Гонсало жил в роскоши в своем поместье в Чаркасе (сейчас это территория Боливии). Он планировал экспедицию в 1542 году, но его отвлекло от этого дела стремление отомстить за брата Франсиско. На следующий год он выступил вместе со своим сыном Франсиско, чтобы посчитаться с индейцами паэс, препятствовавшими ему в его предыдущем путешествии к верховьям Амазонки, а именно в Тимана. На время своего отсутствия он назначил своим заместителем на посту губернатора Хуана Кабреру. После этого Кабрера был назначен главой экспедиции в коричные леса.

Несмотря на все это, на протяжении всего 1542 года Гонсало был, по-видимому, тем самым человеком, которого энкомендерос считали способным возглавить их борьбу против Новых Законов, почитавшихся ими несправедливыми и абсурдными. Некоторые из друзей убеждали его воспользоваться удобным случаем и провозгласить «декларацию независимости» и даже сделаться первым испанским королем Перу, женившись на индейской принцессе.

В этой электрически заряженной атмосфере первый вице-король Нуньес Вела прибыл в Номбре-де-Диос, что в заливе Дарьен, сопровождаемый новыми судьями верховного суда Перу, – ими были уроженец Тордесильяса Диего де Сепеда, Лисон де Техада из Логроньо, лиценциат Альварес, Педро Ортис де Сарате из Ордуньи, что в Стране Басков, а также Агустин де Сарате, счетовод последнего. Также с вице-королем прибыла толпа друзей, родственников и свита исполненных надежд придворных; были здесь и братья Святой Терезы, которые, будучи конверсо, решили, что им стоит сбежать из Испании, пока есть такая возможность.

Вся эта верхушка новой администрации, отделившись от флотилии, которая направлялась в Мексику, высадилась на побережье нынешней Коста-Рики. Из Номбре-де-Диос вице-король сушей отправился в Панаму, где отпустил на свободу многих индейцев, привезенных из Перу в качестве рабов или слуг. Их «владельцы» протестовали – но вице-король сообщил им, что делает это согласно специальному распоряжению императора Карла.

Весь остаток пути вице-короля преследовали неудачи. Прежде всего, одному из судей, Ортису де Сарате, пришлось остаться в Панаме из-за болезни. Он, впрочем, попытался убедить Нуньеса Велу, что тому следует вступать в Перу «blandamente», т. е. мягко, не возбуждая подозрений, и не пытаться тотчас же проводить в жизнь Новые Законы, о которых было условлено в Испании, – по крайней мере, не раньше, чем верховный суд займет свое место. После этого он сможет провозглашать любые законы, какие сочтет нужными; но даже и тогда, если он столкнется с оппозицией, будет благоразумно сперва еще раз проконсультироваться с императором. Если Карл повторит указания, данные вице-королю относительно проведения в жизнь этих законов, ему будет удобнее сделать это, поскольку к этому времени он успеет занять более устойчивое положение.

Вице-король в гневе отринул эти предложения, которые посчитал выражением слабости, и стремительно двинулся в путь, не дожидаясь судей. Сперва он направился в Тумбес, затем на юг, в Трухильо, повсюду настойчиво объявляя о вступлении в силу Новых Законов. Население Трухильо тотчас принялось жаловаться: многие считали, что все их труды пропадут втуне, если не останется никого, кто сможет присматривать за ними в старости. Однако Нуньес Вела пошел еще дальше и отправил послание временному губернатору Ваке де Кастро, приказывая ему сложить полномочия{911}. К этому времени «грубость вице-короля уже переполнила Перу», как позднее выразился Гарсиласо. Однако кортеж Нуньеса Велы продолжал свой путь к Лиме. Городской совет решил устроить ему пышный прием, на котором, впрочем, не должны были присутствовать индейские рабы. Некий неизвестный остроумец начертал на задней стене главной городской гостиницы: «Попытайся вышвырнуть меня из моего дома, и я вышвырну тебя из этого мира»{912}.

Нуньеса Велу встречали в десяти милях от Лимы. Навстречу ему вышли многие, во главе с Вакой де Кастро, епископом Лоайсой (которого не следует путать с его тезкой и кузеном), выборным епископом Кито Диасом, а также весь городской совет, возглавляемый баском Бенито Суаресом де Карвахалем, братом Ильяна и Хуана. Вице-король принес публичную клятву, что всегда будет действовать в интересах всех перуанцев. Последовало празднество в городском соборе. На следующий день Нуньес Вела явился во дворец Писарро и арестовал Ваку де Кастро, приказав бросить его в городскую тюрьму. Вице-король обвинил своего предшественника в том, что тот содействовал заговору Гонсало Писарро, – обвинение совершенно несправедливое. Если и можно было кого-то винить в том, что произошло, то обвиняющий перст должен был бы указать на самого вице-короля, поскольку лишь он один был виноват в том, что явился в Перу таким стремительным образом, объявляя по дороге обо всех действиях, которые собирался предпринять против энкомендерос{913}. С его требованиями соблюдения всех церемоний и ритуалов от своих подчиненных он выглядел попросту абсурдно.

Тем временем Гонсало написал вице-королю грамоту от лица всех городов и энкомендерос, протестующих против Новых Законов. Вице-король, казалось, не понимал, о чем идет речь. Судьи верховного суда наконец добрались до Лимы. Это еще более усложнило обстановку, поскольку они в скором времени взялись за дело Суареса де Карвахаля – управляющего, которого вице-король убил, поскольку было замечено, как из его дома выходит отряд солдат, впоследствии направившийся на встречу с Гонсало Писарро{914}. Положение дел еще более усложнилось из-за злодеяний двух альмагристов, Диего Мендеса и Гомеса Переса, которые, сбежав от Ваки де Кастро, отправились к людям Манко Капака. Они предложили, чтобы Манко Капаку было позволено вернуться в Куско, где он мог бы служить новому вице-королю. Нуньес Вела благосклонно отнесся к этой идее, однако прежде чем он успел что-либо предпринять, Гомес Перес поспорил с Манко Капаком насчет хороших манер. Перес швырнул в Манко шар для игры в кегли, который попал ему в голову и убил на месте[107]{915}. Жизнь в новом Перу ценилась чрезвычайно дешево.

Испанцы, поселившиеся в Перу, решили взять закон в свои руки. Поселенцы Уаманги, Арекипы и Чукисаки призывали Гонсало Писарро стать их прокурадором – представителем – в борьбе против вице-короля. В Ла-Плате поселенцы обратились со сходной просьбой к Диего Сентеньо, одному из последователей Педро де Альварадо, который к этому времени стал уполномоченным помощником Гонсало. Оба явились в Лиму с вооруженными отрядами и, пока вице-король пребывал в Куско, стали собирать собственную армию. Гонсало вернул себе энкомьенды и другую собственность своего брата Франсиско, захваченные Вакой де Кастро. Также он забрал золото и серебро из королевской сокровищницы, и вскорости имел в своем распоряжении 400 поселенцев и не менее 20 тысяч индейцев.

Он схватил тех, кто принял в недавних событиях сторону вице-короля, и нескольких из них повесил – среди них были Педро дель Барко, Гомес де Луна, уроженец Бадахоса и еще один бывший последователь Педро де Альварадо, а также Мартин де Флоренсия, который сражался еще при Кахамарке. Диего Мальдонадо, считавшегося самым богатым из перуанских энкомендерос и даже носившего прозвище Богач, посадили голым на осла и подвергли пыткам веревками и водой{916}.

Гонсало отдавал и другие несправедливые распоряжения – например приказал казнить своего двоюродного брата, Педро Писарро. Впрочем, от этого неразумного шага его отговорил Франсиско де Карвахаль, его опытный, эксцентричный и искусный шталмейстер. Также Гонсало позволил Ваке де Кастро сбежать на корабле в Панаму.

Гонсало Писарро принялся организовывать свою армию, так чтобы она могла действовать более эффективно. Главнокомандующим он назначил Алонсо де Торо, незнатного уроженца Трухильо; его кавалерией командовал Педро Пуэртокарреро, родственник медельинских графов (и отдаленно связанный с Эрнаном Кортесом); начальником аркебузиров был Педро Серменьо из Санлукар-де-Баррамеда, а капитанами копейщиков – Хуан Велес де Гевара{917} и Диего Гумиэль. Эрнандо Бачикао, который претендовал на графский титул, хотя был дикарем во всех своих действиях, командовал у Гонсало артиллерией – этот вид вооружений становился все более решающим средством ведения войны. Все эти люди были влиятельными и независимыми конкистадорами, каждый со своей длинной историей.

Взобравшись на большой холм Саксауаман, доминирующий над Куско, Гонсало и его люди принялись ждать вице-короля, армия которого была несколько больше – она насчитывала 600 испанцев, 100 лошадей и 200 аркебузиров. В ее основе лежала армия Ваки де Кастро, и многие из ее солдат близко знали своих противников на протяжении целого поколения. Здесь был Алонсо де Монтемайор из Севильи, командовавший кавалерией, а также капитаны аркебузиров – Диего Альварес де Куэто, близкий родственник вице-короля, Мартин де Роблес, который, подобно великому английскому юристу Ф.Э. Смиту, был погублен собственной неспособностью удержаться от едкого замечания, и Пабло де Менесес. Родной брат вице-короля Нуньес Вела был назначен капитан-генералом, а Диего де Урбина, баск родом из Ордуньи, – главнокомандующим.

Некоторое время армии не столько сражались, сколько прощупывали друг друга. Гонсало был подавлен численностью сил своего противника; он осознал риск, на который пошел, решившись сражаться против императорского посланника, что могло быть расценено как восстание против самого императора. Впрочем, он вновь приободрился, когда его сторону занял Педро де Пуэльес, еще один из тех, кто прибыл в Перу из Гватемалы вместе с Педро де Альварадо, приведя с собой сорок всадников и двадцать аркебузиров. Также его вдохновляла полнейшая сумятица, царившая в Лиме, вылившаяся в бесконечные иски и встречные иски между вице-королем и судьями верховного суда. На какое-то время Нуньес Вела даже был заключен под стражу по решению судей, а затем отослан на остров в двух лигах от берега – предположительно для его собственной безопасности{918}. Впоследствии он смог удалиться в достаточно надежный порт Трухильо.

Шестого октября 1544 года Гонсало Писарро торжественно вступил в Лиму. Его авангард возглавлял Бачикао, за которым следовали не менее двадцати двух пушек различного калибра на плечах индейских носильщиков – для Перу это была колоссальная батарея. Следом выступали тридцать аркебузиров, пятьдесят артиллеристов, Диего Гумиэль и 200 копейщиков, за ним аркебузиры Хуана Велеса де Гевары и Педро Серменьо, и наконец, три отряда пехотинцев, перед которыми ехал сам Гонсало Писарро на породистом белом коне. За ним, в свою очередь, следовали три кавалерийских подразделения под предводительством Антонио Альтамирано – еще одного отдаленного родственника Кортеса, – Педро де Пуэльеса и Педро Пуэртокарреро.

Гонсало направился к дому судьи Сарате, где судья и его коллеги-юристы приняли его присягу на верность. После этого они проследовали в зал заседаний муниципалитета, где Гонсало был принят со всеми приличествующими церемониями как «главный прокуратор Перу». Еще ни одному человеку в Испанской Америке не доводилось вступать в город с такой помпой, как Гонсало. Никакой битвы не было. Присутствие артиллерии и аркебуз в таких значительных количествах было примечательным и устрашающим нововведением.

Теперь Гонсало оказался правителем Перу как с точки зрения прав завоевателя, которых придерживался его брат Франсиско, так и по назначению судей. Впрочем, действовал он скорее как монарх, а не как губернатор. Он удовлетворял просьбы купцов и энкомендерос. Разумеется, не обошлось без сведения старых счетов – так, например, Диего де Гумиэль, командовавший копейщиками при joyeuse entrйe[108], после подачи какой-то незначительной жалобы на Франсиско де Карвахаля был задушен последним. Карвахаль объявил со свойственным для него черным юмором: «Дорогу капитану Диего де Гумиэлю, который поклялся более никогда так не поступать!»{919}. По замечанию Гарсиласо: «…не бывало торжеств без казней, равно как и казней без торжеств».

Однако происходило и много более общепринятых увеселений: бои быков, игры, турниры; специально для такого случая было даже написано некоторое количество стихов. Спустя несколько недель Гонсало Писарро, человек, не склонный помнить зла, объявил о всеобщем помиловании всех, кто поднял на него оружие. Исключение было сделано лишь для Себастьяна Гарсиласо де ла Веги – аристократа, родственника поэта Гарсиласо де ла Веги, прибывшего в Перу вместе с Альварадо и на тот момент скрывавшегося в гробнице в доминиканском монастыре, – и лиценциата Карвахаля, который сбежал на север.

Гонсало послал в Испанию доктора Техаду и Франсиско Мальдонадо в качестве своих прокурадорес: они должны были защищать там его дело. Эрнандо Бачикао сопроводил их до Панамы. Единственный корабль, который можно было там найти, оказался занят Вакой де Кастро, который все еще считался пленником, но с помощью своего родственника Гарсии де Монтальво захватил судно еще до того, как оно покинуло гавань. В конце концов, какая-то бригантина все же была найдена, и Бачикао с прокурадорами отплыли на ней.

Тем временем Нуньес Вела, как ни странно, остававшийся на свободе и по-прежнему решительно настроенный внедрять свою вице-королевскую власть, продвигался к первому испанскому городу в Перу – Тумбесу, в надежде отыскать там сподвижников. После этого он отправился в Сан-Мигель (что в современном Эквадоре). Он был уверен, что к нему вскоре соберется подкрепление, поскольку его стратегическое расположение было благоприятным для получения помощи. Ему не удалось избежать новых стычек: Херонимо де Вильегас из Бургоса и Гонсало Диас де Пинеда, действуя в интересах Писарро, схватили одного из людей вице-короля, Хуана де Перейну, и отрубили ему голову. В отместку вице-король послал за ними погоню и разгромил их; впоследствии Гонсало Диас заблудился и был убит индейцами.

В марте 1545 года Гонсало Писарро лично выступил в поход, чтобы, как он считал, принять вызов, брошенный вице-королем. При нем было около 600 пехотинцев и достаточное количество кавалерии. Чтобы не терять контроля над Лимой, он оставил там восемьдесят человек под командованием Лоренсо де Альданы, уроженца Касереса, который, подобно многим другим, прибыл в Перу вместе с Педро де Альварадо.

Продолжали происходить недоразумения: Гомес де Луна[109] в Ла-Плате неосторожно заметил, что рано или поздно император вновь будет править – и за эту реплику был казнен Франсиско де Альмендрасом, большим другом Гонсало, уроженцем Пласенсии. Друзья де Луны, такие как Диего Сентеньо, организовали восстание, в результате которого в Лиме произошло некоторое кровопролитие. Однако все знали, что в конечном счете все зависит от того, как решится дело между вице-королем и Гонсало Писарро.

Вице-король отошел еще дальше на север, к Кито, затем скрылся в Попаяне, расположенном в глубине территории нынешней Колумбии. Здесь он принялся строить кузницы и делать новые аркебузы. Он написал Беналькасару и Хуану Кабрере, прося их помощи. Гонсало распространил слух, что он собирается уйти из Кито, чтобы разобраться с восстанием Диего Сентеньо. Вице-король поверил и приготовился к возвращению в Кито. Однако со стороны Гонсало это было лишь уловкой: вернувшись в Кито, ошеломленный вице-король обнаружил, что Гонсало по-прежнему стоит под городскими стенами. Невзирая на усталость после перехода, ему пришлось начать готовиться к битве. Капитанами его пехотинцев были Санчо Санчес де Авила и Хуан Кабрера, в то время как Беналькасар, Сепеда и Педро де Базан командовали его кавалерией.

Схватку начали аркебузиры. Затем злой гений Гонсало, Франсиско де Карвахаль, атаковал правый фланг противника. Кавалерия вице-короля, несмотря на командование Беналькасара, действовала нестройно и была рассеяна аркебузирами. Гонсало сам появился посреди сражения с сотней верховых. Кабрера и Санчо Санчес были убиты, так же как и Альфонсо де Монтальво со стороны Гонсало. Нуньес Вела, в итальянской рубашке, был сбит наземь Эрнандо де Торресом. После этого он был зарублен чернокожим рабом, и его голову отвезли в Кито, где она оставалась выставленной на всеобщее обозрение на протяжении нескольких месяцев.

Со стороны вице-короля были убиты двести человек, со стороны Гонсало Писарро – только семеро. Большинство погибших похоронили тут же, на поле сражения, однако сам вице-король и другие военачальники были погребены в новом соборе в Кито. Раненые получили помилование, Беналькасар был отослан обратно в Попаян, остальные отправились в Чили, где присоединились к Вальдивии{920}. В числе погибших был брат Святой Терезы Антонио де Сепеда. Из оставшихся старых лидеров Диего де Сепеда был с Гонсало, лиценциат Альварес был мертв, Техада отправился в Испанию, Сарате был один в Лиме, а Сентеньо на юге – но у него было так мало сподвижников, что весь его отряд сумел укрыться в одной пещере.

Эти беспрецедентные политические распри заслонили собой некоторые важные экономические события. В 1542–1543 годах в окрестностях Куско случился всплеск «золотой лихорадки», и еще один произошел в 1545–1546 годах{921}. В 1545 году некий «дон Диего», сын незначительного индейского касика из района Куско, наткнулся на серебряные месторождения в Потоси. Этому дону Диего уже посчастливилось оказаться первым в руднике Порко, который находился совсем рядом с Потоси. Затем он обнаружил Потоси, и через какие-то месяцы там уже работали 7 тысяч индейцев. Это было открытие, в скором времени преобразившее всю страну, – а на самом деле, и всю империю.

Испанские шахтеры с золотыми цепями на шеях спускали свое новообретенное богатство на «фонтаны, в которых текли лучшие вина Европы, и на смуглых девушек-местисо в шелковых туфельках с жемчужинами вместо пуговиц, с рубиновыми заколками в волосах… улицы были выстланы серебром». Вскорости здесь можно было купить все возможные сорта тканей – вышитых, парчовых, шитых золотом, гобеленовых; стали доступны венецианские зеркала и панамские жемчуга{922}.

К этому времени в Перу было где-то около 4 тысяч испанцев, живущих на 274 энкомьендах, разбросанных по всей территории колонии, – вероятно, 86 из них находились в Куско, 45 в Трухильо и Лиме, 34 в Уануко, 37 в Арекипе, 22 в Уаманге и 5 в Чачапоясе. К этим землям было придано около 1550000 индейцев – так, по крайней мере, предполагалось в переписи 1540 года{923}. Миссионерские ордена, доминиканцы и мерседарии, насчитывали около сотни человек.

Глава 30

Гонсало и Гаска

Никто не может предвидеть будущего, ибо оно ведомо лишь одному Господу. Пусть трусы плачут над завтрашними несчастьями – но ты знаешь лучше меня, что хоть битвы и бывают проиграны, а солдаты убиты, храбрый рыцарь и тогда может добыть себе славный венец победы.

«Тирант Белый»

Страна Перу лежала у ног Гонсало Писарро, теперь в этом не могло быть сомнений. Но что с ней делать? Совет, к которому Гонсало прислушался в первую очередь, принадлежал Франсиско де Карвахалю – человеку опасному, но интересному и одаренному, бывалому конкистадору, к старости лет получившему прозвание «дьявола Анд».

По всем сведениям, в действительности его звали Франсиско Лопес Гаскон. Он родился в 1464 году в Рагаме, открытой всем ветрам деревушке в старой Кастилии, между Пеньярандой-де-Бракамонте и Мадригалем-де-лас-Альтас-Торрес, и взял себе имя Карвахаль после того, как сделался протеже кардинала, носящего то же имя, в Италии – или, во всяком случае, добивался его протекции{924}. В самом начале XVI столетия он отправился в Италию, чтобы сражаться под началом знаменитого «Эль Гран Капитана» – Гонсало Фернандеса де Кордобы, самого выдающегося военачальника императора Фердинанда. Говорили, что он участвовал в битве при Павии в 1525 году – но с другой стороны, об очень многих из тех, кто отправлялся в Индии, ходили слухи, будто они участвовали в этом легендарном сражении.

После этого он отплыл в Новую Испанию. Несколько лет спустя его можно было видеть среди людей, посланных вице-королем Мендосой в Перу на помощь Писарро в войне против Манко Капака. Очевидно, он проявил себя хорошо, поскольку к 1541 году поднялся до должности алькальда в Куско. Позднее он успешно сражался на стороне Ваки де Кастро при Чупасе, в качестве капитана его копейщиков, а также, как мы только что видели, на стороне Гонсало Писарро при Кито. К этому времени ему, очевидно, было уже сильно за семьдесят.

Карвахаль всегда одевался в лиловый мавританский бурнус и шляпу из черной тафты. Он имел устрашающую репутацию умного, беспощадно вежливого и знающего воина, которого никогда не шокировала жестокость, – ни чужая, ни его собственная. Он убивал людей без тени жалости, но сопровождал свои действия шутками и юмористическими выходками. Так, например, в одном случае он заявил, что раз приговоренный столь богат, он позволит ему выбрать, на какой из ветвей дерева тот предпочтет быть повешенным. Гонсало Писарро однажды попросил его «успокоить этих людей», имея в виду жителей Лимы, бежавших при его появлении. Карвахаль отвечал: «Я обещаю вашей светлости, что настолько утихомирю этих людей, что они выйдут вас встречать». Вскорости их тела висели на шестах вдоль дороги, ведущей в Лиму{925}.

В 1546 году, после смерти вице-короля Нуньеса Велы, Карвахаль, по сообщениям, обратился к Гонсало Писарро в Лиме со следующими, поистине шекспировскими строками:

«Сир! После того, как вице-король был убит и его отрубленная голова выставлена на лобном месте, после битвы, которая велась против королевского штандарта, едва ли можно надеяться получить прощение или договориться о компромиссе – даже если ваша светлость найдет убедительнейшие извинения своим действиям и выставит себя невиннее грудного младенца. Также не можете вы верить словам или обещаниям, какие бы заверения вам ни предоставили, до тех пор, пока не объявите себя королем и не возьмете бразды правления в свои руки, не дожидаясь, пока другой вручит вам их, и не наденете на свою голову корону, и не распределите все земли, какие еще не заняты, между своими друзьями и помощниками.

И если то, что дает вам король, остается в силе лишь на протяжении двух поколений, вы должны сделать это постоянным титулом и создавать собственных герцогов, маркизов и графов, учреждать военные ордена с теми же званиями и титулами, что и в Испании, и назначать им святых покровителей и регалии, какие сочтете нужными. Опеределите для рыцарей новых орденов доходы и пенсии, чтобы они могли содержать себя в порядке и жить, ни о чем не заботясь.

При таком подходе ваша светлость привлечет к себе на службу всю испанскую знать и цвет рыцарства со всей империи, сполна награждая тех, кто завоевывал ее и хорошо послужил вашей светлости. А чтобы привлечь к себе индейцев и вызвать в них такую преданность, чтобы они были готовы умереть за вашу светлость, как за одного из своих инкских правителей, возьмите в жены одну из их принцесс и вышлите своих послов в леса, где живет наследник Инков, и призовите его выйти и вернуть себе утраченное величие и положение, попросив его предложить вам в жены любую из сестер или дочерей, которые у него имеются. Вы знаете, насколько высоко этот правитель будет ценить родственные и дружеские отношения с вами. Вы завоюете всеобщую любовь всех индейцев тем, что восстановите их Инку в правах, и одновременно добьетесь того, что они будут искренне желать сделать для вас все, что ни прикажет им их король: например приносить вам припасы и так далее.

Коротко говоря, все индейцы окажутся на вашей стороне, а если они не станут помогать вашим врагам, предоставляя им припасы и носильщиков, никто не сможет совладать с вами в Перу… Инка будет править своими индейцами в мире и спокойствии, как правили в прошлом его предки, в то время как ваша светлость и ваши чиновники и капитаны будете править испанцами, а также командовать военными операциями, требуя от Инки, чтобы он велел своим индейцам подчиняться всем вашим приказам. Ваша светлость будет получать все золото и серебро, какое индейцы производят в этой империи, поскольку сами они не считают это за богатство…

Обладая всем золотом и серебром, которые у них, по слухам, имеются, ваша светлость сможет купить целый мир, если у вас возникнет такое желание. И не обращайте внимания, если вас будут называть изменником королю Испании. Это не так; ибо король не может быть изменником. Эта земля принадлежит инкам, ее естественным хозяевам, и, если она не будет им возвращена, вы имеете на нее больше прав, нежели король Кастилии, ибо вы с вашими братьями завоевали ее собственными силами, на свои средства и на свой риск. Теперь, возвращая ее Инке, вы попросту делаете то, что должны сделать согласно естественному праву [ley natural]; и стремясь управлять ею сами, как ее завоеватель, а не вассал или подданный кого-либо другого, вы лишь отдаете должное своей репутации, ибо любой, кто может стать королем силой собственной длани, не должен оставаться слугой. Все будет зависеть от первого сделанного вами шага и первого заявления.

Я молю вашу светлость рассмотреть важность того, что я здесь сказал об управлении империей в вечные времена, чтобы те, кто в ней живет и будет жить, следовали за вами. И наконец я заклинаю вас, что бы ни произошло, короноваться и провозгласить себя королем, ибо никакое другое имя не подобает тому, что завоевал империю собственной силой и смелостью. Умрите королем, а не вассалом»{926}.

Речь Карвахаля, донесенная до нас Гарсиласо де ла Вегой, возможно, многое черпает из воображения – однако, судя по всему, приблизительно так и выглядела правда.

Это обращение Карвахаля поддержали трое человек, в то время бывшие у Гонсало Писарро в большой милости: Педро де Пуэльес, Эрнандо Бачикао и Диего де Сепеда. Мы уже встречались с ними раньше, но теперь пробил их час. Как говорят, эти трое в целом повторяли то же, что уже сказал Карвахаль: а именно, что земля Перу принадлежит им, и они могут делить ее между собой, поскольку завоевали ее собственными силами; и что они готовы заключить союз хоть с турками, если Гонсало не получит губернаторство над Перу, а Эрнандо Писарро не выпустят из его темницы в Кастильо-де-ла-Мота в Медине-дель-Кампо.

Гонсало и самому казались привлекательными идеи Карвахаля – однако в то время он еще не терял надежды, что император Карл сделает его губернатором Перу. У него, казалось, вообще не было врагов в Перу в те месяцы – он обходился с людьми очень ласково, называл всех своих капитанов «братьями». Карвахаля он звал «отцом». Он ел за длинным столом, накрытым на сотню человек, и два места рядом с ним всегда оставлялись свободными, чтобы он мог призвать любого, с кем захотел бы разделить трапезу{927}.

Однако время было не на стороне Гонсало. Его восстание обеспокоило Карла V, который видел в нем опасность для своей империи{928}. В Испании обсуждали возможность отправить в Перу нового человека – умного и готового к любым действиям, «чтобы привести Перу в порядок». Кандидатурой, устраивавшей всех в Совете Индий, мог бы стать Антонио де Мендоса, вице-король Новой Испании – но чиновники понимали, что этот вариант не годится, поскольку он был полностью занят на своем нынешнем посту в Новой Испании.

Герцог Альба продвигал в Совете идею о том, что мятежников следует преследовать, не давая пощады. Герцог и доктор Гевара[110] считали необходимым послать в Перу кого-либо из дворян, в ком король лично будет уверен благодаря его происхождению и крови. Идеально подошел бы кто-нибудь из семьи Веласко или Мендоса, однако большинство членов Совета считали, что на этот пост необходим летрадо – человек грамотный и ученый{929}.

В итоге последний аргумент перевесил. В конце мая 1545 года Совет решил вопрос в пользу Педро де ла Гаски – юриста, который в то время занимал должность генерального инспектора государственных чиновников в королевстве Валенсия, где его главной заботой были набеги пиратов-мусульман с севера Африки. Он с успехом защищал Валенсию от турецкого адмирала Барбароссы. Его знали как человека твердого и опытного в политике. Гаске покровительствовал могущественный секретарь Кобос, кардинал Тавера также всегда благоволил к нему. Уже тогда ему было глубоко за пятьдесят, а шестидесятилетний юбилей ему предстояло отметить еще до прибытия в Перу.

Гаска был типичным бюрократом эпохи императора Карла: подобно многим другим таким же чиновникам, он происходил из семьи государственных служащих. Фамилию он взял из семьи матери; его дед по матери был коррегидором Конгосто[111]. В числе его братьев был Хуан Хименес де Авила, коррегидор (т. е. государственный представитель) Малаги, а позднее провеедор (поставщик) королевских галер; другой его брат был судьей в канцелярии Вальядолида, а впоследствии ему предстояло стать членом Королевского совета Кастилии; третий брат был каноником в Паленсии – опять же, очень частый случай.

Карьера Педро де ла Гаски до его отправки в Перу тоже была весьма характерной. Он учился в учрежденном Сиснеросом знаменитом университете в Алькале-де-Энарес, где его обучал великий грамматист Лебриха. Позже он принимал участие в войне с комунерос на стороне роялистов. В 1528 году Гаска сделался ректором Саламанкского университета – но пробыл на этой должности совсем недолго ввиду неких загадочных разногласий, причиной которых на поверку оказались не столько идеологические материи, сколько личные отношения. Побывав еще на нескольких прибыльных должностях, Гаска в конце концов в 1540 году оказался судьей Совета инквизиции в Валенсии{930}. Здесь он вполне проявил способности к эффективной работе и руководящие качества, которые сослужат ему хорошую службу в Перу.

На первый взгляд Гаска казался не особенно значительной персоной, однако Гарсиласо да ла Вега вполне справедливо писал о нем, что он «человек гораздо более глубокий и понимающий, нежели предполагает его наружность»{931}.

Прежде чем согласиться на новое назначение, Гаска тщательно изучил ситуацию в Перу. С его стороны поступили необычные запросы, которые, как ни странно, были удовлетворены. Он пожелал обладать полной властью, включая право даровать жизнь и обрекать на смерть; он также хотел, чтобы ему было позволено назначать новых людей на нужные должности и передавать в другие руки энкомьенды{932}. Отказавшись от жалованья, он настаивал лишь на том, чтобы были оплачены все его расходы.

Гаска отплыл из Санлукара 26 мая, посетив по пути своего брата, аббата[112] Франсиско Хименеса де Авилу, свою мать в Барко-де-Авила, и затем, в Малаге – своего брата Хуана. Он взял с собой свиту из тридцати человек, в которую входили двое новых судей, – лиценциат Андрес Сьянка из Пеньяфьеля, что в Вальядолиде, и Иньиго де Рентерия. Первому предстояло стать главным советником Гаски по юридическим вопросам; второй был его старым другом еще с 1520-х годов, с Саламанки.

Были здесь также Алонсо де Альварадо, которого мы уже встречали на должности одного из военачальников братьев Писарро в войне против Альмагро, и Паскуаль де Андагойя, первый испанец, побывавший в Перу задолго до того, как эта страна заинтересовала братьев Писарро. Андагойя долго приходил в себя после того, как чуть не утонул в 1522 году, а тем временем занимался другими делами – например, исполнял должность заместителя губернатора в Панаме{933}. Также с Гаской отправился Франсиско Мальдонадо, вернувшийся было в Испанию, чтобы ходатайствовать там за Гонсало Писарро, давая объяснение его прошлым и настоящим действиям, – но затем, очевидно, перешедший на сторону его противников. Таким образом, Гаска по прибытии в Перу скорее всего получал квалифицированные советы.

Сделав короткую остановку на Гомере – одном из Канарских островов, – как делало в то время большинство направлявшихся в Америку судов, корабль Гаски затем предпринял еще одну высадку в Санта-Марте, где вся компания встретила теплый прием у губернатора Новой Гранады Мигеля Диаса де Армендариса. После этого они отправились в Номбре-де-Диос, куда прибыли 27 июля без особой помпы; затем пересекли перешеек и 13 августа оказались в Панаме, где впервые узнали о смерти вице-короля. Один из командиров Гонсало, Эрнан Мехия, изъявил желание перейти на их сторону, приведя с собой многих своих товарищей{934}.

Гаске также повстречалась небольшая делегация высокопоставленных духовных лиц и других людей, которые направлялись в Испанию, чтобы просить императора сделать Гонсало Писарро губернатором. Однако и они переменили свои намерения, повстречавшись с новым королевским эмиссаром, который, несмотря на довольно хилую внешность, очевидно был наделен стальными нервами и всеми качествами настоящего лидера.

Это были не простые церковники. Фрай Херонимо де Лоайса был архиепископом Лимы и братом нового архиепископа Севильи, инкисидора-хенераль и бывшего председателя Совета Индий; фрай Томас де Сан-Мартин – провинциалом доминиканского ордена в Лиме (он также к этому времени уже однажды исполнял обязанности губернатора Перу); Лоренсо де Альдана также успел многое совершить, поскольку он вместе со многими другими знаменитыми военачальниками прибыл в Перу в 1534 году вместе с Альварадо. Гонсало назначил его губернатором Лимы на время своей экспедиции на север; Гаска сразу же сделал его командующим своим флотом.

Среди служителей Церкви, выказавших повиновение монарху, был и Мартин де Калатаюд, епископ Санта-Марты, что возле Картахены. И наконец, в числе этих преосвященных перебежчиков находился также Гомес де Солис, который был у Гонсало маэстресала, т. е. дворецким{935}. На всех этих людей произвело большое впечатление и то, что Гаска собирался провозгласить всеобщее помилование, и его намерение отложить введение Новых Законов. Ввиду всего этого они решились оставить своего лидера, который «понапрасну их взбудоражил», по словам Гарсиласо{936}.

Одним из прибывших вместе с Гаской людей был Педро Эрнандес Паньягуа Лоайса, приходившийся кузеном и кардиналу Лоайсе в Испании, и архиепископу Лоайсе в Лиме. Дома, в Кастилии, он входил в состав муниципального совета Пласенсии, а теперь Гаска послал его с письмом к Гонсало Писарро. В этом послании говорилось, что до Гаски дошли вести о несговорчивости покойного вице-короля относительно Новых Законов. «Мы уверены, – продолжал Гаска, – что ни вы, ни кто-либо из тех, кто за вами следует, не имеют ни малейшей склонности проявлять нам неповиновение»{937}.

В другом письме Гаска заверял Гонсало в своей уверенности, что тот никоим образом не сможет противостоять могучей армии, собранной от имени императора. В еще одном, не менее хитроумно составленном письме от Гаски к Гонсало заявлялось, что «Его Величество и все мы, его приближенные в Испании, никогда не рассматривали ваши действия как мятеж или неповиновение королю, но лишь как попытку защитить свои законные права». Отныне, впрочем, Гонсало предписывалось выполнять требования Его Величества, «выполняя тем самым также и свой долг перед Господом»{938}.

Гонсало обсудил эти послания с Франсиско Карвахалем и Сепедой. Карвахаль считал, что лучше нечего и желать, и следовательно, выступал за сотрудничество с Гаской. Сепеда, однако, полагал, что эти документы лживы и являются лишь способом обеспечить капитуляцию Гонсало без применения силы, а впоследствии наверняка начнутся суды и казни.

Гонсало, как это ни глупо было с его стороны, придерживался взглядов Сепеды. Тем не менее, он счел необходимым созвать собрание восьмидесяти поселенцев, большинство из которых поддержало Карвахаля. Один или два из них объявили Эрнандесу Паньягуа, что отныне будут поддерживать Гаску в любой дискуссии или споре. Эрнандес Паньягуа считал, что Гаска мог бы утвердить Гонсало на посту губернатора Перу, если бы имел реальные доказательства того, что большинство поселенцев этого хотят.

Впрочем, были и затруднения: один из представителей Гаски, фрай Франсиско де Сан-Мигель, был задержан в Тумбесе людьми Гонсало, которые заявили монаху, что король обанкротился и теперь ему нужны их деньги. «Да один Неаполь стоит больше, чем три Перу!» – горячо отозвался на это Паньягуа{939}.

Он покинул Лиму, увозя с собой уклончивый ответ Гонсало, в котором тот заново клялся в верности императору Карлу и описывал, как «на протяжении шестнадцати лет он и его братья трудились на благо королевской короны Испании, славу которой они столь приумножили»{940}. Одновременно с этим шестьдесят испанских поселенцев написали Гаске, предлагая ему возвращаться домой, поскольку, по их словам, они не нуждались в его присутствии; не нуждались они также и в обещанном им королевском помиловании, поскольку не совершили ничего дурного{941}.

Теперь Гаска осознал, что победа над Гонсало Писарро может оказаться сложным делом. Он принялся организовывать костяк будущей армии, и 10 апреля 1547 года отплыл из Панамы в Перу с 820 солдатами на восемнадцати кораблях и галиоте. Невзирая на плохую погоду и сильные ветра, новая армия 31 мая добралась до Манты, а 30 июня продвинулась к Тумбесу. Несколько групп поселенцев из близлежащих городков объявили о своей верности короне, о чем не замедлили сообщить Гаске. Прождав в Тумбесе месяц, Гаска написал императору Карлу, прося, чтобы новый вице-король был назначен незамедлительно, и вновь предлагая кандидатуру Антонио де Мендосы, вице-короля Новой Испании{942}. Затем он продолжил путь вдоль побережья и добрался до самого устья реки Санта, прежде чем начал углубляться в горы.

Все это время Гаску сопровождали Алонсо де Альварадо и епископ Лоайса, который к этому времени уже хорошо изучил местность. Еще до этого Гаска назначил командующим своими войсками Педро де Инохосу. Инохоса был выходцем из известного семейства в Трухильо – один из его членов, Альфонсо, в XV веке участвовал в Гранадской войне, командуя крупным подразделением, в котором служил отец Кортеса. Педро был среди тех, кого в 1529 году завербовал Франсиско Писарро, и во время описываемых событий был морским офицером у Гонсало Писарро. Когда отряд добрался до Хаухи, Эрнандо де Альдана был назначен мэром.

Еще одним человеком, игравшим значительную роль в этом новом крестовом походе, был Бенито Суарес де Карвахаль, до этого долгое время сражавшийся в войсках братьев Писарро, – это на его счету была смерть Бласко Нуньеса Велы после битвы при Аньякито[113]. Теперь, у Гаски, он был альферес майор – старшим лейтенантом. Двумя другими старыми сподвижниками Писарро были Педро де Вильявисенсио и Габриэль де Рохас, которому к тому времени было уже за пятьдесят. С тех пор как он приплыл с Альварадо в 1534 году, его послужной список был отмечен изрядным непостоянством. Он был доверенным человеком Эрнандо Писарро, которого позднее захватил в плен и передал Альмагро; однако после битвы при Лас-Салинасуже сам Эрнандо арестовал его и посадил в тюрьму. Позднее Эрнандо назначил его командовать в Куско, поскольку видел в нем человека «с большим опытом и благоразумного в войне».

Двадцатого июля Гонсало Писарро написал императору, предупреждая, что если в дальнейшем произойдет какое-либо сражение, вина будет лежать целиком на Гаске, а не на нем, поскольку он никогда не сделает ничего такого, что может не понравиться Его Величеству{943}. К этому времени, однако, Гонсало начал обнаруживать, что его позиции становятся шаткими. После того как среди его соратников прошел слух, что Гаска как минимум отложил, если не вообще отменил, введение Новых Законов в Перу, а также объявил помилование, многие из его главных сподвижников дали понять, что готовы отказаться от предводительства Гонсало.

Несмотря на сказанное, Гонсало принялся собирать армию. Главнокомандующим он назначил Карвахаля, к которому был прикреплен отряд аркебузиров. Кавалерией командовал бывший судья Сепеда, а его знамя нес Антонио де Альтамирано, выходец из знатного семейства в Мериде и дальний родственник великого Кортеса. Некоторые из командиров избрали в качестве своей геральдической эмблемы имя Гонсало, увенчанное короной. Карвахаль настоял, чтобы каждый из солдат носил значок, указывающий, к какому отряду он принадлежит. Сепеда составил документ, в котором утверждалось, что Педро де Инохоса совершил измену, передав Гаске корабли Гонсало, и сам Гаска повинен в том же, поскольку принял их. Сепеда заявлял, что обоих, когда они будут пойманы, следует повесить, выпотрошить и четвертовать.

По мере формирования армии Гонсало ждало несколько напряженных моментов. Так, знаменосец Альтамирано был убит лично Карвахалем по подозрению в дезертирстве. Педро де Пуэльес дезертировал и был убит группой испанцев под предводительством горбуна Диего де Саласара, который немедленно вслед за этим сам переметнулся к Гаске. Гонсало повесил одного из солдат, заметив, что тот надел две рубашки, – он интерпретировал это как знак, что боец собирается перебежать к неприятелю. После этого Гонсало провозгласил, что даже если с ним останутся десять друзей, то и тогда он вновь отвоюет Перу.

Однако каждый день приносил новые беды: Лима присягнула Гаске, и некоторые из людей Гонсало начали думать о том, что могут сохранить себе жизни, только если укроются в лесу Анти или сбегут в Чили, присоединившись к Вальдивии{944}. Кроме того, нескольких из своих лучших людей Гонсало послал против Диего Сентеньо, который по-прежнему сидел в укрытии возле озера Титикака. Читать об этих и других маневрах в этот период – все равно, что наблюдать за сложной игрой, правила которой до сих пор не определены полностью.

Гонсало и Гаска разыграли два сражения. Первое произошло при Уарине, на берегах озера Титикака, и в нем Гонсало вышел победителем. Как обычно, его главнокомандующим был Карвахаль, при котором по-прежнему были 400 бывалых бойцов, среди них Хуан де Акоста и опытный Эрнандо Бачикао. Наконец-то его аркебузирам принадлежало решающее слово, хотя и кавалерия с обеих сторон сражалась яростно. По-видимому, Бачикао в середине сражения переметнулся к неприятелю, но затем перешел обратно. Лагерь Гонсало был разграблен – зато пехота Сентеньо настолько увлеклась грабежом, что впоследствии не смогла сражаться.

После битвы победоносные военачальники вернулись в Куско за припасами и подкреплением. Здесь их посетила увлекательная идея, что им необходимо казнить – в некоторых случаях с особой жестокостью – как испанцев, так и индейцев, к которым, по их представлениям, не благоволил Гонсало.

Воспользовавшись этим временным увлечением, Гаска вновь собрался с силами. Он отрядил Алонсо де Альварадо обратно в Лиму искать для армии артиллерию, одежду, оружие, ремесленников, способных делать аркебузы и порох, копья и шлемы, а еще двоих командиров послал собирать остатки отряда Сентеньо. Поймав одного из друзей Гонсало, Педро де Бустаманте, он приказал его задушить. Затем он собрал новую армию под началом тех же командиров (Инохоса, Алонсо де Альварадо, Бенито Суарес де Карвахаль, Педро де Вильявисенсио), однако среди низших офицеров были такие стреляные воробьи, как Гомес де Альварадо, прославившийся еще в Мексике, и Паскуаль де Андагойя. Артиллерией у него командовал Рохас. При Гаске были также Лоайса, архиепископ Лимы, и епископы Куско и Кито, не говоря о провинциалах доминиканского и мерседарианского орденов.

Гаска выступил из Хаухи в Куско 29 декабря 1547 года; с ним были около 1900 человек войска, включая 400 конных, 700 аркебузиров и 500 копейщиков. Это была самая грозная армия, какую только удавалось до этих пор собрать в Новом Свете. Три месяца перуанской зимы они провели в Антауалье. Многие из людей Гонсало Писарро присоединились к Гаске – в особенности он был польщен, когда из Чили явился Педро де Вальдивия, чтобы помочь ему. Он заявил, что ценит Вальдивию больше, чем 800 хороших солдат. Шестнадцатого декабря 1547 года Гаска написал Гонсало длинное письмо, в котором подробно отвечал на все претензии, сделанные Писарро в его письме к императору от 20 июля{945}.

Видя этот растущий успех, Сепеда, друг Гонсало Писарро и бывший судья, посоветовал своему командиру подумать о мирных переговорах с Гаской. Гонсало поговорил еще с несколькими из своих военачальников: Бачикао, Хуаном де Акостой, Диего Гильеном и Хуаном де ла Торре. Все они считали себя непобедимыми и возражали против ведения каких-либо переговоров. Затем вернулся Карвахаль и приказал задушить Бачикао за то, что тот дезертировал в середине битвы при Уарине. Заодно он задушил Марию Кальдерон, выступавшую против непримиримости Гонсало. Ее тело было вывешено в окне ее дома.

На тот момент дела у Гонсало, казалось, шли вполне неплохо. Он с триумфом вступил в Куско: цветы, колокола, индейцы, приветствующие его как своего Инку, пение труб. Хронист Гарсиласо де ла Вега видел все это своими глазами – он был тогда мальчиком. Запомнил он и Карвахаля: старый, но неукротимый, тот въезжал в город верхом на здоровенном муле мышастой масти.

Гаска со своей огромной армией тоже двинулся к Куско и дошел до реки Абанкай. Затем перед ним предстала река Апуримак. Как же армии перебраться на тот берег? Через реку вело три или четыре моста, но дорога была почти непроходимой для любого военного формирования, поскольку по обоим берегам реки возвышались крутые скалы. По совету находчивого Вальдивии Гаска сделал вид, будто собирается строить новые мосты в четырех местах сразу, так чтобы Гонсало не смог догадаться, какой из них он будет использовать. Узнав об этом, Карвахаль заметил: «В этой стране появился Вальдивия, или же это сам дьявол» – он знал Вальдивию еще с Италии, возможно даже по героической битве при Павии. Гаска решил перейти реку в Котапампе, возле Хакихауаны, где предполагалось будущее сражение.

Карвахаль подсказал Гонсало, как реагировать. Ему следовало уничтожить все живое на северном берегу реки и, используя неопытность половины армии Гаски, напасть на него во время переправы. Однако по причинам, которые сейчас уже трудно понять, Гонсало предпочел положиться на совет Хуана де Акосты, сопровождавшего его в его экспедиции за корицей. Тот беззаботно позволил врагу перейти реку ночью, пока его люди спали.

Если бы Гонсало последовал совету Карвахаля, у него были бы шансы на победу. Теперь же, однако, оставалось лишь немногое, что он мог сделать. Он отступил к Саксауаману, где Гаска мог атаковать его только с фронта и где Гонсало надеялся уничтожить противника при помощи своей тяжелой артиллерии – эффективность артиллерийского огня совсем его заворожила. В конце марта Гонсало в отчаянии пишет фраю Франсиско де Эррере, бывшему тогда священником в собственной энкомьенде в Чаркасе: «Бог сражается за нас, ваше преосвященство должно в это верить, мы можем завоевать весь мир»{946}. Слова, продиктованные отчаянием!

Сражению в Саксауамане не суждено было состояться, поскольку армия Гонсало таяла на глазах. Даже Диего де Сепеда, как ни трудно в это поверить, покинул Гонсало; его примеру последовал и Гарсиласо де ла Вега. Копейщики бросали оружие и пускались наутек, так же поступали аркебузиры. У Карвахаля в кои-то веки не нашлось подходящего совета на такой случай. Наконец Гонсало понял намек. Он подъехал к неприятельским рядам и, представ перед Вильявисенсио, объявил: «Я Гонсало Писарро, и я желаю сдаться императору». Для него было предпочтительнее сдаться с почетом, нежели позорно бежать.

Его незамедлительно провели к Гаске, который задал ему вопрос: правильно ли было, по его мнению, поднимать всю страну против императора и делать себя губернатором вопреки воле Его Величества, а также устраивать сражение с вице-королем, стоившее тому жизни? Гонсало отвечал, что губернатором его назначили судьи верховного суда и что он санкционировал указанные действия властью, которой Его Величество наделил его брата-маркиза. Что до вице-короля Нуньеса Велы, то судьи приговорили его к изгнанию из Перу. Он, Гонсало, не убивал вице-короля – однако родственники тех, кого вице-король убил, не могли не искать отмщения. Все, что он сделал, было сделано по настоянию его товарищей-поселенцев.

Гаска объявил, что Гонсало выказал чернейшую неблагодарность за все милости, оказанные королем-императором его брату Франсиско. Эти милости подняли братьев Писарро из грязи и обогатили их всех, поскольку до этого они прозябали в бедности. Как бы то ни было, продолжал Гаска, сам Гонсало не сделал ничего в отношении собственно открытия Перу.

Гонсало отвечал:

«Моего брата одного было бы достаточно, чтобы открыть страну, но для ее завоевания необходимы были все четверо братьев. Мы сами, а также наши родственники и друзья, делали то, что мы сделали, своими силами и на собственный страх и риск. Единственная милость, оказанная Его Величеством моему брату, состояла в пожаловании ему титула маркиза. Император вовсе не «поднимал нас из грязи», поскольку семейство Писарро было благородным и знатным и обладало собственными поместьями еще со времен прихода готов в Испанию. Если мы и были бедны, это лишь объясняет, почему мы отважились пуститься в путешествие к новым землям и завоевать эту империю, после чего мы передали ее Его Величеству, хотя могли бы оставить ее себе, как делали многие, кто завоевывал новые земли».

Поразмыслив над его словами, Гаска сказал своим приближенным: «Уведите его; он такой же мятежник сегодня, каким был вчера»{947}.

Тем временем Карвахаль, видя, что игра проиграна, бежал верхом на пони. Животное свалилось в ручей, придавив своим телом ногу всадника. Некоторые из его людей, также пытавшиеся бежать, обнаружили его и привезли к Гаске в надежде, что тот простит им их собственные прегрешения, если они вручат ему такого важного пленника{948}. Карвахаль был посажен в импровизированную тюрьму, устроенную по приказанию Гаски, где его сторожа поначалу совали зажженные факелы между его рубашкой и спиной, пока Диего Сентеньо, хорошо его знавший, не прекратил эту пытку{949}.

На следующий день, 10 апреля 1548 года, Гонсало Писарро, Карвахаль, Хуан де Акоста, Франсиско Мальдонадо, Хуан Велес де Гевара, Дионисио де Бобадилья и Гонсало де лос Нидос – все главные фигуры, стоявшие рядом с Писарро, которые не успели сбежать, – были казнены. С Карвахалем обошлись особенно жестоко: его протащили от тюрьмы к месту казни, привязав к лошадиному хвосту, а затем повесили. Головы казненных были отрублены и разосланы для выставления напоказ в различные места Перу. Тело Гонсало погребли в Куско рядом с телом Альмагро, в мерседарианской церкви. Его дом сровняли с землей. Разумеется, он потерял все свои доходные энкомьенды. Еще одним человеком, которого казнил Гаска, был Франсиско де Эспиноса, племянник знаменитого лиценциата Эспиносы, служивший у Гонсало в должности маэстресала{950}.

Гаску приветствовали в Куско со всеми церемониями, обычными для встречи великих людей, в число которых еще совсем недавно входил и Гонсало Писарро. Устроили бои быков и показательные турниры. Алонсо де Альварадо и судья Андрес де Сьянка наказывали тех последователей Гонсало, которые не сдались сами. Некоторых повесили, кого-то четвертовали, кому-то присудили рабство на принадлежащих Гаске галерах, некоторые подверглись бичеванию{951}. Бичевания вызвали скандал, поскольку индейцы, которые до сих пор втайне поклонялись своим мертвым, еще ни разу не видели, чтобы испанцев били.

Вскоре победители-испанцы обратили свое изобретательное внимание на перуанцев, которых столь ловко завоевали. Например, в 1550-х годах, Хуан Поло де Ондегардо, магистрат из Испании, начал всестороннее исследование, посвященное природе инкской религии. Он установил, что инки поклонялись в более чем 400 гробницах, расположенных в черте или вблизи города{952}, а также в 1558 году обнаружил, что потомки Инки до сих пор поклонялись мумиям своих предков.

Не следует упускать одну характерную черту в успехе Гаски: «Стремление испанцев видеть в Индиях хоть какие-либо приметы своей собственной страны было столь отчаянным, – писал Гарсиласо де ла Вега, – что не нашлось бы таких трудностей или опасностей, которые вынудили бы их оставить попытки удовлетворить свое желание»{953}. Они хотели, чтобы у них было вино, апельсины, лошади и собаки, пистолеты и шпаги, пшеничный хлеб и солонина. Поэтому о настоящем разрыве со старой Испанией в действительности не могло быть и речи.

Гаска надеялся убедить наследников Манко Капака, во главе которых стоял пятилетний Сайри-Тупак, выйти из их тайного укрепления в джунглях, в Вилькабамбе, и ему удалось несколько продвинуться в этом отношении.

Эрнандо Писарро, сладкоречивый завоеватель Куско, помещенный в крепость Кастильо-де-ла-Мота, сразу за городской чертой Медины-дель-Кампо – города вдохновения (согласно Берналю Диасу дель Кастильо) и фантазии (согласно «Амадису Гальскому»), оставался там вплоть до мая 1561 года. Он жил с полным комфортом, но тем не менее это все же было заключение{954}. Вначале он жил с Исабель Меркадо из Медины-дель-Кампо, затем, в 1552 году, женился на своей племяннице Франсиске – дочери Франсиско Писарро, которой в то время исполнилось семнадцать лет. Идея подобного брака возникала в свое время и у Гонсало Писарро.

Женившись на девушке со столь богатым приданым, Эрнандо посвятил свое время централизации управления перуанскими владениями своей семьи, которое после окончательного поражения Гонсало Писарро частично производилось государственными чиновниками. Когда в 1561 году Эрнандо и Франсиска, свободные, наконец-то покинули Ла-Моту, они поселились в Ла-Сарсе – деревне за пределами Трухильо, исконном владении семейства Писарро, главой которого теперь был Эрнандо. Здесь они принялись воплощать в жизнь «стратегию реорганизации своих финансов» и выстроили на главной площади Трухильо новый дворец, который можно видеть до сих пор. Они жили в сиянии герба, который был пожалован Франсиско Писарро, и унаследовали его титул, который с 1576 года начал звучать как «маркиз де ла Конкиста». Эрнандо умер двумя годами раньше – единственный из участников описанных невероятных деяний, доживший до более спокойных лет. После его смерти Франсиска снова вышла замуж за Педро Ариаса Портокарреро, сына графа Пуньонростро, и дожила до 1598 года{955}.

Состояние Эрнандо было огромным. Около 1550 года оно приближалось по размерам к состоянию Кортеса – 32 тысячи песо в год против 36800 песо, которые получало семейство Кортеса (по оценке 1560 года), причем в этой цифре не учитывается доход, который Эрнандо получал от своих торговых предприятий и рудников{956}. Под конец Эрнандо получил контроль над большей частью владений (включая рудники Порко), завоеванных братьями Писарро в ходе Конкисты.

Глава 31

Вальдивия и Чили

Разве не знаешь ты, воин Христов, что когда тебя посвятили в таинства животворящей обедни, в тот самый момент ты был принят в армию Христа?

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

В апреле 1539 года Франсиско Писарро, на тот момент торжествовавший победу над всем Перу, равно как над индейцами, так и над своими испанскими соперниками, предпринял разведывательную экспедицию в Чаркас и к озеру Титикака. Среди соратников и друзей в этой экспедиции с ним был и Педро де Вальдивия, бывший у него незадолго до этих событий маэстре-де-кампо, – тот самый, кому было поручено возглавить армию, направленную против Альмагро. После его победы при Лас-Салинас Писарро отдал ему в энкомьенду долину Канела («коричную долину») в Чаркасе, а также богатый серебряный рудник Порко.

Судя по всему, Писарро считал его абсолютно надежным военачальником, на которого можно положиться при любых обстоятельствах. Ввиду этого для него, возможно, было неприятным сюрпризом, когда Вальдивия попросил его разрешения на разведку и завоевание земель к югу, тех, что были покинуты Альмагро. Однако Писарро, как вспоминал позже сам Вальдивия, «видя мое устремление, великодушно раскрыл передо мной двери»{957}. Его новое задание, разумеется, означало, что он был потерян для Перу.

Вальдивия был военным и потомком военных. Он родился, по всей видимости, в 1497 году. Его отцом был Диего де Вальдивия. Местом его рождения была деревушка, то ли Кастуэра, то ли Кампанарио, в восхитительной эстремадурской долине, известной под названием Серена, откуда происходили многие из сподвижников Кортеса. Его родной город находился примерно в двадцати милях от Медельина, родины Кортеса, и недалеко от родных городов всех других великих конкистадоров. Он вступил в армию около 1520 года и сражался в Италии сперва под командованием Генриха Нассауского, потом Просперо Колонны и наконец при Павии – под командованием Пескара. Скорее всего во всех этих кампаниях он был простым солдатом. После этого он женился на Марине Ортис де Гаэте из Саламеи, что также расположена в долине Серена. Они жили практически в нищете, детей у них не было. С Писарро он, очевидно, встретился в 1529 году в Трухильо, что в Эстремадуре.

Вальдивия покинул Испанию в 1535 году и около года провел у Федермана в Венесуэле, не получив с этого никакой прибыли{958}. Затем он отправился в Перу, где заслужил прозвание «безупречного капитана», поскольку вызывал к себе глубочайшее уважение среди своих людей. Мотивы, побудившие его отправиться в Чили, кажутся – и скорее всего таковыми они и являлись – весьма простыми. Позднее он писал императору Карлу:

«Я не имею другого желания, кроме как разведывать и заселять земли для Вашего Величества, и никакого другого интереса – вкупе с почестями и милостями, коими вам, возможно, будет угодно меня наделить, – кроме оставления по себе памяти и доброго слова, кои я завоевал как ничтожный солдат на службе у просвещенного монарха, который, ежечасно полагая свою священную особу против общего врага всех христиан и его сподручных, своей непобедимой дланью поддерживал и поддерживает честь христианства и Господню».

Вальдивия писал, что его стремление состоит в том, чтобы стать правителем, военачальником, отцом, другом, геометром, надзирателем, «дабы сооружать каналы и делиться нашей водою, пахарем и сеятелем, первым среди пастухов, заводчиком, защитником, завоевателем и открывателем»{959}.

С самого начала у Вальдивии возникли сложности со статусом его как командующего, поскольку его экспедиция была уполномочена Франсиско Писарро, а не королем и не Советом Индий. У него обнаружился соперник, другой конкистадор – Педро Санчо де Ос, примкнувший к Писарро еще в Панаме и побывавший в Кахамарке, где получил целую долю золота[114] плюс четверть доли за свою секретарскую должность (какое-то время он был у Писарро секретарем). Он принимал участие во всех знаменитых драматических эпизодах завоевания Перу: был писцом при казни Атауальпы, как нотариус присутствовал при строительстве нового испанского города Куско. Он был также хорошим писателем, оставившим непревзойденное описание открытия Куско испанцами{960}. Также Санчо де Ос написал тексты о многих первых энкомьендах в этом городе; он и сам был владельцем одной из них. Очевидно, Писарро уволил его с секретарской должности в начале 1535 года за то, что он рассказал фраю Томасу де Берланга, вице-провинциалу доминиканцев, будущему епископу Панамы, а затем Перу, о том, что Писарро не выплатил королевскую пятину из того серебра, на которое покупал корабли Педро де Альварадо.

Санчо де Ос вернулся в Испанию в 1536 году – по всей видимости, не менее богатым, чем все, кому довелось быть в Кахамарке. Он поселился в Толедо и женился на Гийомар де Арагон, отец которой, возможно, был королевским бастардом. После этого ему удалось убедить Совет Индий не только сделать его главным нотариусом перуанских рудников, но также губернатором всех территорий вплоть до Магелланова пролива и дать ему разрешение проникать к югу от Перу в качестве капитан-генерала «всех тех людей, что окажутся в экспедиции, а также тех, что будут найдены на новооткрытых землях».

Когда он вернулся в Перу, однако, то обнаружил, что Вальдивии также было дано право проникновения на юг. Писарро по этому поводу заметил: «Педро Санчо вернулся из Испании таким же глупцом, каким уезжал». Тем не менее, Санчо де Ос упорствовал в своих требованиях и служил причиной бесконечных затруднений.

Писарро решил сыграть роль посредника между Вальдивией и Санчо де Осом. Найденный им выход был вполне в духе XX столетия: он пригласил обоих к себе на ланч, где попросил Санчо показать свои верительные грамоты. В них указывалось, что тот действительно имеет от короны поручение на разведку морей, побережий и портов к югу от Перу, но – любопытнейшая оговорка – «не вступая за пределы и на территории тех участков, что уже были отданы правительством другим лицам»{961}. Писарро был человеком тактичным; это была одна из его наиболее отличительных черт. Он указал, что в любой экспедиции дар Вальдивии вести за собой людей может оказаться более чем полезен, а Санчо де Ос, по его мысли, мог бы содействовать успеху экспедиции своим богатством и административными способностями. Он попросил их быть партнерами. Те согласились – хотя и говорят, что для этого Писарро пришлось налить Санчо де Осу побольше вина. Текст соглашения гласил:

«Я, Перо [т. е. Педро] Санчо де Ос, обязуюсь отправиться в город Лос-Рейес [т. е. Лиму] и оттуда привести пятьдесят коней и кобыл… и еще привести два корабля, снаряженных всем необходимым… включая 200 щитов. А я, капитан Педро де Вальдивия, чтобы лучше послужить Его Величеству в той экспедиции, которую я затеял, обязуюсь принять сказанное товарищество»{962}.

Однако несмотря на достигнутое соглашение, все время возникали двусмысленности. Кто кому должен подчиняться – Вальдивия Санчо де Осу или Санчо де Ос Вальдивии? Писарро выдал последнему какую-то грамоту, но ее содержание остается неизвестным. Возможно, Вальдивия уничтожил ее после того, как Санчо де Ос попытался его убить. Вальдивия однажды написал Эрнандо Писарро, что заключил в Перу два деловых партнерства – одно с Франсиско Мартинесом, а другое с Санчо де Осом, но дал понять, что обе эти связи носили чисто коммерческий характер{963}. Следует заметить, что Мартинес был всего лишь преуспевающим торговцем в Куско.

В январе 1540 года Вальдивия выступил в намеченный поход. Судя по всему, его сопровождали всего лишь семеро человек – хотя упоминалась также цифра двадцать. Среди его спутников были Луис де Картахена, исполнявший роль его секретаря (возможно, выходец из семьи конверсо, носящей ту же фамилию), Хуан Гомес де Альмагро, альгуасил майор (глава муниципалитета), женатый на дочери Атауальпы Коллуке, и его отец Альвар, брат Диего Альмагро.

В дополнение к своим семерым испанцам Вальдивия взял с собой многочисленную свиту индейских слуг, а также свою прекрасную и решительную возлюбленную Инес Суарес. Писарро спрашивал его, что он собирается с ней делать, отправляясь в Чили. «Я возьму ее с собой, если ваше превосходительство даст мне разрешение». «Как же вы это сделаете, если ваша жена до сих пор живет в Испании?» – спросил Писарро. «Инес моя слуга», – гласил ответ Вальдивии.

Фактически его взаимоотношения с Инес основывались больше чем на любви. Вальдивия всегда был игроком, и частенько захаживал в один бодегон – то есть трактир – в Куско, принадлежавший Франсиско Мартинесу де Пеньялосе, а управлял им мулат Пинильос. Именно там он выручил Инес, в то время вдову из Паленсии, к которой приставал некий Фернан Нуньес. Она приехала в Индии, чтобы разыскать своего мужа; побывала сперва в Венесуэле, затем в Перу. Ей была положена небольшая энкомьенда в Куско. Инес оказалась храброй, умной и находчивой женщиной.

Выход экспедиции был довольно унылым: ни сияющих доспехов, ни плюмажей, ни развевающихся стягов и звуков труб, обычных при подобных событиях.

«Это, вкупе с видом изнуренных, покрытых пылью и потеющих слуг, производило впечатление скорее каравана рабов, охраняемого несколькими наездниками невысокого ранга, нежели экспедиции, выступающей, чтобы завоевать еще одно королевство для европейского императора Карла»{964}.

Не хватало лишь одного участника экспедиции – Санчо де Оса. Объяснялось это тем, что он находился в тюрьме в Лиме, куда был посажен за долги: богатые люди часто страдают от финансовых затруднений. Соответственно, не было и двух его кораблей с обещанными лошадьми и щитами.

Маршрут, избранный Вальдивией, был тем самым, которым возвращался Альмагро. Они проходили в день около «двенадцати лиг». Альвар, брат Альмагро, упал с лошади и разбился насмерть; были и другие затруднения. Однако по мере того, как Вальдивия продвигался на юг, к нему присоединялись другие – например в Арекипе в экспедицию влились фрай Хуан Лобо и Алонсо де Монрой, выходец из знаменитой эстремадурской семьи, из которой произошел и Кортес. В Тарапаке от побережья пришли семьдесят солдат, и с ними два новых священника (одним из них был фрай Родриго Мармолехо), а также два немца, Хуан Бохон и Бартоломеус Блюменталь, который в испанских кругах называл себя Бартоломе Флоресом.

Выйдя из Арекипы, Вальдивия вскоре оказался в пустыне на севере Чили. История перехода его экспедиции через это знаменитое препятствие была, по словам одного из историков, «эпичной, но до сих пор ожидающей своего рассказчика. Историки собрали тысячи подробностей, но им пока так и не удалось передать ее дух»{965}. Методика, избранная Вальдивией, состояла в высылании небольших отрядов своих сподвижников в стороны от маршрута, чтобы рассеивать возможные группы враждебных индейцев и искать испанских подкреплений.

Проблемы на этой стадии были связаны не столько с индейцами, сколько с Санчо де Осом, который прибыл в лагерь Вальдивии стремительно и налегке, всего лишь с несколькими всадниками – знатными родственниками своей жены и своими друзьями. Этот отряд намеревался убить Вальдивию, как только они его нагонят, однако когда они добрались до лагеря Вальдивии возле Атакамы, то обнаружили, что их враг отправился на рекогносцировку, а в лагере осталась только Инес Суарес. Она накормила вновь прибывших обедом и тем временем обсудила со своими друзьями, что следует сделать. Они поняли, что Санчо де Ос собирается схватить и убить Вальдивию. На следующее утро лейтенант Вальдивии Гомес де Дон-Бенито собрался спозаранку возобновить путь. Санчо де Ос сказал Дон-Бенито, что место для лагеря выбрано плохо. «Кто вы такой, чтобы говорить мне это, – возразил Дон-Бенито, – если я командую здесь по распоряжению капитана Вальдивии?» На следующий день Вальдивия вернулся с десятью всадниками, и был немедленно извещен о прибытии Санчо де Оса и подозрении, что он собирается его убить.

Вальдивия пришел к Санчо де Осу и сказал ему: «Плохо же вы платите, друг Санчо, за любовь, выказанную вам маркизом Писарро и мною!». Санчо был арестован, после чего последовал короткий суд. Самого его взяли под стражу, а его друзьям было приказано без лошадей и оружия возвращаться в Куско. Двое братьев Гусман, которые были родственниками жены Санчо де Оса, и Хуан де Авалос, эстремадурец из Гарровильяса, сделали как им было велено и действительно добрались обратно – сперва пешком, а затем по морю. Им повезло, поскольку Вальдивия сперва собирался их повесить; для этой цели даже были сооружены виселицы{966}. Самого Санчо де Оса держали под стражей, а какое-то время и в кандалах, вплоть до конца путешествия Вальдивии. Вальдивия был бы рад казнить его – но не хотел убивать человека, чьи родственники могут потом заявить, что он был представителем короны. Однако он заставил Санчо де Оса подписать декларацию, заверенную Алонсо де Монроем и Хуаном Бохоном, которая освобождала Вальдивию от любого вида партнерства с ним, – хотя он и заплатил за лошадей, проданных ему Санчо{967}.

Экспедиция продолжила свой путь через пустыню Атакама. Людям постоянно не хватало еды, и еще больше ощущалась нехватка воды, пока белая лошадь Инес Суарес случайно не съела красный плод опунции – кактуса, который впоследствии стал их главным источником пропитания. Также именно Инес обнаружила источник в особенно засушливой области пустыни.

Путешественников поджидали жестокие ветра, порой ледяные дожди, а однажды налетела пыльная буря. Но в конце концов они добрались до зеленой долины Копиапо. Здесь армия отдыхала два месяца. Вальдивия принял во владение земли к югу от нее и дал им многообещающее название «Новая Эстремадура»{968}. Испанцы воздвигли большой деревянный крест, и Вальдивия сообщил местным индейцам, что собирается дать им наставление в христианстве.

Экспедицию догнали еще несколько отставших, среди которых были некие Гонсало де лос Риос и Алонсо де Чинчилья. Кое-кто из новоприбывших был готов затеять новый мятеж, как рассказала Инес Суарес и некоторые другие недоверчиво слушавшему Вальдивии. Слышали, как Хуан Руис де Торбильо сказал: «Если бы это зависело от меня, Педро де Вальдивия давно был бы мертв». Его арестовали и повесили.

Однажды, когда Вальдивия снова уехал на рекогносцировку, Чинчилья и Гонсало де лос Риос появились в лагере во главе двадцати верховых и провозгласили, что приехали убить Вальдивию. Санчо де Ос был в восторге – но грозная Инес смогла арестовать обоих вожаков. По возвращении Вальдивия дал им выбор: продолжать путешествие под стражей или возвращаться обратно в Перу. Чинчилья, изумленный таким милостивым обращением, трусливо рассказал ему обо всех планах заговорщиков. Его держали под охраной вместе с Санчо де Осом вплоть до самого конца экспедиции.

Путешествие продолжалось, однако индейские нападения на отставших становились все чаще, порой убивали лошадей, а еще чаще – индейских носильщиков. Наконец Вальдивия преодолел перевал и спустился в долину Мапочо; это произошло 13 декабря, в День святой Лусии, и самую высокую гору назвали именем этой святой{969}.

Среди исследований имеется хороший анализ состава экспедиции из тех 154 человек, которые под конец сопровождали Вальдивию. Среди них было 26 андалусийцев, 17 были эстремадурцами, 16 прибыли из Новой Кастилии, 15 – из Леона, в то время как 12 были басками и еще один был из Астурии. Более четверти, а точнее 41 человек, были неграмотны. Одиннадцать человек назывались идальго де солар, что означало, что они имеют собственные владения, еще 23 были обычными идальго. Четырнадцать человек были с Альмагро в 1535 году{970}. Ничто из перечисленного не вызывает удивления – за исключением того странного факта, что среди них не было галисийцев. Эта географическая классификация очень напоминает аналогичные цифры по Перу и Мексике.

Только было Вальдивия решил, что долина Мапочо – самое подходящее место для его будущей столицы, как она подверглась жестокому нападению со стороны индейцев, чья численность, казалось, с лихвой возмещала испанские мечи и лошадей. Испанцы были отбиты и едва не потерпели поражение, когда индейцы внезапно побросали оружие и бежали – как гласит легенда, по причине прибытия нового конкистадора на белом коне, сошедшего с небес с обнаженным мечом в руке: Сантьяго!{971}

Последовавшая за этим победа означала, что Вальдивия мог утвердиться у подножия горы Санта-Лусия. Он изобрел хитроумный прием: регулярно высылал верховых во всех направлениях, для того чтобы, как он писал императору Карлу, индейцы «уверились, что христиан большое множество, так что большинство из них пришли и стали мирно нам служить»{972}. Они даже помогали испанцам таскать бревна и глину для постройки их первых домов.

Так 12 февраля 1541 года в долине Мапочо Вальдивией был основан город Сантьяго-де-Чили. Магистраты нового города провозгласили Вальдивию капитан-генералом и губернатором, тем самым отделяя себя и его от Писарро. Это было сделано с пышной церемонией. Собрался весь лагерь; сам Вальдивия явился в полном доспехе, держа в левой руке знамя Кастилии. Он вступил во владение окружающими землями от имени императора и короля. Мимо него проскакала кавалерия. Вальдивия объявил, что любой, кто решит оспорить его право быть губернатором, будет обязан вступить с ним в бой, ибо он готов жизнью защищать свое право на этот титул. Он испил воды из реки Мапочо, предложил ее своим старшим офицерам и выплеснул остаток в воздух. После этого он утвердил крест, перед которым все опустились на колени и вознесли благодарения. Это было похоже на сцену из «Амадиса Гальского». Они находились более чем в 1500 милях от Лимы.

Единственным из военачальников Вальдивии, кто не присутствовал на этом впечатляющем событии, был немецкий конкистадор Бартоломе Флорес. Он прибыл несколькими днями позже и рассказал, что его задержала битва с индейским касиком по имени Талаганте. Он захватил в плен сына этого правителя, которого, в соответствии с рыцарственными обычаями, Вальдивия вернул обратно. Талаганте был очень рад и попросил Флореса вернуться и встретиться с ним. Он отдал ему четырех принцесс, одна из которых была его дочерью и, вероятно, наследницей. Инес взяла не себя заботу об этих девушках и проследила, чтобы они были крещены. Все они стали женами или наложницами испанцев, и одна из них стала родоначальницей известной чилийской фамилии Лиспергер.

Строительство Сантьяго-де-Чили началось 20 февраля 1541 года. Проектировщиком, или архитектором, города был одноглазый Педро де Гамбоа. Было проложено девять улиц, каждая в 12 вар шириной (вара равняется 835 миллиметрам или dйcimas – десятым долям[115]), разделенных кварталами шириной по 138 вар. Каждый квартал делился на четыре участка (соларес). Один такой квартал был отведен под площадь, на западной стороне которой вскоре должна была появиться церковь, – точнее, собор. Такова была традиционная испанская модель городской застройки. Вдоль северной стороны главной площади Сантьяго должны были расположиться дом губернатора и тюрьма. Здание муниципалитета (кабильдо) и штаб, расположенные на южной стороне, были закончены в марте 1541 года. Здесь размещались два магистрата, шесть советников, майордомо (управляющий), нотариус и прокурадор. Все это были люди из известных фамилий; главным магистратом стал старый соратник Вальдивии – Франсиско де Агирре.

Хотя Агирре и баскская фамилия, Франсиско де Агирре был выходцем из Талаверы-де-ла-Рейна. Обладая неукротимой энергией, он был также человеком гордым и вспыльчивым, хотя и благовоспитанным, и любил жить, по выражению хрониста, «rumbosamente», что скорее всего следует перевести как «роскошно». У него было пятьдесят детей-местисо, которым он давал экзотические имена: Марко Антонио, Эуфрасия, Флоридан. Впрочем, в конце концов он женился на своей кузине Марии Тересе де Менесес.

Одним из первых советников стал один из примкнувших к Вальдивии немцев – Хуан Бохон. Должность нотариуса занял Луис де Картахена, занимавший ее и во время похода. Вальдивия, как всегда презирая опасность или же не веря, что она существует, сделал советниками двоих друзей Санчо де Оса – Антонио де Пастрану (он стал прокурадором) и Мартина де Сольера. Одиннадцатого марта городской совет был приведен к присяге, и началась оседлая жизнь.

Вальдивия старался всеми мерами обеспечить выживание Сантьяго. Он выезжал в разные концы своих владений, чтобы уговорить и успокоить индейцев, и до некоторой степени преуспел. Его прозвище «безупречного рыцаря» было известно и использовалось повсеместно. В целом его поведение резко контрастировало с действиями большинства конкистадоров. На какое-то время он даже стал популярен среди покоренных им индейцев. Однако вскоре Вальдивия узнал, что Манко Инка

«послал предупредить их, народ Чили, чтобы они спрятали все золото, овец, одежду и еду, ибо поскольку мы ищем все это, то [как они думают,] если мы не найдем все эти вещи, то уйдем обратно. И они проделали все сказанное, в помеху нам, столь тщательно, что все овцы были съедены, золото и остальные вещи попрятаны или сожжены, и даже собственные одежды они не пощадили, но остались нагими»{973}.

Антонио де Пастрана, друг Санчо де Оса, уговаривал сопротивляющегося Вальдивию принять от муниципалитета звание губернатора. Он рассчитывал, что это может быть способом в конечном счете избавить Сантьяго от Вальдивии – поскольку, если бы тот принял такое назначение, то в Испании это было бы расценено как государственная измена. Десятого июня план Пастраны, по-видимому, сработал: Вальдивия созвал чрезвычайное заседание городского совета (кабильдо абьерто), на котором предъявил петицию, подписанную едва ли не всеми обитателями Сантьяго, в которой требовалось, чтобы он стал губернатором. Этот документ был вручен «безупречному рыцарю», когда он выходил с мессы. Вальдивия объявил:

«Поскольку вы все слышали мои ответы и остались ими неудовлетворены… и в один голос предлагаете это, и лишь я один говорю против, то возможно, что я ошибаюсь… Посему я принимаю должность губернатора, на которую избран городским советом, и так впредь буду именоваться до тех пор, пока Его Величество не повелит что-либо другое»{974}.

Таким образом циничный замысел Антонио де Пастраны сработал – по крайней мере, в неком приближении. Вальдивия, однако, пошел к нотариусу Луису де Картахене и заставил его записать, что «это избрание не совпадало с моими желаниями, и поскольку я не знаю, не наношу ли я тем самым какого-либо ущерба моему Королю, пускай все будут моими свидетелями в том, каким образом я принял эту должность. Также нимало я не уничижаю повиновения, коим обязан блистательному маркизу дону Франсиско Писарро, если он еще жив»{975}.

Позже Вальдивия объяснил все случившееся в письме, которое написал императору Карлу и которое, по всей видимости, соответствует этому краткому пересказу{976}.

Однако в глазах Совета Индий Вальдивия по-прежнему не был ни губернатором, ни капитан-генералом. Слухи, а затем и известия, о смерти Франсиско Писарро повлияли на его позицию в Чили: поскольку Писарро был его главной опорой и защитником, Вальдивия всегда рассматривал себя как лейтенанта Писарро. Сразу же после того, как он получил подтверждение смерти Писарро, Вальдивия написал императору, предлагая взять на себя заботу о детях умершего, чтобы они «могли содержать себя как подобает их положению»{977}.

Вскоре после этого индейцы устроили большое нападение на новый испанский город Сантьяго. Они атаковали с двух сторон, каждый отряд подчинялся своему вождю. Вальдивия описал произошедшее в одном из своих превосходных писем императору Карлу, в котором сообщал, что сам он успешно справился с отрядом в девяносто человек, но во втором сражении, которым командовал Алонсо де Монрой, индейцы сожгли новый Сантьяго дотла и перебили всех животных, так что «…нам осталось только то оружие, что было у нас в руках, да две небольшие свиньи, один молочный поросенок, петух и курица, да еще две пригоршни пшеницы. В конце концов, когда уже спустилась ночь, христиане смогли породить в себе такую отвагу, вкупе с той, что вдохнул в них их командир Монрой, что, невзирая на то что все они были ранены, сопутствуемые благими пожеланиями самого Сантьяго, они нашли в себе силы сражаться и перебили многих… И после этого началась настоящая война».

И далее Вальдивия продолжает:

«…при виде затруднительного положения, в коем мы оказались, я понял, что, буде мы хотим удержать эту землю и сделать ее навечно принадлежащей Вашему Величеству, то должны питаться от плодов рук своих, как было при начале мира [ «la primera edad»]. Ввиду этого я взялся за сев. Я разделил людей на две группы. Все мы принялись копать, пахать и сеять, будучи постоянно при оружии и весь день держа при себе оседланных лошадей. Ночью половина из нас несла караул, а я с другой половиной выезжал порою на восемь или десять лиг [от двадцати четырех до тридцати миль] во все стороны от города, рассеивая группы индейцев… [до тех пор, пока не] отстроил город заново».

В одной из таких экспедиций в окрестностях Сантьяго Вальдивия захватил местного токи, или главного касика, Мичималонго – точнее, это сделал один из его людей, Родриго де Кирога. Чтобы спасти свою жизнь, Мичималонго провел испанцев к золотым рудникам[116] в так называемом районе Мальга[117]. Именно в этих рудниках индейцы мапочо добывали золото, которым платили инкам. Испанцы были в восторге; они сразу начали вычислять, сколько мешков им потребуется, кое-кто принялся вести себя надменно, словно уже был богат, думая, что в коротком времени они смогут добраться до Испании, обзавестись поместьем в провинции и – как знать? – возможно, получат титул маркиза.

В Мальге начались работы, при содействии сотни индейских янакона[118], приведенных из Сантьяго. Мичималонго предложил свою собственную армию шахтеров, числом 1200 человек (кроме того, в ней имелось еще 1500 женщин). Вальдивия оставил с ними двух испанских капитанов, Педро де Эрреру и Диего Дельгадо, занимавшихся рудной добычей еще в Перу, а с ними – пятнадцать солдат под началом Гонсало де лос Риоса. После этого Вальдивия спустился к побережью возле Сантьяго, чтобы найти место, где было бы удобно построить бригантину, на которой можно будет сообщаться с Перу по морю. Он нашел подходящую бухту в устье реки Анконагуа возле Конкона, где также было вдосталь древесины. Работа над судном началась.

Затем перед Вальдивией одновременно предстали две критические ситуации. Во-первых, Алонсо де Монрой прислал сообщение о том, что Санчо де Ос затеял еще один заговор. В его планы входило убийство Вальдивии, Инес, Монроя и всех их друзей. После этого Санчо де Ос мог захватить золото Мальги и, вернувшись в Перу, примкнуть к Диего де Альмагро, который на данный момент, по всей видимости, торжествовал победу над братьями Писарро.

Вальдивия вернулся в Сантьяго, но со своей обычной беззаботностью отмахнулся от этих слухов. Однако затем в доме Монроя разразилась ссора. В общей сумятице были разбиты светильники внутри помещения. Инес Суарес, которая тоже присутствовала при этом, внесла другой светильник, при свете которого обнаружилось, что сам Монрой держит Санчо де Оса, Чинчилья вступил в поединок на шпагах с Хуаном Гомесом, одним из капитанов Вальдивии, а священник фрай Хуан Лобо защищается табуретом от наступающего Пастраны.

Словно бы одного этого скандала было недостаточно, в этот момент с золотого рудника в Мальге приехали верхом Гонсало де лос Риос и черный раб по имени Вальенте, привезя известие, что работавшие на рудниках индейцы взбунтовались, убили всех испанцев, кроме их двоих, и затем спустились к берегу, чтобы выбросить добытое золото в пучины океана.

Вальдивия начал бояться нового нападения на город – не без основания, поскольку леса возле Сантьяго, по сообщениям дозорных, были полны индейцев, желающих его уничтожить. Он отправился к северу от города и захватил в плен семерых касиков, которые подтвердили, что нападение возможно. Однако он не успел возвратиться к моменту напаления. Сопротивление организовали Инес Суарес и Монрой. Испанцев оттеснили к главной площади; в скором времени большинство зданий, за исключением дома магистрата Франсиско де Агирре, были объяты пламенем, большинство испанских поселенцев были ранены. Тогда Инес отсекла головы семерым касикам, ранее захваченных Вальдивией, и выставила их на всеобщее обозрение. Это кровавое зрелище внесло смятение в ряды атакующих, и они сдержали свой натиск. На поле битвы появился Санчо де Ос и искупил свои прегрешения, храбро сражаясь копьем, несмотря на то что ему приходилось делать это в кандалах. Впоследствии он был помилован.

Наконец Вальдивия вернулся, и индейцы отступили. Однако у испанцев практически не осталось еды. Некоторые выступали за то, чтобы покинуть Сантьяго и возвратиться в Перу, но даже это казалось неосуществимым без припасов. Испанцы с удвоенным рвением взялись за недавно засеянные поля маиса. Достаточно быстро был собран урожай, состоявший из двенадцати фанег (бушелей) пшеницы, но все это зерно было тотчас же заново брошено в почву. Голод был характерной чертой того первого года в Сантьяго.

Прежние дома испанцев были быстро отстроены заново, однако на этот раз, дабы обезопасить их от огня, материалом служило не дерево и солома для крыш, но саманные кирпичи.

Был также построен форт, квадрат со стороной 1600 футов, на что потребовалось 200 кирпичей в вару длиной и пальмо высотой{978}. Все были согласны, что вероятность еще одного нападения индейцев весьма высока. В этом случае дети испанцев и их индейские слуги могли найти убежище здесь.

Глава 32

Конец Вальдивии

Может ли быть, что одно лишь устремление к святой жизни лишено преимуществ, даваемых системою правил? Воистину, существует искусство и дисциплина добродетели, и те, кто прилежно упражняются в ней, получают благословение Святого Духа.

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

В декабре 1541 года Вальдивия отправил обратно в Перу самого надежного из своих подчиненных, Алонсо де Монроя – предположительно кузена Эрнандо Кортеса, – чтобы тот собрал для него новую одежду, людей, лошадей и боеприпасы. Монрой отправился сушей, взяв с собой пятерых человек и лучших лошадей, которых предварительно заново подковали. Некоторые из подков были сделаны из золота, так как железа не хватало. Вальдивия писал императору:

«Поскольку я знаю, что ни один человек не пошевелится, чтобы прийти в эти земли ввиду их дурной репутации, разве что кто-либо явится отсюда, чтобы привести их, взяв с собою золота для покупки людей… и поскольку земли, которые им придется пересечь, объяты войной, а также имеются там великие пустыни, так что им придется идти налегке и без ночного укрытия, я отдал распоряжение… послать [в Перу] не менее 7000 песо золота…» —

золота из Мальги, чтобы произвести впечатление на перуанцев. Вальдивия также написал письмо, которое Монрой должен был передать Писарро{979}. После этого, как докладывал «безупречный рыцарь», «…мы прожили следующие два года в великой нужде. Многим из христиан приходилось порой выкапывать коренья, чтобы пропитать себя… Мяса не было, и те из христиан, кому удавалось найти в день пятьдесят зерен маиса, почитали себя благополучными. А тот, у кого была пригоршня пшеницы, не обмолачивал ее, чтобы избавиться от шелухи… Я решил, что зимой на равнине всегда следует держать тридцать или сорок верховых, а когда пища, которую они брали с собой, заканчивалась, они возвращались и вместо них выезжали другие. И так мы разъезжали, похожие на призраков, и индейцы прозвали нас «купиас», что есть имя, какое они дают своим дьяволам, поскольку, когда бы они ни появились, почитая застать нас врасплох (а они знают, как нападать по ночам), то находили нас бодрствующими, вооруженными и, при необходимости, сидящими в седлах»{980}.

Тем временем Монрой и его отряд из пяти человек, совершая свое путешествие в Перу, добрались до долины Копиапо. Здесь – это произошло в начале 1542 года – они попали в индейскую засаду, и четверо из шестерых были убиты. Самого Монроя и Педро де Мирандо, оставшихся в живых, захватили в плен. Их привели к касику Андекину, который держал при себе советника-испанца, Франсиско де ла Гаску – прежде он был одним из людей Альмагро, но попал в плен несколькими годами ранее. Он завоевал восхищение индейцев тем, что хорошо играл на флейте, поэтому ему дали трех жен, которые подарили ему множество детей.

Гаска позаботился о том, чтобы с Монроем и Мирандой обращались хорошо; их жизни, если не их имущество, были спасены. Спустя несколько месяцев Монрой с Мирандой начали обучать Андекина верховой езде. Однажды, когда они отъехали на изрядное расстояние от индейского поселения и продолжали отъезжать все дальше и дальше, Миранда внезапно заколол касика, и они с Монроем вынудили Гаску бежать вместе с ними (он был им нужен, чтобы показывать дорогу), втроем на двух лошадях{981}. Однако вскорости Гаска сбежал от них.

Пережив еще ряд испытаний, Монрой и Миранда наконец добрались до Куско в сентябре 1542 года. К этому времени у власти был уже Вака де Кастро, но его авторитет был довольно шатким. Он хорошо принял Монроя с Мирандой, но у него не было для них ни денег, ни даже времени: «Он был настолько занят, верша суд над виновными, умиротворяя окрестные земли, вознаграждая исправную службу, рассылая своих капитанов для дальнейших открытий, что мог сделать лишь немногое». Он пообещал послать Вальдивии корабль с припасами после того, как восстановит порядок в Перу, – однако это время наступило не скоро.

Монрой, с упорством истинного эстремадурца, все же сумел найти двух богатых людей, которых заинтересовала его история. Одним был Кристобаль Эскобар Вильярроэль, купец, бывший в Индиях с 1531 году, который предложил 5 тысяч кастельяно на экипировку семидесяти всадников. Второй, фрай Гонсало Яньес, был священником; он ссудил Монрою аналогичную сумму, с которой тот и вернулся в Чили.

Во время обратного путешествия Монрой остановился в Арекипе, где встретил старого друга Вальдивии, Лукаса Мартинеса Венегаса, который тоже изъявил желание ему помочь. «Ищите корабль, сеньор Монрой, – посоветовал он, – в который вы нагрузите все вещи, наиболее необходимые вашему губернатору. У меня есть только один корабль, «Сантьягильо», и я предпочел бы не расставаться с ним, поскольку он задействован у меня на рудниках. Однако если вам не удастся найти корабль где-нибудь на побережье, я готов отдать его вам, даже несмотря на то что много на этом потеряю»{982}.

Монрой был человеком, не склонным к колебаниям. Он взял «Сантьягильо» и погрузил на него оружие, боеприпасы, скобяные изделия, одежду, пищу и вино. Судно отплыло в Чили в мае 1543 года с Лукасом Мартинесом на борту; однако из-за противных ветров и незнания маршрута капитан смог довести его до пункта назначения только в сентябре{983}. По прибытии в Сантьяго они нашли там всего лишь 118 испанцев, больше напоминавших скелеты. Однако что за чудесную перемену произвел «Сантьягильо» со своим грузом!

Сам Монрой, проделавший часть пути посуху, добрался до Сантьяго лишь к декабрю. Его прибытие было еще одним вливанием жизни в умирающую колонию. Однако он не привез с собой никакого подтверждения губернаторской должности Вальдивии; к своему разочарованию, тот по-прежнему оставался всего лишь лейтенант-губернатором.

После того, как Вальдивия писал императору Карлу, индейцы больше на них не нападали, «…не подходили даже на четыре лиги [двенадцать миль] к этому городу, и все они удалились в область Промаосес, откуда что ни день слали вестников, призывая меня прийти и сразиться с ними, и привести с собой новых христиан, прибывших ко мне, ибо хотели посмотреть, так же ли те храбры, как и мы; и если так, то они соглашались покориться нам, а если нет, то нет{984}.

И вот когда все люди и лошади, приведенные Монроем, оправились после путешествия, я выступил с ними на поиски индейских укреплений. Я нашел их, но все индейцы бежали… покинув свои деревни сожженными дотла и оставив нам лучший участок земли в мире, так что казалось, что здесь никогда не было ни одного индейца»{985}.

Вскоре после этого Вальдивия, по-прежнему не получая никаких вестей из Перу, принялся раздавать энкомьенды. Чтобы облегчить себе задачу, он основал второе поселение на севере, где колонисты, прибывающие из Лимы или Куско, могли отдохнуть перед последним этапом своего путешествия. Необходимость в этом действии была подтверждена судьбой одного судна, принадлежавшего итальянцу Хуану Альберту. Хуан Альберт плыл на юг, миновал Вальпараисо, и где-то к югу от этого порта индейцы перебили всю его команду, вместе с черным рабом, которого они заскребли до смерти, пытаясь выяснить, не станет ли он белым, если его вымыть{986}.

Тем временем Вальдивия послал немца Хуана Бохона с тридцатью всадниками основать поселение в долине Кокимбо, на севере, возле рудников Андаколья. Сам Вальдивия позднее присоединился к нему, и они назвали это место Ла-Серена, дабы почтить разделяемые всеми счастливые воспоминания об этой волшебной долине в Испании, к югу от реки Гуадиана. Здесь они нашли растения, смола которых, похожая на воск, была пригодна для конопачения судов{987}.

Колония получила вливание свежей силы с прибытием из Перу нового поселенца – Хуана Кальдерона де ла Барки. Он приплыл на «Сан-Педро», судне, владельцем и капитаном которого был Хуан (Джованни) Баутиста де Пастене из Генуи, – впоследствии он стал убежденным приверженцем Вальдивии, пославшем его в плавание вдоль берега для исследования земель к югу от Магелланова пролива. В этом дальнейшем путешествии, которое рассматривалось как важное, вместе с Пастене плыли казначей (Херонимо де Альдерете, возможно родственник другого Альдерете, из Тордесильяса, что занимал такой же пост в Новой Испании в конце ее завоевания), главный писарь (Хуан де Карденас) и Родриго де Кирога.

Альдерете и Кироге предписывалось вступить во владение всеми новыми землями от имени императора, дать названия гаваням и рекам, островам и областям (Вальдивия, Консепсьон, Осорно – по имени действующего тогда председателя Совета Индий), а также нагрузить корабль овцами и провизией при возвращении. За «Сан-Педро» должно было последовать плавание «Сантьягильо», чей маршрут лежал к реке Мауле, чтобы помочь Вальдивии в задачах более местного масштаба. Обе экспедиции привезли добрые вести о плодородии земель на юге, численности туземцев, выращиваемых урожаях, размере городов и удобных гаванях.

Беспокоили Вальдивию и золотые рудники. Для работы на них он использовал перуанских индейцев под охраной испанских солдат. За последующие девять месяцев было добыто золота на 60 тысяч кастельяно. Вальдивия послал одного из своих несостоявшихся убийц, Антонио де Ульоа, домой в Испанию, чтобы тот представлял его перед монархом в Совете Индий, – очень странный выбор наивного Вальдивии, совершенно немыслимый, ведь Ульоа был близким другом де Оса. Также Вальдивия снова послал Монроя в Перу – он должен был передвигаться сушей, а Пастене морем, чтобы добыть еще припасов.

Вальдивия продолжал поддерживать отношения с Мичималонго, не менее наивным, чем он сам, которому по-прежнему решительная Инес Суарес дарила зеркала, гребни, венецианское стекло, бусы и безделушки. Мичималонго в ответ преподнес Инес белое перо птицы, жившей высоко в горах, за линией снегов, которая не сгорала, если пролетала через огонь.

Именно на этом этапе, 4 сентября 1545 года, Вальдивия послал императору Карлу полное энтузиазма описание Чили: «Эта земля», настаивал он, «…такова, что нет лучшей во всем мире для того, чтобы жить и поселяться в ней… она очень плоская, очень здоровая и очень приятная для чувств… зима в ней длится четыре месяца, [но] лишь когда луна находится в четверти, может идти дождь на протяжении одного или двух дней… во все другие дни солнце светит столь ярко, что нет нужды собираться вокруг огня. Лето здесь столь мягкое, с такими восхитительными бризами, что можно целый день провести на солнце без малейшего неудобства. Эта земля чрезвычайно изобильна пастбищами и полями, и рождает всевозможные виды полезных животных и растений; здесь множество древесины, и весьма годной, [подходящей] для строительства домов, бесконечные леса для различного использования; золотые рудники, полные золотом, вся земля изобилует им. И любой, кто захочет взять все это, найдет здесь место, где сеять, и участок, где строить, и воду, траву и дерево для своих животных»{988}.

Он добавлял, что по результатам экспедиции Альмагро страна Чили приобрела себе дурное имя, но оно совершенно ею не заслужено{989}.

Вальдивия написал также любопытное письмо Эрнандо Писарро (также датированное 4 сентября 1545 года), в котором сообщал, что между Копиапо и долиной реки Мауле живут 15000 индейских семей. Полагая в среднем по пять человек в каждой семье, общее население в таком случае составляет 75000 человек. Однако Вальдивия прибавлял, что за годы, прошедшие с начала завоевания Чили, умерли такое же количество жителей. Исходя из этого, можно предположить, что общее количество населения Чили в 1540-х годах составляло 150000 человек. Однако все это лишь догадки; никто не знает, насколько точен был Вальдивия в своих подсчетах, и никто не знает, из скольких человек в действительности состояла тогда индейская семья.

В начале 1546 года, когда Гонсало Писарро еще властвовал над Перу, Вальдивия отправился покорять области, расположенные непосредственно к югу от его новой страны. С ним были 60 всадников, 150 индейцев-носильщиков, а также бывший черный раб Хуан Вальенте в качестве лекаря. К югу от реки Мауле они повстречали враждебные племена. Несмотря на предложение сдаться Вальдивии, переданное через множество захваченных ими в плен индейцев, путь испанцам преградило войско, состоявшее их трехсот человек. Конкистадоры атаковали и убили пятьдесят из них. По словам Вальдивии, вечером этого же дня они достигли Килакуры, где обнаружили, что против них подготовлено нападение семитысячного войска индейцев, надеявшихся застать их врасплох. Разгром был предотвращен опытными испанцами, однако индейцы сражались яростно, «сбиваясь вместе, так, словно это были германцы». Родриго де Кирога убил касика и разбил наголову войско противника, потеряв всего лишь двух лошадей, хотя многие из испанцев получили ранения. Дойдя до реки Био-Био, они вернулись в Сантьяго в конце марта 1546 года{990}.

Дома их ждали трудности. Поселенцы были полностью убеждены, что Вальдивия основал на юге новый город, в связи с чем весинос (соседи) Сантьяго вовсю передавали друг другу энкомьенды на локальном уровне. Вернувшись, Вальдивия приказал, чтобы вся собственность была возвращена тем, у кого она была во владении до его отъезда, что вызвало большое недовольство{991}. Вальдивия заново принялся за распределение земли, и около девятнадцати человек неожиданно оказались лишенными своих имений: число энкомендерос было сокращено с шестидесяти до тридцати двух. Выиграли от этого члены кабильдо (городского совета), клирики, наиболее влиятельные из конкистадоров – и Инес! Обездоленных заверили, что те получат прекрасные владения на восхитительном юге – но лишь после того, как он будет завоеван.

Среди лишенных собственности оказался и Санчо де Ос. По-прежнему желая завоевать высокое положение в Сантьяго – или вара де дос пальмос[119], символ власти мэра города, – он завязал знакомство с несколькими другими недовольными и завоевал их симпатию. Тем временем он послал Вальдивии письмо, в котором сообщал, что умирает, и умолял того прийти к нему с визитом. По замыслу, после того, как Вальдивия вошел бы в дом Санчо, друг последнего Хулио Ромеро должен был заколоть его кинжалом. Однако Вальдивия, согласившись прийти, настоял на том, чтобы взять с собой нескольких друзей. Тогда Санчо де Ос пригласил Франсиско де Вильяграна присоединиться к заговору – но тот отправился к Инес, которая немедленно известила Вальдивию, и тот в свою очередь наконец арестовал Санчо.

Вскорости после этого из Ла-Серены прибыл немец Хуан Бохон, чтобы сообщить Вальдивии о другом предательстве. Пастене, генуэзский друг «безупречного капитана», тоже только что вернулся в порт. И Бохон сказал, а Пастене подтвердил сказанное, что, совершив путешествие в Перу, их корабль добрался до Лос-Рейеса в рекордный срок, за двадцать четыре дня, – они узнали новости о войне, разразившейся между Нуньесом Велой и Гонсало Писарро. К моменту, когда они приплыли, верный Монрой умер, а Антонио де Ульоа, вместо того, чтобы плыть в Испанию, присоединился к Гонсало Писарро, поддержав Альдану (которого, как мы помним, Гонсало Писарро сделал верховным судьей[120]). Ульоа разорвал письма и бумаги, данные ему Вальдивией для императора Карла. Он раздобыл предписание, позволившее ему завладеть золотом, которое вез для вице-короля ныне покойный Монрой. Пастене, лояльному генуэзцу, было запрещено покидать Лос-Рейес, и Ульоа также получил разрешение захватить ту часть денег Вальдивии, которая хранилась у Пастене на корабле. Генуэзца спас злой гений Гонсало – Франсиско де Карвахаль, с которым, как и с Вальдивией, Пастене был знаком еще по Италии.

Ульоа присоединился к лагерю Гонсало как раз вовремя, чтобы принять участие в его мятежной деятельности и в битве при Аньякито. Однако к этому времени Карвахаль прослышал, что Альдана и Ульоа собираются совершить «maldad galalonesa», т. е. преступление в духе Галалона из рыцарского романа «Двенадцать пэров». Карвахаль, возможно, был негодяем – но он был образованным негодяем. Он сказал Пастене: «Альдана и Ульоа добиваются… смерти Вальдивии, чтобы они сами [и их друзья] могли править. И они хотят использовать дружбу милорда губернатора с Педро де Вальдивией, чтобы исполнить желаемое»{992}. Карвахаль послал Пастене в Кито к Гонсало Писарро, который выдал ему предписание сотрудничать с коварным Антонио де Ульоа в поисках припасов.

Вернувшись в Лос-Рейес, Пастене обнаружил, что Ульоа занимается погрузкой «Сан-Педро». Он показал Ульоа письмо, выданное ему Гонсало Писарро, – однако тот, несмотря на это, отплыл в Арекипу, ввиду чего Пастене был вынужден купить другое судно, заплатив 1000 песо и дав обязательство выплатить еще 7000 после того, как он воссоединится с Вальдивией. Имя Вальдивии обладало таким большим авторитетом, что продавец судна не усомнился в том, что даже столь крупный долг будет несомненно возвращен сполна.

Пастене набрал тридцать человек и отплыл с ними в Тарапаку, откуда Ульоа уже уплыл на юг, намереваясь убить Вальдивию и перераспределить энкомьенды от имени Гонсало. Пастене, однако, нагнал Ульоа, и тот пригласил его на переговоры. Но Пастене, поняв, что его собираются убить, отклонил приглашение. Тогда Ульоа возвратился на север, чтобы сражаться под начальством Гонсало.

Вальдивия, по-прежнему озабоченный своей позицией в глазах закона – был ли он губернатором или лейтенант-губернатором? – послал Хуана де Авалоса[121] (это был его старый друг, выходец из той же семьи, что и победитель при Павии[122]) на север, в Перу, чтобы прояснить положение. Тот взял с собой 60 тысяч кастельяно золотом, как делал в то время любой ответственный и состоятельный конкистадор, а также копии тех писем, что остались у Ульоа{993}. Немного позже, так и не получив ответа, Вальдивия понял, что должен сам вернуться в Перу. Своим заместителем он оставил Франсиско де Вильяграна, а управляющим – Франсиско де Агирре.

Вальдивия семь лет не был в Перу и был твердо намерен решить вопрос о своем губернаторском статусе. Он оставил Вальпараисо, взяв с собой столько денег, сколько смог собрать. Говорят, он объявил, что все желающие вернуться в Испанию и привезти с собой то, что они накопили в Чили, могут погрузить свои вещи на борт его корабля. Так они и поступили. Он устроил обед на берегу, и затем, вместе с Херонимо де Альдерете и Хуаном де Карденасом, взошел на корабль, который немедленно отчалил к берегам Перу, оставив обедающих в полнейшем смятении. Один из них, Хуан Пиньело, разгневанный, поплыл за кораблем, но был сброшен обратно в море. Защитники Вальдивии утверждали, что это было просто изменение плана, не более – и этот взгляд разделил Гаска при позднейшем расследовании. Однако деньги, захваченные таким образом, стали известны в народе как «80000 дорад» – морских карасей, выловленных Вальдивией «с такой же легкостью, с какой святой Петр вытаскивал свои сети столь полными, что они рвались»{994}.

Вальдивия намеревался вернуться в Испанию, чтобы там утвердить свою позицию. Покидая Сантьяго, город, который он основал, он написал тамошнему кабильдо:

«Я отправляюсь ко двору Его Величества и собираюсь предстать перед его высочайшей персоной… дабы рассказать ему обо всем, что его подданные и я совершили для него в этих провинциях, и просить и требовать, чтобы ему было благоугодно даровать мне это правление, дабы иметь возможность лучше послужить ему и вознаградить тех людей, что помогали мне завоевать эту землю»{995}.

Были, впрочем, немногие, кто полагал, что он может вместо Испании направиться в Португалию «и зажить там в свое удовольствие на украденное им золото». Такой поступок не соответствовал его характеру – но не был совершенно невозможен в столь необычайных обстоятельствах.

Вальдивия отправился в Перу, намереваясь плыть дальше в Испанию, вместе с горсткой преданных друзей. В Ла-Серене до него дошли известия, что Гонсало Писарро победил в гражданской войне, разразившейся в Перу. Однако, проплыв еще немного на север, в Тарапаке он услышал, что Гаска вновь отвоевывает страну. У Вальдивии не было сомнений относительно того, что он должен занять сторону короны, несмотря на старую дружбу с Карвахалем и Гонсало Писарро.

Гаска приветствовал его с восторгом, «…зная, что это человек, обладающий великим усердием, а также опытом и отвагой, чье мнение в военных вопросах имеет величайший вес в этой стране». «Безупречный капитан» стал одним из трех наиболее важных персон в армии Гаски, наряду с Альварадо и Инохосой – и, как мы видели, именно его слово было решающим в вопросе о переправе через реку под Хакихауаной и восстановлении мостов[123], разрушенных сторонниками Писарро{996}. Его участие в этом противостоянии окончательно определило победу Гаски.

Участие Вальдивии в сражениях против Гонсало Писарро привело к запоздалому, но желанному признанию: 23 апреля 1548 года Гаска объявил его губернатором и капитан-генералом «Новой Эстремадуры», то есть Чили. Его владения простирались от Копиапо, расположенного на 27 градусе северной широты, вплоть до 41 градуса южной – это отдавало в его власть не только Сантьяго, но также города Консепсьон, Вальдивия и Осорно, а также около 1000 миль побережья. Вглубь страны полученная концессия отдавала ему 100 лиг (300 миль), что означало всю территорию южных Анд и большую часть равнинной местности, впоследствии вошедшей в состав Аргентины.

Победоносный Вальдивия отправился обратно в Сантьяго. Гаска дал ему два корабля – небывалая щедрость от действующих властей в Перу. Закончив погрузку, Вальдивия отправил их под командованием Херонимо де Альдерете в Атакаму, где планировал присоединиться к ним. Сам Вальдивия и еще 120 человек выступили туда по суше – однако их перехватил Инохоса, другой генерал Гаски, который заставил Вальдивию вернуться в Перу, чтобы предстать перед обвинениями, выставленными Антонио де Ульоа, – коварный писаррист к этому времени успешными маневрами добился у Гаски должности командующего портами. Обвинение состояло в том, что Вальдивия взял с собой из Перу индейских янаконас, а также нескольких бывших сторонников Писарро, приговоренных к пожизненному заключению или галерам (таких как Луис де Чавес); а также Вальдивия отказался позволить Ульоа инспектировать свои корабли.

Вальдивия вернулся и встретился с Гаской в Кальяо 20 октября 1548 года, после чего началось весьма странное расследование. Почти немедленно вслед за этим Гаска получил письмо от кабильдо в Сантьяго, в котором говорилось, что ввиду длительного отсутствия Вальдивии они бы хотели, чтобы Франсиско де Вильягран был назначен губернатором, однако они бы предпочли Вальдивию. Если он жив, «…просим вас оказать нам милость, послав его обратно к нам как можно скорее, ибо это необходимо для мира и спокойствия нашей страны; и если ваше превосходительство не окажет нам такой милости, наша утрата будет велика»{997}.

В отсутствие Вальдивии неутомимый Санчо де Ос, бывший занозой у него в боку на протяжении всех долгих лет, проведенных в Сантьяго, решил воспользоваться недовольством, вызванным перераспределением энкомьенд. Он жил за чертой Сантьяго, но у него были друзья в городе. Один из них, Эрнандо Родригес Монрой, совершил ошибку, поделившись новым заговором с фраем Лобо и Алонсо де Кордобой. Те немедленно отправились с этой новостью к заместителю губернатора Вильяграну, который, будучи человеком более решительным в вопросах подавления мятежа, нежели когда-либо был Вальдивия, арестовал Санчо де Оса и его друга Хуана Ромеро и приказал казнить обоих на месте. Вальдивия, наверное, стал бы колебаться и в конце концов снова бы их помиловал{998}.

Несмотря на смерть Санчо де Оса, в кабильдо в Сантьяго оставались его друзья; было также несколько человек из приближенных к Гаске в Перу. Они обвинили Вальдивию в убийстве, аморальности (поскольку он жил с Инес), а кое-кто еще и в том, что он запускал руку в ящик с королевской пятиной. Гаска говорил с несколькими из этих заговорщиков – например с Висенте дель Монте, который прибыл в Перу с Вальдивией, с Диего Гарсией де Вильялоном, капитаном «Сантьягильо», с несколькими пассажирами других кораблей, приплывших из Чили, а также с Бернардино де Мелья, вернувшимся в Чили вместе с Монроем в 1543 году{999}.

Большинство согласились с тем, что в Чили есть недовольные. Кое-кто полагал, что у Санчо де Оса были основания претендовать на многие территории. Другие считали, что Вальдивия был с Санчо чрезмерно великодушен, третьи – что его казнь в конечном счете принесла мир и спокойствие. Некоторые заявили, что Вальдивия дал им право распоряжаться своей землей в уплату за золото, которое он у них отобрал. Шестеро из одиннадцати свидетелей считали, что возвращение Вальдивии пойдет Чили на пользу. Мелья настаивал, что Гаска должен отослать Инес Суарес обратно в Испанию, потому что она сумасшедшая. Другие обвинения были направлены в адрес Вальдивии. Он защищался как мог, говоря, что Инес всего лишь его служанка и что сам Писарро – Франсиско, не Гонсало – дал ему разрешение взять ее с собой.

Решение, принятое Гаской, было соломоновым: Вальдивия был утвержден на должности губернатора и капитан-генерала, но в течение шести месяцев он должен был разорвать свою связь с Инес – или отослать ее от себя, или женить на ком-либо другом. Ему предписывалось в течение года выплатить все взятые им принудительные займы; позволить всем, кто хотел уехать, покинуть страну; обеспечить, чтобы во всех энкомьендах было достаточно индейцев для поддержания хозяйства; кроме того, все позаимствованное из королевской казны должно было быть возвращено обратно.

За исключением пункта, касавшегося Инес, все эти меры выглядели логично. Некоторые из друзей Вальдивии пытались убедить его начать действия против Гаски, но Вальдивия ответил отказом. Он отправился по суше в Арекипу; там он заболел, но выздоровел благодаря заботе двух сиделок, позднее ставших знаменитыми. Их звали Мария дель Энсио Сармьенто и Хуана Хименес. Из Арекипы Вальдивия двинулся в Аруку[124], а оттуда кораблем добрался до Вальпараисо, куда прибыл в апреле и где оставался до июня{1000}.

Он сразу же обнаружил, что Ла-Серена, его пограничный порт в 250 милях к северу от Сантьяго, была разрушена. Индейцы проникли в город среди ночи и поставили по воину возле каждой двери. Когда прозвучала тревога, испанцы были перебиты на порогах собственных домов. Все люди Хуана Бохона и поселенцы погибли – за исключением двоих, выживших, чтобы рассказать, что индейцы перерезали не только поселенцев, но также их животных.

В Ла-Серену был послан Вильягран, чтобы снова отвоевать это место. Шестьдесят пехотинцев и тридцать верховых под его командованием двигались по суше, и еще тридцать аркебузиров – по морю, под началом Диего де Мальдонадо. Морской отряд прибыл первым, но людей оттеснили обратно на корабли. Вильягран добрался на следующий день, и вместе два отряда сумели сдержать натиск индейцев. Затем началось восстановление города. Это происшествие вызвало в Сантьяго большой испуг: все боялись нового нападения индейцев, особенно на рудник в Мальге. Шахтеры требовали, чтобы их охраняли шестеро вооруженных людей; Вальдивия прислал только четырех, и рудник закрылся.

Возвращение Вальдивии в Сантьяго сопровождалось многими странностями. Его друзья к этому времени окончательно утвердились в городском совете: Альдерете снова сделался казначеем, Эстебан де Соса был счетоводом, Висенте дель Монте – управляющим, а Педро де Миранда – официальным представителем. Сам Вальдивия, который уже принес присягу через своего представителя Хуана де Карденаса, дав обещание почитать законы и права всех поселенцев, торжественно вступил в город; индейцы несли перед ним веточки мирта и корицы. Вальдивия обнаружил, что Инес Суарес (очевидно, уже прослышав о приговоре Гаски) ушла от него к Родриго де Кироге, за которого впоследствии и вышла замуж{1001}.

Одновременно с вернувшимся из Перу Вальдивией в столице появилась еще сотня человек под началом опытных командиров – этих людей привел Франсиско де Вильягран. Тут Вальдивию вновь начала соблазнять идея о продвижении на юг, но сперва он послал Франсиско де Агирре помогать отстраивать Ла-Серену. После этого он сам выступил на юг – индейцы несли его в паланкине, поскольку он сломал бедро, когда под ним упала лошадь. Он назначил Альдерете своим заместителем, и как обычно рассылал вперед небольшие отряды, чтобы разведать окружающую территорию. Затем он атаковал индейцев на реках Лаха и Био-Био (обе эти реки впадают в Тихий океан), а также в месте, где позже возникнет город Консепсьон, а сейчас там был заложен форт (это произошло 3 марта 1550 года). Индейцы яростно сопротивлялись, однако Альдерете действовал успешно и взял в плен множество пленных.

Вальдивия писал императору, что он одержал победу над арауканскими индейцами – «самыми лучшими и замечательными индейцами, какие только были виданы в этих краях». Были убиты около полутора или двух тысяч человек, и еще двумстам он приказал отрезать носы и кисти рук за их «непокорное отвержение его мирных предложений»{1002}.

Вальдивии помогал его генуэзский союзник Пастене – он прибыл в укрепление Консепсьон, привезя с собой запас провизии. Затем он отправился на дальшейшие поиски припасов и информации и добрался до острова Санта-Мария, расположенного вдали от Тальки и поблизости от Консепсьона. Сухопутный отряд Вальдивии продолжил путь, основав поселение, впоследствии ставшее городом Ла-Империаль (под этим именем он был заложен в марте 1551 года), а затем и сам город Вальдивия, расположенный на побережье, – как и почти все новые города, основанные губернатором. Он также основал в апреле 1552 года город Вила-Рика[125] между Консепсьоном и Вальдивией. Эта экспедиция была чрезвычайно успешной. Все заложенные им тогда города сохранились до настоящего времени на своих прежних местах.

Вальдивия продолжал выступать в поддержку Чили как лучшего места в американской империи Карла: «…в этой стране прекрасный климат, в котором всевозможные испанские растения будут процветать лучше [чем в Новой Испании]»{1003}. Он говорил, что южное Чили – «целиком и город, и сад, и золотой рудник». Он указывал также, что «в южном Чили больше индейцев, чем в Мексике»{1004}.

Очевидно, Вальдивия надеялся взять под контроль, от своего имени или от имени Испанской империи, всю южную часть континента. Он писал, что отправил преданного Франсиско де Вильяграна из Вила-Рики через Анды «к северному морю», т. е. к Атлантике. Франсиско де Агирре по его распоряжению отправился на север, чтобы присоединить к империи Эль-Барко. Сам Вальдивия незадолго до этого побывал в горах, где открыл высокогорное озеро, предположительно озеро Ранко[126]. Кроме того, он подумывал о том, чтобы послать Альдерете исследовать Магелланов пролив с юга.

Путешествие Вильяграна к Атлантике не увенчалось успехом. Он сумел перевалить через Чилийские Анды, но обнаружил, что дальнейший его путь прегражден двумя реками (вероятно, это были Альмуино и Лимай), после чего вернулся обратно в Вила-Рику. Здесь до него дошли сведения об индейском восстании в Пукусео, что между Ла-Империалем и Вила-Рикой. Вильягран попытался спасти гарнизон, командир которого, Алонсо де Мойя, был убит. Из Вильярики Вильягран спустился к Консепсьону и нашел там Вальдивию, которому предоставил отчет о своем путешествии. Все остальные были охвачены золотой лихорадкой, поскольку этот опьяняющий металл был как раз обнаружен неподалеку.

Вальдивия вернулся в Сантьяго, чтобы ускорить отбытие Альдерете в Испанию – тот должен был попытаться привезти в Чили жену Вальдивии, присутствия которой потребовал Гаска. В Сантьяго Вальдивия написал свое последнее письмо императору Карлу:

«О наисвященнейший монарх! Ваше Величество столь всецело занято службой Господу нашему и защитой и удерживанием христианского мира против наших общих врагов, каковые есть турки и лютеране, что более бы приличествовало помогать вам деяниями, нежели развлекать словесами. Молю Бога, чтобы оказаться в присутствии Вашего Величества, имея при себе много денег, и чтобы Вы могли использовать меня по своей надобности; впрочем, я не бесполезен и там, где я есть»{1005}.

Вскорости Вальдивия вернулся на юг Чили, поскольку полагал, что его миссия состоит в том, чтобы подчинить себе все окрестные земли. Он основал Лос-Конфинес между Консепсьоном и Ла-Империалем. Затем он построил форты в Пурене и Тукапеле, где, как предупредил его один из его капитанов, Алонсо Коронас, было вот-вот готово вспыхнуть новое восстание индейцев. Коронас также сообщил, что бывший конюх Лантаро, индеец, работавший у испанцев, обучает индейцев сражаться на лошади. Капитан Мартин де Ариса был вынужден оставить форт в Тукапеле – индейцы сумели пронести туда оружие, спрятав его в пучках травы, принесенной якобы для лошадей. Тукапель был сожжен.

На Рождество 1553 года под Тукапелем состоялось одно из немногочисленных позиционных сражений между испанцами и индейцами: Лантаро постарался проследить маршрут Вальдивии и затем, воспользовавшись численным преимуществом, загнал испанцев в болота. Вальдивия разделил своих людей на три отряда[127]. Он приказал первому из них атаковать и рассеять индейцев. Те стояли крепко. Он послал второй отряд. Индейцы по-прежнему не обращались в бегство. Тогда Вальдивия, оставив десять человек охранять вещи, сам повел людей в наступление. Их ряды продолжали держать позицию. «Господа, – сказал Вальдивия своим капитанам, – что нам делать?» «А что ваша светлость может нам приказать, кроме как сражаться насмерть?»

Вальдивия отозвал людей, стерегущих обоз, в надежде, что возможность грабежа отвлечет неприятеля; такая тактика обычно оказывалась успешной. Однако Лантаро предвидел такой ход, и индейцы не ослабили натиска. Через какое-то время они начали наступать, загоняя испанцев в близлежащее болото. Их перебили одного за другим. Под Вальдивией была сильная лошадь, и он мог бы спастись бегством, но не пожелал оставить фрая Бартоломе дель Посо, у которого лошади не было. Обоих захватили в плен{1006}.

Согласно рассказу Гонгоры Мармолехо, индейцы разоружили и раздели Вальдивию, после чего связали. Они разложили костер, на котором поджаривали куски, которые отрезали от его рук заточенными раковинами мидий, и ели их. За этим последовали другие пытки, пока наконец ему не отрубили голову{1007}.

Так умер «безупречный капитан», самый гуманный и толерантный из конкистадоров, отец чилийского общества, которое, будучи отрезано despoblado пустыней Атакама, было более свободно от болезней Перу и севера, чем любое другое место на континенте. Впрочем, уже в конце 1550-х годов стране предстояло быть отданной на растерзание как голоду, так и эпидемиям.

Книга III

Индии в роли сокровищницы

Глава 33

Carolus Africanus

Лучшим средством, кажется, могла бы быть хорошая война. Как это можно устроить? У меня нет средств на содержание армии… Король Англии не считает меня своим истинным другом и не дает мне надлежащих советов относительно того, что он собирается делать.

Карл V, автобиографические заметки, февраль – март 1525 года

Вести обо всех этих громах и молниях, покорениях и баталиях, убийствах и страданиях, спорах и раздорах, происходивших в Новом Свете, через какое-то время достигали Европы и поглощались чиновниками и всеми, кто служил короне в вопросах, касавшихся Индий. Однако их в первую очередь интересовали другие вещи. Решение Фердинанда, брата императора, стать королем римлян[128], принятое в 1531 году и рассматривавшееся многими как конец идеи вселенской монархии, было важным шагом, и оно, разумеется, оказало воздействие в том числе и на американскую политику – ведь в конце концов, условия для необычайных американских достижений предоставлялись короной.

Карл V мог находиться в Инсбруке или Аугсбурге, Толедо или Вальядолиде, Риме или Болонье, в Средиземноморье или каком-нибудь дворце во Фландрии; он мог размышлять над турецкой угрозой (был ли прав Эразм, доказывавший в своем «Consultatio de bello Turcis inferendo», что настоящая победа над турками будет одержана, когда они обратятся в христианство?), над тем, как ему перехитрить это «чудовище» («bellaco», как назвал его Диего де Ордас, завоеватель Ориноко) Лютера или одолеть немецких князей; однако в любую минуту его мог прервать его преданный секретарь Кобос, войдя с просьбой подписать контракт очередного искателя приключений из Севильи или Эстремадуры, желавшего отправиться в Индии, чтобы завоевать и заселить еще один кусок пустыни или джунглей, назвав его, к примеру, Новая Эстремадура или даже Новый Бадахос. Возможно, Карл хотел сосредоточиться на вопросе о том, как ему убедить папу созвать новый Вселенский собор, однако известия из Новой Испании всегда могли вмешаться в его размышления над епископальной и религиозной реформой.

Карл путешествовал постоянно – несомненно, ни один правитель не путешествовал так много, – и, по свидетельству Дантиска, он питал «чрезвычайную приверженность» к картам{1008}. Подагра уже начинала мучить его, но Совет Индий постоянно оставался на связи с ним; другие, неофициальные информаторы писали ему множество писем. Это относилось и к самим конкистадорам, таким как Вальдивия, «безупречный рыцарь», как его называли, и даже великий Кортес.

Необходимо было принимать решения, касающиеся американских владений. Несомненно, остров Мальту следовало отдать рыцарям Святого Иоанна, изгнанных турками из своего прежнего прибежища на Родосе; это решение было достаточно легким. А вот кого Карл должен был послать в Перу для противостояния и подавления Гонсало Писарро? Юриста или дворянина? Это был гораздо более сложный вопрос.

Карлу часто вменяют в вину отсутствие глубокого интереса к американской части его империи. Это не так. Действительно, в первую очередь его внимание всегда было направлено на Германию и протестантское восстание, а также на растущую дезорганизацию в самих Нидерландах. Но в то же самое время он нередко прислушивался к протестам Лас Касаса о жестоком обращении с индейцами, и с того самого момента, когда Карл увидел дрожащего от холода индейца-тотонака, присланного Кортесом из Мексики в Андалусию в 1520 году, его заботило здоровье его новых подданных.

Также его очень интересовала доставка из Индий золота и серебра, способствовавшая финансированию его войн в Италии. Рамон Каранде, занимавшийся в XX веке историей Испании, указывал, что «без индейских выплат его предприятия [в Италии] были бы немногочисленны»{1009}. В 1530 году, несмотря на занятость делами Аугсбургского рейхстага, императрица подписала в августе указ, запрещавший обращать кого бы то ни было в рабство во владениях Карла: «Да не осмелится никто брать себе даже единого раба, будь то в мире или на войне… будь то обменом, покупкой, торговой сделкой или ввиду каких бы то ни было предлогов или причин»{1010} а Карл в 1544-м и 1548 годах рекомендовал своему сыну Филиппу всегда заботиться о качествах назначаемых губернаторов и вице-королей: «…всегда стремись сохранять осведомленность о состоянии этих отдаленных земель, ради славы Господней и во имя справедливости. Подавляй любые злоупотребления, возникающие там»{1011}.

В 1534 году мавританский адмирал Барбаросса[129] захватил Тунис. Карл, обладавший некоторыми познаниями в стратегии, понимал, что такая ситуация угрожает всему западному Средиземноморью: Испании не меньше, чем Италии. В связи с этим он принялся собирать большую армию и флот. Чтобы финансировать назревающий конфликт, он созвал кортесы с целью раздобыть побольше денег, и оставался в Мадриде всю зиму 1534–1535 годов, встречаясь с главами военных орденов.

Пока шли эти подготовительные предприятия, в сентябре пришло известие о смерти папы Климента VII, что явилось большим облегчением для Карла. Клименту наследовал кардинал Фарнезе, старейший из кардиналов и единственный, чей кардинальский срок начался еще в дни Александра VI. Став папой, Фарнезе принял имя Павла III и немедленно объявил о том, что поддерживает просьбу Карла о созыве Вселенского собора.

Два главных советника Карла, Тавера и Кобос, были против какого-либо военного конфликта с Барбароссой, но их возражения не были приняты во внимание. У Карла в конце концов теперь был новый источник финансирования – перуанское золото. Как мы уже знаем, зимой 1543 года в Испанию вернулся Эрнандо Писарро со своими необычайными известиями и подарками из Перу. Сокровища Писарро, общей стоимостью в 185 тысяч дукатов, были помещены в замок Ла-Мота возле Медины-дель-Кампо – тот самый замок, с которым Эрнандо, по иронии судьбы, предстояло вскоре познакомиться гораздо ближе{1012}. По мнению Кобоса, король мог также рассчитывать на 800 тысяч дукатов, отобранных у частных предпринимателей, привезших эти деньги из Нового Света.

Тринадцатого мая 1535 года все войска, находившиеся в распоряжении Карла, промаршировали перед императором за Перпиньянскими воротами в Барселоне, в то время как королевский казначей Педро де Суасаола вместе с Хуаном де Самано, исполнявшим должность секретаря Совета Индий на протяжении большей части правления Карла V, сидели за столом, записывая имена и цифры{1013}. Впервые Карл выглядел как лидер настоящего крестового похода. Он развернул знамя с изображением распятого Христа и воззвал к собравшимся горожанам, дворянам, солдатам и маркитантам: «Вот ваш главнокомандующий! Я – всего лишь его знаменосец».

74 галеры, 30 меньших судов и 300 транспортов были собраны под командованием Андреа Дориа, блестящего адмирала родом из Генуи, которому помогал его молодой испанский ученик Альваро де Базан. Над войсками, размещенными на судах Дориа, начальствовал маркиз де Васто, сын прославившегося при Павии маркиза де Пескара – сам император Карл согласился подчиниться его командованию{1014}.

Десятого июня эта флотилия отплыла к берегам Африки и пятью днями позже встала на якорь возле развалин Карфагена. Четырнадцатого июля был взят штурмом форт Ла-Голета. Для Карла это было крещение огнем. Действительно ли он участвовал в атаке и под ним была убита лошадь?

Подробности дальнейших сражений остаются неясными. Однако мы знаем, что двадцать первого июля Карл вошел в Тунис, с триумфом освободив 20 тысяч пленных христиан. Он захватил 82 корабля из флотилии Барбароссы. В следующий месяц он передал Тунис обратно своему другу Мулею Хасану – бывшему королю, который был низложен Барбароссой. Двадцать второго августа император вернулся на Сицилию уже как «Carolus Africanus». На одном из знамен он был назван «Покорителем Европы и Азии»; на другом провозглашалось: «Долгая лета нашему победоносному императору, покорителю Африки и мироносцу Италийскому». Была захвачена богатая добыча; люди начали говорить о Карле так, как если бы он представлял собой сочетание Людовика Святого, Сципиона и Ганнибала. Мода на все турецкое на короткое время пошатнулась.

Карл несколько недель пробыл в Палермо, затем покинул его и с триумфом вошел в Неаполь. С ворот Порта Капуана его приветствовали прекрасные скульптуры (их создал Джованни да Нола, работавший на основе трудов флорентинца Джулиано да Майяно). Европейские лидеры собрались толпой, чтобы поздравить его с победой{1015}. Балы, маскарады, даже бои быков – все было к его услугам. В декабре Кобос давал обед в честь собирателя предметов искусства Паоло Джовио – возможно, именно тогда он передал Джовио составленный еще до Конкисты кодекс из Новой Испании, который, вероятно, был подарен ему Кортесом. Таким образом, сокровище из Нового Света завоевало почетное место в городе Танкреда{1016}.

Зиму Карл провел в Неаполе. Тем временем Совет Индий рекомендовал вновь открыть в Новом Свете торговлю африканскими рабами, освободив работорговцев от всех обязанностей помимо выплаты налогов{1017}. Карл занимался этим вопросом, но у него было слишком много других дел. Он отправился на север к Риму, но 2 апреля повстречал папу в городе Сермонета, что на самом юге хребта Монти-Лепини, из-за чего ему пришлось отклониться от своего пути. Двумя днями позже император торжественно вступил в Рим – «con gran demonstraciуn de alegrнa», как он доложил оставшейся в Испании императрице{1018}. Было снесено более 200 домов и даже три или четыре церкви, чтобы освободить место для la grande entrйe{1019}. Папский наместник явился, чтобы встретить императора. Затем, в окружении дворян, среди которых были герцоги Альба, Гуасто и Бенавенте{1020}, Карл проехал по новой улице (сейчас это Виа-ди-Сан-Грегорио) к триумфальной арке Константина. Он пересек Тибр по мосту, после чего возле собора Святого Петра его приветствовал папа. Между ними произошел разговор. Хотя Карлу и не удалось убедить папу принять его сторону в конфликте с Францией, на специальном собрании кардиналов было в конце концов решено созвать Вселенский собор. Карл был так рад, что пожелал официально поблагодарить папу, что и было сделано 17 апреля{1021}.

В этот день Карл встретился с папой, кардиналами, послами и другими римскими чиновниками и на протяжении часа держал перед ними речь на испанском, без предварительных заметок. Он бросил формальный вызов королю Франции{1022}, вновь пообещав, что если Франциск пожелает сразиться с ним лично, он согласен биться с ним, с оружием или без, «в рубашке или доспехах, мечом или кулаками, на суше или на море, на мосту или на острове, в помещении или перед выстроенными войсками – как ему будет угодно»{1023}. Призом должна была стать Бургундия, в случае победы Карла, или Милан, если бы победителем вышел Франциск.

Карл не посоветовался ни с Кобосом, ни с Гранвелем перед тем, как совершить этот рыцарственный поступок{1024}. Оба были в смятении: если нечто подобное могло произойти в Европе, что, если какой-нибудь перуанец сделает то же самое в американских владениях? Французский епископ города Макон пожаловался, что не понимает, что говорит император. Карл ответил вызывающим замечанием о достоинствах испанского языка{1025}.

Эта речь была воспринята всеми как агрессивная из-за того, что император говорил по-испански. Историк начала XX века Рамон Менендес Пидаль доказывал, что таким образом он провозглашал испанский язык как общепринятый язык дипломатии{1026}. Однако у Карла не было такого намерения.

Было достигнуто соглашение о необходимости созыва Вселенского собора. Четвертого июня 1536 года было решено, что он состоится в Мантуе в мае 1537 года. Однако когда немецкие протестанты отказались участвовать в мероприятии, проводящемся в Италии, этот план был отвергнут. Ах, если бы только протестантское сообщество нашло в себе силы добраться до очаровательного Палаццо дель Те в Мантуе – возможно, единство христианской церкви осталось бы нерушимым!

Тогда вместо этого было решено начать войну с Францией. Император перебрался в Сарсану, первый генуэзский город к востоку от Лигурийского залива, родной город папы Николая V, давшего Португалии место в Африке и Индии. Здесь его приветствовал Дориа, согласившийся сражаться на стороне Карла. План состоял в том, чтобы напасть на Францию одновременно с суши и с моря, что уже было с таким успехом проделано в Тунисе годом раньше. Ансельмо де Гримальди выехал, чтобы встретиться с Кобосом и Гранвелем, и несколькими неделями позже Кобос и другой генуэзский банкир, Томмазо Форне, договорились о займе у Гримальди в размере 100 тысяч скудо.

Даже при этих обстоятельствах новости из Индий по-прежнему непрестанно требовали внимания. Однако 30 мая 1536 года Гранвель, по существу уже канцлер новой империи во всем, кроме титула, пишет: «Tout se porte pien en Espagne»[130]{1027}. В июле 1536 года Карл вступил во Францию, однако эта кампания обернулась катастрофой благодаря Анну де Монморанси с его политикой выжженной земли. Испанцы осадили Экс-ан-Прованс, но попытка взять его штурмом провалилась{1028}.

В сентябре Карл принял решение отводить войска. Монморанси, всегда готовый к альянсу с императором против еретиков, написал Гранвелю, что Франциск предполагает добиваться продолжительного мира. Однако хотя Карл и вернулся в Геную, мирное соглашение не было подписано. Четырнадцатого ноября 1536 года Карл также признал, насколько он полагается на золото из Индий: «Et sommes attendant et en espoir qu’il viendra du cфtй de Perou, qui pourra servir au propos»[131]{1029}. Учитывая значение Генуи в открытии Нового Света, было вполне уместно, что император находился именно там.

Двумя днями позже двор отплыл в Паламос, что в Каталонии, и прибыл туда 5 декабря. Здесь была выпущена бесконечная череда декретов, касающихся Нового Света. В январе 1537 года Карл дал свое согласие на отправку типографского станка и набора, чтобы один из сыновей Кромбергера смог основать в Мехико филиал их процветающего семейного предприятия, – хотя поначалу они печатали только правительственные документы и катехизисы{1030}.

Инициатива основания в Мехико филиала типографии Кромбергеров исходила во многом от епископа Сумарраги. Будучи францисканцем, он имел много дел с Кромбергерами до того, как покинул Испанию. В 1529 году мы узнаем, что он должен Якобу Кромбергеру денег; затем с санкции Якоба он и лиценциат Маррокин вступают в Мексике во владение состоянием некоего Диего де Мендьеты. Вскорости Сумаррага решил, что организация печатного дела окажет большое содействие делу христианизации населения. Еще прежде, в Испании, в 1533 году, Сумаррага излагал перед Советом Индий этот план, и в 1534 году император дал епископу разрешение потратить пятую часть доходов епархии за три года на установку печатного станка{1031}. Ядром этих работ предстояло стать изданным трудам Кромбергера. Что касается печатника в Мексике, Кромбергеры послали туда итальянца из Брешии, некоего Джованни Паоли, чтобы он основал там их филиал{1032}. Он основался в одном из домов, находящихся во владении или подчинении епископа, и официально зарегистрировался как житель Мехико, под именем Хуан Паблос. Здесь он надзирал за изданием «Manual de Adultos» – первой книги, о которой известно наверняка, что она напечатана в Мексике{1033}. Семейство Кромбергеров вскоре завело в Мексике и другие интересы, главным образом касавшиеся серебряных рудников вначале в Таско, а затем в Сакатекасе{1034}.

Двадцать первого декабря 1537 года епископ Сумаррага написал Карлу из Мексики, убеждая его, что в каждой епархии Новой Испании необходимо основать большую школу или университет (скажем, на 500 мальчиков), и еще один для девочек. Обучение мальчиков должно было включать в себя латинскую грамматику, а девочкам предлагалось обучаться с шести до двенадцати лет, после чего им предстояло выйти замуж{1035}. Лорд Маколей одобрил это начинание, а также и Карл – спустя какое-то время.

Что касается чиновников в Севилье, то насколько нам известно, с их стороны на императора оказывалось постоянное давление в попытке контролировать и ограничить масштаб его операций. Так, в 1538 году в ответ на петицию чиновников Каса-де-ла-Контратасьон, а также севильских купцов, был выпущен указ, где устанавливались правила, еще более ужесточавшие запрет иностранцам участвовать в плаваниях к берегам Индий{1036}.

Тем временем в Европе продолжались битвы за мир. В конце 1537 года в маленьком городке Фиту, расположенном на французской границе, между Лёкатом и Сальсом, начались переговоры о прекращении франко-имперской войны, в которых участвовали, с одной стороны, Гранвель и Кобос, а с другой – Монморанси и Жан, кардинал Лотарингский (принадлежавший к семье Гизов, брат основателя этого дома). Карл был в Перпиньяне, Франциск – в Монпелье. Переговоры государственных сановников вращались вокруг возвращения империи Савойи, Милана, а также Эдена в регионе Па-да-Кале, который Франциск хотел получить немедленно, прежде чем начнется дальнейшее обсуждение. Позднейшие переговоры коснулись также Наварры, Турне и даже Асти. Начался 1538 год, а решение так и не было принято. Император вновь предложил встретиться с Франциском лично, но Франциск отказался.

Тем не менее, поиск взаимопонимания между Францией и империей продолжался: в мае 1538 года император прибыл в Вильфранш, что возле Ниццы, как обычно воспользовавшись флотилией своего друга Дориа. Он послал месье де Боссю с тринадцатью галерами в Савону, город Колумба, где его ожидал папа. Тот прибыл в принадлежащий францисканскому ордену дом «Ле-Корделье» возле Ниццы, где на следующий день имел часовую беседу с Карлом. Затем они вновь встретились в павильоне, выстроенном между Ниццей и Вильфраншем.

Двадцать восьмого мая Франциск прибыл в Вильнёв, что расположен западнее Ниццы, вместе с Екатериной Медичи, супругой его сына Генриха, королевой Элеонорой, сестрой Карла, и десятью тысячами швейцарских гвардейцев. Двадцать девятого мая Кобос, герцог Альбукерке и Гранвель посетили короля Франциска и имели встречу с королевой Элеонорой, а Монморенси и кардинал де Лоррен нанесли такой же визит вежливости императору. Затем, 2 июня, Франциск впервые в своей жизни встретился с папой – это произошло в специально подготовленном для этого доме между Ниццей и Вильнёвом. Четвертого июня французские и имперские уполномоченные в первый раз встретились с папой, а позднее королева посетила Карла. Причал в Ницце обрушился, и множество высокопоставленных дворян и дам попадали в воду (включая архиепископа Сантьяго). Даже император попал в общую свалку, но сумел спасти свою сестру, королеву Элеонору. Хотя из-за этого происшествия Карлу так и не удалось повидать французского короля, папа все же смог договориться о десятилетнем перемирии.

Королева Элеонора в конце концов убедила своего брата встретиться с Франциском в замке Эг-Морт, расположенном в заводи возле Монпелье, западнее Роны. Пока снаружи были танцы, они имели долгий разговор. Возможно, они сумеют устроить совместный крестовый поход? Франциск ухватился за это предложение с тем же преувеличенным энтузиазмом, какой выказывал и прежде относительно этой идеи, но затем быстро позабыл о нем.

Тем не менее, в Мехико прошли торжества, организованные Луисом де Леоном из Рима в ознаменование окончания войны с Францией. Празднование состоялось в вице-королевском дворце, коридоры которого «…были превращены в сады и беседки, и для каждой перемены блюд были назначены свои распорядители и пажи, и каждое блюдо подавалось своим распорядком, с великой пышностью… повсюду звучала музыка: певцы, трубадуры и всевозможные музыкальные инструменты – арфы, гитары, виуэлы, флейты, дульцимеры и гобои… вносили огромные пироги с запеченными в них живыми птицами и кроликами, чей выход на свободу сопровождался всеобщим весельем. Гостей развлекали шуты и стихоплеты, фонтаны били белым и красным вином, а также хересом.

Присутствовали более 300 мужчин и более 200 женщин, банкет продолжался до двух часов пополуночи, когда дамы начали восклицать, что не могут более оставаться за столом, а другие – что они испытывают недомогание. Все блюда подавались на золотой и серебряной посуде, и ни одна тарелка не пропала, благодаря тому, что власти поставили по индейцу-охраннику возле каждого блюда. Однако нескольких серебряных солонок, скатертей, салфеток и ножей все же недосчитались…»

Вице-король Антонио де Мендоса и Кортес, бывшие теперь в сравнительно хороших отношениях, праздновали вместе. Так, менее чем через двадцать лет после великого завоевания Новой Испании, Новый Свет окончательно признал Старый.

Глава 34

Индии финансируют Европу

Я бы желал, чтобы Ваше Высочество знало обо всем, что касается этой земли, которая столь многообразна и имеет такой размер, что здесь возможно называть себя императором царства, наделенного не меньшею славой, нежели Германия, которой, по милости Божией, Ваше священное Величество уже обладает.

Кортес, письмо к Карлу V, 1519 год

Император Карл вернулся обратно в Испанию в 1538 году. Сперва он прибыл в Бургос, затем в Вальядолид, откуда он и императрица выпустили множество указов касательно Индий. К примеру, один из них был призван поощрять тамошних холостяков к заведению семьи, давая женатым преимущество в получении энкомьенд. Другим указом предписывалось, чтобы церковный трибунал рассмотрел катехизис для тарасков, уделяя особое внимание тому, чтобы используемые термины не создавали трудностей в их обучении и религиозной практике{1037}. Практически начинало казаться, будто американские владения становятся приоритетными среди других направлений имперской деятельности.

Однако в Испании император был не менее отягощен проблемами с дворянством, чем это было в Германии. Так, в октябре 1538 года он созвал кастильские кортесы в Толедо. С Карлом были не только прокурадоры городов, но весь цвет дворянства – девяносто пять грандов и вельмож, – а также духовенство. Он разъяснил, что общий доход от государства едва превышает 1000000 дукатов, но более половины этой суммы уже заложена авансом. В связи с этим короной принято решение ввести новый налог – сиса (акциз), который предстоит выплачивать всем поголовно, нечто наподобие алькабалы{1038}, только больше. Оппозицию этому предложению возглавил герцог Бехарский, сын большого друга и благодетеля Кортеса, и в конце концов Карл оставил эту идею.

Это собрание кастильских кортесов отличалось повышенной степенью раздражительности всех участвующих сторон. Представители трех сословий собрались в трех разных зданиях. Вельможи отказались признать секретаря, назначенного королевским двором, и когда он появлялся в здании капитула монастыря Сан-Хуан-де-лос-Рейес, рассерженные дворяне изгоняли его оттуда, крича: «Оставь, оставь нас, здесь нам не нужен никакой секретарь»{1039}.

Именно здесь, по словам Сепульведы, Карл заявил: «Теперь я понимаю, насколько малой властью обладаю»{1040}. Сандоваль сообщает, что Карл воскликнул, обращаясь к коннетаблю Кастилии: «Я непрочь выбросить вас из окна!» – на что коннетабль (им был Веласко) ответил: «Вашему Величеству следовало бы быть осторожнее, ибо, хотя я невелик ростом, но имею немалый вес».

В то время идея войны с турками настолько захватила Карла, что он спешил поскорее разделаться со всеми остальными проблемами{1041}. Его не вразумило даже письмо с добрым советом, которое прислала из Нидерландов его сестра Мария:

«Ваше Величество – величайший государь христианского мира, но Вы не имеете права начинать войну от имени всего христианского мира до тех пор, пока не будете уверены, что доведете ее до победного конца. Подобное предприятие может быть исполнено лишь на протяжении многих лет и потребует неистощимых денежных вложений. Откуда возьмутся эти деньги? Из Франции? Из Венеции? Из Неаполя? Из Нидерландов? Можете ли Вы сейчас отправиться в поход, оставив нас без защиты? Турки не будут покорены до тех пор, пока вся их империя не падет. Столь великий правитель, как Вы, должен лишь одержать победу, и никак иначе; поражение будет величайшим преступлением. Завоюйте любовь немецких князей, сделайте Францию своим другом, а не противником. Пройдите Францию от края до края, завершите все счеты с французским королем, затем посетите свои нидерландские владения, затем Германию, и наконец Италию. Заручитесь поддержкой всех этих стран! Таков совет, который я со всем смирением Вам предлагаю»{1042}.

В 1539 году Карлу пришлось пережить уход своей возлюбленной жены, императрицы Изабеллы, умершей родами. Ее смерть была трагедией всего среднего периода жизни Карла.

И тем не менее, Карлу по-прежнему приходилось иметь дело со столь прозаическими материями, как соперничество между Каса-де-ла-Контратасьон, Советом Индий и городским советом Севильи. В 1539 году было решено, что во всех гражданских вопросах, относящихся к торговым предприятиям в Индиях, сообщению с тамошними владениями и плаваниям туда и обратно, имеет право действовать только Каса-де-ла-Контратасьон, а муниципальный совет не должен вмешиваться. Каса-де-ла-Контратасьон мог подавать апелляции в Совет Индий, но все подобные апелляции, имеющие дело с суммами свыше 40 тысяч мараведи, должны были решаться Судом ступеней (имелись в виду ступени кафедрального собора, где деловые люди улаживали свои дела), в котором Алонсо де Сеспедес, исполнявший должность судьи, оказал столь большое влияние на события начала XVI столетия{1043}.

В гражданских делах, имевших отношение к Индиям, проситель мог выбирать между Каса-де-ла-Контратасьон и муниципальным судом (но только в тех случаях, когда обвиняемый находился в Севилье). Уголовные дела должны были всегда впервые выслушиваться в Каса-де-ла-Контратасьон; однако уголовные дела, включавшие смертные случаи, после слушания в Каса должны были передаваться в городской совет для вынесения приговора{1044}.

Все эти соображения не помешали Карлу запланировать новое путешествие во Фландрию и Германию, оставив регентом кардинала Таверу, которому он мог довериться (поскольку императрицы уже не было в живых) – хотя в конечном счете ему помогали Кобос и Гарсия де Лоайса. Франсиско де Борха, маркиз де Льомбай, правнук папы Александра VI, был назначен вице-королем Каталонии. Гранвель, Васкес де Молина и Идиакес были теперь главными секретарями императора по вопросам за пределами Испании, по существу министрами иностранных дел.

В 1541 году мы последуем за Карлом в Регенсбургский рейхстаг, где собрались немецкие князья. Здесь венецианский кардинал Контарини, возглавлявший католическую часть собрания, выказал в своих выступлениях опытность в делах Индий, благодаря своей прежней nunciatura в Испании. Был здесь и новый пророк непримиримого протестантизма – Жан Кальвин из Женевы. Впрочем, некоторые знаки были благоприятными: Филипп Меланхтон, например, проявил склонность к примирению. Карл, страстно желавший примирения, часто вмешивался в беседу. Однако в результате мирное решение так и не было достигнуто. Карл удалился и затем повстречался с папой в Лукке, в епископском дворце. Папа благословил его на новый поход против Оттоманской империи.

Для этого была собрана армада из шестидесяти пяти галер и четырехсот пятидесяти других кораблей, на которых были собраны 24000 солдат. Среди военных был не кто иной, как маркиз дель Валье де Оахака – Кортес собственной персоной. Впрочем, власти у него не было – как конкистадор может командовать европейским войском? Герцог Альба собрал флотилию возле Майорки, под началом Дориа; сухопутными войсками командовал Ферранте Гонзага. Они отплыли от Майорки 13 октября 1541 года и оказались вблизи Алжира 20-го. Двадцать третьего октября Карл начал высадку на предательской полоске земли к востоку от этого города. Пехота сошла на берег, но из-за плохой погоды кавалерия и артиллерия не смогли за ней последовать. В следующие два дня, 23–24 октября, на флотилию налетел шторм, и у испанцев не было другой возможности спасти свои корабли, кроме как выбросить за борт провизию и вооружение. Даже несмотря на это, четырнадцать галер были потеряны.

Карл предпринял повторную высадку к западу от Алжира, но выгрузить провизию оказалось невозможным. Кортес говорил Карлу, что если они вернутся, он лично покажет императору, как можно завоевать город. Если бы не шторм, Алжир мог был быть с легкостью захвачен – но Кортес, при всех его талантах, не мог повелевать погодой.

Второго ноября Карл приказал своим уже изголодавшимся войскам грузиться обратно на суда{1045}. На много дней флот был задержан возле Бугии, к западу от города. Побежденный Карл вернулся в Картахену 1 декабря, после чего отправился дальше в Вальядолид через Оканью, Толедо и Мадрид.

Вернувшись в Вальядолид, Карл обнаружил, что Совет Индий вновь охвачен унынием. Дело было в том, что многие города, такие как Кордова, Мадрид и Гвадалахара, выражали недовольство медлительностью, с которой Совет отправлял свои функции. На собрании кортесов было записано, возможно под влиянием Лас Касаса: «Мы молим Его Величество искупить те жестокости, что свершаются над туземцами в Индиях, дабы таким образом послужить Господу и сохранить Индии за собой»{1046}.

В феврале 1542 года Карл для рассмотрения этих вопросов созвал новое собрание кортесов, на этот раз в Вальядолиде. Большинство городов, уступив королевскому давлению, выделило субсидию размером в 400 тысяч дукатов в год на крестовый поход – для достижения чего, вероятно, потребовались значительные взятки{1047}. Король рассказал кортесам о своих предыдущих действиях.

Здесь он встретился с Лас Касасом, прибывшим по рекомендации епископа Сумарраги. Разумеется, Карл часто виделся с ним и в дни его первого визита в Испанию, в 1517–1518 годах{1048}, но их нынешняя встреча была не менее важна. Лас Касас опять произвел глубочайшее впечатление не только на императора, но на всех, с кем ему довелось разговаривать. В конце концов, он побывал во всех местах, которые они здесь только обсуждали. Карл был потрясен новыми мемориалес Лас Касаса о положении индейцев. Именно эти документы привели к реорганизации Совета Индий, а затем к Новым Законам, которые по существу были проектом Лас Касаса{1049}.

К этому времени Испания оставалась единственным из владений Карла, где еще сохранялся мир. Налоги по-прежнему были высоки. Прямые налоги (такие как алькабала), доходы от рыцарских орденов, дары Ватикана в воздаяние за церковные земли, крусадо и выручка от продажи индульгенций, совокупно с деньгами, поступавшими из Вест-Индии, в целом составляли сумму в 240 тысяч дукатов в год{1050}. Оставались в силе некоторые налоги на арабов – в частности, шелковый налог в Гранаде и прибыль от портов и островов. Порой случались дополнительные доходы – например, приданое, выплаченное королем Португалии за Изабеллу, или выкуп в миллион дукатов, выплаченный королем Франции за его сыновей. В 1540 году поступившие из «индийской сокровищницы» 282 тысячи дукатов составили крупнейшую долю в общем доходе короны, равнявшемся 1159923 дуката{1051}.

Однако трудностей все равно было много, поскольку в начале войны денег постоянно не хватает. Карл обратился к банкирам, были взяты займы под большие проценты, заложены принадлежащие короне земли и некоторые источники дохода. Таким образом, был нанесен ущерб будущим доходам государства.

Карл беспорядочно влезал в долги по мере возникновения необходимости. Вот почему к этому времени испанская корона, представляемая Кобосом и другими секретарями, начала рассматривать Индии как новую сокровищницу для финансирования своих европейских предприятий. В 1543 году две трети государственных доходов, по всей видимости, поступали из Индий{1052}. Это было исключительной ситуацией, но она указывала на то, чего можно было ожидать в будущем.

Были, однако, препятствия, не дававшие Индиям утвердиться в этой финансовой роли. Вследствие обвинений в коррупции Совет Индий был вынужден приостановить свою деятельность до февраля 1543 года. Проводить расследование было поручено доктору Хуану де Фигероа. Это был, по словам Кобоса, «человек большой учености и исключительной честности; в официальных делах ничто не сможет и на йоту отклонить его от того, что правильно»{1053}. Фигероа обнаружил, что единственный член Совета, остававшийся там на протяжении долгого времени, доктор Бельтран – личность сомнительная. По его требованию братья Писарро в Перу были вынуждены содействовать двум его сыновьям, Антонио Бельтрану и Бернардино де Мелья. Последний был назначен главным магистратом – альгуасил майор – города Куско, в то время как первый получил в свое распоряжение хороших индейцев в Арекипе. Все эти действия были незаконны. Бельтран обвинялся в том, что получал в обмен на поддержку или содействие деньги от Альмагро и Кортеса, а от Гонсало де Ольмоса, кузена его жены – два изумруда и два кубка золота{1054}. Император Карл был вне себя от гнева.

Разумеется, Бельтран пытался оправдаться: деньги, которые он получил от Альмагро, якобы предназначались не ему, а кому-то другому, и были переданы по назначению. Взятки от Кортеса потерялись по дороге, а все контакты с Эрнандо Писарро он отрицал. Подарки Ольмоса, по его словам, стоили всего-навсего 220 дукатов. Однако тем не менее, отныне Бельтрану веры не было; он был осужден и потерял свой пост и высокое жалованье. Также он лишился всех своих особых привилегий, и к тому же суд по требованию магистратов приговорил его к выплате штрафа в 17 тысяч дукатов, что его практически разорило (это вдвое превышало сумму, по слухам, полученную им в результате взяток).

Суарес де Карвахаль, епископ Луго, также был найден виновным – однако бумаги, относящиеся к разбирательству по его делу, были впоследствии утеряны, поэтому мы не знаем, в чем именно его обвиняли. Он был лишен епископского сана и оштрафован на 7 тысяч дукатов{1055}. Император Карл категорически противился любому снисхождению по обоим этим делам.

Таким образом, зимой 1542–1543 годов Бельтран удалился в монастырь Богоматери Милосердной в Медине-дель-Кампо. Оттуда этот первый чиновник Индий подал апелляцию, но никто не хотел его слушать. Хуан де Самано, с которым они двадцать лет работали бок о бок, сказал, что ничего не может сделать. Совет в своем новом виде написал императору, прося о помиловании, но Карл сказал магистратам оставить приговор в силе.

После этого Совет впервые получил свод предписаний, согласно которым он должен был функционировать. Они были разработаны кардиналом Гарсиа де Лоайсой, доктором Фигероа и доктором Эрнандо де Геварой (выступавшим от имени Совета Кастилии) с помощью фрая Доминго де Сото, Гранвеля и Кобоса и были официально закреплены контрактом, который подписали Карл, Самано, Гарсиа де Лоайса, доктор Гевара, доктор Фигероа и Очоа де Луйяндо; это произошло 20 ноября 1542 года{1056}.

В 1543 году вступило в силу еще одно важное нововведение: по особому ходатайству севильских купцов, начиная с этого времени кораблям, направляющимся в Индии, предписывалось перемещаться конвоями (группами, в сопровождении военных судов) для обеспечения их безопасности. Суда водоизмещением менее десяти тонн не получали разрешения на плавание в Индии, и флотилия должна была состоять не менее чем из десяти кораблей. В год предполагалось отправлять две таких флотилии – одну в марте, вторую в сентябре. Вначале эти правила были разработаны только на период войны, однако, учитывая, что французские пираты не прекращали действовать и в мирное время, тот же распорядок сохранился и впоследствии. В январе 1546 года все торговые суда – не только направлявшиеся в Индии – получили распоряжение вооружиться и плавать конвоями{1057}. За последующие годы эти правила были расширены и разработаны более детально.

Увы папе, так надеявшемуся на мир с Францией! Десятого июля 1542 года эта страна объявила войну. Толчком послужило то, что император провозгласил своего сына Филиппа герцогом Миланским, каковое действие вызвало кризис в Нидерландах. Королева Мария Венгерская, как регент, сама возглавила оборону вместе с принцем Оранским. Антверпен сумел подавить восстание в Гельдерланде – однако было много разрушений. Затем французы таинственным образом отвели войска. Нидерландам сильно вредило отсутствие военачальника: такие люди, как Рё и Арсхот, явно не подходили для этой роли, принц Оранский, по мнению людей, был слишком молод, де Буссю, нравившийся Карлу, считался чересчур алчным, в то время как Филипп, ландграф Гессенский, еще ни разу не сражался с серьезным противником.

Карл покинул Монсон в октябре, направившись в Барселону. Он написал папе Павлу, выражая надежду, что тот перестанет обращаться с Францией и империей так, как если бы они были равноправными силами. В Барселоне Карл встретился со своим сыном Филиппом, впервые посетившим этот город. Восьмого ноября 1542 года Филипп официально вступил в каталонскую столицу (прибыл он предыдущей ночью, тайком и переодетый), а девятого принял выражения верности от советников и компетентного во многих делах вице-короля Франсиско де Борха. На следующий день Карл отбыл в Геную, оставив шестнадцатилетнего Филиппа регентом, а его советником, как и прежде, – севильского архиепископа Фернандо де Вальдеса, жесткого и несгибаемого клирика родом из Саласа в Астурии, который теперь стал новым Великим инквизитором. В Совете Индий по-прежнему должен был председательствовать Гарсия де Лоайса, но во времена его частых отлучек место председателя предполагалось занимать бывшему судье аудиенсии в Санто-Доминго и Мехико, опытному Рамиресу де Фуэн-Леалю.

Два письма, написанные Карлом Филиппу из Паламоса о том, как следует вести себя на положении регента, занимают заслуженное место в истории. Именно здесь Карл увещевал своего сына не отдаваться сверх меры радостям женитьбы (в ноябре 1543 года Филипп женился на своей кузине Марии Португальской). Касательно империи Карл заповедал Филиппу «помнить, сколь многими землями вам предстоит править, как далеко друг от друга они расположены, на сколь многих языках в них говорят… и вы сами увидите, как важно изучать языки». Особенно Карл настаивал на необходимости знания латыни – хотя сам ею так и не овладел.

В августе 1543 года Кобос написал императору письмо: добывать финансирование стало настолько трудно, что никогда еще не бывало ничего подобного. Он заверял Карла, что «нет никаких способов, которыми бы можно было их [деньги] найти, ибо ничего не осталось… Изыскивать каждые 30 дней по 18 тысяч дукатов на оборону Перпиньяна, Фуэнтеррабии, Сан-Себастьяна и Наварры, а также Малаги и Картахены до сих пор было и остается поныне невероятно сложно… Я пребываю в полнейшем смятении».

В конце концов ему удалось раздобыть 420 тысяч дукатов; большая их часть была позаимствована из золота и серебра, прибывшего из Индий; было также сделано несколько займов у частных лиц. Тавера одолжил 16 тысяч дукатов, сам Кобос вложил еще 8 тысяч, но другие богачи отказались помогать. Герцог Альба заявил, что готов служить императору «с копьем в руке» – но не каким-либо другим образом{1058}.

Однако все эти трудности нисколько не остановили Карла: в июле 1544 года он ввел свои войска под командованием принца Оранского, Эсте, Гонзаги и Гранвеля во Французскую Бургундию. По пути к Витри-ле-Франсуа[132] он осадил Сен-Дизье. Английский король Генрих VIII ждал его в Булони. Карл продолжал движение под лозунгом «Вперед, на Париж!»; он не стал осаждать город, а просто пошел дальше.

В столице царила паника. Кардинал Лотарингский – представитель Гизов в церковных кругах – сообщил, что Франция заинтересована в ведении переговоров. Тридцать первого августа, на совещании возле Сен-Амана, к северу от Марны, была озвучена серьезная попытка достичь согласия. Это привело в сентябре к заключению мирного договора в Крепи. Озвученные условия были таковы: во-первых, Франция обязывалась послать 10 тысяч человек, из которых 600 должны были быть конными, против турок. Во-вторых, обе стороны должны были отказаться от всех завоеваний, сделанных со времени Ниццкого перемирия 1538 года. В-третьих, должен был быть возвращен город Стене на Маасе, в Арденнах. Сын французского короля Карл, герцог Орлеанский, должен был жениться на инфанте и унаследовать Нидерланды после смерти Карла; либо же он мог жениться на эрцгерцогине Ане и получить Милан. И более важный пункт – Франция обязывалась отказаться от своей политики вторжений в испанские владения в Новом Свете и более не нападать на флотилии, перевозящие сокровища.

В договоре было также и несколько секретных пунктов: Франциск соглашался помогать Карлу бороться со злоупотреблениями в Церкви; Франция обещала свою поддержку планируемому Вселенскому собору в Тренте; Франция должна была приложить все усилия к тому, чтобы способствовать возвращению немецких князей в лоно католичества; Франциск должен был оказать Карлу обещанную дипломатическую помощь против турок; Франция обязывалась поддержать возвращение Женевы герцогу Савойскому; Франциск не должен был подписывать какие-либо мирные договоры с Англией, в которых не участвовал Карл; и наконец, в случае, если Карл начнет войну с Генрихом VIII и Англией, Франция обещала ему поддержку{1059}.

Договор на этих условиях был подписан 14 сентября 1544 года в аббатстве Сен-Жан-де-Винь, среди суассонских виноградников. Для скрепления мира было условлено, что в октябре королева Франции, сестра Карла Элеонора, посетит свой родной город Брюссель в сопровождении своего пасынка герцога Орлеанского, к которому император относился уже почти как к сыну, а также королевской любовницы мадам д’Этамп. С Карлом прибыла его сестра, королева Мария Венгерская, его австрийские племянники, эрцгерцоги Максимилиан и Фердинанд и его зять Оттавио Фарнезе, сын папы[133], женившийся на внебрачной дочери Карла Маргарите Фландрской[134]. Были устроены балы и турниры: «…при их встрече казалось, что они [император и его сестра] никогда не закончат целоваться и обнимать друг друга»{1060}.

За этими празднованиями последовали дискуссии в Испании касательно того, следует ли Карлу сохранить за собой Милан или Нидерланды. Итальянскую партию возглавлял герцог Альба, новый правитель Милана, которого поддерживал граф Осорно, считавший Милан важнейшим пунктом на подступах к Германии, а также ключом к обороне Неаполя – в то время как Фландрия, по его мнению, была трудноуправляема, открыта для нападения с французской стороны, и к тому же никогда не делала ничего для Испании. Противоположных взглядов придерживался Тавера{1061}. В результате ничто так и не было решено: Испания продолжала претендовать на обе территории.

Еще одним следствием неотрывной поглощенности Карла военными делами явилось то, что, когда зимой 1545 года в конце концов открылся долгожданный Вселенский собор – это произошло в Тренте, на самом севере Италии, – его представитель, Франсиско де Толедо, ученик фрая Доменико де Сото и профессор Саламанкского университета, имел полную свободу действовать согласно своему разумению.

Кобос подобострастно писал императору Карлу о Филиппе:

«Король Филипп… уже сейчас настолько великий монарх, что его знания и способности намного опережают его возраст[135], ибо он, кажется, достиг невозможного благодаря своему глубокому пониманию вещей и большой способности ухватывать суть. Его развлечениями служат полное и неустанное погружение в работу и государственные дела. Он постоянно думает о таких вещах, как благоразумное управление и насаждение справедливости, не оставляя места ни для фаворитов, ни для праздности, ни для льстивых речей, ни для какого-либо из пороков… когда возникает необходимость созвать совещание, он всегда с величайшей серьезностью и вниманием выслушивает мнение каждого из собравшихся… он часто имеет со мной приватные беседы по нескольку часов кряду… а впоследствии так же запирается вдвоем с председателем Совета [инкисидором] Вальдесом для разговоров о правосудии или же с герцогом Альбой – для разговоров о войне… я совершенно поражен благоразумием и обдуманностью высказываемых им мнений»{1062}.

В 1546 году Карл написал своему сыну Филиппу о том, что решился и открывает военные действия против немецких князей. Необходимые для этой кампании деньги он собирался занять у нюрнбергских, аугсбургских, генуэзских и антверпенских банкиров. Обеспечение? Ну как же, им послужит партия золота и серебра из Индий размером в 600 тысяч скуди. Карл выражал надежду, что Кобос возьмет на себя соответствующие переговоры. В его письме сквозил оптимизм: в 1545 году императорская пятина (его доля от привезенных из Индий сокровищ) составила 360 тысяч дукатов{1063}.

Как бы там ни было, Кобос действовал быстро: 22 мая он и кастильский Финансовый совет – в лице Хуана Суареса де Карвахаля, Фернандо де Гевары, Кристобаля Суареса и Франсиско де Альмагера – подписали договор о займе с испанским представителем дома Фуггеров, которые по-прежнему являлись богатейшими банкирами в Германии{1064}. Из поименованных членов совета первый был низложенный епископ Луго; Гевара, баск родом из Тресеньо, много лет пробыл ректором Испанского университета в Болонье; затем, с 1515 года, он состоял в Государственном совете Карла и был его переводчиком (Гевара знал итальянский и латынь, а возможно, также французский и немецкий). Он был председателем Месты – организации, призванной следить за здоровьем и правами овец[136], – членом Арагонской инквизиции, а также входил в совет императрицы Изабеллы.

Кристобаль Суарес вошел в Финансовый совет в 1525 году, а в 1531 году стал его главным бухгалтером. Альмагер был протеже Хуана Лопеса де Рекальде – Кобос восхищался его качествами и сделал его своим помощником. Кобосу также удалось раздобыть деньги путем перемещения некоторых средств, выделенных на другие нужды; однако он написал императору, что финансовая ситуация по-прежнему затруднительна: «…мы дошли до последнего предела, разве что Господь наш Бог, по Своей милости, а также Ваше Величество сможете изыскать какое-либо средство ко спасению». Кобос предложил «план безысходности»: захватить всю имеющуюся в Испании наличность и переправить ее на галерах императору, чтобы у него были готовые деньги в Генуе, где они были так необходимы. Этот безумный план был одобрен Филиппом и советом. Филипп впоследствии писал отцу: «…эти королевства столь бедны золотом – здесь невозможно найти и скудо, – что здесь не будет недостатка в жалобах и стенаниях…» Однако каким-то образом им удалось собрать 180 тысяч скудо к 10 октября{1065}.

Задолго до этого, в июне, Карл написал своей сестре Марии:

«Все мои усилия… не привели ни к чему. Еретические князья и электоры предпочли не являться лично на собрание рейхстага; воистину, они намерены поднять восстание сразу же, как только рейхстаг закончится, [что приведет] к окончательному уничтожению духовных властителей и к величайшей опасности для короля Римского и нас самих. Если мы станем сейчас колебаться, то потеряем все. Поэтому мы решили – я, мой брат и герцог Баварский, – что лишь сила способна склонить их к приятию разумных условий. Время благоприятствует нам, ибо они ослаблены недавними войнами. Их подданные, в частности дворянство, ощущают недовольство… Помимо и сверх того – мы питаем добрую надежду на папскую помощь в виде 800 тысяч дукатов или более. Если мы не предпримем немедленных действий, все германские владения могут утратить веру, а за ними последуют и Нидерланды.

По тщательном рассмотрении всех этих соображений, я решил начать с открытия военных действий в Гессене и Саксонии, как главных возмутителях спокойствия, а также начать кампанию во владениях герцога Брауншвейгского. Такой предлог ненадолго сможет сокрыть истинную цель этой войны, каковая есть религиозная, но он послужит к тому, чтобы с самого начала разделить протестантов. Будьте уверены, что я не стану предпринимать никаких действий без внимательнейшего обдумывания…»{1066}

Это письмо представляло собой скрытый приказ к мобилизации Нидерландов.

Глава 35

Федерман, Хименес де Кесада и поиски Эльдорадо

Между провинциями Санта-Марта и Картахена протекает река, разделяющая эти территории; она носит название Магдалена и известна своей полноводностью, но также и тем, что с превеликой яростью и порывом впадает в море, вынося пресную воду на расстояние мили от берега.

Отчет Хименеса де Кесады, 1536 год

В 1529 году в Венесуэле существовало несколько немецких подданных императора, более или менее непосредственно связанных с банкирским домом Вельзеров: Амбросио Альфингер и Себастьян Ренц (оба уроженцы Ульма), Николас Федерман, Георг (Хорхе) Эхингер из Констанца и Хуан Зайссенхофер, известный также как Хуан Алеман, прибывший из Аугсбурга. Альфингер формально был губернатором Венесуэлы. Отправившись в экспедицию в Анды, он на недолгое время оставил своим заместителем Зайссенхофера; затем, вернувшись, передал управление Федерману, а сам в конце июля 1530 года удалился в Санто-Доминго отдохнуть{1067}.

Федерман, который, разумеется, был гражданином Ульма, обладал храбростью, энергией и непредвзятостью мышления. Первые дни на новом посту он провел в поисках жемчуга в водах возле полуострова Парагуана. Затем, 13 сентября 1532 года, он взял сотню испанских пехотинцев, шестнадцать верховых и около сотни носильщиков из окрестных племен, и отправился в собственную экспедицию в глубь материка, оставив своим заместителем Бартоломе де Сантильяну. Его целью были поиски «Mar del Sur» – Тихого океана, через который, несомненно, лежал короткий путь к островам Пряностей. Как выяснилось впоследствии, Федерман действовал вопреки прямому указанию Альфингера, велевшего ему оставаться на месте.

Федерман собирался пройти от Коро прямо на юг. Он пересек территории трех доселе неизвестных племен – шидеара, айяманов (которые были настолько скромного телосложения, что казались карликами) и шагуа, – и повстречал несколько городов. Болезнь вынудила многих из его людей путешествовать по этим влажным долинам в переносных гамаках, «что скорее подобает больничным пациентам, нежели военным»{1068}, однако Федерман распорядился, чтобы с его больными товарищами обращались так, как если бы они были знатными вельможами. Он хотел, чтобы индейцы считали испанцев бессмертными, неуязвимыми для всех болезней.

Как и большинство испанских авантюристов такого рода, Федерман встретил множество затруднений. Так, например, его бухгалтер Антонио Наверос, неосторожно высказавший критическое замечание в его адрес{1069} и отосланный в кандалах назад в Коро, по дороге был убит отравленной стрелой в горло. Это было большой неудачей для предприятия Вельзеров в Венесуэле: Овьедо считал Навероса превосходным работником, а лиценциат Толоса отмечал, что он обладает спокойным характером{1070}.

На своем пути к югу Федерман добрался до крупного пуэбло Акарьягуа на реке Токайо, где имел серьезное сражение, в котором почти все испанцы получили ранения. После этого он вернулся в Коро. Альфингер, к тому времени вернувшийся из Санто-Доминго, был в ярости на Федермана, предпринявшего крупное путешествие без его разрешения, и решил отослать его в Европу. Соответственно, Федерман вернулся в Севилью вместе со своим другом Себастьяном Ренцем. Он даже сумел добраться до Аугсбурга, где написал свою «Historia Indiana», чтобы проинформировать Вельзеров обо всем, что произошло. Вначале ему было приказано четыре года держаться подальше от Индий – но затем он смог выторговать себе новый контракт на семь лет, согласно которому должен был получать небольшое жалованье.

Тем временем Альфингер предпринял еще одно бесплодное путешествие на запад в поисках ускользающего пролива, в существовании которого он по-прежнему не сомневался. Он отправился к озеру Маракайбо и дальше к горам Периха, пока не добрался до берегов реки Магдалены. Однако никакого пролива там не было. Альфингер был убит индейцами в мае 1533 года. Когда известие о его смерти достигло Испании, Федерман в июле 1534 года был назначен преемником Альфингера и получил титулы губернатора и капитан-генерала Венесуэлы.

Продвижению Федермана на губернаторскую должность препятствовало то, что к этому времени у него в Венесуэле появился соперник – еще один немец, Георг Хоэрмут фон Шпейер (известный среди испанцев как Эспира), родом из древнего церковного города Шпейера (Шпайера). Однако Федерман был восстановлен на своих должностях до того, как покинул Испанию.

Второе отбытие Федермана в Венесуэлу из порта Санлукар сопровождалось на удивление пышной церемонией. Звуки шалмеев, волынок и барабанов; процессии священников со свечами; оркестранты с трубами и тромбонами; доминиканские монахи, босые францисканцы; одиннадцать колонн кавалерии, аркебузиры, собачьи бои, капитаны-щитоносцы и солдаты с секирами, в плащах из оленьей кожи для защиты от отравленных стрел. Далее следовали флаги, пехотные подразделения, сапожники, портные, каменщики и весь основной состав армии Федермана, которая включала в себя фламандцев, англичан, албанцев и даже шотландцев, не говоря о немцах и кастильцах. Все они направлялись процессией к монастырю босых братьев, чтобы принести присягу императору, а также новопоставленному губернатору{1071}. Снабжение этой экспедиции обещало быть щедрым (фунт мяса трижды в неделю, в другие дни – рыба).

Экспедиция достигла Санто-Доминго и затем направилась в Коро. Год или два Федерман с большим или меньшим успехом вел переговоры, пробираясь сквозь джунгли конфликтующих интересов северной Венесуэлы. Городской совет Коро противился Федерману, стремясь ограничить его деятельность. Подобно другим немецким губернаторам Венесуэлы, Федерман смотрел на свое назначение прежде всего как на возможность оправдать авантюристские предприятия. Эспира, разыскивавший предположительно богатую землю Шерива, отправился в глубь материка и не показывался на протяжении трех лет; Антонио де Чавес, еще один испанский авантюрист, проложил путь вдоль побережья к устью Магдалены; и сам Федерман пытался найти удобный порт на реке Ача, на пути к Санта-Марте, за Маракайбо.

Жизнь в Коро резко пошла на спад, и население этого нового испанского «города» уменьшилось до каких-то 140 человек, из которых две трети были больны. Епископ Бастидас, сын Родриго де Бастидаса, прибывший из Санто-Доминго в качестве исполняющего обязанности губернатора в отсутствие немцев, рисовал мрачную картину: …моя немощь частично была вызвана необходимостью лицезреть ужасную нищету этого места. Мы вошли в нашу церковь и обнаружили там нищету и руины. И запах, и вид всего вокруг говорил о величайшем оскудении… В пуэбло насчитывалось пятьдесят хижин, или немногим больше, и среди них не было и четырех бойос [маленьких туземных лачуг], которые можно было бы назвать приемлемыми. Здание церкви покрыто самой дрянной соломой… и на настоящий момент у людей нет даже рубашек, чтобы покрыть свое тело»{1072}.

Позднее прозвучали обвинения в жестокости. Например, Федермана обвиняли в том, что он перегонял своих индейцев длинной колонной, заковав их шеи в железо и отрубая головы тем, кто был болен или устал{1073}. Эти свидетельства всплыли во время ресиденсии, которую судья, доктор Наварро, был вынужден прервать, поскольку у него закончилась бумага{1074}.

После этого Федерман задумал новое большое путешествие в неизведанные земли. На этот раз его путь лежал на юг от Коро – вдоль того маршрута, которым он уже проходил прежде, но после этого он собирался искать перевал через Анды значительно южнее той точки, докуда дошла предыдущая экспедиция. И вновь одной из его целей – а возможно, единственной целью – был поиск «пролива».

Федерман выступил в путь, взяв с собой около 200 солдат и 500 носильщиков. Первый этап маршрута проходил от восточных предгорий Анд к долине реки Токуйо. Здесь он повстречал отряд Хуана Фернандеса де Альдерете – это были люди, взбунтовавшиеся против губернатора Дорталя на территории Пария и отправившиеся искать богатые земли долины Мета, о которых они слышали от выживших участников экспедиции Диего де Ордаса. Федерман присоединил отряд к своей экспедиции, но захватил имущество его командиров, а их самих отослал в Коро. Впоследствии он имел такое же столкновение с экспедицией Диего Мартинеса, исследовавшей гораздо более отдаленный полуостров Гуахира. Его обоз тоже был захвачен.

Федерман пересек реку Пауто, приток Меты, после чего послал своего лейтенанта Педро де Лимпиаса искать перевал через Анды к западным территориям. Поиски не увенчались успехом. Тогда Федерман разделил свою маленькую армию на три отряда, которые, впрочем, снова встретились возле Арачеты – будущего Сан-Хуан-де-лос-Льянос. Слухи гласили, что где-то между реками Метой и Гуавьяре есть проход в волшебные земли, именуемые Эль-Дорадо, где все мечты испанцев воплотятся в жизнь.

В феврале 1539 года Федерман был в верховьях реки Гуавьяре, где обнаружил много золотых предметов и понял, что их источник находится «по другую сторону сьерры», т. е. у индейских племен, населяющих высокогорное плато Чибча. Осознание этого еще более подтолкнуло Федермана к стремлению исследовать горные цепи Анд. Ему удалось взобраться наверх, потратив на это сорок дней, двадцать два из которых отряд пробирался через бесплодные земли – особенно трудным оказался переход по обширной и очень холодной равнине, на которой погибли семьдесят из его индейцев и пали сорок из 130 лошадей. К моменту, когда он достиг вершины, у него оставалось всего лишь 160 солдат и семьдесят лошадей. Здесь, предполагал Федерман, перед ним должна была открыться земля его ожиданий.

Хотя никакого «прохода» к Южному морю он так и не увидел, это действительно была волшебная золотая страна. Но увы, эта страна не могла принадлежать ему – по крайней мере, не безоговорочно. Увы, Федерман немедленно обнаружил, что эта территория уже два года была занята другой испанской экспедицией – из Санта-Марты, под предводительством Гонсало Хименеса де Кесады.

Гонсало Хименес де Кесада был уроженцем Кордовы – города, давшего Индиям меньшее количество конкистадоров, нежели остальные крупные города Андалусии. Отец Хименеса де Кесады был юристом, мать происходила из знаменитой семьи красильщиков тканей. Его дядя по матери, Херонимо де Сория, был главой гильдии красильщиков в Кордове, однако столкнулся с трудностями, когда начал применять дешевые краски, которые, по отзывам, портили хорошую ткань, производимую городом. Поэтому Гонсало, вместе с братьями Эрнандо и Франсиско решил отправиться в Индии и поискать счастья там. Возможно, они были конверсо – «свидетельством» этому, пусть и ненадежным, служит факт ссоры Гонсало с неким Ласаро Фонте, который обвинил его в еврейском происхождении. Также впоследствии, когда он искал губернаторской должности в Индиях, Совет Индий указал, что одним из возражений против его кандидатуры является то, что он принадлежит к «замиренному» народу{1075}.

Как и его отец, Гонсало обучался на юриста. Возможно, что он посещал Саламанкский университет, и несомненно какое-то время занимал должность в верховном суде Гранады. После этого он отправился в Санта-Марту – в точности неизвестно, когда именно, но вероятно, это произошло около 1534 года.

Хименес де Кесада нашел Санта-Марту в плачевном состоянии. Не хватало лошадей, оружия, провизии, жилищ. Это правда, что жители получали съестные припасы в скромном размере от касика народа бонда. Однако губернатор, Педро Фернандес де Луго, выглядел некомпетентным, алчным и скупым, хотя и происходил из семейства конкистадоров, которые, вероятно, тоже были конверсо{1076}. Двадцать второго января 1535 года он выдал Хименесу де Кесаде типовой контракт (капитуласьон). Оговоренная территория вначале ограничивалась с востока меридианом, проходящим через Кабо-де-Вела, с запада – линией, проходящей через устье Магдалены, и с юга – неизведанным побережьем Южного моря. Хименес де Кесада получил звания командующего и капитан-генерала, и были предприняты меры по обеспечению его преемника на случай его смерти. Его брат Эрнандо был назначен главой городского совета.

Экспедиция вышла из Санта-Марты 5 апреля 1536 года; в ней было 600 человек, включая 70 верховых. Еще 200 человек в качестве резерва получили распоряжение подняться вверх по Магдалене на трех бригантинах и пинассе (фусте); их капитаном был Диего де Урбина. Однако эту небольшую флотилию разметало в открытом океане еще до того, как она успела добраться до Магдалены: пинасс затонул, и вся его команда погибла, а бригантины укрылись в Картахене.

Поднявшись на сто миль вверх по Магдалене, Хименес де Кесада долго и безуспешно ждал этих кораблей, на которых разместил свои припасы. В конце концов экспедиции пришлось продолжить путь без провианта, используя в пищу травы и ягоды, которые удавалось найти. Как обычно, путешествие значительно затруднялось мангровыми болотами, подходившими к самому берегу реки, многочисленными притоками Магдалены, а также москитами и нехваткой провизии. Пройдя около 200 миль вверх по реке, они встретили две незнакомые бригантины под командованием Диего Эрнандеса Гальего, посланные Фернандесом де Луго, когда он услышал о несчастье, приключившемся с тремя кораблями Урбины[137].

Достигнув Ла-Торы в месте слияния рек Магдалены, Опона и Карраре, экспедиция двинулась вдоль Опона. Хименес де Кесада выслал верховой отряд, чтобы разведать лежащие впереди территории и истоки Опона. Капитаном этого отряда был назначен уроженец Севильи Хуан де Сеспедес{1077}, а инспектором – Хуан де Сан-Мартин; вернувшись, они доложили, что земли в верховьях Опона густо населены. После привала в Ла-Торе вся экспедиция – в ней оставались всего лишь 230 пехотинцев и 70 верховых, поскольку 300 человек погибли или были потеряны по пути – двинулась вверх по Опону, оставив корабли возле устья под командованием Диего Эрнандеса Гальего, с которым остались тридцать пять здоровых людей и двадцать пять больных. Приблизительно через пятьдесят миль вверх по руслу их приветствовали первые индейцы-чибча, одетые в холщовую одежду, которые предложили им еду. Экспедиция вошла в долину Опона, где обнаружила множество провизии и даже немного золота. Далеко впереди виднелось плато Чибча.

Из оставленной позади долины до испанцев дошли вести, что Эрнандес Гальего подвергся нападению индейцев и потерял одну бригантину и половину своих людей, после чего решил вернуться в Санта-Марту. Новый (временный) губернатор, Херонимо Леброн, послал в помощь Хименесу де Кесаде флотилию из четырех бригантин с провизией, но им не удалось его найти, поскольку к этому времени он уже обогащался на плато Чибча.

Ибо, добравшись до Ла-Гриты в марте 1537 года, Хименес де Кесада всего за один день нашел чистого золота на более чем 1000 песо и еще на 73 песо – низшего качества. Двумя-тремя днями позже его отряд достиг Гуачеты, где они нашли свои первые изумруды. Двигаясь к югу и каждый день встречая новые племена, такие как лемгарке, конумба и суэска, они обнаружили еще больше золота и изумрудов, а затем, 22 марта, нашли еще и соль – другой весьма важный предмет торговли.

Двадцать восьмого марта у них была стычка с туземцами, которых послал вождь по имени Богота, однако они сумели продвинуться вперед и сперва осадить, а затем и войти в столицу, носившую то же имя. Вождь бежал в близлежащие горы, прихватив с собой основную часть своих сокровищ, но позднее был там убит. К этому времени испанцы захватили на 4600 песо хорошего золота и более 500 изумрудов. Затем Хименес де Кесада отправил Педро Фернандеса де Валенсуэлу к изумрудным залежам в Сомондоко.

Сам Хименес де Кесада тем временем принялся исследовать хребет Тунха, где, как ему сообщили, жил богатый вождь. Двадцатого августа испанцы нашли там еще на 140 тысяч песо чистого золота, на 14 тысяч песо низкопробного золота и 280 изумрудов. В октябре они захватили еще больше: почти на 200 тысяч песо чистого золота, на 30 тысяч песо низшего качества и более 800 изумрудов.

Затем до них дошел слух, что к юго-востоку от них есть богатый регион, называемый Нейва, изобилующий золотыми рудниками. Говорили, что индейцы паска спускаются туда, чтобы обменивать множество своих продуктов на золото. Поэтому испанцы покинули Тунху, в которой, впрочем, осталась часть их армии под началом брата Хименеса де Кесады, Эрнандо. Остальные двинулись вперед под предводительством своего командира – в Паску и к плато Сумапес. Они разбили лагерь в Нейве, где им было предложено золото, но не в тех количествах, которых они ожидали.

За этим последовал раздел добычи, за которым наблюдали командующий, Хименес де Кесада, и инспектор Хуан де Сан-Мартин. Это был решающий момент для всех заинтересованных, поскольку захваченные богатства почти могли равняться с великими сокровищами, привезенными из Перу. Было определено, что королевская пятина составляет 38259 песо чистого золота, 7257 песо низкопробного золота, почти 4000 песо золотого лома (oro de Chatalonia) и 360 изумрудов различного размера. Все долги были выплачены из золотого лома. Армия была разделена на капитанов, кавалеристов и простых солдат. Те, кто пришли, поднявшись по Магдалене под командованием Диего Эрнандеса Гальего, были исключены из дележа, поскольку не участвовали в невероятных трудностях, с которыми столкнулась остальная экспедиция при путешествии вдоль великой реки. Какие-то суммы были выплачены врачу и в возмещение стоимости аркебуз. Хименес де Кесада настаивал, чтобы были внесены пожертвования двум полуразвалившимся церквям Санта-Марты – Ла-Майор и Ла-Мерсед{1078}.

Было определено, что каждая «доля» сокровищ должна составлять 510 песо чистым золотом и 576 низкопробным, плюс пять изумрудов.

Командиры экспедиции решили, что отсутствующий губернатор Санта-Марты должен получить десять долей, Хименес де Кесада – девять, его капитаны – по четыре, сержант-майор – три, лейтенанты – по две, помощники капитанов – по половине доли, кавалерийские лейтенанты – по три, кавалеристы и священники – по две, аркебузиры – по полторы и по одной доле каждому из рабочих и солдат-пехотинцев. Тем, кто погиб по дороге, не было выделено ничего – их семьи и наследники остались без доли, но было оставлено 200 песо, чтобы заказать мессы по 500 участникам, умершим со времени начала экспедиции.

Хименес де Кесада хотел оставить за собой это высокогорное плато и обосноваться здесь вместе со своими солдатами. Он решил отправиться в Испанию, чтобы добиться своего назначения аделантадо этих земель, взяв с собой свою долю и королевскую пятину. Командующим он собирался оставить своего брата Эрнандо.

Сперва, однако, он позволил себе отвлечься, чтобы помочь одному из касиков по имени Сагипа, который пришел просить у испанцев содействия против своих давних врагов, индейцев панче. Хименес де Кесада выступил с отрядом кавалеристов и небольшим количеством пехоты, пообещав свою помощь в обмен на сведения о местонахождении сокровищ убитого касика Боготы. Сагипа согласился, преподнеся Хименесу де Кесаде множество даров – перьев, улиточьих раковин (caracoles) и колокольчиков из кости (cascabeles); однако никакого золота тот так и не дождался.

Разочарованный Хименес де Кесада заковал Сагипу в кандалы, оставив ему, однако, свободу доступа к его людям. Ничего не произошло. Тогда конкистадоры, движимые демократическим порывом, избрали Гонсало де Лусу своим прокурадором. Через переводчика тот объявил касику Сагипе, что его подвергнут пыткам, если сокровища так и не появятся. Гонсало де Луса сказал, что ему нужны 10 миллионов песо золотом и 10000 изумрудов. Хименес де Кесада назначил своего брата Эрнандо защитником вождя. Выслушав все доводы, он, тем не менее, приговорил Сагипу к пыткам. Касика вздернули на бревне, к которому он был привязан за руки, – «несильно» и «только дважды». Тем не менее, Сагипа вернулся в свою темницу в плохом состоянии. После этого в недавно образованном христианском квартале Боготы вспыхнул пожар, который приписали Сагипе. Тот, чтобы спасти себя от дальнейших пыток, согласился провести Хименеса де Кесаду к тому месту, где, по его предположениям, касик Боготы зарыл свое золото. Однако там ничего не оказалось.

Хименес де Кесада потерял терпение и подверг Сагипу новым пыткам, а именно поджариванию ног – излюбленному средству среди конкистадоров, как мы можем видеть по тому, что случилось с Куаутемоком в Новой Испании. В результате через несколько дней после возвращения в лагерь Сагипа умер. Позднее было предпринято расследование относительно того, можно ли считать, что Хименес де Кесада запытал его до смерти{1079}. На этот счет были серьезные сомнения: один из свидетелей Хименеса де Кесады, «Дон Гонсало индио», сообщил, что он ужинал с Сагипой вечером накануне его смерти, и тот жаловался лишь на то, что у него болит голова{1080}. Хименес де Кесада выдал двоим своим коллегам, Педро Фернандесу де Валенсуэле и Диего де Сегуре, документ, позволивший им организовать защиту дела касика Сагипы в Совете Индий. Этот вопрос будет обсуждаться на протяжении еще многих лет.

Хименес де Кесада тем временем по-прежнему стремился вернуться в Испанию, чтобы подтвердить свой статус независимого губернатора и аделантадо, но ему пришлось вновь отложить свое путешествие – по двум причинам. Во-первых, из-за постоянных сражений, которые ему приходилось вести против свирепого и казавшегося неукротимым племени панче; а во-вторых, поскольку в середине 1538 года до него дошли поразительные вести: не только о Федермане, который к этому времени добрался до восточного хребта, практически под боком, но и о гораздо более опасном Себастьяне де Беналькасаре, объявившемся в Нейве, в полутора сотнях миль к югу от Боготы. Он прибыл из Перу, имея репутацию непревзойденного бойца{1081}.

Хименес де Кесада, который был изолирован и практически лишен человеческого общения на протяжении трех лет, внезапно обнаружил, что ему противостоят две испанские армии, имеющие в избытке оружие и лошадей, в то время как его собственные скромные боевые способности ограничиваются мечами.

Беналькасар вышел из Кито в начале 1538 года и двинулся на север, имея при себе около 500 человек, хорошо снаряженных для ведения военных действий. Он добрался до места, называемого сейчас Попаян, и затем поднялся по реке Магдалене через современную Колумбию к Нейве. У него еще оставались около 300 людей, к которым многое добавляло его собственное прославленное имя как одного из покорителей Перу. По пути он основал четыре города, включая поселение в Попаяне, где он оставил общим счетом 300 человек. В Нейве до него дошли известия об экспедиции Федермана, и он послал гонцов к Хименесу де Кесаде, надеясь согласовать с ним дальнейшие действия против неожиданно появившегося немца из Венесуэлы.

Для Федермана это было тяжелым ударом – в конце невероятно тяжелого двухлетнего путешествия обнаружить, что территория, которой он, от имени Вельзеров, пытался завладеть и присоединить к Венесуэле, уже занята другими. Однако он смотрел на вещи трезво. Федерман сделал замечательный ход: в качестве уступки он подписал соглашение, по которому оставлял своих людей во власти Хименеса де Кесады, а точнее, его брата Эрнандо, – однако сам он вместе с первым из вышеназванных должен был отправиться в Испанию на одном корабле, чтобы добиться в Совете Индий справедливого решения относительно того, кому следует править захваченной территорией.

Позднее Вельзеры сочли, что, оставив своих людей в «Новой Гранаде», Федерман превысил свои полномочия. Однако Богота имела много привлекательных черт; кроме того, некоторые из людей Федермана все равно пришли из Санта-Марты или, как упоминалось выше, из Парии, и он подумал, что они вряд ли согласятся по его приказу вернуться в Коро тем путем, которым пришли сюда. Принятое им решение было правильным – даже несмотря на то что если бы состоялось сражение с Хименесом де Кесадой в том же стиле, в каком испанцы сражались в Перу, Федерман бы скорее всего победил, поскольку армия Хименеса де Кесады находилась в плачевном состоянии. Теперь же люди Федермана помогали устанавливать в Боготе ядро испанского правления – с магистратами, советниками, нотариусами и прочими чиновниками{1082}.

Вскоре Хименес де Кесада также смог достигнуть соглашения и с Беналькасаром. Текст был впоследствии утерян – но известно, что они согласились с ревизией, составленной фраем Доминго де Лас Касасом. Беналькасар прибыл в Боготу – теперь она называлась Санта-Фе-де-Богота, – встретился с Федерманом 20 июня и вместе с двумя своими соперниками отплыл на бригантине вниз по Магдалене. Сперва они направились в Картахену, где имели встречу с Хуаном де Санта-Крус – судьей, назначенным проводить ресиденсию деятельности Педро де Эредиа, губернатора этого портового города, – которому предоставили обширную информацию об индейских племенах, с которыми им довелось повстречаться и которые, как полагал Хименес де Кесада, были ими покорены. Они объяснили также, что предоставили энкомьенды в Боготе своим товарищам-конкистадорам, а также оделили сходным образом нескольких вождей, как если бы те были испанцами. Так, например, вождь Кенкубанса получил в свое распоряжение город в Таманхуаке – провинции племени панче.

В Картахене трое конкистадоров из Боготы принялись ждать корабля, который отвез бы их в Кастилию. Пока они ждали, на Хименеса де Кесаду обрушилось судебное разбирательство, затеянное его бывшим подчиненным Диего Эрнандесом Гальего, касательно той первой флотилии бригантин, которая поднялась по Магдалене и не смогла найти его армию. Однако в конце концов все трое вернулись в Испанию – Хименес де Кесада и Беналькасар прямым маршрутом, Федерман с заходом на Ямайку. Первый из названных взял с собой 11 тысяч песо золотом в виде двадцати одного слитка, а также девять сундуков с изумрудами и одно изумрудное ожерелье (cordel).

Обстановка, в которой оказались конкистадоры по возвращении, была крайне неблагоприятной для них. К этому времени Бартоломе де Лас Касас выигрывал свои дискуссии против энкомендерос{1083}. Хименес де Кесада также обнаружил, что против него заведены судебные разбирательства, возбужденные Алонсо Фернандесом де Луго, наследником Педро Фернандеса де Луго – тот и сам был проконсулом, жестоким, но влиятельным, и к тому же близким родственником самого Кобоса{1084}. Казначей Санта-Марты Педро Брисеньо и тамошний новый губернатор Херонимо Леброн вчинили иск Хименесу де Кесаде, в результате которого ему было приказано выплатить им 5300 песо золотом и какое-то количество изумрудов. До тех пор, пока долг не будет уплачен, он должен был оставаться в тюрьме Каса-де-ла-Контратасьон в Севилье. В дополнение ко всему, ему предписывалось заплатить 1000 песо королю в виде налога.

Хименес де Кесада через своего опытного адвоката Себастьяна Родригеса обратился в Совет Индий – но когда он предстал перед этим августейшим собранием, то встретился с дальнейшими обвинениями в незаконном ввозе в Испанию 150 тысяч песо золотом и в обладании собственным секретным источником поставки изумрудов. К своему изумлению, он обнаружил, что у него имеется огромное число кредиторов, таких как Маркос Гриего, владелец судна, которым воспользовался Педро Фернандес де Луго, или Мартин де Ордунья, управляющий Вельзеров в Санта-Марте{1085}.

В конце концов Херонимо де Сория, дядя Хименеса де Кесады, и Педро Буэно – оба уроженцы Кордовы – предложили за него выкуп, и Хименес де Кесада был выпущен на свободу, по-прежнему владея своим золотом и изумрудами. Вначале Совет Индий решил, что покоритель Боготы должен стать ее новым губернатором. Однако члены совета доктор Берналь и Гутьерре Веласкес (дальний родственник семейства Луго) противились этому назначению, и в результате их позиция получила поддержку императора. Именно в этот момент был поднят вопрос о еврейской крови, предположительно текшей в жилах Хименеса де Кесады.

Как, должно быть, был разочарован наш конкистадор! Он думал, что возвращается домой знаменитым завоевателем новых земель – а обнаружил себя связанным по рукам и ногам мелочными обвинениями. Тем не менее, в его отсутствие эта новая провинция понемногу обретала форму. Санта-Фе-де-Богота получила статус города (для этого в ней должны были иметься восемь советников, два магистрата и констебль), и доминиканцы согласились послать туда своих братьев (первым провинциалом стал фрай Томас де Висенте).

Хименес де Кесада отправился во Францию, предположительно (во всяком случае, так говорили его недруги) для того, чтобы продать там свои изумруды, и не возвращался в Испанию вплоть до конца 1545 года. Там он занялся составлением памфлета «Антиджовио» в защиту Карла V, в котором спорил с итальянским историком Паоло Джовио, собиравшим материалы для собственной исторической книги.

Против Хименеса де Кесады возникали все новые обвинения. Никто не воздавал ему хвалу за покорение богатых земель. Вместо этого он и его брат Эрнандо подверглись порицанию за смерти касиков Боготы и Сагипы, а также другие причиненные индейцам жестокости. В самой Боготе объявился Алонсо Фернандес де Луго в качестве нового губернатора и объявил незаконными как раздачу энкомьенд, так и раздел сокровищ, предпринятые Хименесом де Кесадой. Он выслал Эрнандо Хименеса де Кесаду в Испанию, а их третий брат Франсиско (присоединившийся к ним, прибыв из Перу) был отправлен туда под стражей. Последовали новые юридические препирания. Однако события в Санта-Марте и Картахене и близко не стояли к тому, что зрело в Кастилии.

Хименес де Кесада подвергся многочисленным обвинениям в связи со своими изумрудами. Перед ним предстало множество свидетелей, среди которых был и его переводчик на плато Чибча – индеец, известный теперь как Дон Гонсало де Уэска и к этому моменту в совершенстве овладевший испанским языком. В свою защиту Хименес де Кесада предоставил любопытный документ – опросный лист, насчитывавший шестьдесят три вопроса. Из вопроса за номером 22 мы узнаем, что касик Богота развязал против Хименеса де Кесады «весьма жестокую войну», а вопрос номер 41 предоставил возможность другу конкистадора, Антонио Диасу Кардона из Севильи, объявить, что Хименес де Кесада «обращался с индейцами нового королевства Новая Гранада поистине очень хорошо, и свидетель ни разу не видел, не слышал и не получал сведений о том, чтобы к индейцам применялись подобные жестокости, помимо военных действий»{1086}.

Пятого февраля 1547 года судебные разбирательства наконец завершились; Хименес де Кесада был найден невиновным по всем наиболее серьезным обвинениям, выдвинутым против него. По более мелким обвинениям он был найден виновным в том, что одолжил у своих солдат деньги, когда планировал возвращение в Испанию, – «преступление», за которое он был приговорен к выплате 100 дукатов и отставке от занимаемых должностей сроком на один год. За пытки, приведшие к смерти касика Сагипы, с него взыскали еще 100 дукатов и продлили отставку от всех должностей еще на семь лет, прибавив годовую высылку из страны. Обвинение в том, что он бросил двух индейцев на съедение собакам, пока что осталось без обсуждения. Наследники Сагипы получили право возбуждать судебное преследование против Хименеса де Кесады за все неудобства, причиненные им смертью их родственника.

Хуан де Орибе, еще один опытный юрист, подал апелляцию против этого приговора и убедил Совет Индий сократить штрафы со 100 до 50 дукатов. Не было снято лишь обвинение в том, что Хименес де Кесада сумел каким-то образом утаить 12 тысяч дукатов. Это обвинение продолжало висеть над ним весь остаток его жизни – после чего перешло к его наследникам.

В июле 1547 года был утвержден состав аудиенсии новообразованного королевства Новая Гранада. Хименес де Кесада, в конце концов восторжествовавший в завоеванной им стране, получил титул маршала (mariscal) и собственный герб. Также по смерти Фернандеса де Луго он стал аделантадо. В апреле 1548 года ему было позволено ввезти в свою новую страну пятьдесят черных рабов, для работы лично на него, и пожалован доход в 2 тысячи дукатов в год. Также он получил три крупных энкомьенды, с обещанием от Совета Индий, что они будут постоянно закреплены за ним, а далее за его детьми. Срок возложенного на него запрета работать на официальных должностях был сокращен с семи лет до двух.

Написав для Совета Индий свое «Epнtome de la Conquista del Nuevo Reino de Granada», Хименес де Кесада вернулся в Новую Гранаду в конце 1550 года. Его «Epнtome» остается лучшим изложением завоеваний в Новом Свете после писем Кортеса и Вальдивии.

Тем временем коллега Хименеса де Кесады (хотя и ставший таковым ценой немалых усилий), Николас Федерман, вернулся в Испанию с заходом на Ямайку, откуда написал письмо Франсиско де Авиле, рассказывая о своих необычайных путешествиях. Также он послал 1344 песо Педро де Лимпиасу, который решил остаться в Венесуэле.

К февралю 1540 года Федерман уже вернулся в Севилью. Далее он сушей добрался до Гента, где в то время находился Бальтазар Вельзер, его номинальный начальник. Судя по всему, ему хотелось, чтобы губернатором Венесуэлы его назначил сам император, а не Вельзеры, однако возвращение Лас Касасу монаршей милости исключило такую возможность. Вместо этого Федерману пришлось выговаривать себе новый контракт с Вельзерами, поскольку первый был заключен в 1533 году сроком на десять лет, и время его действия уже подходило к концу. Вельзеры потребовали отчетов – к этому времени во Фландрии господствовала уверенность, что все конкистадоры возвращаются из Индий баснословно богатыми, но скрывают размеры своих колоссальных состояний. Федерман отказался предоставлять какие-либо отчеты.

Последовавшие за этим драматические события знаменовали собой поразительную перемену в жизни Федермана. Прежде всего, он был схвачен в собственном доме в Генте. После этого его бросили в антверпенскую тюрьму, а товары конфисковали. Его дело переходило из одного суда в другой. В конце концов оно добралось до Совета Фландрии, где слушания проводились только на латыни или на фламандском – испанский и немецкий игнорировались. Разумеется, все решения там принимались в пользу Вельзеров. Федерман пытался устроить так, чтобы его дело перевели в Совет Индий, и в этом получил поддержку кастильской короны.

Наконец Федермана присудили выпустить из антверпенской тюрьмы под залог в 8 тысяч дукатов. Однако фламандские власти отказались повиноваться приказу об освобождении, требуя, чтобы Федерман выплатил им 100 тысяч дукатов изумрудами, а также 15 тысяч дукатов золотом – сокровища, по их утверждению, полученные им от Хименеса де Кесады. Федерман отрицал что-либо подобное, однако результатом было его дальнейшее заключение в тюрьме, с удержанием его товаров фламандскими властями. По слухам, все, что Федерман привез с собой из Америки, было помещено им в банк Кристобаля Райзера – представителя дома Фуггеров в Севилье{1087}.

Двадцать второго сентября 1540 года в антверпенской тюрьме появился председатель Совета Фландрии и предложил Федерману подкрепить доказательствами свое утверждение, будто Вельзеры в Новом Свете занимались мошенничеством. В случае, если такие доказательства не будут предоставлены, ему предстояло подвергнуться физическому избиению одним из представителей дома Вельзеров. Федерман признал обвинение. Немедленно вслед за этим император, к этому времени узнавший о невероятных достижениях Федермана, повелел, чтобы заключенного препроводили в Испанию. Федерман прибыл в Мадрид в феврале 1541 года. После этого Совет Индий настоял на своей исключительной компетенции во всех вопросах, касающихся тяжбы между Вельзерами и Федерманом. Вельзеры подали жалобу, требуя возвращения обвиняемого во Фландрию; им было отказано. Федерману предоставили новую отсрочку до конца 1541 года.

В августе 1541 года он предстал в Мадриде перед судом, в котором председательствовал принц-регент Филипп, и признал, что его жалоба на Вельзеров была вызвана лишь желанием обеспечить себе освобождение из тюрьмы во Фландрии. После этого он перевел себе доход от своей энкомьенды в Боготе, назначенной ему Хименесом де Кесадой. К этому времени он был уже в Вальядолиде, под домашним арестом; и именно там его настигла смерть в феврале 1542 года.

Таким образом, покорение плато, на котором был основан город Санта-Фе-де-Богота, принесло почти столько же несчастий завоевателям, сколько и завоеванным. Долгие годы изгнания Хименеса де Кесады стали печальным комментарием к его выдающимся достижениям. Судебные преследования, которым подвергся Федерман, оказались для него едва ли не более разрушительными, нежели джунгли восточных отрогов Анд. Единственным из трех конкистадоров, столь непредвиденно встретившихся в Боготе в 1540 году, кто впоследствии продолжал жить и процветать, был Беналькасар, который получил пост губернатора Попаяна, – его известность как завоевателя Перу обеспечила ему это назначение. Неграмотный, но храбрый, он был одним из немногих великих воинов, переживших эру Конкисты.

Глава 36

Великий переход Кабеса де Ваки

Миф о гигантах предостерегает нас не вступать в битву с силами Неба.

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

Кабеса де Вака умел выживать – он оказался единственным уцелевшим конкистадором из экспедиции Нарваэса 1528 года. Среди индейцев в дельте Миссисипи о нем шла слава; много месяцев он торговал среди них раковинами (служившими им вместо ножей), шкурами, охрой (которую индейцы использовали, чтобы раскрашивать лица), кремнями для наконечников стрел, кисточками из оленьей шерсти, клеем из сосновой древесины и высушенного тростника. Его также считали врачом. Он давно планировал перебраться на запад к Пануко (протекавшей примерно в 700 милях к юго-западу от устья Миссисипи), в Новую Испанию – но его удерживало приятное общество Лопе де Овьедо. Это был сильный и энергичный конкистадор, и Кабеса хотел, чтобы тот отправился вместе с ним. Лопе де Овьедо же постоянно говорил, что не против переселиться на запад, однако не может даже думать об этом до следующего года.

В конце концов они все же выступили и пересекли Миссисипи. На западном берегу им тотчас же повстречались индейцы, которые сообщили, что поблизости находится группа христиан, которые живут здесь уже несколько лет. Этими христианами оказались Андрес Дорантес, Алонсо дель Кастильо и раб Эстебанико – также бывшие участники экспедиции Нарваэса. Дорантес был уроженцем Бехара в северной Эстремадуре – города, где женился Кортес; дель Кастильо прибыл из Саламанки; Эстебанико, возможно, был бербером. Все пятеро решили вместе отправиться к Пануко – однако когда они уже были готовы двинуться, Лопе де Овьедо внезапно сказал, что хочет взять с собой кое-кого из своих индейских любовниц. Он покинул своих друзей, намереваясь собрать женщин – и никто его больше не видел. Возможно, женщины уговорили его остаться.

Несколько месяцев Кабеса де Ваку держало в рабстве семейство одноглазых индейцев (так он их описал). Множество раз, по его воспоминаниям об этих людях, «они говорили, что мы не должны предаваться печали, поскольку вскоре им принесут колючие груши[138], и в конце концов они действительно появились». У этих людей было множество странностей. Например, они поджигали лес, чтобы вынудить ящериц и прочих подобных зверей выбежать из укрытий, после чего убивали их и ели. Они ловили оленей, окружая их кострами и отгоняя от знакомых пастбищ. Животным приходилось поневоле идти туда, где индейцы могли их убить, чтобы затем съесть. Из оленьих шкур они делали себе плащи, обувь и щиты. Они разводили костры, чтобы отгонять москитов, которые невзирая на это продолжали их донимать.

Кабеса, Эстебанико, дель Кастильо и Дорантес сговорились бежать от своих индейских хозяев под прикрытием темноты, когда наступит новолуние. Так они и поступили, и оказались на территории индейцев маркаме, на чьем языке, по всей видимости, могли говорить. Не успели они прибыть, как в тот же вечер несколько индейцев пришли к дель Кастильо, жалуясь на ужасные боли в голове и умоляя их излечить. Дель Кастильо начертал в воздухе знак креста и объявил, что вверяет их Господу, после чего индейцы сказали, что все их боли прошли. То же произошло еще в нескольких случаях. Эти события принесли испанцам не меньшее утешение, нежели индейцам, поскольку укрепили их веру. Кабеса отмечал: «Случившееся побудило нас вознести многие хвалы нашему Господу, ибо мы еще полнее узнали благость Его и утвердились в надежде, что он освободит нас и приведет туда, где мы сможем Ему послужить. Что до самого меня, то я всегда имел веру в Его милосердие и в то, что Он избавит меня из этого плена». Кабеса предпринял также относительно «врачебное» действие, удалив стрелу из оленьей кости, засевшую в груди одного индейца довольно близко к сердцу. «Это исцеление, – вспоминал Кабеса, – принесло нам славу повсюду в этой земле».

Кабеса сообщает также, что индейцы рассказывали о злом духе по имени Мала Коса, который приходил в дома с горящей головней и забирал все, что ему нравилось, а иногда он приходил с острым ножом и вырезал внутренности у людей, которые ему не нравились. Он мог появиться на танцах – иногда одетый как мужчина, иногда как женщина; мог поднять в воздух жилище и обрушить его на землю, если ему приходило такое желание. Ему часто приносили пищу, однако он никогда ничего не съедал; и говорили, что он живет в расщелине в земле. Испанцы заверили индейцев, что если те будут лишь верить в Бога, демоны наподобие Мала Косы уйдут и никогда не вернутся – и в самом деле, все то время, пока они были в селении, этого демона никто не видел.

Затем Кабеса де Вака и трое его друзей двинулись дальше. Путешественники постоянно были голодны и раздеты – за исключением ночей, когда они покрывались оленьими шкурами, чтобы согреться. Они меняли эти шкуры дважды в год, по примеру змей.

Переход четверых испанцев через земли, впоследствии вошедшие в состав Техаса, представлял собой примечательное зрелище, поскольку к ним присоединилось большое количество индейцев, каждый из которых нес с собой дубинку. В конце концов, как писал позднее Кабеса, им начали попадаться деревни, жилища в которых были постоянными, а жители питались кашей из растертых зерен, бобами и маисом, а также олениной или зайчатиной. Однажды Алонсо дель Кастильо увидел пряжку от портупеи, болтавшуюся на шее у одного из индейцев, с нашитым на нее гвоздем из подковы. Дель Кастильо спросил, откуда это взялось. «С неба», – гласил ответ. Они принялись задавать вопросы и через некоторое время выяснили, что

«…те, кто принес эти вещи, носили бороды, как и мы; эти люди пришли с Небес и добрались до реки [Миссисипи], и у них были лошади, копья и мечи, и они ранили копьями двоих людей. Куда они ушли? Индейцы сказали, что они ушли к морю и сунули свои копья под воду, и что они последовали за ними, и позднее видели, как они плыли по воде, направляясь в сторону солнца».

После этого до экспедиции Кабеса де Ваки начали постоянно доходить слухи о христианах. Они видели много мест, покинутых из-за того, что «здешние люди боялись христиан, даже несмотря на то, что земля была плодородна и прекрасна»{1088}.

«…Они принесли нам одеяла, которые прятали из страха перед христианами, и дали их нам, и даже поведали, как христиане неоднократно вступали на их землю, разрушая и сжигая деревни и уводя с собой половину мужчин и всех женщин и детей, и как те, кому удалось скрыться, теперь блуждали повсюду, не имея прибежища. И мы увидели, что они были столь напуганы, что не осмеливались оставаться на одном месте надолго, и не желали и не могли ни сеять зерно, ни обрабатывать землю, но были намерены поскорее принять смерть, ибо почитали это лучшим, нежели ждать того жестокого обращения, какое им довелось вынести»{1089}.

Спустя еще несколько недель Кабеса де Вака и Эстебанико, пошедшие вперед в сопровождении одиннадцати индейцев, встретили одного из этих загадочных христиан – Ласаро де Карденаса, с тремя другими испанцами; все они ехали верхом. Это произошло в Лос-Охуэлос, в дне пути от Цинабы, что на реке Петатлан, примерно в тех местах, где сейчас расположен штат Синалоа. Таким образом, Кабеса пересек весь современный Мексиканский полуостров.

Карденас отвел путешественников к своему капитану, Диего де Алькарасу, а Эстебанико отослали назад, чтобы привести Андреса Дорантеса и Алонсо дель Кастильо. Те прибыли с эскортом из 600 индейцев. Кабеса де Вака долго препирался с Алькарасом, который вначале хотел обратить в рабство индейцев, приведенных Кабесой; однако в конце концов согласился отослать индейцев обратно, пообещав не нападать на них.

Путешественники двинулись дальше на юг и дошли до Компостелы. Слухи об их прибытии уже начали распространяться. В июле они добрались до Мехико, где их с почетом приняли Кортес и вице-король Мендоса – хотя еще много месяцев они оказались не способны носить одежду и предпочитали спать на полу, а не в постелях. Были устроены пышные торжества, турниры с тростниковыми копьями и бои быков.

Проведя осень и зиму 1536 года в столице, четверо путешественников весной 1537 года отправились в Вера-Крус, где 10 апреля сели на корабль, отправляющийся в Испанию, с остановками в Гаване, на Бермудских и Азорских островах и наконец в Лиссабоне, прежде чем достигнуть Санлукара. По дороге им доставили некоторые неприятности французские пиратские корабли, однако в конце концов они прибыли в Кастилию как раз вовремя, чтобы приветствовать и пожелать счастливого пути Эрнандо де Сото – ветерану Перу, который решил вернуться в Новый Свет, чтобы завоевать столько территорий в Северной Америке, сколько сможет.

Глава 37

Эрнандо де Сото в Северной Америке

Величие души – редчайшее качество из всех, какие можно встретить в людях, творящих историю.

Якоб Буркхардт, «Размышления о всемирной истории»

Самой блестящей из экспедиций, выступивших из Испании в конце 1530-х годов, была та, которую возглавил завоеватель Перу, бесшабашный, отважный и предприимчивый Эрнандо де Сото – человек, стоявший в авангарде всех побед Писарро. Двадцатого апреля 1537 года он заключил в Севилье контракт на завоевание и заселение земель между рекой Лас-Пальмас в Мексике и отмелями южного побережья Флориды. Контракт давал ему титул губернатора Кубы. Как аделантадо Флориды, он имел право взять с собой 1500 человек и должен был получать от испанского правительства 500 дукатов в год. Помимо этого, у Сото имелось 180 тысяч крусадо из сокровищ, добытых в Перу. Он собирался взять с собой большую свиту, в которую входили несколько перуанских ветеранов, а также его новая жена Исабель де Бобадилья, дочь Педрариаса.

Незадолго до этого в Кастилию вернулся Кабеса де Вака с сообщением о том, что Флорида является богатейшей страной; однако он прибавил, что, хотя он желает Сото всего наилучшего, ни он сам, ни Андрес Дорантес не могут его сопровождать, поскольку они «не желают разглашать некоторые увиденные ими вещи, иначе кто-либо может выпросить себе губернаторство заблаговременно»{1090}. Никто не знал, что означают эти таинственные слова. Кое-кто из людей, решивших отправиться в Индии вместе с Сото (Бальтасар Гальегос, Кристобаль де Эспиндола) признались Кабеса де Ваке, что поступили так из-за его странного высказывания.

При дворе Сото встречали приветливо. Многие из близких к монарху людей планировали присоединиться к экспедиции – например братья Осорио, Франсиско и Антонио, потратили кучу денег на снаряжение. Вообще, 130 тысяч кастельяно, щедро выделенные Эрнандо на экспедицию, в шесть раз превышали сумму, потраченную Педрариасом двадцатью годами раньше. За многих участников Сото заплатил сам. Он купил за 1212 дукатов 800-тонный галеон «Ла-Магдалена» у знаменитого корабельного мастера в Триане, а также галеон «Сан-Хуан» – за 1410 дукатов. Он взял с собой 800 квинталов сухарей и изрядный запас солонины. Корабли были под завязку нагружены оливковым маслом, водой и вином; груз включал в себя также «сталь, железо для уздечек, лопаты, мотыги, короба, веревки, корзины, аркебузы, порох, арбалеты, мечи, кольчуги, щиты, сапоги, священные сосуды для совершения мессы, бусы и другие товары для подарков – а также железные кандалы и ошейники для рабов»{1091}. Лошадей, зерно и прочие припасы предполагалось закупить на Кубе.

Помимо прочего, у Сото было двое выдающихся командиров: его пехоту должен был возглавить Франсиско Мальдонадо, а кавалерию – Педро Кальдерон. У Сото имелась личная охрана из шестидесяти алебардщиков под началом Кристобаля де Эспиндолы, который в будущем станет чиновником инквизиции в Новой Испании. Вероятно, Сото предполагал завоевать все американские земли в северном направлении.

Экспедиция отплыла из Санлукара в апреле 1538 года, с весьма величественной церемонией. Как обычно в подобных экспедициях, они остановились на несколько дней на Канарах, где их приветствовал одетый в белое губернатор. Здесь к ним присоединилась дочь губернатора, Леонор де Бобадилья, чтобы путешествовать в качестве фрейлины при своей кузине Исабель, жене Сото. (Вскоре Леонор соблазнил Нуньо де Товар, один из старших капитанов Сото, позднее женившийся на ней и – как ни странно, в связи с этим получивший у Сото отставку.)

Сото добрался до Кубы, места своего губернаторства, в июне 1538 года. Он высадился на берег в Сантьяго. Здесь его флагман «Сан-Кристобаль» наткнулся на отмели Смитс-Ки, и были опасения, что его уже не спасти. Многие поспешили покинуть борт судна в шлюпках, даже некоторые выдающиеся люди поддались панике, решив, что «сейчас не время геройствовать». Однако в результате потеряно было только вино.

Сото высадился в Сантьяго 7-го числа, встречаемый пышными торжествами. Ему и его товарищам очень понравилось то, что они увидели: в городе было множество испанцев, живших в хороших домах, некоторые из которых были каменными, а некоторые крыты черепицей. Но у большинства домов стены были деревянными, а крыши крыты соломой. Множество пригородных домов поблизости могли похвастаться фиговыми деревьями, соснами, гуавой, бананами и сладким картофелем, из которого делался хлеб; возле некоторых имелись апельсиновые рощи. Имелся и дикий скот. Уже сейчас в Сантьяго и Гаване (в западной части острова) жили по семьдесят-восемьдесят испанских семейств, еще в шести городах было от тридцати до сорока дворов в каждом. Во всех этих городах не только имелась церковь, но был также священник, а в Сантьяго уже действовал небольшой монастырь францисканцев. В то время, пока Сото оставался на Кубе, был введен налог «на защиту от бунтовщиков, диких индейцев и французов»{1092}. Это требование встретило значительное недовольство.

В Сантьяго, тогдашней столице Кубы, Сото вручил свои верительные грамоты городскому совету, подтверждая свой губернаторский пост. Последовали обычные торжества и увеселения – балы, маскарады, конские и бычьи бега. Новый епископ, Диего Сармьенто, который перед этим был ректором картезианского монастыря Лас-Куэвас в Севилье, прибыл в Сантьяго приблизительно в то же время, что и Сото. Его тоже чествовали.

Спустя несколько недель новый губернатор отправился в Баямо, милях в восьмидесяти к западу, верхом на новой чалой лошади, которую ему подарили жители Сантьяго. Затем он добрался до Пуэрто-Принсипе, еще в 150 милях дальше на запад, и там к нему присоединился Васко де Поркальо, участвовавший в экспедиции Нарваэса в Новую Испанию, которого Сото назначил своим капитан-генералом. После этого Сото сушей добрался до Гаваны, которая должна была стать местом его отбытия и которую уже десять лет как перенесли на северное побережье острова с южного, где был изначально основан этот город{1093}. Лас-Касас вспоминал, что в те времена леса были настолько густыми, что можно было проехать остров из конца в конец, ни разу не выезжая на солнце. В Гаване к Сото присоединилась его жена Исабель, добравшаяся туда из Сантьяго по бурному морю.

Сото не сомневался, что экспедиция во Флориду сделает его богатейшим человеком в мире. Он ничего не оставлял на волю случая. Так, он выслал вперед своего счетовода Хуана де Аньяско, который был хорошим географом и происходил из одной из знатнейших семей в Трухильо (Эстремадура), чтобы разведать побережье Флориды. Аньяско взял пятьдесят человек и отправился на двух пинассах. Избегая болот на южной оконечности Флориды, они посетили несколько мест на побережье Мексиканского залива, среди них Шарлотт-Харбор (тогда это место называли Ла-Бахиа-де-Хуан-Понсе-де-Леон) и залив Тампа (Бахиа-Онда). Во втором из названных Аньяско захватил в плен четырех индейцев, которые позднее стали служить переводчиками. Они заверили своих полных азарта и легковерных похитителей, что «во Флориде много золота»{1094}.

Тем временем Сото довелось повстречаться лицом к лицу с карибской реальностью: возле Баракоа на востоке Кубы вспыхнуло индейское восстание, к которому присоединились некоторые из африканских рабов. Бартоломе Ортис, верховный магистрат Сантьяго, выслал небольшой отряд, чтобы разгромить мятежников, однако его люди были перебиты своими индейскими проводниками. Потребовалось некоторое время, чтобы подавить восстание{1095}.

Сото находился в Гаване, занятый организацией отдельных деталей своей экспедиции. У него не хватало наличных денег, в связи с чем он послал письмо в Панаму своему старому другу Эрнандо Понсе де Леону, внесшему столь большой вклад в завоевание Перу, прося его одолжить 10 тысяч дукатов. Алонсо де Айяла продал принадлежавшую Исабели де Бобадилья ферму в Панаме за 7 тысяч песо. Понсе де Леон приплыл в Гавану, где на какое-то время оказался практически пленником Сото, который вытряс из него 8 тысяч кастельяно и пару серебряных стремян. После этого Понсе де Леон отбыл в Севилью, где спрятал остатки своих сокровищ, чтобы избежать налогов, а также купил большой дом. Сото тоже вкладывал деньги в землю – на Кубе, где он основал плантации в Кохимаре и Майябеке, неподалеку от Гаваны.

И вот наконец в мае 1539 года начался последний этап великого путешествия Сото во Флориду. К этому времени у него было девять кораблей (пять нао, две каравеллы и два пинасса), на которых плыли 600 участников экспедиции, а также около 130 моряков. Около 240 из этих шести сотен бойцов были всадниками. Заместителем главнокомандующего стал Васко Поркальо де Фигероа, впервые прибывший в Индии вместе с Педрариасом и ставший близким другом Диего Веласкеса, а также спутником Кортеса и Нарваэса. Снабжена экспедиция, судя по всему, была очень хорошо: 3000 лоудов[139] маниоки, 2500 свиных лопаток и 2500 фанег маиса.

Сото оставил свою жену Исабель на посту временного губернатора Кубы, дав ей в помощники опытного, хотя и пожилого Хуана де Рохаса. Именно Хуан де Рохас, много лет назад случайно увидев сокровища, которые друзья Кортеса Франсиско де Монтехо и Эрнандес Портокарреро везли из Веракруса в Испанию, рассказал Диего Веласкесу об их ценности. Рохас также вкладывал деньги в экспедицию Кортеса в 1519 году. На нем лежала основная ответственность за перенос города Гавана с южного на северное побережье Кубы в конце 1520-х годов – испанцы, вкупе с верховным магистратом Сантьяго Бартоломе Ортисом, вступили в жестокие разногласия с кубинскими поселенцами, поскольку корона намеревалась добиваться освобождения всех индейцев, в то время как поселенцы всячески противились этому.

Двадцать пятого мая флотилия Сото оказалась в виду побережья Северной Америки, а 30 мая они достигли, по всей видимости, залива Тампа, который они назвали Эспириту-Санто{1096}. Это были не совсем дикие территории, поскольку всего лишь в двух лигах (шести милях) отсюда находился город Иррига, где правил индейский вождь Усита – сейчас на этом месте расположен город Раскин. Испанцам удалось без помех выгрузить на берег всех лошадей.

Немедленно вслед за высадкой помощник Сото Васко Поркальо отправился на рекогносцировку. Повстречав шесть индейцев, которые пытались противостоять ему при помощи луков и стрел, он убил двоих из них, но остальным удалось скрыться в болотах, где лошади не могли пройти. Сото поплыл вдоль берега на пинассе и занял другой маленький городок, Окото, население которого бежало. В то же время индейцы, захваченные в плен Аньяско и предполагавшиеся на роль проводников или переводчиков, также бежали.

Окото состоял из семи или восьми домов, сделанных из дерева, но крытых пальмовыми листьями; все они были построены на возвышении – очевидно, чтобы облегчить их защиту. Здесь был также храм, на верхушке которого деревянная курица смотрела вокруг золотыми глазами; внутри она была наполнена низкокачественным жемчугом. Сото и Поркальо, а также Луис Москозо, разместились в доме вождя. Остальные члены испанского отряда вырубили окружающий лес на расстояние выстрела из арбалета, чтобы обеспечить защиту. Затем они начали строительство палисада из земли и кольев.

Индейцы, бежавшие из первого поселения Сото, и те, что перед этим напали на его отряд, принадлежали к племени тимука. Они поклонялись Солнцу, строили дворцы своих вождей на высоких земляных курганах, разукрашивали свои тела татуириовками птиц и змей, а также геометрическими узорами. Их вожди властвовали над группами населенных пунктов. У большинства из них были черные волосы, смуглая кожа, сильные руки и черные веселые глаза. Они были отличными бегунами. В сражении они использовали шестифутовые луки, из которых выпускали смертоносные стрелы из тростника или камыша, с наконечниками из острых камней или даже рыбьих костей, способные пробивать кольчуги и щиты.

В июне 1539 года экспедиция получила обескураживающий опыт. Бальтасар Гальегос, который был главным коннетаблем, выступил приблизительно с сорока кавалеристами и восьмьюдесятью пехотинцами, чтобы исследовать территории к северу от Окото. Они повстречали двадцать раскрашенных красной краской индейцев, в уборах из перьев и с длинными луками. Испанцы атаковали их – но внезапно один из индейцев объявил, что он – Хуан Ортис из Севильи, ветеран экспедиции Нарваэса. Добравшись до Кубы, он затем вернулся обратно во Флориду. Здесь он попал в плен к индейцам; те положили его на решетку и начали поджаривать. Его спасла дочь вождя, который впоследствии никогда ему не помогал, поскольку его мать была до смерти забита камнями по приказу Нарваэса. Ортис жил вместе со своей принцессой девять лет и совсем превратился в индейца: носил юбку из травы и штаны, имел татуировки и ходил с луком.

После встречи с соплеменниками Ортис вновь благополучно стал испанцем и сделался у Сото главным переводчиком. Он упросил Сото и его товарищей не преследовать его индейских друзей, как если бы те были оленями, поскольку «они подарили мне жизнь». Также он сообщил им неожиданную новость: насколько он знал, во Флориде не было никакого золота. Эта обескураживающая информация возымела предсказуемое воздействие на преданность, питаемую Васко Поркальо к Сото, и вскоре тот возвратился на Кубу{1097}. Вероятно, его первостепенной целью было найти рабов для своих кубинских плантаций; впрочем, он оставил своего сына Лоренцо Суареса продолжать путь вместе с экспедицией.

Продолжая держать в уме неприятное известие Ортиса, Сото отправился в новую разведывательную вылазку. Его целью по-прежнему было найти хорошее место для испанского поселения, которое было бы к тому же богатым, и прежде всего – где было бы золото. Эспириту-Санто, однако, не казался подходящим кандидатом для такой судьбы. Однако вождь близлежащего городка, Уррипаракушки, заверил его, что в Окале, немного дальше к северу, испанцы найдут столько сокровищ, сколько смогут унести. Он добавил, что в Окале индейцы даже воюют в золотых шапках. Бальтасар Гальегос усомнился в этом, но Сото, душа более простая, преисполнился энтузиазма. Испанцы в Новом Свете постоянно обманывались подобными золотыми мечтаниями.

Оставив половину своих людей в Эспириту-Санто с Педро Кальдероном де ла Барка, Сото отправился вглубь Флориды в северо-западном направлении. В Окале, как выяснилось, имелся маис, но не было золота. В конце концов Сото и его товарищи оказались на территории индейцев-апалачей, главное поселение которых находилось на месте современного Таллахасси. В нем проживали, должно быть, около 100 тысяч индейцев.

Как и большинство туземцев Нового Света до прихода христиан, апалачи поклонялись Солнцу, выращивали маис, питались моллюсками, строили города с пирамидами, на которых воздвигали храмы, и жили в круглых жилищах. Они играли в игру наподобие пелоты – с жестким мячом из оленьей кожи; целью игры было пробиться к финишу – шесту, на котором было водружено чучело орла. Попавший в орла получал два очка, попавший в шест – одно.

Здесь Сото снова собрал свои силы: из Эспириту-Санто подошел отряд Кальдерона. Испанцы были в восторге от плодородия земли апалачей, хотя обещанного золота нигде и не было видно. Поэтому Сото отослал в Гавану послание с указаниями восполнить его припасы и встретить его на следующий год в окрестностях Таллахасси. В случае, если они так ничего и не найдут, Сото дал понять, что собирается продолжать путешествие вплоть до Миссисипи, о которой он знал из отчетов предыдущих исследовательских экспедиций{1098}.

Третьего марта 1540 года Сото и его маленькая армия повернулись спиной к изведанному миру Мексиканского залива и выступили в направлении описанного им волшебного царства под названием Кофитачеки. До него лежал долгий путь на северо-восток, через реки Охлоконек и Флинт, что протекают на юге нынешней Джорджии. Испанцам не без труда удалось переправиться через эти водные преграды, используя индейские цепи для перетаскивания плотов через реки. Они остановились в Капачеки, где индейцы напали на отставших.

Затем им повстречались индейцы племени нижних кри, жившие в хороших домах из кедровых или сосновых стволов, в крупных поселениях, окруженных палисадами и выстроенных вдоль рек. У них было хорошо развито земледелие, также они производили доброкачественные гончарные изделия, корзины, ювелирные изделия и даже скульптуры. Женщины носили покрывала, сотканные из тонких нитей, ожерелья из драгоценных камней, серьги, подвески, амулеты и бусы из ракушек, кости и дерева{1099}.

Прибыв в очевидно цивилизованный город Тоа, Сото застал его покинутым: местный правитель приказал своим подданным снабдить испанцев не только пищей, но и жилищами. Сото начинал слышать жалобы от своих людей; бесконечные странствия заставили некоторых потерять терпение. Где цель их путешествия? Сото объяснил, что он пришел, чтобы научить индейцев «понимать святую веру Христа… чтобы они узнали Его и были спасены»{1100}. Кроме этого, он предложил индейцам изъявить покорность императору и королю Кастилии и папе, верховному понтифику и наместнику Бога на земле. Сото прибавил также, что и сам является сыном Солнца.

Ярко одетые индейцы ичизи провели экспедицию Сото к своей столице – вероятно, это был Ламар возле нынешнего города Мейкон в Джорджии. Родриго Ранхель, секретарь Сото, вспоминал, что их приветствовали бесчисленные женщины, одетые в белое, которые предложили испанцам лепешки из маиса и зеленого лука. Здесь жили, по-видимому, несколько сотен миссисипских индейцев. Город был окружен бревенчатым палисадом длиной около 1200 футов, на котором Сото водрузил большой деревянный крест.

Сото двинулся дальше, к реке Окони, где его встретили индейцы с Альтамахи. Вождь по имени Камумо принял путешественников в своей столице, которая, по-видимому, находилась вблизи современного Милледжвилля, штат Джорджия. Сото подарил ему перо, покрытое серебряной краской. Камумо сказал ему: «Вы пришли с небес, и с этим пером, которые вы дали мне, я отныне буду есть, буду ходить на войну, буду спать с моей женой». После этого Камумо спросил, кому он должен приносить дань – Сото или Окьюте, правившему землями дальше к северу, на реке, носившей то же имя. Как ни удивительно, Сото ответил, что Камумо должен платить дань Окьюте. После этого он продолжил путь к городу Окьюте. Тамошний вождь снабдил испанцев кроликами, куропатками, маисовым хлебом, курами и множеством маленьких собак, а также предоставил им несколько сотен носильщиков, нагруженных едой.

Они продолжали двигаться к Кофитачеки, ведомые одним из индейцев, который утверждал, что ведет их к новому Эльдорадо на севере. Вскорости они добрались до реки Саванна, которая была «шире, чем достигал выстрел из аркебузы». Люди пересекали ее, привязавшись один к другому. Удивительно, что Сото был способен поддерживать дисциплину и порядок. Мало того, он попросил четырех из своих капитанов взять по восемь всадников и разъехаться в разные стороны, чтобы определить в точности, где они находятся. В их отсутствие Сото забил взятых свиней, что позволило ему некоторое время выдавать каждому из людей ежедневно по полфунта свинины.

Хуан де Аньяско, вернувшись в ставку Сото, доложил, что он обнаружил хороший город приблизительно в тридцати шести милях отсюда. Он привез с собой зерно и несколько рогов скота, а также индейских мальчика и девочку. Найденный им город назывался Химахи и, вероятно, располагался поблизости от современной Колумбии в Южной Каролине. Они раздобыли там пятьдесят фанег маиса, тутовые ягоды и другие фрукты, а также розы. Затем они продолжали путь к таинственному Кофитачеки, примерно в двадцати милях к востоку от Химахи, возле нынешнего города Лагофф в Южной Каролине, где Сото повстречался с царственной правительницей племени. Эта женщина – Гарсиласо особенно подчеркивал, что она была красавицей, – по рассказам, встретила Сото в каноэ, на котором был устроен навес. Она дала ему несколько жемчужин размером с орех. Сото подарил ей кольцо с рубином, которое обычно носил на пальце. В ответ она предложила экспедиции еду и кров, и испанцы, пессимизм которых быстро сменился радостью, вновь воспряли духом.

Как выяснилось, страна Кофитачеки недавно перенесла тяжелую эпидемию, сильно сократившую ее население (по всей видимости, это не было непосредственной виной европейских завоевателей). Земли, на которые распространялась власть королевы, очевидно простирались от Голубого хребта в Аппалачах до побережья Атлантики. Ее люди носили «превосходные шкуры, которые были очень хорошо выделаны», а также «покрывала из соболей», брюки и высокие башмаки с черными подвязками, шнуровавшиеся ремешками из белой кожи. По рассказам, воины этого королевства носили нагрудники, сделанные из сырых выскобленных шкур, возможно буйволиных. «Они, – писал Элваш[140], – имели лучшие манеры», нежели другие индейцы, встреченные испанцами во Флориде. Родриго Ранхель вспоминает, что видел изрядных размеров храм на возвышении в городе, называемом Тамилеко. Этот храм, как отмечал Гарсиласо, украшало множество исполинских фигур, вырезанных из дерева. По записям Ранхеля, там был также «большой, высокий и просторный дворец»{1101}. Королева отдала Сото город Илап, приблизительно в пятидесяти милях к северо-востоку от современного города Чероу, что было щедрым жестом, учитывая, что ей самой не хватало провианта.

Увы, «золото» королевского дворца на поверку оказалось медью, «изумруды» – стеклом, а «серебро» – слюдой. Самым большим сокровищем, найденным испанцами, были кастильские железные секиры, оставшиеся от экспедиции Васкеса де Айльона, прошедшей через эти места.

Кое-кто из испанцев высказывал желание основать колонию здесь, на землях, которые впоследствии станут Южной Каролиной. Однако, по замечанию Элваша, «целью губернатора был поиск сокровищ, подобных сокровищам Атауальпы», и поэтому «он настаивал, чтобы экспедиция продолжала путь», поскольку «в его намерения не входило довольствоваться хорошими землями и жемчугом». Многие сомневались, не потерял ли Сото здравый рассудок. Однако его магнетическая притягательность как лидера оставалась при нем, и никто не осмеливался выступить против, даже когда он заговорил о походе в Чиаху – неясно, что это за место, либо современный Хикори в Северной Каролине, либо Дэндридж в Теннесси. Они дошли до Аппалачских гор, вид которых Сото счел несомненным признаком того, что золото где-то поблизости. Здесь, в предгорьях, экспедиция устроила себе трехнедельный отдых. Сото попросил у вождя Чиахи предоставить ему женщин. Население разбежалось. В конце концов вождь дал ему носильщиков, но не женщин.

Количество испанцев на этот момент все еще составляло около 550 человек – плюс огромная армия носильщиков, с большинством из которых обращались скорее как с рабами, чем как со слугами. На протяжении лета 1540 года они медленно продвигались в сторону, как они считали, южного побережья, по территории нынешнего штата Алабама. Сото в те дни придерживался следующей тактики: он добивался приглашения к вождю, похищал его, требовал провизию, носильщиков и женщин, после чего двигался дальше. На протяжении пути через Алабаму этот метод действовал вполне успешно. Так, например, вождь племени куса охотно дал Сото носильщиков, посчитав – очевидно, справедливо, – что это будет наилучшим способом избавиться от назойливых посетителей{1102}.

Вопрос о том, как обращаться с Сото, по-видимому, сильно озадачил следующего правителя, которого они повстречали, – великана Таскалусу из города Атахачи на юго-западе Алабамы. Он кое-что знал об испанцах от грека Доротео Теодоро, сбежавшего к нему много лет назад из экспедиции Нарваэса{1103}. Таскалуса был скроен из иного материала, нежели прочие индейские правители. У него было несколько сотен слуг, и впереди него всегда стоял представитель знати с зонтиком от солнца, когда вождь, с пышной прической, обращался к большим толпам народа с балкона – прямо как современные мексиканские политики.

Десятого октября Сото добрался до окраины Атахачи. Он послал Луиса де Москозо приветствовать Таскалусу. Москозо успешно продемонстрировал свое искусство верховой езды, после чего подъехал Сото. Таскалуса предложил ему обед. Впоследствии Сото попросил короля дать ему женщин и носильщиков, чтобы нести грузы экспедиции на следующем этапе путешествия. Таскалуса отказался, объяснив, что он не привык никому служить. В этот момент – Доротео Теодоро мог бы предсказать, что так скорее всего случится – Сото схватил его. Они двинулись через Атахачи, король в своих носилках, конкистадор верхом на лошади. Эмоции еще больше накалились, когда двое испанцев погибли от рук индейцев, и гнев Сото еще увеличился при сообщении, что индейцы готовят на него нападение в Мабиле, следующем пункте его маршрута.

По дороге туда Таскалуса оставался практически свободным. Встречать экспедицию собрались три или четыре сотни индейцев в церемониальных облачениях из перьев. Это был довольно большой город: здесь имелось восемьдесят больших домов с частоколами и башнями. Сото и Таскалуса проследовали к почетному месту на площади; большая часть испанской армии оставалась снаружи. Таскалуса благополучно встретился со своими военачальниками, и они решили начать немедленные действия против испанцев. Кристобаль де Эспиндола заметил, что дома вокруг площади кишат индейскими воинами, и Бальтасар Гальегос попытался приказать одному из военачальников Таскалусы привести им короля. Тот отказался, и Гальегос отрубил ему руку. После этого Таскалуса дал сигнал к атаке.

Сото со своими всадниками оказался в ловушке в этом городе-крепости, лишенный свободы передвижения. Пятеро из его охранников были убиты на месте, Гальегос получил ранение. Все носильщики разбежались. Далее последовало наиболее серьезное сражение из всех, в которые были вовлечены испанцы со времени их высадки в Северной Америке. Сото, однако, сумел найти себе лошадь и выбрался из города, после чего испанцы смогли начать осаду и поджечь несколько ближайших домов.

По всей видимости, в этом сражении Таскалуса и его сын и наследник сгорели заживо. Около двадцати испанцев были убиты, двести пятьдесят получили ранения. Погибли также двенадцать лошадей, а почти весь обоз был потерян. Сото несколько недель оставался под стенами обреченного города Мабила; его людям приходилось оставить испанскую одежду и облачиться в индейские покрывала.

После этого экспедиция вновь двинулась на юг, переправившись через реку Алабама. В Таликпакаме они нашли маис – но в недостаточном количестве, а в Мосулише все индейцы исчезли, не оставив ни крошки провизии и вообще никаких следов своего существования. Сото захватил еду в двух деревнях, принадлежащих племени апафалья, и взял в плен их вождя, которого впоследствии использовал как проводника. Переправившись через реку Томбигби, испанцы достигли столицы племени чиккасах, в которой было двадцать домов и изобилие маиса. Жители разбежались, а вождь презентовал Сото 150 кроликов, немного шкур и покрывал. Эта дружелюбная тактика была уловкой, поскольку чиккасахи затем попытались украсть у Сото свиней и лошадей. Им действительно удалось убить около 400 свиней и почти шестьдесят лошадей, а также одиннадцать испанцев. Оставшиеся у Сото 450 европейцев потратили два месяца, чтобы заново организовать свою оборону.

Вскоре после этого испанцы вышли к Миссисипи возле того места, где сейчас расположен Мемфис. Устье этой великой реки было обследовано задолго до этого, в 1520 году[141], Алонсо Альваресом Пинедой. Теперь же глазам Сото предстала флотилия каноэ с раскрашенными воинами на борту, с белыми перьями в головных уборах, во главе с вождем города под названием Акишо. Это драматическое появление снова внушило доверчивым завоевателям мысль, что они, возможно, стоят на границе золотого царства.

Восемнадцатого июня 1541 года Сото и его люди переправились через Миссисипи и двинулись сперва к Акишо, а затем к Каски, где нашли бизонов, маис, грецкие орехи, сливы и тутовые ягоды. После этого Сото вышел к Пакахе, которую осадил и ворвался в нее, поскольку она оказалась покинутой. Местный вождь бежал и благополучно спрятался, оставив Сото разглядывать производившуюся здесь тонкую керамику, искусную систему орошения, покрывала и оленьи шкуры, а также сделанные из шкур рубашки, лосины и просторные накидки. Испанцы оставались в этом городе месяц, делая небольшие вылазки по окрестностям. Это было, вероятно, возле нынешнего города Хелена, в пятидесяти милях южнее Мемфиса.

Они продолжили путь вниз вдоль Миссисипи и в середине сентября дошли до реки Арканзас. В Туле им повстречались люди, которые деформировали своим детям головы при рождении, чтобы сделать их длиннее, и накалывали свои лица и губы кремневыми иглами, чтобы придать им черную окраску. Они охотились на бизонов с длинными шестами наподобие копий, которые служили им также и оборонительным оружием. Еще одна странная черта: в качестве приветствия они разражались бурными рыданиями.

Зиму 1541–1542 годов Сото и его армия провели возле Редфилда на реке Арканзас, поскольку до них дошли слухи о богатстве этих земель. Однако там не нашлось ничего, кроме бобов, сушеных слив и орехов. Весной они вновь двинулись на юг вдоль берега Миссисипи. Сото выслал вперед Хуана де Аньяско посмотреть, насколько далеко они от моря. Тот проехал пятьдесят миль вниз по реке, но не нашел никаких признаков побережья. В отличие от Орельяны в несколько сходной ситуации на Амазонке, Аньяско вернулся к экспедиции. Услышав, что он, по-видимому, отрезан от мира, Сото помрачнел. Он сообщил местному вождю, что является сыном Солнца, на что вождь ответил, что если он действительно божество, он должен высушить великую реку{1104}.

Весной 1542 года Сото отказался от дальнейших поисков. Вскоре после этого он умер. Было ли причиной его смерти истощение, подхватил ли он лихорадку или какую-либо другую болезнь? Сказать сложно; однако он был совсем не стар. Впрочем, до нас дошли сведения, что Бальтасар Гальегос пытался утешить его речью о кратковременности жизни в этом мире, посещаемом столь многими скорбями, о том, что Бог оказывает особые милости тем, кого призывает к себе рано, а плоды невзгод и страданий оказываются сладки. По замечанию Элваша, Сото «умер в таких краях и в такое время, что мог найти лишь немного утешения в своей немощи»{1105}. Перед смертью Сото назвал своим преемником Луиса де Москозо.

Сперва Москозо похоронил Сото возле городских ворот, но затем, чтобы избежать вопросов индейцев, тело конкистадора было предано водам великой реки. Москозо сообщил местному вождю, что Сото не умер, но отправился на небеса. Одновременно с этим он тотчас же озаботился продажей движимого имущества Сото: двух рабов мужского пола, двух женщин, трех лошадей и 700 свиней. Было очевидно, что предприятие Сото его больше не интересует. Напротив, он желал «снова очутиться там, где сможет как следует выспаться, вместо того чтобы пытаться править и продолжать завоевывать страну, встретившую его столь многими тяготами»{1106}.

Казалось вполне разумным двигаться к западу – в этом направлении, как все знали, лежала Новая Испания. Хотя испанцы и были удивлены, что не обнаружили золота, серебра и хлопка, которые, как Кабеса де Вака заверял императора Карла, должны были лежать на их пути, однако они заключили, что дело в том, что они двигались вглубь материка, в то время как маршрут Кабесы пролегал вдоль побережья. Некоторым не хотелось возвращаться к цивилизации – они предпочли бы продолжать жить среди опасностей в надежде на сокровища, нежели покинуть Флориду бедняками.

Москозо надеялся достигнуть Новой Испании летом 1542 года, однако техасские земли оказались слишком засушливыми, чтобы предоставлять армии достаточно припасов. Поэтому испанцы вернулись к Миссисипи возле Гуачойа, где умер Сото. Здесь они провели зиму, делая плоты для сплава вниз по реке.

В конце концов экспедиция, в которой к этому времени оставалось 311 человек, добралась на корабле до Пануко в сентябре 1543 года. Вице-король Мендоса приветствовал их и распорядился, чтобы их накормили всем, о чем они попросят. Новости вскоре достигли Гаваны. Так подтвердилось то, о чем там уже подозревали: Сото погиб. Исабель, его вдова, была безутешна.

Экспедиция Сото была одной из наиболее необычных в истории испанских завоеваний в Новом Свете. Ее можно было бы счесть героической – если бы у нее была настоящая цель. В действительности же Сото и его неуклонно уменьшающийся отряд бывалых испанских конкистадоров и их лошадей просто двигались все дальше и дальше, постоянно ожидая открыть новое Перу или новую Мексику; сам Сото и его старшие соратники не переставали верить историям о том, что в пятидесяти лигах впереди лежит именно такое царство, изобилующее запасами золота, а не только маисом и хурмой или другими деликатесами, такими как водяной кресс, капуста, грецкий орех или виноград, не говоря уже о «пропорциональных и высоких» девушках племени маканоче или пышных представительницах племени мочила.

Испанцы часто слышали самоуничижительные реплики наподобие: «Умоляю простить ошибку, которую я совершил, не дождавшись, чтобы приветствовать тебя и выказать тебе повиновение, в то время как такое действие должно было являться (и является) для меня делом чести»{1107}; или: «…О высочайший, могущественный и добрый господин! Представь себе, что должны были почувствовать я и мои люди при виде тебя и твоих людей… Где была наша гордость, когда эти свирепые звери, ваши кони, с такой быстротой и напором вторглись на мою землю… Надеюсь, ты скажешь мне, кто ты такой, откуда пришел и чего ищешь»{1108}.

Зачастую испанцы были жестоки. Несколько раз нам приходится читать: «…из тех, кого взяли в плен, шестерых губернатор отослал обратно к вождю, отрубив им правые руки и носы»{1109}. Или же: «…после того, как нас два дня вели в сторону от намеченного пути, губернатор распорядился, чтобы индейца [проводника] подвергли пытке, после чего он признался, что его хозяин, вождь нондако, приказал ему поступить так… Было приказано бросить его собакам»{1110}. В таких ситуациях Эрнандо де Сото не вызывает симпатии. Однако его положение было поистине бедственным. Порой напряжение было вызвано «невыносимыми мучениями, которые причиняли нам мириады москитов»{1111}; при свете дня казалось, что паруса кораблей полностью покрыты ими. Мы не можем простить ему совершенные жестокости – однако не можем также и забыть о перенесенных им многочисленных трагедиях.

Глава 38

Манящие Индии

Именно осознание этой великой загадки является тем, что отодвигает от нас на столь огромное расстояние личность великого творца, в ком все исполняется.

Якоб Буркхардт, «Размышления о всемирной истории»

Перенесемся теперь в Венесуэлу. Великая экспедиция Федермана уже давно скрылась в Андских отрогах. Немногочисленные испанские поселенцы в Коро продолжали вести суровую и простую жизнь, время от времени прерываемую приходящими с карибских островов невыполнимыми для них требованиями прислать рабов{1112}.

Коро по-прежнему сохраняло значение как место, откуда можно отправлять экспедиции, – и именно поэтому там появился Филипп фон Гуттен. Это был выходец из могущественной франкфуртской семьи, второй сын Бернарда фон Гуттена, некогда имперского представителя в Кёнигсхофене, и его характер, очевидно, сформировался под воздействием неумеренного чтения романтических повестей. В ранней молодости покровителем Филиппа был друг императора, Генрих Нассауский; также Филипп какое-то время был компаньоном принца, будущего императора Фердинанда. Он прибыл в Новый Свет, когда ему еще не исполнилось тридцати, в 1535 году (родился Филипп в 1511 году[142] в Биркенфельде под Франкфуртом), ища доблестных деяний: «Проведя большую часть жизни среди друзей, я желаю вернуться, покрыв славой имя мое и моей семьи, так чтобы никто не посмеялся надо мной»{1113}.

Ему было за кем тянуться: один из фон Гуттенов командовал армией императора Фридриха Барбароссы в войне с венграми; также Филипп был кузеном гуманиста-реформатора и мятежника Ульриха фон Гуттена, умершего в молодом возрасте, а его старший брат Мориц был епископом города Айхштета. Индии были для Филиппа фоном, на котором он надеялся выразить свою личность, идеал человека эпохи Возрождения. «Бог мне свидетель, – писал он своему брату-епископу, – что в этом путешествии мною движет отнюдь не жажда наживы; скорее можно сказать, что я охвачен некоей странной мечтой. Мне кажется, что я не упокоюсь с миром, пока не увижу Индий (No hubiera podido morir tranquilo si no hubiese visto las Indias)»{1114}.

Филипп присоединился к первой, неудачной экспедиции Федермана[143] на равнины, в которой погибли три четверти солдат. Он восхищался Федерманом, которого встретил в Севилье. «Я уверен, – заметил он как-то, – что будущее этой провинции зависит от него». В послании брату-епископу он писал: «Я прошу тебя рассматривать это как честь для тебя и для наших друзей, если я вернусь, тяжело обремененный долгами, ибо в настоящий момент я не могу ожидать привезти с собой какую-либо иную добычу». Затем его письма приобретают более мрачный оттенок: «Если бы ты только знал, какие усилия и опасности стоят за привозимыми отсюда богатствами, скольких тысяч христиан стоили нам Индии, сколько флотилий люди теряют, прежде чем отыскать свое Перу…» Он добавлял:

«Получить письмо из дома является величайшим утешением для тех, кто затерян в здешней пустыне [джунглях]… Я хорошо сознаю, на сколь печальную и беспокойную старость обрекаю моих родителей в связи с этим затянувшимся путешествием… Ты не поверишь, насколько хорошим поваром может быть голод! Прошу, пожелай мне бокал вина, к которому я не притрагивался уже почти четыре с половиной года, – за исключением той капли, которую получаю в потире, когда принимаю причастие»{1115}.

Гуттену удалось добиться в Венесуэле некоторого успеха. В 1540 году он был в Баркисимето, когда до него дошла весть о смерти Эспиры. В то время Гуттен присоединился к небольшой армии, которой командовал Лопе Монтальво де Луго, любимый военачальник Эспиры. Он вернулся в Коро, где встретился с епископом Бастидасом, который привел ему 200 человек, 150 из которых были верховыми. Во исполнение планов Эспиры Бастидас провозгласил Гуттена капитан-генералом – назначение, которое тот принял с большой радостью. В то же время, однако, до него дошло из Германии известие о смерти его отца.

В августе 1541 года он выступил в направлении, как он искренне надеялся, страны Эль-Дорадо, источника баснословных золотых богатств, взяв с собой сотню верховых и нескольких пехотинцев. Заместителем командира он назначил Бартоломе Вельзера-младшего, сына Бартоломе Вельзера; также был с ним фрай Фрутос де Тудела. Он ожидал встретиться с армией Монтальво де Луго и, фактически, присоединить ее к своей – однако этот военачальник, в ужасе от назначения Гуттена капитан-генералом, ушел в Новую Гранаду. Так что двоим немцам, Гуттену и Вельзеру, пришлось продолжить путь самим по себе.

Они переправились на каноэ через реку Опиа и вступили на земли индейцев гвайпиэ. Их дальнейший путь пролегал вдоль подножия Анд, и вскоре они достигли Сан-Хуан-де-лос-Льяно, где, как они предполагали, должен был находиться Хименес де Кесада. Потом они двинулись на запад и, по-видимому, обнаружили исток реки Уаупес, притока амазонской Рио-Негро. Педро де Лимпиас, искусный лингвист и опытный исследователь, для которого было невыносимо занимать подчиненное положение по отношению к испорченному Бартоломе Вельзеру, отправился в трехмесячную рекогносцировку вниз по реке Гуавьяре, впадающей в Ориноко. Затем вся экспедиция пришла в город, очевидно называвшийся Макатоа, чей правитель сказал Гуттену, что «возле некоего горного хребта, который можно видеть в ясную погоду, расположены большие города богатого народа, обладающего огромными богатствами»{1116}. И вновь индейский вождь просто пытался отвлечь потенциального завоевателя сказкой о богатстве, лежащем прямо за углом; и как обычно, уловка сработала, и Гуттен со своей армией двинулся туда, куда их направили.

Племя, о котором шла речь, называлось омагуа. В центре их города стоял красивый дом, в котором, как заверили участников экспедиции, находилось множество чудесных вещей, включая сделанную из золота женщину, – богиню этого племени. Гуттен с одним из друзей по имени Артеага попытался схватить двух индейцев, которые, однако, начали отчаянно защищаться и ранили обоих конкистадоров. Испанцы отступили в джунгли, где Диего де Монтес сделал двум военачальникам операцию, спасая их жизни (он обследовал внутренности одного из индейцев, чтобы определить, как подобные ранения влияют на тело). Гуттен пришел к заключению, что у него недостаточно людей, и решил вернуться в Коро, чтобы набрать подкрепление.

Путешествие длиной почти в тысячу миль заняло у них время с января по май 1545 года. Они дошли до реки Пауто, откуда Гуттен послал вперед Вельзера во главе отряда из двадцати человек, и с ними Педро де Лимпиаса, который участвовал в одной из экспедиций Федермана. Отношения между Вельзером и Лимпиасом, однако, были по-прежнему плохими, и в любом случае первый не желал идти в Коро. Он предложил вместо этого отправиться в Кубагуа, где к этому времени уже имелись хорошие дома, и откуда они могли вернуться в Санто-Доминго, навсегда отринув превратности жизни в Венесуэле.

В отсутствие Гуттена на побережье Венесуэлы разразилось несколько катастроф – как природных, так и рукотворных. В 1541 году ураган разрушил Кубагуа, начавший было процветать благодаря найденному там жемчугу. Двумя годами позже, в июле 1543 года, французские пираты на пяти больших кораблях обрушились на руины и захватили все, что там оставалось{1117}. В дополнение ко всему, в Совете Индий было принято решение произвести ресиденсию в Коро, и в особенности уделить внимание действиям Гуттена. Был назначен судья (оидор) из Санто-Доминго, Сервантес де Лоайса, однако болезнь помешала ему приехать. Вместо себя он прислал Хуана Фриаса, прокурора верховного суда в Санто-Доминго, который должен был исполнять обязанности губернатора Венесуэлы до тех пор, пока не будет закончена ресиденсия. А Хуан де Карвахаль – еще один член обширного семейства, носящего эту фамилию и сыгравшего столь значительную роль в истории американских завоеваний, – релатор (докладчик в суде) аудиенсии, прибыл в Коро как его помощник. Это назначение было дано ему с одним благоразумным условием: Карвахаль ни под каким видом не имел права углубляться в территорию Венесуэлы, как поступали столь многие предшествующие губернаторы или их помощники.

Явившись в Коро, Карвахаль застал это место в полном запустении. Главным занятием поселенцев, по всей видимости, было преследование индейцев, в особенности карибов, с тем чтобы затем продать их в рабство в Санто-Доминго. Немногочисленные оставшиеся туземцы, как легко понять, относились с неколебимой враждебностью ко всем испанцам.

Видимо, это сыграло свою роль в том, что Карвахаль не смог там жить. Сев на корабль, он отправился вдоль побережья к востоку, пока не вошел в устье реки Токуйо. Здесь, достаточно недалеко от океана, он основал новый город – Нуэстра-Сеньора-де-ла-Консепсьон-де-Токуйо. Земля в этом регионе была более плодородна. Он даже смог позволить себе раздать энкомьенды при помощи опытного Хуана де Вильегаса.

Тем временем Лимпиас распрощался с Вельзером в Баркисимето и с пятью друзьями немедленно отправился в лагерь Карвахаля, где ему было выдано охранное свидетельство и полное прощение за уход от Гуттена. Однако и Гуттен, и Вельзер следовали за Лимпиасом и имели жестокую стычку – впрочем, только словесную – с Карвахалем. Это правда, что сперва они вместе пообедали и даже посмотрели игру в трости. Карвахаль предложил, чтобы Гуттен отложил свой поход на Коро и чтобы они оба вошли в состав правительства. Затем Карвахаль сказал, что он хочет отправиться в так называемую долину Памплоны, как известно, изобилующую всяческими богатствами, и предложил, чтобы Гуттен, со своей стороны, отправился на остров Маргарита, центр жемчужной ловли, и купил там лошадей на деньги, занятые у его собственных солдат. Гуттен отказался, сказав, что он должен идти в Коро, чтобы доложить короне о результатах своей экспедиции. Карвахаль потребовал, чтобы Гуттен явился в его лагерь и предоставил себя в его, Карвахаля, распоряжение. Гуттен отвечал:

«Сеньор губернатор… как вам уже известно, мы с этими благородными господами и братьями пять лет были в походе, чтобы предпринять полное обследование этих земель, потеряв при этом много друзей, лошадей и одежду. Мы прибыли сюда разоренными, нищими, больными, уставшими и увязшими в долгах; и поскольку мои спутники стали мне друзьями, я хотел бы, чтобы они отправились со мной к порту, откуда мы выступили [т. е. в Коро] и где мы сможем вновь набраться сил, ибо там находится судья Ресиденсии. Я желал бы принести свое свидетельство и дать отчет перед Его Величеством и Бельсарес [Вельзерами], составляющими это правительство. Умоляю ваше превосходительство не препятствовать нам».

Чувства, питаемые к Гуттену его солдатами, были смешанными: им пришлось претерпеть много лишений, не получив особенной награды. Мысленно они видели вероятность того, что им снова придется пуститься в путешествие в далекие земли в поиски мифического Эльдорадо. Возможно, они сочли, что немцы приносят им неудачу. Карвахаль казался более организованным; по крайней мере, он мог предоставить им провизию. Карвахаль объявил солдатам:

– Я надеюсь, вы будете свидетелями того факта, что это правительство – правительство императора. Вельзеры здесь ничего не значат, здесь правит только Его Величество.

Гуттен отвечал:

– Я уже говорил, что они [Вельзеры] управляют этими землями от имени Его Величества.

– Кончайте эти разговоры, – велел Карвахаль. Затем он сказал, обращаясь к нотариусу:

– Отметьте, что я приказываю ему отправиться как арестованному в свою палатку и не покидать ее.

– Отметьте, – парировал Гуттен, – что я стою на том, что сказал: а именно что я, будучи капитан-генералом Его Величества, не признаю сеньора Карвахаля судьей.

Он вновь принялся настаивать, что должен отправиться в Коро, чтобы доложить королю и Вельзерам о своем путешествии.

Карвахаль заметил:

– Королю вы расскажете свою историю, но не Вельзерам.

Гуттен ответил:

– Как я сказал, королю я доложусь в первую очередь, а затем Вельзерам.

– Вы не капитан-генерал, – отвечал Карвахаль. – Воистину, там, где есть я, вы ничто. Поэтому вы, вместе с капитаном Бартоломе Вельзером, должны считать себя заключенными и отправиться в свои посадас, которые вам следует рассматривать как свою тюрьму.

Гуттен возразил, что Карвахаль был наделен властью только потому, что он, Гуттен, пропал и считался погибшим вместе со своей экспедицией.

Это замечание вызвало взрыв эмоций. Карвахаль двинулся вперед, чтобы самолично схватить двоих немцев, но они, вместе с десятком своих солдат, вытащили мечи и приготовились защищаться. Карвахаль отступил, и Гуттен с Вельзером отправились по своим жилищам. В скором времени их окружили люди Карвахаля. Вельзер с копьем в руке атаковал Карвахаля, но под ним была убита лошадь.

Несмотря на все случившееся, немцы вместе с некоторыми своими сторонниками выступили этой ночью, чтобы пройти остававшуюся до Коро сотню с небольшим миль. По дороге между Карвахалем, Гуттеном и Вельзером было достигнуто соглашение, составленное нотариусом Карвахаля Хуаном де Вильегасом, согласно которому немцам позволялось отправиться в Коро. Однако на вторую ночь их путешествия Карвахаль напал на них и захватил обоих немцев в их гамаках. Он приказал африканскому рабу отрубить им головы мачете, отказав им в праве на отпущение грехов. «Исповедаться они смогут на небесах», – мрачно заметил он{1118}.

Так жестко завершилось вмешательство Германии в дела Испанской империи.

Заключительную часть этой трагической главы рассказать недолго. В конце 1545 года лиценциат Фриас наконец добрался до Коро, чтобы исполнить свою задачу как хуэс де ресиденсиа. Он обнаружил порт практически покинутым, при почти полном отсутствии провизии. Совет Индий, однако, переменил свою политику и назначил вместо Фриаса кастильского юриста Хуана Переса де Толосу, назначив ему жалованье в 645 тысяч мараведи в год. Все прочие губернаторы, помощники губернаторов и верховные магистраты были приостановлены в исполнении должностей. Ресиденсия должна была быть закончена за полтора месяца.

Перес де Толоса прибыл в Санто-Доминго 27 мая 1546 года. Там ему рассказали, что Венесуэла находится в состоянии хаоса. Девятого июня он прибыл туда, чтобы убедиться в этом собственными глазами. Как и Фриас – да и Карвахаль, если на то пошло, – он обнаружил Коро в бедственном состоянии: здесь оставались всего лишь пятнадцать поселенцев, остальные ушли в Санта-Марту или Боготу. Он писал:

«…нищета тех, кто могут быть найдены в этом городе… настолько велика, что если бы не то немногое, что я привез с собой из одежды и обуви, я не смог бы сделать для них ничего. Здесь нет золота, нет серебра; вообще нет ни денег, ни пищи, за исключением рыбы и того, что удается добыть охотой».

Спустя три недели после своего прибытия Перес де Толоса начал расследование действий Карвахаля, используя в качестве магистрата Хуана де Эльдуа. Карвахаль был обвинен в том, что действовал как губернатор и капитан-генерал, не имея на то полномочий, без разрешения переместил колонию из Коро в Токуйо, разграбил товары мирных индейцев и казнил Гуттена и Вельзера, не проведя над ними суда. Перес де Толоса приказал арестовать Карвахаля, и все его люди присягнули судье как своему новому губернатору. Карвахалю был представлен длинный список вопросов со свидетелями. Он объяснил, что казнил немцев, поскольку они выказали неповиновение его губернаторской власти. Его положение отнюдь не улучшилось после слов: «…если бы принц Филипп совершил те же преступления, что и Филипп фон Гуттен, его голова тоже не удержалась бы на плечах». Также он признал, что говорил, что «никто в этих краях, у кого есть дом, не должен обходиться без женщины, будь то испанка или индианка, большой разницы нет»{1119}.

Карвахаль делал все возможное, чтобы спасти свою жизнь, однако 16 сентября над ним был произнесен приговор: «…взять из общественной тюрьмы, где он должен быть, привязать к конскому хвосту, и с этой площади препроводить к позорному столбу и виселице, и там повесить за шею на веревке из травы эспарто… чтобы его смерть произошла от естественной причины».

Семьи Гуттена и Вельзера считали, что Карвахалем и его сподвижниками двигало желание ограбить двоих немцев, отобрав у них сокровища, вывезенные из «Эль-Дорадо». Очевидно, именно это было настоящей причиной их ареста и убийства. Отец Бартоломе Вельзера, также Бартоломе, говорил епископу Морицу фон Гуттену, что они привезли с собой большие богатства.

Последовавшее за этим правление лиценциата Переса де Толосы было умеренным. Он подтвердил выданные Карвахалем энкомьенды в Токуйо и организовал несколько экспедиций вглубь страны. Как сейчас известно, в одну из них, к горам Сьерра-де-Мерида, он послал своего брата Алонсо, но сам предусмотрительно уклонялся от участия. Его решением Хуан де Вильегас был объявлен свободным от обвинений в связи с казнью Гуттена и Вельзера и в середине 1547 года послан в Валье-де-лас-Дамас, чтобы выяснить, нельзя ли основать там поселение; тому удалось обнаружить хороший новый путь из глубины страны к побережью. Перес де Толоса внимательно обследовал венесуэльское побережье, но дальнейшие экспедиции вглубь страны оставил своему брату и Вильегасу. Когда он умер в 1549 году, Вильегас стал его преемником; с него, во многих смыслах, началась колониальная эра в этой стране. Он затеял строительство дороги в Новую Гранаду, которая проходила через истоки рек Апуре, Сарара и Оро. Больше не было катастрофических экспедиций в южные джунгли. Токуйо стал фактически новой столицей.

Возможно, однако, что лучший памятный знак этой эпохи завоевания Венесуэлы можно обнаружить в маленьком немецком городке Арнштайн, возле Вюрцбурга в Баварии. Здесь память о Филиппе фон Гуттене сохранилась в церкви Мария-Зондхайм, где расположена усыпальница, заказанная его братом, епископом Морицем. Филипп пал жертвой собственных неумеренных иллюзий. Ничто в его трагической жизни не показывает более ярко необычайную связь между новым и старым миром, а также между реальностью и миром фантазии, описанном в рыцарских романах.

Книга IV

Контрреформация и контрренессанс

Глава 39

Буэнос-Айрес и Асунсьон: Педро де Мендоса и Кабеса де Вака

Однажды все станет так, как велит Господь, и будут править Двенадцать пэров.

Высказывание одного из членов экспедиции Педро де Мендосы на Ла-Плату, 1536 год.

Столицей португальской колонии в Бразилии вскоре должна была стать Олинда – название, взятое прямиком из «Амадиса Гальского», где такое имя носит принцесса. Однако испанцы не спешили развивать взаимоотношения, и тем более завоевывать и заселять территории, которые они почитали своими, но которые лежали за пределами португальской колонии в Бразилии. Их интерес к этим краям, впрочем, был пробужден после несчастливого путешествия, предпринятого преемником Веспуччи в должности севильского пилото майор, Хуаном Диасом де Солисом, в 1515 году.

Диас де Солис искал пролив, ведущий в Южное море. Подобно столь многим искателям приключений того времени, он обнаружил множество других вещей, но не нашел пролива. Как известно, Диас де Солис попал в плен к индейцам керанди на берегах реки Ла-Плата – хотя в 1515 году она еще не носила это имя. Вместе со своими спутниками, высадившимися с ним на остров Мартин-Гарсия, он был убит и затем съеден, кусок за куском, на глазах у тех, кто остался на кораблях{1120}. Вполне понятно, что выжившие участники этой экспедиции предпочли не продолжать поиски пролива и как можно скорее вернулись домой. После этого река Ла-Плата получила у испанцев название «реки Солис».

Следующим, кто осмелился войти в эти воды, был Себастьян Кабот, отплывший из Санлукара в 1526 году. Он тоже, вслед за Диасом де Солисом, носил звание пилото майор, и теперь, после того как Магеллан проложил путь, считалось вполне справедливым, что он должен возглавить новую экспедицию к Островам пряностей, по Магелланову маршруту. Экспедиция Гарсии де Лоайсы проделала аналогичную попытку, но она закончилась неудачей.

Кабот покинул Санлукар 5 апреля 1526 года с тремя нао и каравеллой. Он исследовал эстуарий Ла-Платы, а также реку Парану, а на реке Каркаранье построил форт – возле того места, где сейчас находится город Росарио. Он отослал королю немного серебра; отсюда и название великой реки. Рио-де-ла-Плата ее стали называть к 1530 году, и это название закрепилось – хотя англичане, как им это свойственно, перевели его неверно[144].

Кабот отправил несколько вспомогательных экспедиций вверх по рекам этой территории, и они остаются его величайшим достижением. Однако предполагалось, что он должен искать Острова пряностей, и эта задача им не была выполнена. Фактически, он так и не продвинулся дальше эстуария Ла-Платы. Частично виной тому было прибытие в те же места другой испанской экспедиции на двух каравеллах, во главе с Диего Гарсией из Могера. Гарсия заявил, что ему принадлежат права на исследование и колонизацию всего этого региона. Раздоры между Каботом и Гарсией положили конец обеим экспедициям, поскольку в результате двое исследователей вернулись в Испанию, где затеяли бесконечное судебное разбирательство, чтобы разрешить свой спор. Так как Каботу было предписано плыть к Островам пряностей, он оказался в некоторой опале – как «лишившийся славы», – и был отправлен в двухлетнюю ссылку в Оран.

После этих небольших экспедиций, чьи настоящие цели лежали вдалеке от Рио-де-ла-Плата, в 1535 году в этот регион наконец была послана масштабная экспедиция под предводительством Педро де Мендосы. Кажется только справедливым, что конкистадор, первым утвердившийся на Ла-Плате на постоянной основе и основавший колонию, из которой в конечном итоге выросла великая нация, носил фамилию Мендоса – то есть принадлежал к семье, игравшей большую роль в испанской истории начала XVI столетия.

Впрочем, остается неясным, из какой именно ветви герцогского семейства Инфантадо[145] происходил Педро де Мендоса. Возможно, он был незаконным сыном Иньиго Лопеса де Мендосы, графа Тендилья, поскольку родился в Гуадисе, в то время как Испания по-прежнему вела войну в Гранаде, в нескольких милях от этого города{1121}. По-видимому, он довольно долго жил при дворе, как можно видеть из слов, обращенных к нему королем: «Ты, дон Педро Мендоса, mi criado y gentil hombre de mi casa»[146], а также служил в Италии, когда ему было за тридцать, он присутствовал при разграблении Рима в 1527 году, где, как говорили, весьма пополнил свое состояние, хотя, возможно, это были всего лишь наветы.

Он отличался необычными интересами и, не предоставив каких-либо доказательств своей способности к подобной миссии, сумел добиться назначения на должность аделантадо описываемого региона: «…пойти и завоевать земли и провинции, какие только есть на реке Солис, называемой Ла-Плата, где побывал Себастьян Кабот». Он не имел никакого представления о том, куда отправляется{1122}.

Мендоса покинул Санлукар в сентябре 1535 года, имея с собой четырнадцать кораблей и не менее 2150 человек. В экспедиции участвовали множество высокопоставленных особ, известных при дворе: шкипер Хуан де Осорио; главный магистрат Хуан де Айолас, прибывший из города Бривьеска в Кастилии; братья Касерес; а также Перес де Сепеда де Аумада, один из братьев святой Терезы Авильской, покинувший Испанию, чтобы избежать преследований как конверсо. Еще более важную роль играл Диего де Мендоса, брат дона Педро, назначенный на должность адмирала флотилии.

С участниками экспедиции также плыли их многочисленные жены, дочери и сестры. Овьедо писал, что это собрание представляло бы «впечатляющее зрелище в кесаревой армии в любой части света»{1123}. На одном из кораблей, принадлежавшем фламандским купцам, имевшим отделение в Севилье, плыл Ульрих Шмидт, оставивший недостоверный отчет об экспедиции. Еще одно судно было нанято Вельзерами; на нем плыл немец из Нюрнберга Себастьян Нидхарт, а капитаном и фактором был другой немец, Хайнрих Пайме{1124}.

Посередине Атлантики на флотилию налетел шторм, и корабли разбросало. Некоторые вместо Рио-де-ла-Платы приплыли в Рио-де-Жанейро, однако большая часть экспедиции к первому дню 1536 года вновь собралась в водах Ла-Платы. Двадцать второго февраля Мендоса от имени императора основал первое большое поселение в месте, которое он назвал «Эль-Пуэрто-де-Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Айре» – «Бухта Богородицы Доброго Ветра». Так было положено начало одному из наиболее примечательных испанских городов. Его название происходит от «Девы Буэнос-Вьентос», защитницы моряков, чей образ на каравеллах часто помещали в центре компаса.

Прошло несколько месяцев, на протяжении которых испанцы начали осваиваться в своем поселении. Индейцы, съевшие Диаса де Солиса, помогали им с провизией, что было весьма уместно, но в мае поставки прекратились. В июне Мендоса послал своего брата Диего «наказать» за это индейцев-керанди. Произошла свирепая схватка, в которой победили испанцы, но Диего де Мендоса был убит – вместе с четырьмя своими (и Педро) племянниками. Вскоре после этого само поселение подверглось нападению целой армии туземцев, которое было отбито, но не раньше, чем были сожжены четыре корабля из флотилии аделантадо. Тогда Мендоса изменил местоположение поселения – новые здания были построены возле устья реки Риачуэло при ее впадении в эстуарий Ла-Платы. Он отправился на покой в месте, основанном его лейтенантом Хуаном де Айоласом, которое он назвал «Буэна-Эсперанса». Здесь он оставил двух лейтенантов – один, весьма характерно, принадлежал к семейству Альварадо (еще один племянник Педро); второй носил фамилию Дубрин. Затем из Бразилии прибыл его родственник, Гонсало де Мендоса, привезя с собой обширные запасы провизии, а также еще 150 человек. (Гонсало был сыном графа Кастрохериса и сопутствовал Педро с самого начала экспедиции. Годом раньше он отправился в Бразилию в поисках припасов.)

Правление Педро де Мендосы приближалось к своему завершению. Мучимый болезнью, он решил возвращаться в Испанию. Он взял два корабля, оставив сотню испанцев в Буэн-Вьенто (Буэнос-Айресе) под началом Хуана Руиса Галана. Альварадо и Дубрин в это время находились в пампасах возле Буэна-Эсперансы, а Хуан де Айолас был послан вверх по реке Парагвай. Это была удачная экспедиция, поскольку он нашел место, где основал поселение Канделярия, которое вскоре было названо Асунсьон, поскольку оно было официально основано в праздник Успения, 15 августа 1536 года. Временным губернатором этого поселения Айолас назначил Доминго Мартинеса де Иралу, баска родом из Вергары, который, как и он сам, прибыл сюда вместе с Мендосой. Сам Айолас, однако, на пути обратно в Буэнос-Айрес был убит индейцами-пайякесами (пайягуа). Педро де Мендоса к этому времени тоже умер – не от рук индейцев, а от лихорадки, на своем корабле, на обратном пути в Испанию, в мае 1537 года.

Достижения Мендосы оказались незначительными, поскольку вскоре после его кончины Буэнос-Айрес дважды подвергся нападению индейцев и был сожжен. В 1541 году поселение было покинуто – все поселенцы перебрались в Асунсьон. Тем не менее, именно Педро де Мендоса стал основателем новой колонии, которая в конечном счете получила славу одной из жемчужин в испанской короне.

Вслед за этим в Севилье сочли необходимым назначить в южные территории Южной Америки нового губернатора, и самым подходящим человеком в Кастилии на тот момент оказался Альваро Кабеса де Вака, герой необычайного перехода по Северной Америке, только что опубликовавший свой отчет об этом путешествии. Помимо прочего, он сам явно хотел вернуться в Индии.

Возможно, пережитый опыт неблагоприятно повлиял на него, но с другой стороны, он всегда был лишен такта, хотя и упорен. Его теплые чувства к индейцам вошли в поговорку, а в то время, когда его назначили преемником Мендосы, подобная привязанность была в моде – это был человек, скроенный по образцу Лас Касаса.

Сперва Кабеса де Вака ожидал, что сможет получить титул аделантадо территорий, лежавших между Флоридой и Новой Испанией, – или, как в то время было принято обозначать в Совете Индий, между мысом Мьедо и Рио-де-лас-Пальмас. Однако это назначение получил Эрнандо де Сото, а Кабесе, следовательно, пришлось изобретать себе новую территорию. Ею стали неизведанные земли между Рио-де-ла-Платой и Санта-Катариной, то есть та часть южноамериканского континента, которая лежала к югу или юго-западу от португальских владений, впоследствии ставших Бразилией.

Кабеса де Вака никогда не бывал в этих краях, однако невзирая на это согласился стать их «аделантадо, капитан-генералом и губернатором», а также «верховным магистратом». Король и император Карл подписал ему капитуласьон (контракт) 18 марта 1540 года{1125}.

Восемь месяцев спустя Кабеса де Вака отплыл из Санлукара-де-Баррамеда, имея с собой три корабля и 400 человек, однако налетел шторм, и путешествие пришлось отложить. Флотилия покинула Кадис только 2 декабря.

Плавание заняло больше времени, чем обычно, но с другой стороны, они направлялись в неизведанные края. По дороге они остановились сперва на Канарских островах, а затем на островах Зеленого Мыса, где Кабеса де Вака и раздобыл некоторые припасы, не заплатив за них. Они прибыли на Санта-Катарину возле берегов Бразилии в конце марта. К своему изумлению, Кабеса де Вака обнаружил на острове францисканского монаха, фрая Бернальдо де Армента, прибывшего из Буэнос-Айреса и жившего там в полном одиночестве. С Санта-Катарины Кабеса де Вака выслал небольшую экспедицию в Буэнос-Айрес, чтобы способствовать возрождению там испанской колонии. Однако поскольку в Южной Америке к этому времени уже началась зима, предпринимать дальние путешествия по Ла-Плате оказалось сложно, и посланные малодушно вернулись обратно. Их возвращение совпало с прибытием еще девяти испанцев из Буэнос-Айреса.

Как узнал Кабеса де Вака, большинство выживших участников экспедиции Мендосы обосновались далеко вверх по течению реки Парагвай, в Асунсьоне. Он послал вперед своего друга Педро Дорантеса из Бехара (предположительно, это был кузен другого Дорантеса – Андреса, вместе с которым он пересек американский континент) разведать территорию, после чего сам отправился в путешествие к Асунсьону, взяв с собой 250 человек и двадцать шесть лошадей{1126}.

Это был еще один великий пеший переход Кабесы де Ваки. У него ушло четыре месяца на то, чтобы добраться от Санта-Каталины до Асунсьона, и он добрался до места назначения, не потеряв ни одного человека и ни одну лошадь. В дороге путешественники видели множество невероятных вещей – например водопады реки Игуасу{1127}. На одном этапе путешествия Кабесе и его спутникам пришлось питаться червями: «В пустотах внутри этих [бамбуковых] стеблей можно было найти белых червей, calandra palmarum, длиной и толщиной примерно с палец. Люди ели их, поскольку в них было достаточно жира, чтобы хорошенько их зажарить»{1128}.

В Асунсьоне Кабеса повел себя как человек новой, просвещенной эпохи Лас Касаса; он пытался заставить своих друзей-поселенцев платить налоги и обращаться с индейцами как с человеческими существами. Это вызвало вспышку ярости, и против него выступил Мартинес де Ирала, временно исполнявший обязанности губернатора. Положение еще более усложнялось тем фактом, что Кабеса де Вака был увлечен, чтобы не сказать зачарован, историями о баснословных богатствах внутренних территорий южноамериканского континента. Среди людей ходили рассказы об Алехо Гарсии и его путешествии к мифическому белому вождю, не менее увлекательные, чем какой-нибудь рыцарский роман{1129}. Получив от Мартинеса де Иралы обнадеживающие сведения в этом ключе, Кабеса организовал новую экспедицию вглубь материка. Они проплыли вверх по реке Парагвай от Асунсьона почти до истоков, однако не нашли ничего; белого вождя по-прежнему было не видно и не слышно. Люди возвратились назад спустя год, больные, нищие и недовольные{1130}.

После возвращения экспедиции в Асунсьон распря между Кабесой де Вака и Мартинесом де Ирала стала публичной. Даже несмотря на то, что великий путешественник выказывал терпимость к Мартинесу де Ирала и назначил его своим маэстре-де-кампо, тот в конце концов решил, что должен выступить против, как он доказывал, несправедливо назначенного губернатора. Опираясь на свой авторитет в местных кругах, который Кабесе так и не удалось затмить, Мартинес де Ирала арестовал своего губернатора и отослал на каравелле в Испанию, в кандалах, в сопровождении его нотариуса Педро Эрнандеса. Корабельное командование (Алонсо Кабрера, Гарсия Венегас) считало, что это чересчур большое бесчестье для Кабесы де Вака, который не только был героем североамериканской экспедиции, но, в конце концов, получил губернаторское назначение от самого короля. По крайней мере, Кабеса мог бы вернуться свободным человеком. Судно добралось до родных берегов 15 августа 1545 года.

В Испании его дела пошли плохо. Прождав несколько месяцев, он наконец предстал перед Советом Индий, где его обвинили в краже провизии и лошадей на Канарских островах и островах Зеленого Мыса по пути в Южную Америку. Прокурор, Марсело Вильялобос, также представил ряд обвинений со стороны асунсьонских поселенцев, в один голос заявлявших, что Кабеса де Вака был чересчур суров в смысле налогов и чересчур мягок с индейцами. Внезапно он обнаружил, что больше не герой империи, а заключенный, находящийся под обвинением. По его собственным словам, он был «нищ, потерян и неплатежеспособен». Согласно установленной процедуре, его арестовали, и хотя он был условно отпущен на свободу, проведя в тюрьме всего месяц, ему так и не удалось поправить ни здоровье, ни душевное равновесие. Он жил в Мадриде и все свое время посвящал собиранию материалов в свою защиту. Так прошло три года.

В конце концов Совет Индий вынес решение против Кабесы де Вака. В наказание ему предстояло лишиться всех грандиозных титулов, дарованных ему в 1540 году, никогда более не возвращаться в Индии, а также признать за асунсьонскими поселенцами право преследовать его частными исками. Также он был приговорен – и это весьма примечательно, учитывая, что он действительно был национальным героем, – к принудительному труду на галерах в Алжире. Против этого приговора Кабеса подал апелляцию и сумел добиться его отмены. Он умер в Вальядолиде в 1556 году, без денег, погубленный собственными слабостями, оставив по себе лишь память о своих поразительных деяниях.

Тем временем Доминго Мартинес де Ирала, обосновавшийся в Асунсьоне – что довольно-таки далеко от Буэнос-Айреса, – остался хозяином положения во всем регионе Ла-Платы. Впервые он прибыл в Индии вместе с Мендосой, затем сопровождал Айоласа в путешествии вверх по реке Парагвай и был с ним при основании Асунсьона. После смерти Айоласа его назначили губернатором испанских поселений на территории Рио-де-ла-Платы – но не более того, ни звания аделантадо, ни капитан-генеральства он не получил. Он вел неослабевающую деятельность по укреплению Асунсьона, назначал членов городского совета и контролировал окружающую местность.

Вскоре прибыл еще один испанский проконсул, Диего де Санабрия, с приказом обосноваться в испанских портах на атлантическом побережье к югу от португальской колонии Сан-Висенте, где фактически нашли прибежище множество испанцев.

Позднее Мартинесу де Ирала пришлось бороться за власть на этих отдаленных равнинах и с другими соперниками – а именно с Гонсало де Мендосой и затем с Диего де Абреу. Однако Ирала сумел пережить все эти затруднения; хотя кажется вероятным, что он распорядился убить Абреу после того, как увидел, что не может подчинить его мирным путем. Несколько последующих лет его крошечная колония жила в относительном спокойствии, не затронутая путешествиями, которые предпринимали через территорию нынешней северной Аргентины некоторые конкистадоры из Перу под предводительством Диего де Рохаса, Фелипе Гутьерреса и Николаса де Эредиа – среди них было около двухсот авантюристов, искавших сокровища и плодородные земли, включая женщин, рабов и индейских носильщиков. Однако Рохас был убит, Гутьеррес дискредитирован, а нотариус Эредиа в конце концов погиб в перуанской гражданской войне, так что это многообещающее нашествие закончилось ничем. Мартинес де Ирала, наименее приметный из всех конкистадоров, побывавших на юго-востоке континента, оказался наиболее стойким из них. Его внук, Руи Диас де Гусман, написал первый авторитетный отчет о его достижениях{1131}.

Характерной чертой его правления было быстрое увеличение доли метисов в обществе – причиной чего был тот факт, что испанских женщин было немного и они встречались редко. Процент туземных женщин, игравших роль жен конкистадоров, был здесь гораздо выше, чем где бы то ни было еще в Южной Америке. Соответственно, и метисы становились все более многочисленными{1132}.

Глава 40

Новая Испания при Антонио де Мендосе

На третий вопрос уведомляю, что после того, как сказанный лорд Вице-король прибыл в Новую Испанию, этот свидетель пользовался и руководствовался властью, полученной от счетовода Родриго де Альборноса, а именно должностью главного казначея, которую занимал на протяжении около двух лет…

Хуан де Бургос, «Informaciуn об Антонио де Мендосе»

В апреле 1535 года Антонио де Мендоса был назначен вице-королем Новой Испании. Также ему предстояло стать председателем аудиенсии вслед за премудрым Рамиресом де Фуэн-Леалем. Кортес, конкистадор, воплотивший Новую Испанию в жизнь и давший ей это наименование, должен был остаться капитан-генералом на усмотрение вице-короля – титул, в этих странных обстоятельствах лишенный какого-либо веса{1133}.

Мендоса должен был представлять монаршую персону, вершить равно справедливый суд по отношению к своим подданным всех рас и своим вассалам, и проявлять активность во всех делах, обеспечивая «мир, покой и процветание» Индий. Ему надлежало способствовать обращению индейцев в христианство и управлять вверенным ему вице-королевством в соответствии со своим пониманием. По соглашению с папой, он получал верховную власть над назначениями на все церковные позиции в пределах своего вице-королевства, включая даже должность епископа. В пределах своих возможностей он должен был посетить все города Новой Испании. Он должен был провести перепись населения. Следовало выявить и обыскать все существующие туземные храмы – «языческие» храмы – поскольку кто знает, возможно, в них имелось золото и серебро. Притеснения индейцев, впрочем, должны были быть расследованы и наказаны.

Мендосе было начислено жалованье в 3 тысячи дукатов как вице-королю и еще 3 тысячи как председателю верховного суда. Это была существенная прибавка по сравнению с тем, что платили Гусману или губернатору Кубы. Его доходы дополнялись многочисленными дарственными на землю, лес, водные и пастбищные угодья. Поскольку формально Мендоса не являлся летрадо – юристом, получившим университетское образование, – он не имел права голосовать в верховном суде, председателем которого являлся, однако чтобы решения суда стали обязательными, была тем не менее необходима его подпись. Он был первым испанским вице-королем в Новом Свете.

В письме, которым он извещал Мендосу о назначении на должность, император предложил несколько способов увеличения королевского дохода от Новой Испании. Следовало более интенсивно, чем прежде, искать золото и серебро. Десятину следовало выплачивать непосредственно Церкви, чтобы обойти необходимость платить государственным служащим за учет доли, причитающейся этой великой организации. Возможно, и серебряные рудники можно было перевести в непосредственное управление короны, вместо взимания пятины с тех, что управлялись частными лицами. Также вице-королю надлежало помогать двум немецким предпринимателям, Энрике и Альберто Хиронам, в добыче шафрановых и синих красителей{1134}.

Надо было позаботиться и о безопасности. Испанцам следовало концентрироваться в одной части города Мехико, и также пора было подумать о сооружении второй крепости для охраны дамбы на Такубу, которая бы уравновесила существующую, возле верфи, в восточной части города. Мендоса должен был организовать печатание денег{1135}. Вице-король имел право распределять энкомьенды, если он посчитает это уместным.

Человек, которому было предписано предпринять все эти действия, Антонио де Мендоса, был сыном Иньиго Лопеса де Мендоса, графа Тендилья, успешного посла Испании в Ватикане, а затем весьма эффективного, хотя и либерального, губернатора Гранады. Практически не вызывает сомнений, что на Антонио повлияли непреклонная толерантность и великолепный стиль жизни его отца. Вице-короли, по убеждению Мендосы, должны были жить как короли – но только как короли. Его мать, Франсиска Пачеко, была дочерью Хуана Пачеко, маркиза Вильена, одного из наиболее влиятельных дворян в правление кастильского короля Энрике IV. Одна из сестер матери Антонио де Мендосы, его тетка Беатрис, была той самой графиней Медельинской, которая наняла деда Кортеса своим майордомо. Брат этой Беатрис, маркиз де Эскалона, прожив политически двусмысленную юность, к старости стал известен как просвещенный «старый маркиз», который держал у себя в доме в Эскалоне, в предгорьях Сьерра-де-Гредос, доброжелательный двор, благосклонный к учению Эразма. Среди братьев и сестер Антонио де Мендосы была знаменитая Мария, вышедшая замуж за героя войны комунерос Хуана де Падилью и сама ставшая героиней этой войны после того, как удерживала Толедо против войск короны. Его брат Франсиско был послом и вице-королем в Неаполе, а другой его брат, Диего Уртадо де Мендоса, очевидно, был тот самый успешный посол в Венеции и Риме, который впоследствии написал историю последней войны Испании с маврами в горах Альпухарра в 1560-х годах. Ну и разумеется, дедом вице-короля по отцу был знаменитый Иньиго, первый маркиз де Сантильяна, патриарх испанской аристократии в эпоху ее расцвета{1136}. Также оставил по себе память великий кардинал Родригес де Мендоса[147].

Антонио де Мендоса родился в 1492 году в Алькала-ла-Реале, живописном городке между Хаэном и Гранадой, выстроенном на вершине конического холма. Отвоеванный у мавров лично королем Альфонсо XI, он приобрел эпитет «Реаль» – «королевский» – в 1340 году. Посетителям здесь показывают башню Ла-Мота, называемую el farol, выстроенную отцом Антонио, чтобы она служила маяком для христиан, бежавших из Гранады. В этом городе располагалась ставка испанцев, воевавших с маврами, и он все еще был «прифронтовым», когда там родился Антонио.

Детство Мендосы большей частью прошло в Гранаде сразу после того, как она была отвоевана Кастилией. Рафинированный аристократ, он был воспитан в презрении к летрадос, которые, будучи государственными служащими, занимали все больше места в испанском правительстве. В 1521 году Мендоса, имея при себе 500 пехотинцев и сотню кавалерии, разбил комунерос при Уэскаре. В 1526 году он отправился в Венгрию как эмиссар императора Карла к его брату Фердинанду, королю Римскому, сразу же после ужасной битвы при Мохаче, везя с собой кредитные письма на 100 тысяч дукатов. В 1527 году он был в Англии, где встретился в Гринвиче с королем Генрихом VIII. Затем он стал управляющим двора императрицы – которой сказал, что хотел бы отправиться в Мексику. В 1530 году он был отправлен с личным посланием от королевы к императору, который был тогда в Болонье. В апреле 1535 года он был назначен вице-королем по распоряжению императрицы.

Страна, отданная под его ответственность, находилась в гораздо лучшем состоянии, чем в то время, когда власть над ней перешла в руки второй аудиенсии. Тогда казалось, что предшественник названной администрации, Нуньо де Гусман, собирается присоединить провинцию Новая Галисия, которую он на тот момент покорял, к Пануко, своей прежней территории, чтобы создать новое большое королевство под своим контролем. В самом городе Мехико также царил немалый беспорядок. В Пануко процветала бесконтрольная работорговля, несмотря на свою незаконность{1137}.

Поскольку для завоевания Новой Галисии Гусман присвоил 10 тысяч песо из городской казны Мехико, вторая аудиенсия конфисковала все его владения в столице, равно как и в Пануко{1138}. Некоторые влиятельные поселенцы в Новой Испании считали, что Пануко следует объединить с Новой Испанией в одну провинцию. Эти хлопоты по отделению Пануко от остальных владений Гусмана продолжались на протяжении всего начала 1530-х годов.

Вторая аудиенсия немедленно столкнулась с трудностями в связи с недавними решениями, принятыми в Испании. Например, 2 августа 1530 года в Мадриде был оглашен указ относительно обращения индейцев в рабство. Он встретил сопротивление всех чиновников испанской короны в Индиях. В нем заявлялось, что «никому не позволительно обзаводиться новыми рабами, будь то в мирное время или на войне… обменом, покупкой, торговлей или под каким-либо предлогом и в каких бы то ни было случаях». Наказанием за нарушение этого закона должна была служить утрата всего состояния, а также всех обращенных в рабство индейцев. Все владельцы (индейских) рабов должны были в течение тридцати дней зарегистрировать их и доказать, что те действительно являются их имуществом. После этого дальнейшее порабощение было запрещено{1139}.

В августе 1531 года верховный суд Новой Испании отправил короне письмо, где заявлялось, что если закон о рабовладении будет приведен в действие, вскорости все колонии будут охвачены восстанием, как только индейцы узнают о своей свободе. Ни один испанец не захочет принимать участие в подавлении этих восстаний, поскольку его усилия останутся без вознаграждения. Ввиду этого Совет Индий усомнился в правильности проводимой им политики.

Были, однако, и удачные нововведения. Одним из них являлось основание в 1531 году Пуэбла-де-лос-Анхелес в Тласкале. Ему предстояло стать городом рабочих, а не энкомендерос. Его создателем был Алонсо Мартин Партидор, прибывший в Новую Испанию в 1522 году и женившийся на конкистадоре Марии Эстраде Фарфан. Эта женщина сопровождала Нарваэса и даже принимала участие в основных сражениях Noche Triste – на дамбах и при Отумбе{1140}. Вначале она была замужем за Педро Санчесом Фарфаном, после смерти которого унаследовала его энкомьенду Тетела{1141}. Мартину Партидору с энтузиазмом помогали 7500 тласкальтеков.

Чтобы побудить людей селиться в новом городе, корона давала тамошним поселенцам разнообразные денежные поощрения, так что к моменту прибытия туда Мендосы в роли вице-короля в Пуэбле проживали уже восемьдесят два весинос, среди которых тридцать два были конкистадорами первой волны{1142}.

Новая Испания становилась все более конформистской. В 1533 году в Мехико был построен крупный августинский монастырь, приуроченный к прибытию в мае этого года семерых братьев этого ордена. Мерседарии также обзавелись собственным пристанищем – что было только уместно, учитывая ту роль, которую сыграл в завоевании Новой Испании друг Кортеса, монах-мерседарий Бартоломе де Ольмедо.

Доктор Рамирес де Фуэн-Леаль добрался до Новой Испании лишь в сентябре 1531 года, однако это вызвало незамедлительные перемены в тамошней политической жизни. Новые судьи обратились к короне с просьбой об увеличении их числа, поскольку, по их словам, им приходилось работать по двенадцать часов в день – ресиденсия деятельности их предшественников сама по себе представляла геркулесов труд; к тому же все их время поглощало обращение туземцев и урегулирование отношений с Церковью. По всей видимости, одному лишь Васко де Кироге были по плечу связанные с его должностью тяготы, но даже он больше интересовался проблемами Церкви, нежели административными задачами. Другие судьи – Алонсо де Мальдонадо, Хуан де Сальмерон{1143} и даже сам Фуэн-Леаль – были угнетены преклонным возрастом и усталостью.

Впрочем, этот верховный суд действительно провел в жизнь некоторые поразительные реформы. Так, например, индейцы формально наделялись равными правами с испанцами и их предписывалось обучать испанским методам управления. Две «республики», как назывались вначале испанская и индейская общины, должны были встречать одинаковое обращение. Возможно, наиболее удивительным нововведением был указ от 10 декабря 1531 года, предписывавший чиновникам в Новой Испании вести специальный реестр, в котором они должны были каждые два года подводить итог хорошим и дурным поступкам каждого из энкомендерос{1144}.

Из всех членов второй аудиенсии самым примечательным был Васко де Кирога – Тата Васко, как его повсюду называли, – сын галисийского дворянина, управлявшего приорасго Сан-Хуан в Кастилии{1145}. Тата Васко, родившийся в Мадригале-де-лас-Альтас-Торрес в конце 1470-х годов, был юристом и посещал Саламанкский университет. Он являлся судьей при ресиденсии, предпринятой против Альфонсо Паэса де Риберы, который был обвинен двумя савойскими купцами в том, что он, будучи коррегидором, присвоил их товары. В то время Кирога жил при дворе, где завязал дружбу с севильцем Хуаном Берналем Диасом де Луко, епископом Калаорры, протеже архиепископа Таверы, который впоследствии стал секретарем последнего, а еще позднее членом Совета Индий{1146}. Как говорили, Кирога обсуждал с ним роль Испании в Индиях в свете критики Антонио де Гевары, высказанной тем в книге «Крестьянин с Дуная»{1147}. (В книге неотесанный крестьянин изумляет римский Сенат разумными речами, осуждая алчность своих завоевателей.) Вероятно, именно Диас де Луко предложил Кирогу на должность судьи в Новую Испанию, хотя императрица также поддержала это назначение.

Кирога отправился в монастырь, ища божественного вразумления относительно того, следует ли ему принимать предложенную должность. Монахи высказались в пользу того, что ему следует отправиться в путь. Оказавшись в Новой Испании, он тут же принялся планировать свой первый пуэбло-госпиталь – Санта-Фе в Такубайе. Его целью было создание такого места, где монахи наставляли бы индейцев в христианской жизни, обращении к Богу и выполнении благотворительных деяний среди больных. Все это Кирога объяснил в письме к Совету Индий от августа 1531 года{1148}.

Здесь мы должны вспомнить, что это была эпоха гуманиста Хуана Мальдонадо, который в 1532 году из своей башни на стенах Бургоса вызвал к жизни образ христианской Америки. По его мысли, худшие из дикарей могли в течение десяти лет обрести чистейшую ортодоксальную веру. По благословению самой природы они будут вести идиллическую жизнь, свободную от обмана и лицемерия. Лишенные ложной скромности или внешних правил приличия, они будут ведомы лишь стыдом за нравственно предосудительные деяния. Женщины и мужчины будут участвовать в совместных играх как братья и сестры. Лавки будут настолько завалены продуктами, что посетители будут просто брать, что требуется. Необходимые тяжелые сельскохозяйственные работы будут выполняться всеми совместно{1149}. Очевидно, Кирога имел сходные взгляды – по его словам, «не пустословно, но по множеству причин и соображений эта страна зовется Новым Светом, ибо своими людьми и почти всем, что в ней есть, она напоминает первый золотой век»{1150}.

В 1533 году, все еще будучи членом верховного суда, он предпринял путешествие в Мичоакан, чтобы выяснить, что там происходит. Позднее он рассказывал о том, с каким удивлением обнаружил туземцев, настолько способных к юридическому мышлению, а также настолько злонамеренных конкистадоров – те к этому времени уже использовали туземное население на медных рудниках. Ввиду этого он основал здесь свой второй пуэбло-госпиталь, Санта-Фе-де-ла-Лагуна, возле старой столицы Мичоакана, Цинцунцана. Его действия были встречены возмущением энкомендерос. Так, например, Хуан Инфанте утверждал, что получил здесь землю от самого Кортеса (на самом деле это был Эстрада){1151}. Однако Кирога в 1535 году твердо заявил, что «люди этой страны и вообще в Новом Свете почти все обладают сходными качествами – они очень мягки и скромны, стыдливы и послушны. Их следует привести к вере посредством доброго христианского влияния, а не войной и страхом». Он горячо возражал против использования индейцев в качестве рабов, считая это изобретением дьявола. По его словам, «те, кто утверждает, что индейцы порочны, думают лишь о собственной выгоде. Я ни разу не видел тех мерзостей, которые им приписывают те, кто хочет их опорочить… [однако] люди, которым индейцы служат, обращаются с ними не как с людьми, но как с животными, и даже хуже»{1152}.

Таким образом, Кирога приступил к своей миссии в совершенно новом ключе. Между прочим, к этому времени он уже послал в Совет Индий официальную сводку, где предлагал урегулировать жизнь туземцев расселением их по деревням, «…где благодаря различным работам и земледелию они смогут трудом зарабатывать себе на жизнь и где ими можно будет управлять посредством всех добрых законов, отвечающих принятым нормам, а также святых и благих католических заповедей; где можно будет построить монашескую обитель, скромную и недорого стоящую, для двух, трех или четырех братьев, которые смогут не оставлять своих трудов до тех пор, пока туземцы не приобретут привычки к добродетельной жизни»{1153}.

Кирога предлагал ввести на новых территориях законы, о которых вычитал в «Утопии» сэра Томаса Мора. С их помощью городом, где будут проживать 6000 семей – состоящих из десяти-шестнадцати супружеских пар каждая, – можно будет управлять так, как если бы это была одна семья. Каждый из магистратов будет отвечать за тридцать семей, а каждый из губернаторов возглавлять группу из четырех магистратов. Губернаторов можно будет выбирать при помощи способа, описанного в «Утопии». Верховный суд будет назначать главного мэра или коррегидора{1154}.

Кирога желал, чтобы «в каждом районе был свой священник», и с надеждой говорил о «простоте и смирении аборигенов – людей, которые ходят босиком, с непокрытыми головами, но не стригут волос, подобно апостолам»{1155}.

В конце 1531 года случилось примечательное событие, которое повлияло на все дальнейшие отношения между испанцами и индейцами: индеец Хуан Диего «повстречал» Деву Марию на холме Тепейак, возле Мехико, сразу за северной чертой города. Она являлась ему три раза и оставила свой образ на покрывале, которое было принесено к епископу Сумарраге, после чего тот основал на этом месте часовню. Кортес поддержал Сумаррагу в утверждении подлинности этого артефакта. Были и такие, кто отнесся к произошедшему скептически – среди них францисканцы и родственные им братства доминиканцев и августинцев, – указывая на то, что холм Тепейак считался у мексиканцев священным местом еще до конкисты. Тем не менее, новая вера разрасталась, и связанный с ней культ вскорости приобрел важнейшее значение для христианской веры среди индейцев. Он и поныне играет большую роль, преобразив как мексиканскую, так и христианскую историю.

Рождались также и более практические идеи. В начале 1533 года Гаспар де Эспиноса, богатейший и наиболее влиятельный поселенец в Панаме, а позднее один из видных перуанских предпринимателей, указал Совету Индий на возможность прорыть канал из Тихого в Атлантический океан. Канал должен был пролегать на уровне реки Чагрес, близко к той линии, по которой канал был в конечном счете прорыт Фердинандом де Лессепсом в двадцатом столетии[148]. Однако Эспиноса умер до того, как смог что-либо предпринять для того, чтобы привести свой великий проект к претворению в жизнь.

В июле 1532 года верховный суд Новой Испании сообщил императрице, что собирается выслать описание и отчет о здешней территории и населении – конкистадорах и простых поселенцах. По мнению аудиенсии, вице-королевство следовало разделить на четыре провинции. В ноябре 1532 года двое бывших членов суда, Матьенсо и Дельгадильо, отплыли в Испанию, везя с собой деревянный ящик, в котором находились показания верховного суда и описание территории.

Вот что представляла собой Новая Испания, которой Антонио де Мендоса, к этому времени достигший сорокатрехлетнего возраста, собирался посвятить следующие пятнадцать лет – а по сути, весь остаток своей жизни.

Он высадился в Веракрусе в октябре 1535 года, сопровождаемый огромным количеством спутников и родственников. Его прибытие выглядело так, словно он был самым настоящим монархом. Испанские вице-короли в Галисии, Наварре или Неаполе хотя и имели тот же титул, никогда не были окружены таким великолепием. В Веракрусе Мендосу приветствовали двое членов городского совета Мехико: Гонсало Руис и Франсиско Манрике, к которым вскоре присоединились Бернардино Васкес де Тапия и Хуан де Мансилья – оба старые соратники Кортеса. Затем Мендоса направился в Мехико, где 14 ноября был встречен трубами, акробатами, городским глашатаем и городским советом в полном составе. В тот день он узнал, что из мексиканских туземцев получаются очень хорошие акробаты.

Вице-король был абсолютным монархом. Его власть должна была распространяться на всю испанскую территорию Индий вплоть до северной границы – если это можно назвать таким словом – Перу, то есть включая Колумбию и Венесуэлу. Таким образом, теоретически в его владения входила вся Центральная Америка, Флорида, Калифорния, Антильские острова и северное побережье Южной Америки от залива Ураба, или Дарьена, до устья Амазонки{1156}.

Однако даже у абсолютных монархов есть свои ограничения, и в случае вице-короля они выражались в существовании верховных судов – прежде всего в Новой Испании и Санто-Доминго, а впоследствии также в Гваделупе и Гватемале. Антильские острова считались территорией, входящей в юрисдикцию вице-королевства Новая Испания, но по существу были независимы от нее во всех отношениях, за исключением вопросов обороны{1157}.

Верховный совет Новой Испании при Мендосе заседал ежедневно, с 8 до 11 утра. По понедельникам вице-король принимал весь день. Также по понедельникам, средам и четвергам проходили вечерние сессии, с 14 до 19 часов, которые большей частью посвящались вопросам, связанным с индейцами. Затем, до 22 часов (по субботам до 21 часа) состоялись слушания, после чего члены суда посещали тюрьмы. По вторникам и пятницам с 8 до 11 утра вице-король присутствовал в суде в качестве неофициального председателя. Туда приводили докладчиков (rapporteurs), и последний час каждого дня отдавался выслушиванию петиций. По вторникам, средам и четвергам судья принимал петиции от индейцев у себя на дому, работая с нотариусом и одним из многочисленных переводчиков. Все судьи имели хорошие связи в Кастилии и привезли с собой своих жен и детей. Предполагалось, что они должны держаться так, как если бы принадлежали к аристократии.

Прибытие Мендосы в Мехико случилось вскоре после того, как императрицей и Советом Индий было принято решение о том, что поселенцы в Новой Испании отныне должны иметь возможность покупать в Мехико землю у туземных владельцев. Сперва покупатель должен был установить, что земля никем не занята, но если это ему удавалось, в дальнейшем он мог приобретать бесчисленные акры за очень небольшую цену. Это решение, принятое в Вальядолиде 27 октября 1535 года, было истинным началом истории огромных имений в Новой Испании{1158}.

Одним из ограничений власти вице-короля было то, что он не мог отводить места для строительства в уже основанных городах – это должен был решать местный совет. Он не мог даже давать разрешение на строительство церквей и монастырей; и также не имел права раздавать дворянские титулы. Он не мог повышать жалованье никому, включая, разумеется, самого себя, и не мог продлить срока своего пребывания в должности – хотя дата завершения этого срока и не была установлена{1159}.

К моменту прибытия Мендосы аудиенсия стала наиболее влиятельной организацией, однако затем потеряла большую долю своей политической власти, превратившись в основном в юридический орган. По-прежнему предполагалось, что суд, каждый из членов которого получал по 500 тысяч мараведи в год, должен контролировать действия вице-короля, однако при Мендосе ничего подобного не было. Он держался скорее как благожелательный монарх, чем как государственный служащий. Придворные Мендосы – Алонсо де Техада, Франсиско де Лоайса, Гомес де Сантильян, занявший место Алонсо де Мальдонадо, и Антонио Родригес Кесада – были вынуждены провести ресиденсию его предшественника, однако никаких жалоб не поступило, за исключением, как ни странно, претензии к Кироге, которого обвинили в том, что он построил два своих госпиталя Санта-Фе на земле, принадлежащей индейцам. Впрочем, ему без труда удалось доказать, что туземцы от этого только выиграли.

В Санта-Фе Кирога установил общее владение имуществом, интегрирование крупных семей, систематическое чередование городского и сельского населения, возможность работы для женщин, отказ от любой роскоши, распределение продуктов общего труда в соответствии с потребностями людей и избрание судей семьями жителей{1160}. Техаду как-то назвали первым великим пропагандистом оценки стоимости земли в Новом Свете. Особенно его интересовали мельницы зерна в Отумбе{1161}. Лоайса же обладал особенной привилегией – он был допущен в городской совет Мехико, что предполагало значительную выгоду для короны.

Под властью вице-короля и верховного суда не было никакой администрации – за исключением городских советов, которые были устроены по образцу аналогичных организаций в старой Испании и обычно носили имя кабильдос. В них могло быть различное число советников, однако в Мехико их было двенадцать – каждый год избирались шестеро из них. Кроме них, имелось два магистрата (алькальда); остальных назначали сами советники.

Вначале Мендоса надеялся, что можно будет оставить индейские города исключительно во власти их туземных правителей, однако с этим было связано множество недоразумений, поскольку некоторые из вождей имели власть еще до завоевания, других же назначили энкомендерос или церковные деятели. Кроме того, выяснилось, что эти туземные вожди, следуя духу Монтесумы, побуждавшего своих подчиненных действовать жестко, зачастую обращались со своими людьми еще хуже, чем сами конкистадоры.

Доминирующей фигурой в Новой Испании на момент прибытия туда Мендосы был епископ Мехико Хуан де Сумаррага, чьи первые годы и борьба с Гусманом и его приближенными уже были здесь описаны{1162}. Это был человек благородный и решительный; вместе с фраем Мартином де Валенсией они разрушили в Новой Испании более 500 языческих храмов и низвергли 20 тысяч идолов{1163}. Валенсия добавлял, что в Новой Испании к этому моменту уже существовало двадцать францисканских монастырей, хотя большая часть из них представляла собой не более чем большие хижины{1164}. С другой стороны, к 1532 году было завершено строительство первого собора в Мехико, строители которого использовали в основном камень из древних пирамид. Архитектор Мартин де Сепульведа (до этого он принимал участие в восстановлении Теночтитлана в качестве начальника работ, а в Мехико прибыл еще вместе с Нарваэсом) выстроил его в виде прямоугольного здания с боковыми приделами, с плоской деревянной крышей и деревянными же опорами{1165}.

Возможно, это объясняет тот энтузиазм, с которым верховный суд отнесся к возможности обращения индейцев в христианство. Во время первой церковной хунты[149], состоявшейся в Мехико, на которой председательствовал Рамирес де Фуэн-Леаль, а Сумаррага присутствовал в зале, ученые мужи провозгласили, что не может быть вопросов относительно того, что туземцы имеют для этого достаточно способностей, что они питают великую любовь к постулатам веры, а также «имеют возможность выполнять все ремесленные и сельскохозяйственные работы». Индеец, по их мысли, являлся разумным существом, полностью способным к самостоятельным действиям{1166}.

Едва ли не первым радикальным решением, принятым Мендосой, был приказ задержать отправку в Новую Испанию крупной партии черных рабов, которая была им заказана и в которой он нуждался. Причины этого были далеки от альтруистических: дело в том, что среди черных рабов был раскрыт заговор наподобие тех, что привели к кровопролитным восстаниям в Пуэрто-Рико в 1527 году, в Санта-Марте в 1529 году, в Санто-Доминго в 1522 году и в самой Новой Испании в 1523 году. В последнем случае имел место угрожающий альянс между неграми и индейцами-сапотеками, проживавшими в окрестностях Оахаки. Серьезность положения ничуть не облегчало то, что некоторые романтически настроенные испанцы увидели в нем нечто идеалистическое – например поэт Хуан Кастельянос. Позднее Кастельянос написал стихотворение, в котором присутствовали строки: «Искусны волофы и весьма воинственны, и с безрассудной самонадеянностью стремятся стать благородными господами»{1167}.

Тем не менее, некоторые из черных рабов бежали от своих хозяев, и вице-королевству Мендосы суждено было увидеть зарождение небольшой колонии беглых африканских рабов в лесах возле рудников Томакустла в Веракрусе. Эти люди жили грабежами, с них началась долгая история разбоя в этой стране.

Основой правления Мендосы в Мехико был его двор, состоявший из тридцати-сорока благородных дворян, кабальерос, служивших одновременно его телохранителями и личными секретарями. Их возглавлял Агустин де Герреро, мажордом Мендосы, а также канцлер верховного суда и хранитель официальной печати, которую нельзя было выносить из помещения суда и без оттиска которой ни один документ не мог считаться действительным. Его помощник, Хуан де Саласар, со временем приобрел не меньшую власть. Луис дель Кастилья, потомок короля Педро Жестокого по мужской, хотя и внебрачной, линии, также оказывал вице-королю существенное содействие. Он прибыл в Новую Испанию в 1529 году как компаньон Хуаны де Суньиги, второй жены Кортеса, с которой состоял в отдаленном родстве, а до этого участвовал в сражениях как с комунерос, так и с французами. В 1534 году он получил энкомьенду в Тутутепеке и зажил в роскоши, как, вероятно, и пристало королевскому незаконнорожденному отпрыску. «Даже его слуги пили из серебряной посуды», – восхищенно комментировал Дорантес де Карранса{1168}. Впрочем, он много раздавал беднякам, в особенности бедным испанцам в Новой Испании.

У Мендосы было шестьдесят индейских слуг, которых по его желанию обучили музыке и всему прочему, «что подобает знать менестрелям». Он собирал урожаи с многочисленных ранчо – одно располагалось в долине Матальсинго (Матальцинго), еще пять – возле Мараватио в Мичоакане, два – возле Текамачалько (среди них было и то место, где произошла победа Кортеса после Ночи Печали в Отумбе), и еще одно, где выращивались лошади, находилось в долине Улисабаль. Эти ранчо поставляли мясо и шерсть, необходимые для вице-королевского хозяйства.

Мендоса жил в Мехико, в грандиозной резиденции Ашайякатля, превращенной Кортесом в испанский дворец, рядом с некогда «священным» районом древних мексиканцев. Вместе с ним жили его сын Франсиско и его сестра Мария (позднее вице-королям перестали позволять брать с собой семьи). Жена Мендосы, Каталина де Варгас-и-Карвахаль, по всей видимости, умерла еще до того, как он отбыл в Мексику.

Мендоса вставал рано и выслушивал просителей в любое время – не только в часы, назначенные верховным советом. Он всегда был дружелюбен, хотя и краток. Мендоса постоянно путешествовал, словно он был королем Кастилии. Он имел право раздавать коррехимьентос (коррегидорские должности), энкомьенды и индейцев. Ни одно решение городского совета не было действительным без его одобрения. Он мог провозглашать законы – и в этом отношении зависел только от одобрения далекого Совета Индий.

Кортес-завоеватель был исключен из всех этих обсуждений. Мендоса, как вице-король, находил независимый характер великого конкистадора трудноуправляемым. Однако того уже списали со счетов и при испанском дворе. Он сделался маркизом, женился на аристократке, завел семью, разбогател – чего еще ему желать, спрашивали в Вальядолиде.

Было даже такое ощущение, будто двор боялся Кортеса. Он сделал слишком много, чтобы его можно было легко удовлетворить каким-нибудь второстепенным местом. Кортес высказал свое негодование подобным отношением в меморандуме, который он прислал императору Карлу в июне 1540 года. Презрительно отзываясь об экспедиции, посланной на север во главе с фраем Маркосом де Ниса, он затем перешел к описанию собственного открытия и завоевания этих территорий, упомянув, что послал четыре флотилии за свой собственный счет (это стоило ему 300 тысяч дукатов), чтобы открыть северные земли{1169}.

Маркос де Ниса был не единственным, чьи планы вызывали негодование Кортеса. Его возмущение вызвал, например, Педро де Альварадо, который также заключил контракт на поиски островов – а именно островов Санта-Мария невдалеке от Пуэрто-Вальярта (как впоследствии стали называть этот город). Взяв с собой 600 человек и двенадцать кораблей, тот выступил из Гватемалы, после чего встретился и вступил в переговоры с друзьями Мендосы Луисом дель Кастилья и Агустином Герреро, выработав с ними соглашение, по которому Альварадо должен был иметь четвертую долю добычи в экспедициях вице-короля, а Мендоса получал половину дохода от флотилий Альварадо. Это было похоже на эффективную попытку вытеснить Кортеса с поля дальнейших завоеваний, на что Кортес ответил яростным протестом.

Однако у вице-короля были и собственные проблемы – например Миштонская война, масштабное индейское восстание, очевидно спровоцированное жестокостью энкомендерос на севере Новой Испании. Вице-король, полностью поглощенный своими новыми планами касательно Франсиско Васкеса де Коронадо и фрая Маркоса де Ниса, впрочем, решил, что восстание поднято дикими индейцами-чичимеками с дальнего севера, с их новой религией, принесенной к ним «посланцами дьявола»{1170}.

Многими жестокостями сопровождалась также и работа на рудниках. Например, в Оаштепеке, по словам фрая Мотолинии – который, правда, зачастую сильно преувеличивал, – труд был настолько губительным, что «на половину лиги вокруг нельзя было пройти, не наступив на человеческий труп или кости, и на падаль слетались столько птиц, что от них темнели небеса»{1171}. По слухам, тамошние индейцы плясали вокруг пустой тыквы, когда ее унесло порывом ветра, и колдуны истолковали это так, что индейцы должны восстать против испанцев{1172}.

Как бы там ни было, в этом регионе к северу от вице-королевства Мендосы несколько древних правителей и члены их семей собрались на холме Тепетикипаке и возродили свои древние религиозные обряды, включая человеческие жертвоприношения. Несколько местных энкомендерос были вынуждены покинуть свои жилища, некоторые из них (Торибио де Боланьос и другие) были ранены и бежали в Тлальтенанго, где Диего де Ибарра при содействии четырех францисканцев пытался собрать вооруженный отряд для подавления восстания{1173}. За этим последовал наиболее серьезный конфликт между христианами и индейцами со времен Конкисты.

Туземных мятежников вдохновляли загадочные послания – предположительно от их прежних демонических божеств. Например, в долине Тлатенанго их посланец провозгласил:

«…мы посланцы Текороли [дьявола, согласно представлениям испанцев]. Вместе со своими предками, которых он возродил, он идет к вам! Он заставит вас верить в него, а не в [христианского] Бога, под страхом никогда более не увидеть света дня и быть пожранными дикими зверями. Те, кто уверуют в Текороли и отвергнут учения монахов, никогда не умрут, но вновь станут молодыми и будут иметь нескольких жен, а не одну, как велят монахи, и смогут зачинать детей, сколь бы они ни были стары. Тот, кто возьмет только одну жену, будет убит. Текороли придет в Гвадалахару, Халиско, Мичоакан, Мехико и Гватемалу – всюду, где есть христиане, и убьет их всех. После этого вы сможете идти по домам и жить счастливо вместе со своими предками, не испытывая более тягот и страданий»{1174}.

Одним из вождей повстанцев был Тенемаштли, миссией которого некогда было нести катехизис новообращенным. Под его руководством мятежники сожгли церкви в Тлатенанго и Куспателане. Также они сожгли монастырь в Хучильпе. Обращенных индейцев заставляли нести покаяние за то время, в течение которого они были христианами; они должны были мыть головы, чтобы освободиться от памяти о кресте. Мятежниками были убиты фрай Хуан де Эсперанса в Текиле под Гвадалахарой, фрай Хуан Калеро возле Эцатлана, а также фрай Антонио де Куэльяр возле Амеки{1175}.

Диего де Ибарра, опытный конкистадор, поддавшись уговорам, решил встретить повстанцев лицом к лицу. У него были всего лишь семнадцать испанских всадников, однако кроме них за него выступали около полутора тысяч индейцев-тонала, которые всегда враждовали с народом миштонов, а также он имел поддержку – хотя и более сомнительную – индейцев племени каскан. Некоторые из тонала предупреждали о том, что касканы подготовили испанцам засаду в заросшем кедрами ущелье, где испанцы не смогут эффективно использовать своих лошадей. Ибарра велел казнить нескольких касканов, однако тем не менее, на них все равно напали. Ибарра и несколько других были ранены, наряду с несколькими их драгоценными лошадьми. Испанцы отошли сперва к Хучипале, а затем к Гвадалахаре, по пути спасая многочисленных соплеменников (среди них был фрай Бобадилья, живший в Теуле). Повстанцы к этому времени заняли всю местность вдоль течения реки Тололотлан.

Вначале Мендоса думал, что это восстание имеет местный характер. Затем он понял, что угроза нависла над всей колонией, и поспешил в Гвадалахару. Отсюда он отправил миротворческую миссию во главе с фраем Мартином де Хесусом, под охраной Ибарры. Ее неудача убедила Мендосу в необходимости применения силы. Он собрал в Гвадалахаре совет, в котором участвовали епископ Гватемалы лиценциат Франсиско Маррокин, поправляющийся после ранения Ибарра, а также Кристобаль де Оньяте, который, будучи представителем Нуньо де Гусмана в Новой Галисии, в 1531 году основал Гвадалахару, назвав ее именем родного города Гусмана. Было решено послать Оньяте с пятьюдесятью верховыми против расположенного на пригорке лагеря миштонов. Индейцы сражались отважно; были убиты тринадцать испанцев, а также шестеро черных рабов и большое количество туземных союзников. Эта битва послужила сигналом ко множеству дальнейших мятежей, охвативших всю Новую Галисию и Халиско.

Ввиду неотступности угрозы Мендоса был вынужден призвать Луиса дель Кастилью и Педро де Альварадо отложить запланированные исследовательские экспедиции в Тихом океане. Они высадились возле Колимы и двинулись к Гвадалахаре с сотней всадников и таким же количеством пеших солдат, чего было достаточно, чтобы предотвратить любое индейское нападение на этот город. Мендоса также послал сотню человек из Мехико, под предводительством Иньиго Лопеса де Анунсибая, и приказал еще одному представителю обширной семьи Альварадо прибыть из Мичоакана с тридцатью конными и большим числом мексиканских пехотинцев – возможно, около пяти тысяч.

Последовало еще одно совещание в Гвадалахаре, под руководством Оньяте, для выработки плана действий. Педро де Альварадо, стремившийся поскорее вернуться к своему путешествию, объявил сотоварищам, что они ведут себя робко, как дети, и что он, с его опытом, очень скоро лично разгромит этих индейцев. Оньяте пытался его разубедить – но Альворадо напомнил своим товарищам, что у них по сравнению с ним самим практически отсутствует опыт. Отвергнув предложенную помощь и категорически отказавшись дожидаться поддержки из Мехико, он двинулся к холму Ночистлан, добравшись до него 24 июня 1541 года.

У Альварадо была сотня пеших солдат, еще сотня конных и несколько сотен индейских союзников. Сперва он попытался убедить своих противников сдаться, затем пошел на них прямой атакой, которая была отбита с некоторыми потерями. Альварадо сгруппировал силы, но его пехота пошла в атаку без поддержки кавалерии, и восставшие вступили с ней в яростный бой. Альварадо тщетно пытался вновь собрать своих людей и спешился, чтобы предотвратить безудержное отступление. Шел дождь, и почва превратилась в болото. Альварадо повел свою лошадь назад, но его секретарь Бальтасар Монтойя, приехавший вместе с ним из его последнего визита в Испанию, поскользнулся, и Альварадо отбросило в овраг, а его лошадь упала сверху. Оньяте, который наблюдал за происходящим с близлежащего холма, спас положение, предотвратил полный разгром и отвез покалеченного Альварадо обратно в Гвадалахару.

Альварадо отнесли в дом его родственника Хуана дель Камино, где он и скончался в июне 1541 года, пав жертвой собственной импульсивности, которая всегда была его отличительной чертой. Так ушел первый из великих соратников Кортеса в его завоевании Мексики, оставив по себе славу человека удачливого, невзирая на опасности, храброго, хотя и жестокого, а также обладавшего привлекательной внешностью, что невольно внушало его противникам восхищение вопреки благоразумию.

После описанных событий индейцы осадили Гвадалахару. Атака пятидесяти тысяч миштонов была отбита с большим трудом. Героиней этой осады стала Беатрис Эрнандес – несомненно, та самая конкистадора, что прибыла в Новую Испанию с Кубы вместе с великим Кортесом. Было предпринято несколько успешных вылазок, в одной из которых, по слухам, вновь появился неутомимый апостол Сантьяго на своем белом коне.

Мендоса отправил судью Мальдонадо, чтобы тот доложил о ситуации в Гвадалахаре. Возвратившись, тот сообщил, что там требуется присутствие самого Мендосы. Хотя тот обладал лишь небольшим военным опытом, почерпнутым во время войны комунерос, автоматически предполагалось, что Мендоса способен командовать войсками в бою. Это был серьезный вызов и большое испытание для его вице-королевского звания.

Вице-король действительно выдвинулся в Гвадалахару, взяв с собой 180 конных, большое число союзных индейцев – возможно, несколько тысяч, – а также немалое количество артиллерии, нового вида оружия, постепенно набирающего популярность.

Помимо существенного количества пушек, еще одним нововведением в армии Мендосы было то, что индейских союзников – благородного происхождения, мексиканских кровей – поощряли использовать испанское оружие, включая мечи, и ездить верхом.

Путь Мендосы лежал через Мичоакан. Здесь, возле башни Тласасалька под Куиной, он встретился с Ибаррой и Хуаном дель Камино, после чего осадил это укрепление, притворно обратился в бегство, затем вернулся к вершине холма и легко победил противника. Попавших в плен индейцев он обрек на смерть или рабство – очевидно, считая, что необходимо некоторое количество показательных кар.

Многие индейцы, захваченные при взятии указанного холма, были казнены в его присутствии и по его указанию. Некоторых выстроили в ряд и расстреляли пушечным залпом. Иные были разорваны на куски собаками, а еще иных отдали неграм [sic], чтобы те предали их смерти. Эти погибли под ударами ножей{1176}.

После этих репрессий Мендосе удалось в Акатике, Истлеане и Куйутлане решить дело миром. Затем он двинулся к Ночистлану. Фрай Хуан де Сан-Роман, фрай Антонио де Сеговия и Диего де Ибарра безуспешно пытались договориться о перемирии. Тогда Мендоса осадил город, перерезав его водоснабжение и подавляя сопротивление при помощи артиллерии. В конце концов индейцы предложили мир, но Мендоса предпочел атаковать, решив, что тот, кто предлагает мир, может быть с легкостью побежден. И действительно, победа была на его стороне. Он двинулся к Миштонскому холму, где собрались основные силы противника. Ибарра и Франсиско Мальдонадо снова предложили мировую, но их предложение было отвергнуто. Затем Мендоса двинулся к Сучипале, где 800 индейцев собрались, чтобы принести кур в жертву богу дождя Тлалоку и петь гимны. Он вновь послал Ибарру с предложением мира, но оно вновь было отвергнуто.

Следующие три недели Мендоса осаждал миштонский лагерь. Ежедневно он предлагал мировую, и также ежедневно обстреливал противника из пушек. Индейцы в Теуле бежали, нарушив клятву не раскрывать путь на вершину своего холма. Вскорости холм пал, после того как кавалерия вице-короля ощутимо дала почувствовать свое присутствие на вершине, но испанцы намеренно позволили индейцам бежать, надеясь спасти их жизни, чтобы энкомендерос таким образом не потеряли всех своих индейцев. На этом индейский мятеж был сломлен. Пленных поделили между собой как рабов, и со взятием Ауакатлана война была закончена.

Мендоса вернулся в Мехико, где его победа была торжественно отпразднована с ликованием и множеством увеселений. Таким образом удалось избежать общего восстания индейцев, которое на какое-то время казалось вполне вероятным. Вице-королю впоследствии ставили в вину неоправданную жестокость его действий, но он с успехом опроверг это обвинение.

Во время этих празднеств пришло известие о мятеже в Перу Диего де Альмагро-младшего. Мендоса писал: «…мне представляется, что маркиз дель Валье [т. е. Кортес] является самым подходящим человеком для исправления создавшейся проблемы, ввиду опыта, которым он обладает в такого рода вещах, а сам я буду помогать ему, насколько это будет в моих силах»{1177}. Казалось, что вице-король ищет путей избавиться от недовольного всем маркиза. Однако, если это было действительно так, он не добился успеха. Как бы там ни было, кризис в Перу длился лишь недолгое время.

Победа Мендосы над индейцами-миштонами встала в ряд со множеством шагов, предпринятых для демонстрации того, что испанское присутствие в Новой Испании – не эфемерный феномен. Ничто, к примеру, не могло выглядеть менее преходящим, чем начало строительства огромного собора Пацкуаро, вдохновителем которого был епископ Кирога, желавший, чтобы новая постройка была не менее грандиозной, нежели собор в Севилье, построенный по образцу гранадского собора. План, предложенный Кирогой Эрнандо Торибио де Алькасару, предусматривал пять нефов, сходящихся к огромной центральной капелле. Строительство началось и продолжалось в течение двадцати лет, однако впоследствии темп строительства снизился.

Еще одним подтверждением испанского величия должна была стать инициированная Мендосой экспедиция Руи Лопеса де Вильялобоса из Акапулько к островам у берегов Азии, которые были открыты Магелланом (и стали местом его смерти), вызвавшая гнев Португалии{1178}. Экспедиция Вильялобоса должна была основать на этом архипелаге колонию – однако оказалось, что он и его сотоварищи обосновались на земле, на которую уже претендовала Португалия, и в конечном итоге император Карл распорядился, чтобы Мендоса признал португальскую версию местной картографии и покинул основанное им поселение. Мендоса писал Хуану де Агиляру, что он мечтает о том, чтобы однажды ему или одному из его сыновей было позволено встать на демаркационной линии между испанскими и португальскими владениями с мечом в руке и доказать, что принадлежит его стране, а что нет{1179}.

Испанский корабль этой экспедиции под командованием Альваро де Сааведры причалил на Гавайях, и говорили, что двое испанцев из команды остались там, чтобы жениться на представительницах королевской династии этих островов. Как бы там ни было, именно Вильялобос дал Филиппинским островам их название – в честь принца Филиппа. Вильялобос не вернулся в Новую Испанию, а остался на Молуккских островах под покровительством святого Франциска Ксаверия.

Еще одна экспедиция была отправлена Мендосой вдоль западного побережья Калифорнии под началом португальца Хуана Родригеса Кабрильо, а главным штурманом у него был уроженец Валенсии Бартоломе Феррело. Они вышли из Навидада в июне 1542 года, 3 июля были возле мыса Сан-Лукас, а к концу сентября оказались в Сан-Диего (который они называли Сан-Мигель). Они продолжали путь на север, бросили якорь в заливе Куйлер и обогнули Порт-Консепсьон в начале ноября – уже находясь к северу от Сан-Франциско, чьей превосходной гавани они не заметили. Самая северная точка, которой достигла экспедиция, находилась приблизительно в районе форта Росс. Оттуда они повернули обратно к югу и снова остановились на отдых в заливе Куйлер, где Родригес Кабрильо умер в начале января 1543 года. Командование взял на себя Феррело, который решил снова плыть на север. Ему удалось добраться до самой реки Рог, на полпути к нынешней Канаде. Это был настоящий триумф навигации – поскольку они смогли успешно вернуться в Навидад к 14 апреля 1543 года{1180}. Мы можем рассматривать это путешествие как еще одну победу вице-короля Антонио де Мендосы.

Тем временем Васко де Кирога, который в 1537 году стал епископом и, соответственно, разбогател, был по-прежнему поглощен своими попытками использовать «Утопию» как руководство к правильному управлению страной. Мы немало знаем об идеях Кироги, поскольку он никогда не держал в тайне свои мысли. Так, мы знаем, что после того, как он впервые прочел «Утопию», Кирога познакомился с идеями философа Лукиана (рожденного около 120 года от Р. Х.) в форме диалога о сатурналиях, который был переведен Мором с помощью Эразма. Это привело Кирогу к мысли о том, что «простых жителей Новой Испании следует считать способными к жизни в состоянии невинности, присущем Золотому веку», как его описывал Лукиан. Эти люди готовы были стать чем угодно, что бы ни пожелали из них сделать. Следовательно, задача цивилизации в Новом Свете состояла не в том, чтобы насаждать старую культуру среди новооткрытых народов, но в возвышении их до стандартов истинного христианства. А «Утопия» Мора могла стать инструментом для такого возвышения{1181}.

Глава 41

Коронадо и семь волшебных городов Сиболы

Никому не доводилось видеть меня опечаленным невзгодами или радующимся победе.

«Тирант Белый»

К концу 1530-х годов ряд успешных экспедиций, предпринятых конкистадорами, обрисовал общие черты географии и в значительной мере социальную организацию, насколько она имела место, земель между Новой Испанией и Гватемалой – с одной стороны, и Панамой – с другой. Эта тысяча миль территории перешейка, с ее горами и озерами, более не таила грандиозных секретов. Совсем иначе обстояло дело с пространствами, лежавшими дальше к северу. Поэтому было только логично, что вице-король Мендоса, столь же любознательный, сколь и рассудительный, начал подумывать об экспедиции к северу от Новой Испании, Новой Галисии и вообще от любой земли, известной конкистадорам.

Первое подобное путешествие возглавлял, как это ни странно, францисканец – фрай Маркос де Ниса. Уроженец Ниццы (откуда и взялось его имя), он прибыл в Новый Свет в 1531 году, уже будучи членом своего ордена. Побывав сперва в Санто-Доминго, затем в Никарагуа и Гватемале, позднее даровитый монах отправился в Перу вместе с Педро де Альварадо и стал главой первой францисканской миссии в этой стране. Вскоре после этого он вернулся в Гватемалу и сделался вице-комиссаром францисканского ордена в Новой Испании.

В 1536 году он был послан вице-королем во главе небольшой исследовательской экспедиции на север. Основная часть его группы осталась в Кулиакане, в то время как он сам продолжал путь вместе с легендарным Эстебанико – черным спутником Кабесы де Вака, прошедшим вместе с ним пол-континента, – послушником Онорато и несколькими индейскими носильщиками. Они вышли из Кулиакана 7 марта 1537 года{1182}. Вскоре Онорато заболел, и его пришлось оставить. Эстебанико отправился вперед. Он отыскал множество интересных мест, таких как Гавайкух в нынешнем штате Нью-Мексико. Здесь он нашел два больших креста и доложил, что это место – один из легендарных «семи городов Сиболы», слухи о которых давно манили поселенцев Новой Испании. Слово «сибола» по-испански означает всего лишь «бизон» – но для новых поселенцев Новой Испании оно наполнилось магическим звучанием, присоединившись к отголоскам фантастических преданий, что играли столь значительную роль в формировании менталитета конкистадоров.

Эстебанико, хотя и был человеком упорным, никогда не отличался деликатностью. Он проявлял жестокость ко всем индейцам, с которыми ему доводилось иметь дело. Его бесчувствие и безжалостность привели к мятежу в экспедиции, в результате чего вся его группа и он сам были убиты – за исключением трех человек, которым случайно удалось спастись.

Получив известие об этих событиях, фрай Маркос де Ниса сам двинулся по следам Эстебанико. Он писал вице-королю: «Судя по тому, что я смог увидеть… это поселение [Гавайкух] еще крупнее, чем город Мехико. По моим представлениям, здешние земли лучше и пространнее всех, что были открыты до сих пор»{1183}.

К этому времени и вице-король, и монарх уже должны бы были привыкнуть к таким неумеренно восторженным заявлениям относительно новооткрытых мест. Однако, подобно всем, кто принимал участие в расширении империи, они обладали неумеренным аппетитом к хорошим известиям. На самом деле Гавайкух по сравнению с Мехико был просто деревней. Как бы там ни было, миф о городах Сиболы получил дальнейшее распространение. Индейские поселения, которые были приняты за эти города, представляли собой деревни предков современных индейцев зуни, живущих в штате Нью-Мексико.

Чтобы остаться в живых, фраю Маркосу пришлось разделить все припасы, которые он вез с собой, между своими индейцами. Он убедил или вынудил их остаться с ним до тех пор, пока они не добрались до деревни, где был убит Эстебанико. Здесь фрай Маркос воздвиг крест, после чего вернулся в Кулиакан.

В конце 1539 года вице-король решил отправить вслед за этой экспедицией еще одну, более крупную, во главе которой он поставил своего близкого друга Франсиско Васкеса де Коронадо, – человека «мудрого, опытного и рассудительного». Васкес де Коронадо был уроженцем Саламанки и прибыл в Новый Свет вместе с самим Мендосой. Вскоре он женился на прекрасной и богатой Беатрис де Эстрада, дочери казначея Альфонсо де Эстрады. Первым назначением Васкеса де Коронадо было расследование деятельности Нуньо де Гусмана в рамках ресиденсии, предпринятой для раскрытия его злоупотреблений в должности губернатора Новой Галисии.

Организация экспедиции, во главе которой вице-король Мендоса решил поставить Коронадо, проводилась с большой тщательностью. Так, генералом у него был Лопе де Саманьего, бывалый конкистадор, давно подвизавшийся в Новой Испании. Впервые Саманьего прибыл в Новую Испанию как агент или представитель Петра Мартира, после чего вернулся в Испанию, охраняя знаменитого кортесова серебряного «Феникса». Затем он снова появился в Новой Испании в должности алькайда (команданта) крепости Атарасанас. Капитаном пехоты у Коронадо был Пабло де Мельгоса, капитаном кавалерии – Эрнандо де Альварадо (возможно, племянник знаменитого Педро).

Всего с Коронадо отправились около 580 конкистадоров и около 2 тысяч индейцев – в основном маркитанты, носильщики и погонщики скота и свиней. Фрай Маркос де Ниса тоже собрался в путь в качестве главного капеллана. В числе капитанов был Хуан де Сальдивар, первопроходец Новой Гранады, а в будущем также пионер серебряной добычи в Сакатекасе. Его дом в Мехико был одним из лучших в Новой Испании, в нем всегда толпились гости и посетители. К началу путешествия Сальдивар уже был женат на Марии де Мендоса, дочери верного лейтенанта Кортеса, генуэзца Луиса Марина, уроженца Санлукара-де-Баррамеда.

Мендоса распорядился, чтобы экспедицию Коронадо сопровождала морская флотилия, возглавить которую он попросил своего управляющего Эрнандо де Аларкона. С тремя кораблями – «Сан-Педро», «Санта-Каталина» и «Сан-Габриэль» – тот проплыл до крайней северной точки Калифорнийского залива. Далее он пустился вверх по реке Колорадо, надеясь встретиться с Коронадо. Коронадо он не нашел, но, вероятно, добрался до местоположения Юмы, милях в пятидесяти вглубь материка, прежде чем повернуть обратно. В конце концов он вернулся в Сантьяго (в Колиме), по крайней мере установив, что Калифорния – не остров, как предполагалось до того.

Экспедиция Коронадо выступила в путь 23 февраля 1540 года, радостно, с развевающимися вымпелами и выставленными вверх копьями, с благословения вице-короля Мендосы, который сопровождал экспедицию первые два дня пути. Возле Чьяметлы Саманьего был ранен стрелой в глаз, однако Диего Лопес из Севильи сумел вновь собрать его людей. На этом этапе большую опасность представляли не индейцы, а холод. Так, авангард Хуана де Сальдивара докладывал, что от чрезвычайно низкой температуры у них замерзли насмерть несколько индейцев. Добравшись до Кулиакана, Коронадо решил пойти вперед, взяв с собой Тристана де Арельяно, одного из своих капитанов-дворян (он приходился родственником графу Агиляру и, соответственно, второй жене Кортеса) и пятьдесят верховых, оставив позади основную часть войска под началом Фернандариаса де Сааведры.

Продвигаясь вперед, Коронадо захватил открытый фраем Маркосом де Ниса город Гавайкух, а Педро де Товар и Гарсия Лопес де Карденас – несколько деревень, принадлежавших индейцам моки. Они стали первыми европейцами, увидевшими Большой каньон. Карденас провел несколько дней в поисках спуска вниз, к реке, которая сверху казалась не более шести футов шириной, однако, когда они все же спустились на дно каньона, выяснилось, что ее берега разделяло целых пол-лиги.

Три дня спустя Пабло де Мельгоса вместе с Хуаном Гальего и еще одним испанцем, одним из самых легких и проворных из их людей, сделали попытку спуститься в наименее трудном месте, и «…таким образом спускались до тех пор, пока те, кто остался наверху, не могли больше их видеть. Они вернулись около четырех часов вечера ввиду огромных трудностей, поскольку то, что сверху казалось им легким, не было таковым»{1184}.

Основной корпус армии до зимы двигался вперед по долине Рио-Гранде, находясь на землях племени тижу (тигекс). По пути они миновали Чичильтикале, откуда, по словам Коронадо, «начиналась дикая местность». Испанцы ожидали, что этот город окажется одним из волшебных городов Сиболы – но оказалось, что он состоит из «полуразвалившихся домов из красной глины» без крыш.

Весной 1541 года армия Коронадо выступила к городу Сибола – туда, где его предполагалось найти. Когда они прибыли на место, за командующего остался Мельчор Диас, поскольку Хуану Гальего необходимо было вернуться в Мехико с докладом вице-королю. Было решено, что фрай Маркос де Ниса и Тристан де Арельяно останутся в городе Сеньора с наиболее ослабленными из людей, а Мельчор Диас, взяв с собой двадцать пять сильных и опытных солдат, отправился разведывать лежащие впереди территории, где оказалось невероятно холодно. Говорили, что там водились великаны, сотня которых, молодые и старые, спали все вместе в одной большой хижине, и каждый, передвигаясь, носил с собой tizуn – пылающую головню. Здесь они обнаружили послание Эрнандо де Аларкона, зарытое под деревом в пятидесяти милях вверх по реке Колорадо, которой они вначале дали название Тисон. Также они видели в Чичильтикале снежных баранов и опунцию; попали в торнадо, который затем обратился в снежный шквал. В конце концов они добрались до предполагаемого волшебного города – своего конечного пункта, Сиболы, который виделся им в мечтах.

Коронадо выслал туда небольшой отряд во главе с Педро де Товаром и фраем Хуаном де Падилья. Туземцы предложили им подарки – медь, ткани, выделанные шкуры, кедровые орехи и мозаики из бирюзы, «но не очень много». Судя по всему, управлял городом совет старейшин. Испанцы нашли его очень бедным и маленьким: это была не более чем «тесная деревушка из маленьких домиков без дворов, лепящихся один к другому», которые выглядели так, словно их свалили в одну кучу. «Таковы были проклятья, изрыгаемые некоторыми в адрес фрая Маркоса де Ниса, что я молю Бога, чтобы Он защитил его от них», – писал фрай Хуан де Падилья и добавлял: «По правде говоря, я не знаю, зачем мы пришли сюда». Правда, здесь нашлось немного съестных припасов, которые испанцы захватили, и здесь были также около 200 туземных воинов, которые никак этому не препятствовали.

Разочарованные, искатели приключений продолжали свою экспедицию. Они добрались до города на реке Сонора – который Кабеса де Вака, проходивший этим путем, назвал Корасонес, поскольку местные индейцы угостили его сердцами животных. Родриго Мальдонадо отправился на поиски кораблей Эрнандо де Аларкона, но нашел лишь племя индейцев, отличавшихся очень высоким ростом, – «великанов», о которых здесь уже упоминалось. Эрнандо де Альварадо, в сопровождении фрая Хуана де Падилья, предпринял специальное путешествие, чтобы посмотреть на бизона из Сикуйе, о котором ему рассказывали. С двадцатью спутниками он прошел через Акому, крупную деревню, расположенную на скалах, где ему предложили зерно, кедровые орехи, оленьи шкуры, сделанный из маиса хлеб и молодых петухов{1185}. Далее они продолжали путь вместе с вождем, которого они прозвали «Биготес» («Усатый»), и дошли до Тижу, где их наконец приветствовали флейтами и барабанами.

Индейский раб, которого они прозвали Турком по той простой причине, что он был похож на турка, сообщил Альварадо и Падилье, что в его стране, которая лежит впереди, очень много золота и серебра, так что «они даже глядеть не захотят на коров». Когда они вернулись к Коронадо, чтобы рассказать ему эти радостные новости, Турок продолжил рассказ, добавив, что в его стране в реках водятся рыбы величиной с лошадей, в каноэ сажают по двадцать гребцов и ставят паруса, а на горных склонах гнездятся золотые орлы, все едят с золотых тарелок, а вождь живет под деревом, обвешанном золотыми колокольчиками.

Коронадо нашел его рассказ многообещающим, и они отправились в страну Турка. Как можно объяснить подобные фантазии? По дороге к ним вновь присоединился Тристан де Арельяно, который потребовал от местного касика 300 кусков ткани, объяснив, что «нуждается» в них по причине холода. Касик сказал ему, что это невозможно, поскольку подобное требование следует обсудить в каждом из городов региона. В конце концов его люди все же выдали требуемое количество ткани, хотя по всей видимости, для этого им пришлось снять собственную одежду.

Армия воссоединилась. Энтузиазм конкистадоров теперь сменился унынием. В одной из деревень испанского солдата обвинили в изнасиловании жены индейца. После этого эта деревня и другие, расположенные поблизости, затворились за палисадами. Испанские всадники гонялись за индейцами, как на корриде; в них стреляли из луков. Коронадо приказал Гарсии Лопесу де Карденасу окружить деревню, где произошло изнасилование. Коронадо, Сальдивар и другие захватили верхнюю часть поселения, однако Лопес де Карденас, по-видимому, не осознал этого и убил 200 индейцев, которых держал у себя в плену. За этим последовала пятидесятидневная осада Тижу, во время которой были убиты много индейцев и несколько испанцев. К этому моменту доверие к Турку было значительно подорвано, поскольку один из испанцев по имени Сервантес поклялся, будто видел, как Турок разговаривает с дьяволом, появившимся перед ним в кувшине воды. Турок спросил Сервантеса, сколько испанцев было убито под Тижу. «Ни одного», – ответил тот. «Ты лжешь, – сказал Турок. – Пятеро христиан было убито под Тижу». Это было истинной правдой – но как он мог знать об этом, если он не находился в контакте с дьяволом?

Дальнейшие приключения экспедиции Коронадо были разнообразны и захватывающи. Его спутники стали специалистами по части ловли бизонов; на них произвело глубокое впечатление то, насколько легко можно было перегонять этих животных с места на место, а также огромная численность их стад. Кроме того, они заметили, что местные женщины красят не только глаза, но также и подбородки. Им довелось перенести град, который пробивал палатки, оставлял вмятины на шлемах, разбивал вдребезги столовую посуду и чашки и приводил в ужас лошадей. Несколько испанцев потерялись, отправившись на охоту в одиночку. Наконец экспедиция добралась до Кивиры – города, о котором говорил Турок, – где жили индейцы уичита. Здесь Турок вынужден был признать, что лгал с самого начала: здесь не было никакого золота и серебра – и, по-видимому, об этих металлах здесь вообще никогда не слышали. Коронадо выслал своих капитанов в различных направлениях, однако те «нашли лишь розы, мускатный виноград, петрушку и майоран». Турок был удавлен гарротой, пав жертвой легковерия конкистадоров, а также своих собственных фантазий.

Правда, в конце концов испанцы все же нашли некую землю – можно предположить, что она находилась где-то в нынешнем Нью-Мексико, – где обнаружились сокровища в виде прекрасных глазурованных гончарных изделий, украшенных множеством фигур различной формы, а также чаши из блестящего металла, который на расстоянии выглядел как серебро.

Коронадо провел зиму в Тижу. Здесь к нему присоединился Педро Товар, привезший письма от Мендосы. Они проводили время в играх. Коронадо устроил гонку с Родриго Мальдонадо, однако его сбросила лошадь, и он расшибся так сильно, что какое-то время никто не верил в его выздоровление. Уставшие от бесперспективных поисков волшебных городов, путешественники начали обратный путь к Мехико. По дороге среди них вспыхнул небольшой мятеж, зачинщиком которого был Педро де Авила. Фрай Хуан де Падилья остался в Кивире, родном городе Турка, а Луис де Эскалона – в Сикуйе. Первый спустя несколько месяцев принял мученическую смерть; второй скорее всего тоже был убит.

Коронадо и его спутники добрались до Кулиакана к июню 1542 года и продолжали путь, стремясь как можно скорее вернуться в Мехико, где их командир, «очень печальный и очень уставший, совершенно лишенный сил и переполненный стыдом, подошел, чтобы поцеловать руку вице-королю»{1186}. Вынужденный передвигаться на носилках, он достиг столицы Новой Испании, имея при себе едва ли сотню человек, поскольку остальные дезертировали. Суарес де Перальта, женатый на племяннице Кортеса, видел возвращение этой экспедиции, и по его воспоминаниям, вице-король встретил своего старого друга, охваченный глубокой печалью{1187}.

Однако несмотря ни на что, в заслугу Коронадо следует поставить два достижения: он многое выяснил относительно размеров континента, а также положил конец россказням о чудесных богатствах новых Перу и Мексик, лежащих к северу от Новой Испании. Позже он вновь вернулся на пост губернатора Новой Галисии – но вскоре был уволен по причине плохого управления. Ресиденсия, предпринятая впоследствии судьей Техада, показала не только серьезную растрату казенных средств, но также дурное обращение с индейцами в крупных масштабах. Коронадо пытался оправдаться смягчающими обстоятельствами. Его арестовали, но позволили оставаться на свободе до тех пор, пока его апелляция не будет рассмотрена в Совете Индий. Он знал, как знал и вице-король Мендоса, что пройдет долгое время, прежде чем по этому вопросу будет принято решение.

Глава 42

Монтехо и Альварадо в Гватемале и на Юкатане

Бульшую беду предвещает не нынешняя война, но та эпоха войн, в которую мы вступаем… скольже многое – весьма, весьма многое – из того, что было дорого сердцам культурных людей, они будут вынуждены выбросить за борт, сочтя духовным излишеством.

Якоб Буркхардт, «Размышления о всемирной истории»

На протяжении нескольких лет после того, как Франсиско Монтехо отказался от попыток завоевать Юкатан, потерпев ряд неудач в начале 1530-х годов, ситуация в этом регионе оставалась неопределенной. Монтехо продолжал номинально числиться губернатором этих территорий и сохранял к ним интерес, однако проводил большую часть времени в Мексике, в поисках людей и денег для удовлетворения своих далеко идущих амбиций. В 1535 году он был, помимо прочего, назначен губернатором Ибераса. У него имелось желание обменять эту отдаленную территорию на Чьяпас, которым в то время управлял Педро де Альварадо, в составе отданной ему Гватемалы. Это позволило бы Монтехо географически объединить области своих интересов. Альварадо на тот момент как раз вернулся после своего унижения в Перу. Импульсивный в политике так же, как и в битве, Альварадо моментально согласился. Вице-король Мендоса также одобрил такой обмен.

Альварадо сразу же отправился в свои новые владения, где не бывал прежде. Там он основал город Сан-Педро-де-Пуэрто-де-Кабальос (сейчас Сан-Педро-Сула) немного к югу от Гондурасского залива, и подавил восстание туземцев в Сомпе. Затем он послал Хуана де Чавеса основать город на отдаленном мысу Грасиас-а-Диос, на крайней восточной точке полуострова Гондурас.

Однако Альварадо был неподходящим губернатором для мирного времени, поскольку допускал всевозможные жестокости по отношению к индейцам. В августе 1536 года он вернулся в Испанию, чтобы рассказать королю о своих достижениях в Новой Испании, как ранее это сделал Кортес. Пропутешествовав через Азорские острова и Лиссабон, он прямиком отправился ко двору. Там ему, по-видимому, удалось убедить императора Карла в необходимости отправить флотилию, чтобы та совершала регулярные плавания через Тихий океан к Островам пряностей. Альваро де Пас, родственник Кортеса, упоминал, что Альварадо преднамеренно стремился заключать новые контракты «для разведки западных путей к Китаю и Островам пряностей»{1188}. Возможно, он действительно думал о вторжении в Китай. Один из друзей Альварадо, Альваро де Лоарка, позднее вспоминал, что тот якобы говорил, что собирается отправляться в Китай в результате контракта, который он заключил с короной («…и я слышал, будто рекомый аделантадо отправляется в Китай во исполнение некоего контракта, заключенного им в Испании с Его Величеством»{1189}). Очень может быть, что это было значительным приукрашением истины – однако Альварадо был способен на что угодно.

Альварадо вернулся в Индии из Испании в январе 1539 года с тремя кораблями – «Санта-Каталина», «Тринидад» и «Санта-Мария-де-Гуадалупе», на борту которых находилась не только его новая жена (Беатрис де ла Куэва, сестра его покойной первой жены Франсиски), но также Андрес де Урданета, сопровождавший Лоайсу в его неудавшемся путешествии вокруг света. Ему предстояло помогать Альварадо в строительстве тихоокеанской флотилии в Гватемале.

Сделав остановку в Санто-Доминго, они к апрелю добрались до Пуэрто-де-Кабальос в Гондурасе. После этого Альварадо какое-то время продолжал исполнять обязанности губернатора Ибераса, а также Гватемалы, хотя было известно, что его мысли направлены в сторону Тихого океана и Китая. Однако ему пришлось отвлечься, чтобы отправиться на помощь вице-королю в битве против чичимеков при Халиско, катастрофические последствия которой здесь уже были описаны{1190}.

Альварадо оставил Гватемалу на попечении своей новой жены Беатрис, и какое-то время она действовала как «первая женщина-губернатор» в Испанской Америке. Учитывая то, сколько внимания оказывается в XXI столетии роли женщин в политике, удивительно, что о ней так мало вспоминают{1191}. Однако Беатрис оставалась на роли губернатора всего лишь год: в 1542 году она вместе с дочерью Аной погибла при наводнении и землетрясении в Сантьяго, Гватемала. Ее отец, Луис де ла Куэва, находился в родстве со знаменитыми герцогами Альбукерке, а также с Кобосом, который, по-видимому, и помог устроить ее замужество.

После смерти Альварадо в Гватемале на некоторое время установилось непрерывное испанское правление. Однако это не относилось к Иберасу. В начале 1542 года тамошние власти писали Монтехо, прося его принять управление этой территорией, поскольку там царил хаос. Распри между городскими советами еще больше ухудшились после того, как верховный суд в Мехико назначил одного из своих судей, Алонсо Мальдонадо из Саламанки, действующим губернатором Ибераса и Гватемалы. Позднее, в 1544 году, он станет председателем новообразованного, недолго просуществовавшего верховного суда «Лос Конфинес», т. е. «Пограничных территорий» – трибунала, позднее кратковременно установленного в Грасиас-а-Диос. Мальдонадо женился на дочери Монтехо, также уроженца Саламанки, вследствие чего нетрудно было понять, куда склонялись его политические предпочтения. Позднее, помимо своих судейских обязанностей, он интересовался многими вещами – он любил скаковых лошадей и устраивал скачки в своем саду в Мехико. Именно он в 1546 году писал королю, что для блага государства было бы лучше, если бы Бартоломе де Лас Касаса направили в какой-нибудь монастырь в Испании, а не давали ему епископат в Индиях{1192}.

Монтехо в эти годы, по-видимому, мечтал иметь в своем распоряжении обширную территорию, простирающуюся от Юкатана (начиная от Табаско в районе Вильяэрмосы) на севере до тихоокеанского залива Фонсека на юге. Он рассчитывал, что Гондурас станет экономическим центром всего этого региона. Гватемала, очевидно, тоже должна была присоединиться своим чередом. Однако сам Юкатан все еще оставался непокоренным. И тогда Монтехо отрядил своего сына, Эль-Мосо, довести это дело до конца.

К этому времени произошло много событий, изменивших баланс сил на Юкатане. Так, в 1535-м или 1536 году туда прибыли пятеро францисканцев под водительством фрая Якобо де Тестеры. Это была любопытная фигура: церковник с большими связями, брат управляющего двором короля Франции. Тестера появился в Индиях в 1529 году, а к 1533 году был уже куратором францисканской миссии; он посетил Франсиско Монтехо Эль-Мосо в Кампече и, после кратковременного возвращения в Кастилию, выслал на Юкатан расширенную миссию во главе со знаменитым Мотолинией, с целью обращения туземцев там и в окрестных владениях. Среди двенадцати спутников Мотолинии четверо впоследствии оставили о себе память в тамошних краях, а именно – фрай Хуан де Эррера, фрай Мельчор де Бенавенте, фрай Лоренцо де Бьенвенида и фрай Луис де Вильяльпандо.

Сам Тестера обладал властью скорее благодаря силе своей личности, нежели своим знаниям. Тем не менее, хотя он не владел ни одним из индейских языков, ему удавалось проповедовать при помощи индейских картинок (иероглифов), и с немалым успехом.

Мотолиния получил разрешение от Монтехо, пребывавшего в то время в Грасиас-а-Диос, послать на Юкатан Лоренцо де Бьенвенида южным путем, пешком, через тихоокеанский залив Гольфо-Дульсе. Однако в конце концов Вильяльпандо, Бенавенте и Эррера отправились на Юкатан через Чьяпас и Паленке. Еще четверо францисканцев прибыли на Юкатан непосредственно из Испании: Николас де Альбалате, Анхель Мальдонадо, Мигель де Вера и Хуан де ла Пуэрта. Последний из перечисленных был назначен комиссаром и отправлен к месту будущего города Мерида, где он встретился с Бьенвенидой. Вильяльпандо тем временем выучил язык майя и остался на западе территории, обратив в христианскую веру, по его утверждению, 28 тысяч индейцев. Также он составил словарь и грамматику языка майя.

Монтехо Эль-Мосо, к этому времени уже относительно опытный конкистадор и администрадор, радушно принял францисканцев в Чампотоне, на побережье Мексиканского залива, и пригласил их к себе в дом, чтобы индейцы также выказывали им уважение и поклонялись им как христианским божествам{1193}. По распоряжению Эль-Мосо для францисканцев в Чампотоне была выстроена церковь, и туземцам было сказано, что монахи прибыли, чтобы наставлять их в истинной вере и вести к лучшей жизни. Это соответствовало строгим указаниям возвышенно настроенного Монтехо-старшего: «Ты должен стремиться к тому, чтобы люди, отправляющиеся с тобой, жили и действовали как истинные христиане, охранять их от зла и прилюдных грехов и не позволять им хулить Господа, Его благословенную Матерь и Его святых»{1194}.

В 1540 году Эль-Мосо собрал новую армию. В отличие от тех, кто сопровождал его отца десять и более лет назад, эти люди выглядели более сдержанными; они знали, что на Юкатане, в отличие от Перу, скорее можно ожидать найти вышитые ткани, нежели золото, а также что тут имеются мед, воск, индиго, какао и рабы, и все это более чем пригодно для экспорта{1195}.

Собрав армию, Эль-Мосо вернулся в Чампотон, где повстречал одного из своих родственников, племянника своего отца, носящего то же имя – Франсиско Монтехо Эль-Собрино, т. е. «племянник». Вдвоем они отправились в Кампече, который они перестроили в испанском стиле, назвав его Сан-Франсиско. Здесь они получили подкрепление в виде 250–300 хорошо экипированных солдат и множества – возможно, около тысячи – индейских союзников, включая мексиканцев с богатой энкомьенды Монтехо-старшего в Ацкапоцальтонго возле Мехико.

План Эль-Мосо по завоеванию Юкатана предполагал медленное проникновение вглубь территории посредством основания на месте индейских поселений ряда испанских пуэблос, каждое из которых должно было сохранять самостоятельность и иметь организованную систему обеспечения припасами. Каждой из колонн, наступающих на Юкатан, предписывалось иметь средства связи с остальными, чтобы не оказаться отрезанной. Покорение областей, лежащих за пределами зоны вторжения, не могло осуществляться до того, пока не будут подтянуты достаточные силы. В каждом городе следовало сосредоточить достаточное количество жителей, чтобы обеспечить его непрерывную оборону, и прежде чем город будет окончательно заселен, следовало обеспечить контроль над окружающими территориями.

Североамериканский ученый-историк Р.С. Чемберлен сравнивал эту «изумительно продуманную систему» по эффективности с римской. Эль-Мосо, так же как и его отец-аделантадо, делал упор на стратегию. Колоннам было дано предписание двигаться тремя секциями: конные отряды в центре, хорошо вооруженная пехота с каждой из сторон. Воздействие такого построения играло, как обычно, решающую роль во всех состоявшихся сражениях – поскольку майя так и не смогли найти по-настоящему действенного противовеса коннице. В «Реласьон де Мерида» – опубликованном позднее подробном отчете о завоевании – повторяется старая история о том, что «вначале они сочли, что лошадь и всадник являются единым животным»{1196}. Огнестрельное оружие, мечи, кинжалы, копья и арбалеты, как обычно, обеспечили испанцам превосходство. Также индейцы майя, хотя зачастую они держались очень стойко, не могли преодолеть свой страх перед артиллерией{1197}.

Экспедиция вышла из Кампече осенью 1541 года, и один из капитанов был послан в Тихо, типичный индейский городок, который впоследствии стал современным городом Мерида. Здесь испанцы обнаружили остатки старых заброшенных укреплений, оставшихся со времен предыдущей испанской оккупации этой территории в 1520-х годах. Несмотря на то что вождь приветствовал их и хорошо принял, один из конкистадоров отмечал, что здешние индейцы «держатся надменно и закоснели душами»{1198}.

За прошедшие годы между самими майя не утихали распри – Коком, властитель Сотуты, вел практически непрерывную войну с правителями Мани. Он убил множество крупных вождей народа шиу. Кроме того, жители полуострова за время своих непрекращающихся войн с испанцами потеряли много маиса, и их постиг ужасный голод, так что они дошли до того, что ели кору деревьев – особенно мягкого дерева кумче. Чтобы избежать постигшей их кары, шиу приносили жертвы своим богам – например, бросали рабов в сеноте – большой глубокий естественный колодец в Чичен-Ице.

У испанцев были среди индейцев заклятые враги. Например, некий Хин-Чуй, жрец из Пебы – небольшоего пуэбло неподалеку от Тихо, – проповедовал вести с ними войну на уничтожение и имел такой успех, что в какой-то момент им доносили, что им угрожают «больше индейцев, чем есть волосков на оленьей шкуре».

Тем не менее, 6 января 1542 года Мерида была наконец основана. Такое название было выбрано, поскольку «на этом месте они нашли дома из оштукатуренного камня, со множеством архитектурных украшений», которые напомнили эстремадурцам постройки в римском городе Мерида в Испании. Семьдесят солдат были назначены туда на поселение, и вскорости в Мериде был учрежден городской совет. Одного геометра, друга Алонсо де Браво, отстраивавшего Мехико-Теночтитлан после 1521 года, попросили начертить план нового города, а францисканскому монаху фраю Франсиско Эрнандесу предложили построить церковь.

Немедленно вслед за этим последовало нападение майя. Живший в XVII веке историк фрай Диего де Когульюдо писал, что на испанцев напали по меньшей мере 60 тысяч индейцев-майя, и «лишь удары мечей могли отразить наших врагов». Однако уцелевшие туземцы бежали прочь и более никогда не вступали с испанцами в открытое сражение{1199}.

Эль-Мосо выслал во всех направлениях небольшие отряды испанской конницы, чтобы те продолжали войну в отдаленных районах, в то время как майя стремились уничтожить все, что могло представлять какую-либо ценность для испанцев. Однако битва при Мериде сломила индейское сопротивление. Эль-Мосо занял Течох и Дзилам, после чего местные вожди окончательно оказались под контролем.

После этого Эль-Мосо и его кузен начали строить планы относительно обширной местности Конил, лежащей на северо-востоке, предполагая, что она впоследствии может стать центром торговой деятельности. Также в их планы входило вторжение в Чикин-чиль и Экале, два других региона на крайнем северо-востоке полуострова.

Независимо от своего союзника Эль-Мосо выступил против нескольких вождей во внутренних частях страны – таких как Сотута. Он зачитал их людям «Рекеримьенто» – впрочем, без особого успеха. Эль-Мосо разгромил гордого Начи Кокома, которому пришлось признать над собой формальное главенство испанцев. Эль-Мосо позволил ему сохранить свое правящее положение, но отныне в качестве вассала испанского короля. Как и в случае других туземцев, осталось сомнительным, что действительно ли вождь воспринял эту концепцию{1200}.

Одновременно с описанными событиями Эль-Мосо отправил своего дядю Алонсо Лопеса в Калотмул и на юго-восток Юкатана. Здесь ему снова встретились индейцы шиу, которые не захотели следовать примеру своих соплеменников из Мани и вступать в альянс с Испанией. Ему удалось подчинить Калотмул, но без большой славы. Затем, в 1543 году, Эль-Мосо возглавил хорошо снаряженную экспедицию в Кочуа на востоке, где был протяженный участок побережья. Монтехо Эль-Собрино больше интересовался северо-восточной частью полуострова, где он в 1543 году основал город Вальядолид, поставив там главным магистратом сильного лидера по имени Бернальдино де Вильягомес. Этот человек был офицером у Эль-Собрино и приходился младшим братом Хорхе де Вильягомесу, бывшему главным магистратом у Кортеса в Шочимилько и затем в Тласкале, где он подружился с сыном прежнего властителя этого города, Машишкастина, и даже сопровождал его в Испанию вместе с Кортесом в 1528 году. Таким образом, Вильягомес представлял новую аристократию Новой Испании.

И опять сорок или пятьдесят солдат были назначены жителями нового города. Судя по всему, жизнь поселения протекала вполне успешно, поскольку, как указывалось в реласьон, климат здесь был более здоровым и сухим, чем в Чуаке: «Это лучший из всех городов, что есть в Индиях… Вокруг [него] простирается обширная и пересеченная скалистая местность, покрытая кустарником… Здесь имеются два колодца с пресной водой… Капитан Монтехо начертил план города в северном, восточном и восточно-западном направлениях, наделив его широкими улицами…»{1201}

Касики Саси затеяли новое нападение в интересах многих городов, чьи силы были здесь сосредоточены, однако сам Саси был захвачен одним из людей Эль-Собрино, Франсиско де Сьесой, со всего лишь двадцатью испанцами. Зародившееся в Мериде восстание было предупреждено Родриго Альваресом. Затем Эль-Собрино продолжал путь через Экаб, где у Кортеса было первое столкновение с майя, и на Косумель – остров, который он пересек, не встретив сопротивления. Если ему и было на что жаловаться, так это лишь на поднявшийся шторм.

С согласия своего отца Монтехо Эль-Мосо передал командование над юго-востоком, в Четумале, сперва Хорхе де Вильягомесу, а затем Гаспару Пачеко с его сыном Мельчором и племянником Алонсо. Они добрались до Четумаля в начале 1544 года. Индейцы оказали сопротивление, и началась одна из жесточайших кампаний, направленных против них. Гаспару и Мельчору Пачеко удалось восстановить испанский контроль над территорией, однако для этого они прибегали ко множественным актам насилия. Отец и сын Монтехо были неспособны их обуздать. Францисканец фрай Бьенвенида осуждал семейство Пачеко: «Сам Нерон не был более жесток, чем этот человек [Алонсо Пачеко]», – сообщал он.

«Хотя туземцы и не вступали с ним в войну, он разграбил провинцию и пожрал их пищу; они же в страхе укрывались в зарослях… поскольку у этого капитана в обычае, захватив кого-либо из них в плен, спускать на пленника собак. И вот индейцы бежали от всего этого и не сеяли зерна, и потому все перемерли от голода… Некогда здесь были пуэблос по 500 и по 1000 домов, а теперь и селение в 100 домов считается большим. Этот капитан собственными руками убил множество людей с помощью гарроты, говоря: «Вот подходящая кара, чтобы покончить с этими людьми»; а после того, как убьет их, иногда говорит: «О, как хорошо я покончил с ними».

Однако были и события, благоприятные для индейцев – например их обучение, что теперь может показаться более значительным. Так, в середине 1540-х годов во францисканской школе в Мериде две тысячи индейских мальчиков уже учились читать и писать на языке майя европейскими буквами. Также они узнавали, что такое христианство, и обучались петь в хоре. В Ошкуцкабе в Мани, на земле дружественных испанцам индейцев шиу, был устроен францисканский приют, к которому в 1547 году была присоединена школа.

Как объясняет ведущий современный историк этой эпохи Инга Клендиннен, своими военными успехами испанцы были обязаны прежде всего «своей превосходной дисциплине и умению действовать под давлением обстоятельств». Они понимали значение облегченных формирований, осознавали ценность каждой жизни – однако были способны двигаться через территорию противника, не колеблясь относительно того, чего им будут стоить их действия. Арбалеты, мушкеты, мастифы – все играло свою роль. Когда местность была подходящей, кавалерия имела свой обычный успех. Также не следует забывать о трех футах толедской стали, которая в умелых руках приводила к не менее опустошительному результату на Юкатане, нежели в Новой Испании или Перу.

Вместе с тем, индейцы майя зачастую оказывались сильными и храбрыми. К тому же они были способны на нововведения – так, они изобрели ямы, чтобы останавливать конные атаки. Однако в войне с европейцами их традиции играли против них, поскольку, так же как и у мешиков, традиционно их целью в военных конфликтах был захват пленников и добычи.

С испанцами было сложно иметь дело частично еще и потому, что они приносили с собой не только новое оружие, но и новые болезни, и эти болезни приводили к уничтожению целых городов. Так, к примеру, население Чампотона, где сражался Кортес и потерпел поражение Эрнандес де Кордоба, уменьшилось с восьми тысяч около 1517 года до двух тысяч в 1550-м. Все население Юкатана, составлявшее в 1517-м году 300 тысяч человек, к 1550-му сократилось до менее 200 тысяч.

Испанских городов в конце 1540-х годов здесь насчитывалось четыре, во главе с Меридой, где проживали семьдесят семей. В Вальядолиде жили сорок четыре семейства, в Кампече – сорок, в Саламанке-де-Бакалар – около двадцати. Испанские поселенцы на Юкатане жили в домах с внутренними двориками, выстроенными, несомненно, в испанском стиле, но с «неистребимым индейским душком»{1202}, поскольку теперь испанцы и на суше нередко спали в гамаках, чтобы избежать жары, а также, подобно индейцам – в том числе и своим индейцам, – просыпались от звука каменных жерновов, которыми женщины перетирали маис. Лишь самые непритязательные из поселенцев женились на индеанках; большинство лишь держало индейских любовниц до тех пор, пока их настоящие жены, старые или новые, не прибудут из Испании{1203}.

Теперь, когда испанцы, по-видимому, достаточно утвердились на Юкатане и окружающих территориях, работа по обращению туземцев в христианство могла пойти полным ходом. Значительную роль в этом процессе сыграл Бартоломе де Лас Касас, назначенный епископом Чьяпаса в конце марта 1544 года. В состав Чьяпаса в то время входили Коацакоалькос, Табаско, Чампотон и Косумель, а также Соконуско, Верапас и непосредственно Чьяпас. Это была обширная епархия.

Лас Касас прибыл из Испании проездом через Санто-Доминго{1204}. Мы узнаем о его прибытии в Кампече от одного из visitadores[150], Тельо де Сандоваля{1205}. Капитан корабля, на котором великий друг индейцев путешествовал из Санлукара, отказался везти его дальше Эспаньолы, если не получит плату за дальнейший проезд. Однако фрай Франсиско Эрнандес, капеллан при Эль-Мосо, дал Лас Касасу денег, что позволило ему доплыть до Табаско, а затем и до Сьюдад-Реаль-де-Чьяпас. В Мериде, впрочем, Лас Касаса приняли радушно. Он остановился в доме Эль-Мосо, несмотря на то что некий Педро де Масарьегос, конкистадор из Сьюдад-Реаля в Кастилии, рассерженный его действиями, угрожал расправиться с ним.

Лас Касасу в те годы ничего не стоило заявить, что мешики и инки наделены не меньшим разумением, нежели греки и римляне. В 1544 году он доказывал, что открытие Америки было предусмотрено провидением, чтобы предоставить американским индейцам средства ко спасению. С момента своего прибытия на Юкатан он принялся проповедовать, совершенно не принимая во внимание необходимость завоевания. Колонисты приходили в ярость от его решений в пользу индейцев – его пастырское послание от 20 марта содержало неслыханные новшества по этой части. Он даже отказывался исповедовать испанцев, пока те не подтверждали, что желают возвратить обратно отобранную у индейцев землю.

Лас Касас всячески пропагандировал введение в полном размере принятых в 1542 году Новых Законов о защите индейцев, осыпая колонистов бесконечными увещеваниями. Юкатанские колонисты, в свою очередь, отказывались признавать духовный авторитет Лас Касаса над своим полуостровом, делали попытки отрезать его от поставок продовольствия и отказывались платить церковную десятину. Таким образом, Лас Касас встретился с наибольшими затруднениями в самой значительной части своей епархии{1206}.

Затем разразилась катастрофа. В полнолуние 8 ноября 1546 года вспыхнуло великое восстание майя. Оно было тщательно скоординировано касиками племен Купаля – где находилось сердце и душа восстания, – Кочау, Солиты и Вайонила-Четумаля. Все эти племена формально признали власть испанцев, но только после сильного сопротивления; и все они только и ждали, когда наступит день отмщения – в особенности жрецы. Систему энкомьенд, накладывавшую на индейцев обязательство какое-то количество лет работать на конкистадоров, они находили неприемлемой.

Главная атака майя была направлена на испанских поселенцев нового города Вальядолид. Всех этих конкистадоров, вместе с их женами и детьми, жестоко перебили: кто-то был распят на кресте, кого-то изжарили на жаровнях со смолой-копала, некоторых расстреляли стрелами, как некогда святого Себастьяна, другим вырвали сердца, как было принято при мешикских жертвоприношениях. Бернальдино де Вильягомеса, главного городского магистрата, протащили на веревке по улицам города, над которым он еще недавно властвовал, после чего его голова, ноги и руки были отсечены и разосланы по всему полуострову с быстрыми индейскими гонцами, с тем чтобы пробудить в населении еще большую ярость.

Поплатились жизнью не только испанцы, но также все, кто работал на них, а также те индейцы, которые не захотели присоединиться к восстанию. Были перерезаны все принадлежавшие испанцам животные – лошади, коровы, куры, собаки и кошки. Насажденные европейцами деревья и растения с корнем вырывали из земли.

Некоторых из энкомендерос обнаружили в их владениях. Мятежники схватили их и многих убили вместе с семьями. Нескольких людей до смерти закоптили на огне, как если бы готовили из них вяленое мясо.

Испанцы, собрав силы, сопротивлялись как могли. Даже в Вальядолиде несколько человек организовали сопротивление под командованием Алонсо де Вильянуэвы, в то время как городской совет Мериды выслал им в помощь столько людей, сколько смог, во главе с Родриго Альваресом, надежным секретарем Монтехо Эль-Мосо. Франсиско Тамайо Пачеко, взяв в Мериде сорок людей и 500 союзных индейцев, также отправился в Вальядолид на выручку тамошнему гарнизону.

Франсиско де Бракамонте выступил против индейского вождя Сотуты – но был вынужден остановиться в Чегуане, ожидая подкрепления. Эль-Собрино также двинулся к Вальядолиду, где теперь командовал Тамайо Пачеко. Он пытался сломить осаду города, и в конце концов ему это удалось, в то время как Хуана де Асамар, жена Бласа Гонсалеса, исполняла роль гарнизонной медсестры после того, как ее брат и вся его семья были перебиты на своей энкомьенде:

«Я, еще будучи в незначительных годах, пребывала с моим мужем в нашем доме, который мы отказались покинуть. Я собрала в нашем доме множество раненых и больных солдат и с величайшей заботой исцеляла их и заботилась о них до тех пор, пока они не оказывались излечены… ибо в то время в городе не было докторов. Также я убеждала их не уходить из этой земли, но оставаться здесь, чтобы послужить Его Величеству»{1207}.

Трое Монтехо – отец, сын и племянник – собрались в Чампотоне, чтобы обсудить, как им подавить восстание. Эль-Мосо принял на себя общее руководство военными действиями в целом, в то время как Эль-Собрино было поручено отвоевать район Купаль, сердце мятежа. Он и Тамайо Пачеко взяли штурмом религиозный центр Пиштемакс, чье падение оказалось решающим моментом в окончательном восстановлении испанского владычества. После этого Эль-Собрино обратился против провинции Кочант, вместе с Эрнандо де Бракамонте из Медины-дель-Кампо. У них имелись относительно крупные силы, с которыми им удалось взять весь Кочант под испанский контроль.

Затем Хуан де Агиляр был послан на помощь испанцам в Саламанке-де-Бакалар: «…если же окажется, что туземцы встретят вас с миром, примите и защищайте их в соответствии с повелениями Его Величества»{1208}. Миссия Агиляра увенчалась успехом: тамошние поселенцы назначили его своим военным капитаном, после чего вместе с ним перебрались в островную крепость Чамлакан, вождя которой Агиляр убедил сдаться и признать над собой испанскую власть.

К марту 1547 года, после сражений, продолжавшихся всю зиму, восстание было подавлено. Сотни индейцев были сожжены на кострах; касиков и жрецов, на которых возлагали наибольшую ответственность, всех захватили в плен и казнили. Среди них был и Чилам Анбаль, жрец, заявлявший, что он является сыном Бога. Лишь Чикин-Чиль еще оставался незавоеванным, и проконсул Монтехо послал Тамайо Пачеко, выказавшего себя столь талантливым командиром, чтобы тот привел эту провинцию к повиновению.

Кампания по подавлению восстания была проведена с большей беспощадностью, нежели предыдущие предприятия Монтехо. Даже обычно справедливый Эль-Собрино на этот раз не обошелся без жестокостей: он бросал индейцев собакам и убил нескольких индейских женщин. Однако когда опасность миновала, Франсиско Монтехо-старший прибег к силе закона, чтобы обуздать подобную несдержанность своих военачальников{1209}. Также по окончании мятежа Эль-Собрино созвал к себе оставшихся в живых вождей и обратился к ним с речью, прежде всего заверив их, что намерен править справедливо и на благо всей провинции, а затем спросив, почему они подняли восстание. Те отвечали – без сомнения правдиво, – что ответственность за это лежит на жрецах{1210}.

После этого трое Монтехо всерьез начали кампанию по восстановлению доверия – «завоеванию сердец и умов» – своих подданных-индейцев. Они приглашали вождей в свои дома и выискивали тысячи способов, чтобы добиться их расположения. Фрай Вильяльпандо проповедовал на языке майя об основных ценностях христианства и побуждал индейских правителей отдавать своих детей в христианские школы.

Эта революция в области образования стоит в ряду самых благородных и успешных мероприятий францисканцев; к тому же, у нее не было явных прецедентов в Старом Свете. Предпринятая монахами инициатива имела немедленный успех – несколько крупнейших вождей приняли христианство. После этого Вильяльпандо и Бенавенте отправились в Мани, где основали еще одну такую же школу и монастырь.

Все эти шаги в конце концов привели к установлению на Юкатане политически спокойной ситуации. В Гольфо-Дульсе оставалось несколько сложностей, которые требовалось разрешить – во главе конфликта скорее всего стояли соперники Монтехо, верховный суд «Пограничных территорий» и францисканцы, – однако в конечном счете к 1550 году все проблемы уладились.

Монтехо-падре, проконсул, заслужил своими действиями на Юкатане высокие похвалы. Так, например, Р.С. Чемберлен, ведущий специалист последнего поколения по эпохе Конкисты, пишет: «…он был великим конкистадором и обладал всеми качествами хорошего администратора. Он мог сражаться, не давая пощады, но мог и вести переговоры. Он мог одновременно быть великодушным и суровым. Он далеко не был безжалостен. Он всегда искал хороших отношений с индейцами»{1211}. В дополнение ко всему, Монтехо также привез на Юкатан сахарный тростник.

Его сноха Андреа дель Кастильо, жена Эль-Мосо, вошла в историю своим замечанием: «Не иначе, как конкистадорой могу я назвать себя; и множество раз бывало, что выдающиеся женщины моего положения, оказываясь в подобных завоевательных походах, проявляли себя не менее хорошими бойцами, нежели мужчины».

Книга V

Душа индейца

Глава 43

Лас Касас, папа Павел и души индейцев

Я надеюсь, что Император и Король Испании, верховный правитель и господин наш, именем дон Карлос V, начав понимать, какие жестокости и предательства творятся против этих несчастных людей… искоренит неправду и даст исцеление этому новому народу, переданному ему Господом.

Лас Касас, «Уничтожение Индий».

Дорога через Панамский перешеек стала жизненно важным звеном транспортной цепи между Перу и Испанией, лакомой целью для пиратов, – однако долгое время она представляла собой не более чем примитивную верховую тропу, за которой присматривали пятьдесят черных рабов. Постройка и ремонт сорока миль дороги – через горы, покрытые тропическими лесами, через болота и джунгли, в климате, считавшемся одним из самых губительных, – оказались чересчур тяжелым бременем для нового сообщества.

Панамские поселенцы предложили переносить товары за пять лиг к истокам реки Чагрес и затем сплавлять вниз по течению к Карибскому морю – до устья реки оттуда было восемнадцать лиг (пятьдесят миль). Они настаивали, чтобы Номбре-де-Диос перенесли западнее, к устью реки. Но даже и Чагрес впервые был исследован лишь в 1527 году Фернандо де ла Серной вместе с моряком Педро де Коро и нотариусом Мигелем де лас Куэста.

В 1534 году новый губернатор, упорный Франсиско Баррионуэво, приказал построить в месте впадения реки в море складское помещение. Треть цены должна была заплатить корона, остальное предполагалось взять налогами на местные товары. Были также предприняты усилия по усовершенствованию наземного маршрута – по крайней мере, в летнее время; кроме того, большие надежды возлагались на Бернардино Госна и Диего де Энсисо, которые получили разрешение на неограниченный экспорт шерсти из Перу в Испанию при условии, что они примут участие в содержании торгового пути через перешеек. Когда уровень воды в реке Чагрес был достаточно высоким, транспортировка товаров могла совершаться за три-четыре дня; в другое время на это требовалось от восьми до двенадцати дней. Перевозка груза от устья реки до Номбре-де-Диос была вопросом каких-нибудь восьми-десяти часов.

Материковые флотилии возили грузы в Номбре-де-Диос даже несмотря на то, что этот порт, располагавшийся несколько восточнее нынешнего Колона, был построен совершенно на скорую руку. Бухта была мелкой, полна рифов и открыта к морю. Город Номбре-де-Диос не был обнесен стеной и состоял из 150 деревянных домов, перед ним лежал песчаный пляж, позади – джунгли. Здесь свирепствовала лихорадка; в промежутке между прибытиями флотилий население уменьшалось приблизительно до пятидесяти дворов. Восточная часть бухты предоставляла наилучшее естественное укрытие на карибской стороне перешейка, но была не менее губительной для здоровья. Потребовалось десять лет, чтобы перенести порт из Номбре-де-Диос в другое место, поскольку для этого требовалось проложить новую дорогу из Вента-Круса.

Река Сан-Хуан была нанесена на карту в 1521 году Алонсо Калеро, однако она текла в направлении с запада на восток, и, соответственно, связывала озеро Никарагуа с Атлантическим океаном, а не с Тихим. По всей видимости, и Алонсо де Сааведра, и Гаспар де Эспиноса предлагали прорыть здесь канал, однако этот проект не нашел поддержки.

Почти все три или четыре сотни зданий в западной части Панамы были построены из дерева, даже церкви. Из 500 поселенцев большинство имели андалузское происхождение; в основном это были купцы или агенты по перевозкам, за исключением немногих, занятых ловлей жемчуга, выращиванием скота или сельским хозяйством. Транспортировка грузов через перешеек давала большую часть городского дохода. Цены были высоки. Некоторые купцы держали стойла для вьючных лошадей, которых использовали на торговом пути до Вента-Круса и Номбре-де-Диос. У других были на реке Чагрес большие плоскодонные суда с рабами-гребцами – здесь проживали, вероятно, около 400 негров. В соборе 1521 года постройки был всего один каноник, даже несмотря на то что в городе имелся верховный суд.

В 1521 году здесь было три монастыря – но в них, вместе взятых, имелись всего лишь восемнадцать обитателей. К 1607 году монастырей стало уже пять, плюс больница; число монахов увеличилось до сорока пяти и к ним прибавились двадцать четыре монахини. Впрочем, в городе все еще было не более 372 домов, только восемь из которых были каменными: здание городского муниципалитета, зал заседаний городского совета и шесть частных домов. В 1607 году здесь было 550 европейских домов, из которых пятьдесят три принадлежали не испанцам, а большей частью португальцам или итальянцам, а также сотня тростниковых хижин, где жили около 3700 негров-рабов, 1000 из которых занимались транспортировкой грузов. Помимо перечисленного, шестьдесят три колониста имели креольское происхождение.

Однако флотилии в те времена приходили лишь раз в два или три года. Брокерские лицензии, продававшиеся в 1580 году за 6550 песо, в 1607 году стоили уже 4200 песо. Городской глашатай, которого в 1575 году нанимали за 2200 песо, в 1607 получал всего лишь 150. Стоимость ренты на главном мясном рынке упала от 700 до 200 песо в год. Здесь имелись всего лишь 250 пеших и 18 конных солдат, пригодных для службы в городской милиции. Панамская гавань была мелкой и открытой, а приливы были настолько сильны, что все более крупные корабли укрывались в близлежащем Перико в двух лигах к западу, который был частично закрыт от океана. В 1575 году 60-тонные суда могли заходить сюда при высокой воде, но в 1607 даже небольшие корабли уже встречались с проблемами.

Таковы были обстоятельства, в которых разыгрывалась центральная драма жизни Бартоломе де Лас Касаса.

Лас Касас, как мы помним, вступил в доминиканский орден в 1522 году, а в начале 1523 года, после разочарований, ждавших его в Южной Америке, ушел в доминиканский монастырь в Пуэрто-Плата с северной стороны Санто-Доминго. Девять последующих лет он провел в молитве и размышлениях, готовясь к следующему этапу своей необычной жизни. Здесь он начал писать свою «Историю Индий», которая и по сей день остается одним из самых точных, а также наиболее затронутых личностью автора источников сведений о событиях в обеих Америках между 1492-м и 1525 годами.

В 1531 году, в возрасте около пятидесяти лет, он возникает из своего добровольного заточения и 1 января этого года пишет брошюру в пользу мирного обращения индейцев: «…таков истинный путь, Господа, лишь так следует обращать к истинной вере людей, порученных вашему управлению. Почему же, вместо того, чтобы посылать к ним мирных агнцев, вы посылаете голодных волков?»{1212}. Приблизительно в том же духе он написал и королю несколькими неделями позже{1213}. Он посетил в качестве визитера доминиканский приют в Пуэрто-Рико, после чего сопровождал в Мехико доктора Рамиреса де Фуэн-Леаля, нового председателя верховного суда Новой Испании. Однако же в скором времени он вновь оказывается в Санто-Доминго, где возвращается в свой монастырь в Пуэрто-Плата.

Приблизительно в это время Лас Касас встречается с официальным историком Испанской империи Гонсало Фернандесом де Овьедо, который жил тогда в Санто-Доминго. Овьедо, несмотря на то что большую часть своей жизни он прожил в Карибском регионе, полагал, что твердые черепа туземных жителей Эспаньолы указывают на животную и злонамеренную натуру. Он не видел ни единого шанса на то, что они могут воспринять христианство; думать иначе, по его мнению, было все равно что биться головой о стену.

В своей «Истории» Овьедо из вежливости посвящает Лас Касасу главу, в которой называет его славным человеком, хотя и упоминает, что тот обвинялся в некоторых финансовых нарушениях{1214}. По-видимому, примерно в это время он повздорил со своим старым другом Педро де Вадилья, который желал опротестовать завещание своего дяди, оставившего состояние туземным жителям.

Лас Касас временно оказался вновь в своей монастырской келье, однако вскорости вышел оттуда, чтобы встретиться с индейским повстанцем Энрикильо, а также с Томасом де Берланга, совершавшим в то время первый этап своего епископского путешествия в Гватемалу. Затем он отправился в доминиканский приют Гранада в Гватемале. Здесь лиценциат Франсиско Маррокин, епископ Гватемалы, попросил его помощи в мирном обращении Тусуитлана. Лас Касас охотно повиновался, положив на музыку текст, восхваляющий величие христианства. После этого Лас Касас закончил свою брошюру «De unico vocationis modo»[151], основное положение которой гласило, что проповедь Евангелия является единственным способом добиться настоящей победы над индейцами. Фрай Бернардино де Минайя, участвовавший, в должности дьякона, в закладке великолепного позолоченного доминиканского монастыря в Оахаке, Новая Испания, переслал изложение идей Лас Касаса недавно избранному папе Павлу III – бывшему кардиналу Алессандро Фарнезе.

Это было время, когда представители церкви начинали выступать с серьезными заявлениями в защиту индейцев. Так, в 1533 году епископ Тласкалы Хулиан Гарсес, с каждым годом все больше склонявшийся к эразмианству, сделал примечательное заявление: настало время, сказал он, прилюдно осудить тех, «…кто неправедно судит этих несчастных людей, кто лицемерно называет их неспособными и выставляет эту неспособность как достаточную причину для того, чтобы не допустить их в лоно Церкви… Это глас Сатаны, …глас, исходящий из алчных глоток христиан, чья жадность такова, что ради удовлетворения своей жажды наживы они готовы объявить разумных созданий, сотворенных по образу Господа, животными и ослами»{1215}.

Он добавлял, что некоторые индейские дети говорят по-латыни лучше, чем дети многих испанцев.

Гарсес, уроженец Арагона, к тому времени уже в летах, эрудит и книгочей, некогда был исповедником Родригеса де Фонсеки. Он основал больницу в Пероте и вообще всегда заботился о больных. С годами его личность заметно развилась.

Во многом то же самое заявил несколькими месяцами позднее фрай Якобо де Тестера, францисканец французского происхождения, пребывавший в городе Мехико. Он проклинал дьявола, вселившего в людские умы убеждение, будто бы индейцы неспособны принять христианскую веру, а также тех, кто из чрезмерной разборчивости или лености не желает «…взять на себя труд изучения их языков, и тех, кому не хватает рвения пробить эту языковую стену, дабы проникнуть к их сердцам».

«…как может кто-либо говорить, что этим людям не хватает способностей, когда они сооружают столь поразительные здания, изготовляют столь тонкие изделия, если у них [до прибытия испанцев] было развито ювелирное дело, различные искусства и торговля, если они могут председательствовать на собраниях, говорить убедительные речи, знают толк в том, как проявлять вежливость, проводить празднества, совершать бракосочетания и другие торжественные мероприятия… способны выражать скорбь и приязнь, когда этого требуют обстоятельства? Они даже могут петь cantus planus[152] в контрапункте к органному сопровождению и обучают других наслаждаться церковной музыкой, [а некоторые] и проповедуют перед своим народом то, чему мы их учим»{1216}.

Вскоре после процитированного здесь заявления тот же епископ Гарсес написал папе, прося его рассмотреть индейский вопрос. Одновременно с ним доктор Рамирес де Фуэн-Леаль написал в Испанию, протестуя против услышанного им в Мехико высказывания доктора Доминго де Бетансоса – галисийца, некогда бывшего другом Лас Касаса, – что индейцы будто бы не способны воспринять христианское вероучение.

Вступление Бартоломе де Лас Касаса как доминиканца в дискуссию о том, как следует обращаться с индейцами, состоялось в 1533 году, когда судьи в Санто-Доминго обратились в Совет Индий с жалобой на то, что монах отказывает энкомендерос в отпущении грехов. Также он убедил одного из колонистов Санто-Доминго отдать все свои товары индейцам в возмещение за дурное обращение в прошлом. В том же 1533 году Лас Касас, все еще пребывая в своем монастыре в Санто-Доминго, протестовал против двух работорговых экспедиций, отправленных из Пуэрто-Плата вглубь южноамериканского континента: за одной из них стоял судья Суасо (а финансировал ее королевский счетовод Диего Кабальеро), за другой – Хакоме Кастельон, один из многочисленных генуэзско-испанских сахарных торговцев. Верховный суд поддержал Лас Касаса. Около двухсот пятидесяти индейцев, привезенных с севера Южной Америки, были распределены по домам как набориас — т. е. домашние слуги, и предполагалось, что впоследствии они должны быть освобождены.

Однако на всем протяжении 1530-х годов такие работорговые экспедиции продолжали отправляться – что бы там ни проповедовал Лас Касас, – по всему северному побережью Южной Америки. В те времена работорговля из всех коммерческих предприятий по-прежнему приносила наибольший доход. Продажа индейцев позволяла финансировать экспедиции вглубь континента, снабжая их кораблями, оружием, инструментами и провизией. В Санто-Доминго уже имелось тридцать четыре сахарных завода, для эффективной работы которых требовались рабочие руки. Черные рабы считались лучше индейцев, поскольку они работали более усердно, а это имело особенное значение в жарком климате. Однако с ними было непросто справляться – и там, где не хватало африканцев, могли сгодиться и индейские рабы.

В это время началась переписка между главным доминиканским теоретиком фраем Франсиско де Витория и фраем Мигелем де Аркосом, посвященная беспокойству первого относительно обращения с туземцами в Перу. Сам Эразм тоже не молчал: в 1535 году его «Экклезиаст» замечает, что тем, кто толкует об упадке христианства, следует напомнить об огромных новых территориях в Африке, Азии и «что же тогда говорить о неведомых доселе странах, которые каждый день открывают в обеих Америках?»{1217}.

Витория, рожденный, вероятно, около 1480 года, являлся основным лидером нового томистского возрождения. Он вступил в доминиканский орден в 1504 году, после чего поступил в коллеж Сен-Жак в Париже. Здесь он оставался на протяжении почти восемнадцати лет – сперва как студент, затем принялся читать лекции по «Сумме теологии» Фомы Аквинского{1218}. В 1523 году он возвратился в Испанию и вскоре был избран возглавить кафедру богословия в Саламанкском университете – пост, который он занимал вплоть до своей смерти в 1546 году. Витория не опубликовал никаких произведений, поэтому о его взглядах мы можем судить, лишь читая его рукописные пометки к лекциям. Однако он имел огромное влияние как учитель, и к моменту его смерти тридцать из его студентов являлись профессорами в разных городах Испании.

В 1535 году мы слышим жалобы Лас Касаса по поводу того, что ему довелось слышать о действиях «этих германцев» в Венесуэле: «Это не путь моего Господа, – писал он одному из испанских придворных, – не тот путь, которым следовал Христос. Это… скорее мусульманский подход – а на самом деле еще хуже, чем то, что делал Магомет»{1219}. Возможно, его комментарии отражали позицию умной, благожелательной и прекрасной регентствующей императрицы Изабеллы, которая, узнав о том, что многие индейцы из региона Коро в Венесуэле были похищены и проданы в Санто-Доминго, приказала, чтобы их вернули домой. Впрочем, немецкие надзиратели за венесуэльской «колонией» и пальцем не шевельнули, чтобы исполнить королевское повеление. Но, рассматривая все эти жалобы, не следует забывать о впечатлении, которое произвела публикация, – она состоялась в 1535 году, – «Истории» Овьедо, дающей в целом негативное представление о способностях индейцев.

В этот момент упрямый, но проницательный папа Павел III (Алессандро Фарнезе) занял весьма важную позицию по вопросу о том, как следует обращаться с туземцами. Фарнезе происходил из старинного семейства, проживавшего возле Больсены, что под Орвието. Его миловидная сестра Джулия послужила основной причиной его возвышения при дворе Александра VI, поскольку «…не вызывает сомнений, что Александр VI даровал кардинальский сан не столько ему, сколько его сестре»{1220}.

Окруженный членами своей семьи и стремящийся удовлетворить их амбиции, Павел III наслаждался жизнью прелата эпохи Возрождения; время его пребывания на папском престоле было необычайно мирным. На картине Тициана он предстает с двумя внуками, один из которых, Оттавио, герцог Камерино, женился на Маргарите, незаконной дочери Карла V от голландской любовницы; второй стал еще одним кардиналом Алессандро Фарнезе.

На момент своего избрания папой Фарнезе, как мы видели, был старейшим среди кардиналов. Заняв папский престол, он прежде всего предложил Эразму кардинальскую шапку, от которой тот отказался{1221}. Гвиччардини писал о нем: «Это был человек большой учености и, по всем признакам, высокой нравственности, исполнявший свою кардинальскую должность с большим искусством, нежели те, благодаря кому он ее занял». Он завершил, при помощи Антонио да Сангальо, строительство палаццо Фарнезе в Риме, «фриз которого мог потягаться с любым из существующих». Памфлетист Паскуино вывесил в Ватикане объявление: «Подайте на строительство этого здания». Также новый папа выстроил в Риме папский дворец в саду францисканского монастыря, с фасадом на Корсо – теперь, увы, его место занял памятник королю Виктору-Эммануилу.

На папу Павла оказывали влияние такие вдумчивые и гуманные корреспонденты из Нового Света, как фрай Минайя и Хулиан Гарсес, епископ Тласкалы. В своей булле «Sublimis Deus» от 1537 года папа напоминает, что Христос говорил: «Идите и научите все народы… Он сказал – все, без исключения, ибо все народы способны воспринять учение истинной веры». Итак, «…враг рода человеческого [т. е. дьявол], противящийся любым благим деяниям ради уничтожения всех людей, видя это и исполнившись зависти, изобрел средство, никогда доселе не слыханное, посредством коего… он вдохновляет тех, кто… не колеблясь, проповедует во всеуслышание, будто бы к индейцам Запада и Юга, а также другим народам, о которых мы лишь недавно узнали, следует относиться как к тупым животным, созданным для того, чтобы служить нам, и заявляет, будто они неспособны воспринять католическую веру… Мы, как бы мы ни были недостойны, воплощаем на земле волю Господа нашего… считаем, однако, что индейцы поистине такие же люди и что они не только способны понимать католическую веру, но, согласно нашим сведениям, чрезвычайно жаждут воспринять ее.

Желая предоставить достаточные средства для исправления совершенного зла, мы постановляем и объявляем, что… указанные индейцы, а также все другие народы, которые, возможно, будут обнаружены христианами, никоим образом не должны быть лишаемы своей свободы или имущества, даже если они и не принадлежат к вере Иисуса Христа; и что они могут и должны свободно и законно наслаждаться своей свободой и обладанием своим имуществом. Также не должны они никоим образом быть порабощаемы; если же подобное все же произойдет, это действие должно почитаться недействительным и не имеющим силы… Указанные индейцы должны быть обращаемы в веру Иисуса Христа посредством проповедания им слова Господня и примером добродетельной и святой жизни»{1222}.

Эта булла, несмотря на ее благожелательный тон, возбудила гнев императора Карла, решившего, что она посягает на его власть. Однако намерения папы Павла были исключительно благими. Его следующая булла, «Altitudo divini consilii», порицала францисканцев за то, что они не совершают полного обряда крещения индейцев. Отныне, требовал папа, они не должны упускать в церемонии ни малейших деталей, за исключением раздачи соли, произнесения «эффата»{1223}, облачения в белые одежды и зажжения свечей – поскольку будет хорошо, если на индейцев произведет впечатление пышность обряда{1224}.

Интерес папы Павла к этим вопросам, каковы бы ни были его мотивы, способствовал новому повороту событий.

В начале 1540 года кардинал Гарсия де Лоайса, давний председатель Совета Индий, собрал в Вальядолиде совет, чтобы всерьез обсудить вопрос, как следует обращаться с индейцами. С ним был доктор Рамирес де Фуэн-Леаль, который, как мы знаем, до этого эффективно и достойно возглавлял аудиенсии в Санто-Доминго и в Мехико. Теперь он был епископом города Туй в Галисии – симпатичного маленького городка на речной границе с Португалией, казалось бы, совершенно вдалеке от любых дел, касающихся Индий. Также присутствовали: Хуан де Суньига – военачальник, младший брат графа Миранды, майордомо принца Филиппа, и большой друг императора Карла, которому он служил верой и правдой{1225}; граф Осорно (Гарсия Фернандес Манрике), который был действующим председателем Совета Индий на протяжении большей части 1530-х годов; лиценциат Гутьерре Веласкес, отпрыск того же рода, что и упоминавшийся нами выше первый кубинский губернатор Диего Веласкес, отдаленный родственник великого хроникера Берналя Диаса дель Кастильо; а также Кобос и вечный бюрократ доктор Берналь{1226}. Фрай Бартоломе де Лас Касас, в это время снова вернувшийся в Испанию, прислал Гарсии де Лоайса меморандум касательно того, как положить конец «мучению индейцев», предлагая ликвидировать все энкомьенды.

Эта дискуссия, открытая Гарсией де Лоайса в 1540 году, продолжалась с перерывами на протяжении почти двух лет. Начало ей положили шесть интересных вопросов, представленных на рассмотрение совета его председателем, который, не следует забывать, много лет был духовником короля:

Как следует наказывать тех, кто дурно обращается с индейцами?

Как лучше всего наставлять индейцев в христианском вероучении?

Как можно гарантировать, что с индейцами будут обращаться хорошо?

Необходимо ли христианину принимать в рассмотрение благополучие рабов?

Что следует сделать, чтобы обеспечить выполнение губернаторами и другими чиновниками государственного приказа действовать справедливо?

И наконец, как правильно организовать отправление правосудия?

Сохранились ответы одного из присутствовавших, Педро Меркадо де Пеньялосы, который был обязан своим карьерным продвижением тому, что был зятем Ронкильо, мэра Вальядолида. Он предлагал отправить шесть ученых мужей из испанского верховного суда для выполнения ресиденсии всех подобных учреждений в Новом Свете. После этого, по его мысли, порабощение индейцев должно было прекратиться{1227}.

В это время в Испании выпускалось множество королевских указов, направленных на содействие или, по необходимости, приведение к завершению планов по мирному обращению индейцев. Так, например, францисканцам было предложено предоставить Лас Касасу список индейцев, обладающих музыкальными талантами и способных писать музыку к псалмам.

Не менее важным нововведением был необычайный эксперимент, связанный с новым францисканским приютом в Тлателолько – городе рядом с Теночтитланом, на острове непосредственно к северу от него. Этот город обладал независимостью до 1470-х годов, после чего был успешно поглощен мексиканской столицей вплоть до ее завоевания. В 1520–1521 годах здесь происходило немало боев. Не прошло и четверти века после падения старой Мексиканской империи, как целеустремленный и дотошный францисканец фрай Бернардино де Саагун, прибывший в Новую Испанию в 1520-х годах, возглавил здесь попытку обучения детей мешикской знати. Училище, основанное 6 января 1536 года, называлось «Colegio Imperial de Santa Cruz de Santiago de Tlatelolco». Испанцы и монахи других орденов, бывшие свидетелями основания этого учреждения, «…открыто насмехались и глумились над нами, считая, что, без сомнения, ни у кого не хватит ума, чтобы обучить грамматике людей, обладающих столь незначительными способностями. Однако после того, как мы поработали с ними два или три года, они приобрели настолько глубокие познания в грамматике, что некоторые не только понимали латынь, могли говорить и писать на ней, но даже сочиняли героические поэмы на этом языке…

Я [Саагун] был тем человеком, который работал с этими учениками первые четыре года и познакомил их с латинским языком. Когда миряне и духовенство убедились, что индейцы делают успехи и способны на еще большее продвижение, они принялись выдвигать возражения и всячески противиться нашему начинанию»{1228}.

Эта школа не была похожа на учреждение Педро де Ганте, направленное в первую очередь на обучение ремеслам. Это был учебный центр, сравнимый с иезуитским колледжем в Гоа, его поддерживал епископ Сумаррага. С самого начала обучение в нем велось на трех языках (испанском, науатле и латыни). В учебный план были включены семь свободных искусств, а учителями выступали просвещенные францисканцы. Целью учреждения было познакомить будущую элиту туземного населения как с европейской культурой, так и с христианским богословием. Помимо этого, колледж Санта-Крус должен был служить семинарией для туземных священников. Епископ Сумаррага писал в 1538 году, что у него есть «шестьдесят индейских мальчиков, уже способных выполнять латинские грамматические упражнения и знающих грамматику лучше, чем я»{1229}. Однако туземные жрецы, как правило, не хотели становиться католическими священниками, поскольку не желали отказываться от женитьбы.

Кое-кого из испанцев серьезно беспокоили последствия такой программы обучения – они доказывали, что случай дона Карлоса Ометочтла, мексиканца, осужденного за то, что он пытался возродить прежнюю религию, подтверждает ее рискованность (Ометочтл был казнен в 1540 году). С другой стороны, 10 декабря 1537 года вице-король Мендоса писал императору, что не только старые туземные вожди приняли эти нововведения, но что он, вице-король, решил возродить, в христианизированном и испанизированном виде, торжественные церемонии, посредством которых эти люди – «текле» – становились аристократами или вождями своего народа{1230}. Мендоса даже учредил Орден рыцарей-текле, который должен был регулировать методы обучения этих индейских «сеньоров»{1231}. Этой новой индейской аристократии надлежало превратиться в новую ступеньку испанской социальной иерархии.

Примечателен акцент, который три основных религиозных ордена ставили в те годы на обращение индейцев. Францисканцев больше интересовали лингвистические и даже этнографические исследования – ибо именно этому предмету была посвящена великая книга Саагуна «Общая история событий в Новой Испании», написанная между 1550-ми и 1580-ми годами. Францисканцы с оптимизмом смотрели на возможности обучения индейского духовенства. Доминиканцы испытывали больше сомнений и, как правило, более пессимистично относились к способностям индейцев. Августинцев больше интересовало строительство монастырей; они, вероятно, имели больший опыт в организации туземных сообществ, – но еще важнее для них было обеспечить реальное обучение для своих послушников{1232}. Тем не менее, эти три ордена могли сотрудничать и, по предложению епископа Сумарраги, устраивали регулярные общие собрания в Новой Испании, чтобы обсудить свой различный опыт в этой области.

Сумаррага был чрезвычайно интересным человеком, поскольку, будучи вдохновителем училища Санта-Крус, а позднее также университета в Мехико, поклонник Томаса Мора и Эразма, он в то же время яростно нападал на туземную религию. Несколько случаев заставили Сумаррагу проявить свое рвение – не только упоминавшийся прежде вызов, брошенный доном Карлосом, но также и Маркосом Эрнандесом Атлаукатлем, который был судьей в Тлателолько. Все эти попытки были встречены с твердостью, решительностью, а в конечном счете – с безжалостностью.

С этого времени и на протяжении половины следующего столетия не проходило нескольких лет, чтобы в Испании не выходила какая-либо публикация Лас Касаса. Например, в 1542 году он закончил свое «Лекарство от существующих зол». В этой работе он доказывал, что папа, передав индейцев королю Испании, желал оказать им услугу, а не причинить вред. Индейцы, по его словам, «являются свободными, и не теряют этого состояния, став вассалами испанского короля»{1233}. В том же году он завершил работу над «Кратчайшим сообщением о разрушении Индий», где заявлял, что испанцами были убиты 15 или 20 миллионов индейцев – что было большим преувеличением. Тем не менее книга была представлена императору Карлу и стала наиболее известной из работ Лас Касаса. Она была переведена на все основные европейские языки, зачастую с леденящими кровь иллюстрациями{1234}. В ней он доказывал, что папа не имел права передавать Индии, а тем паче индейцев, христианским правителям. Он не находил оправдания многочисленным военным энтрадас:

«Все войны, называемые покорением новых земель, являются и всегда были весьма несправедливыми, они характерны более для тираний, чем для мудрых монархий. Все государства в Индиях захвачены нами незаконно. Ибо для того, чтобы власть наших королей в Индиях могла считаться приобретенной законно и правильно, то есть без несправедливости, необходимо согласие правителей и народа тех земель, о которых идет речь»{1235}.

Сьеса де Леон, лучший из хронистов завоевания Перу, в целом поддерживал эту точку зрения.

«Я знаю по опыту, – писал он, – что здесь совершались великие жестокости, и многие беды были причинены туземцам… Все знают, насколько населенным был прежде остров Эспаньола [Санто-Доминго], и что, если бы христиане обращались с индейцами достойно и по-дружески, сейчас здесь было бы еще больше населения… Однако не осталось лучшего свидетельства о стране, некогда столь многолюдной, нежели огромные кладбища с мертвецами и развалины домов, в которых они жили. На терра-фирма [т. е. в Венесуэле] и в Никарагуа не осталось ни единого индейца. Беналькасара спрашивали, скольких индейцев он нашел между Кито и Картахеной… «Ни одного», – ответил он»{1236}.

Рассматривал ли когда-либо король возможность оставить Индии? Это было бы невозможно, особенно после того, как Франсиско де Витория начал настаивать, что «Испания не должна оставлять Индии до тех пор, пока они не смогут сами содержать себя в католической вере»{1237}. Даже города признавали, что у Испании имеется особое предназначение, которое она должна исполнить.

Начиная с середины 1542 года последовал ряд гуманистических постановлений. Так, 21 мая королевским указом запрещалось «…любому капитану или кому-либо другому обращать индейцев в рабство, даже если они были взяты в плен в честной войне. Ни один человек не может быть продан». Особый раздел этого указа осуждал действия, которые могли привести к смерти рабов во время ловли жемчуга у берегов Венесуэлы, «asн indios como negros» – чрезвычайно редкое для того времени упоминание черных рабов. В этом документе заявлялось, что жизни этих рабов более важны, нежели любая выгода, какая может последовать от жемчужного промысла.

Это распоряжение противоречило взглядам достопочтенного Витории, который в своей книге «Размышления об Индиях», выпущенной в том же году, высказывал мысль, что взятие в плен индейцев в честной войне может приводить к их обращению в рабство. Однако в том же 1542 году вышел трактат францисканца фрая Алонсо де Кастро «Utrum Indigenae novi orbis»[153], где тот доказывал, что индейцы должны получать лучшее образование. (Фрай Алонсо много лет преподавал во францисканском монастыре в Саламанке и прославился своим трудом «Adversus Haereses»[154], вышедшим в 1534 году, где яростно осуждалось протестантство.) Он добавлял также, что Библия должна стать доступна всем индейцам – взгляд, который он разделял с епископом Сумаррагой, который в своей пространной «Conclusio exhortato-ria»[155] доказывал, что Библию следует переводить на индейские языки, чтобы ее могли изучать все жители Мексики, умеющие читать. Он не понимал, почему «…наше учение должно быть сокрыто от всех, за исключением людей, называющихся богословами. В конце концов, никто не может быть назван платоником, если он не читал Платона. Так же, несомненно, никого не следует называть христианином, если он не читал учения Христа».

Кстати говоря, Кастро написал свой «Utrum…» по королевскому запросу, последовавшему в связи с препирательствами относительно школы в Тлателолько{1238}. Этот трактат получил высокую оценку от всех выдающихся богословов того времени. Так, например, Витория писал: «…все сказанное преподобным отцом Альфонсо де Кастро представляется мне весьма благочестивым и религиозным». Фрай Франсиско дель Кастильо и фрай Андрес Вега отмечали:

«…многие люди, имеющие рвение, но будучи невежественны, порочат Церковь, считая, что тем самым защищают ее. Они принадлежат к тому же роду, что и те… кто неустанно порочат, постыдно и сатанинскими способами, ту Церковь, что установилась на западных островах и новооткрытом континенте и которая в нынешнее время процветает столь чудесным образом».

Фрай Луис де Карвахаль впоследствии замечал: «…нелепо допускать [индейцев] к крещению, исповеди и отпущению грехов, лишая при этом знания Священного Писания»{1239}.

К этому времени Лас Касас снова вернулся в Испанию с целью способствовать принятию новых законов относительно обращения с индейцами. Его сопровождал фрай Якобо де Тестера, прибывший из Новой Испании с посланием от епископа Сумарраги по этому же вопросу, а также письмами некоторых других просвещенных доминиканцев. В Совете Индий не утихали дискуссии на этот счет; Гарсия де Лоайса, как обычно, соблюдал осторожность – хотя несомненно понимал, что большинство его коллег настроены против энкомьенд.

Лас Касас встретился с императором Карлом в Германии в 1541 году, и его сильная, харизматичная личность, вероятно, оказала воздействие на его повелителя – как это случилось и прежде, в 1517 году{1240}. Карл был глубоко религиозным человеком, и Лас Касасу скорее всего не составило труда убедить его в необходимости оказать индейцам свое покровительство{1241}. Также Лас Касас имел очень короткую встречу с принцем Филиппом.

В первых месяцах 1542 года произошел ряд дополнительных совещаний между Гарсией де Лоайсой и Кобосом. Вероятно, на них присутствовали и другие советники – например Гранвель, превосходный латинист и лингвист родом из Бургундии, являвшийся де-факто канцлером империи; доктора Хуан де Фигероа и Антонио де Гевара из Совета Кастилии. О первом из них, как говорили, Кобос отзывался как о «человеке большой учености»; второй, Гевара, был блестящим писателем, а теперь стал епископом Мондоньедо в Галисии и исповедником императора. Также в качестве советника был позван доктор Рамирес де Фуэн-Леаль, имевший опыт жизни как в Санто-Доминго, так и в Новой Испании, а теперь, как мы видели, сделавшийся епископом (города Туй). Это собрание и выработало так называемые Новые Законы для Индий.

Эти законы заслуживают того, чтобы рассмотреть их подробнее. Прежде всего потому, что они были справедливыми, а во-вторых, потому, что их провозглашение в Перу и Мексике, равно как и повсюду во владениях Испанской империи, вызвало кризис. Их текст начинался с персонального заявления императора Карла. Несколько лет назад он уже выражал желание принять более интенсивное участие в организации жизни Индий. Теперь он был исполнен решимости это сделать. Следует предположить, что, хотя большая часть текста была написана Кобосом и Гарсией де Лоайсой, сам император тоже приложил свою руку.

Этот текст, датированный 20 ноября 1542 года, состоит из сорока параграфов{1242}. Вначале идут скупые распоряжения относительно того, каким образом и как часто должны происходить заседания Совета Индий (по три часа утром и по необходимости во второй половине дня). Параграфами 4 и 5 родственникам и слугам членов Совета Индий запрещалось получать какие бы то ни было подарки – такой порядок был принят в Кастилии. Параграф 6 не позволял членам Совета заниматься какой-либо частной предпринимательской деятельностью – что представляло собой приятное новшество, даже несмотря на то что невозможно было гарантировать его исполнение. Затем постановлялось, что все уголовные или гражданские дела в Индиях должны как правило решаться колониальной администрацией, однако в случаях, где речь шла более чем о 10 тысячах песо, можно было подать апелляцию в Совет Индий или даже самому королю.

В параграфах с 20-го по 40-й содержалась самая суть новых законов, и именно они вызвали такие затруднения в имперских владениях. Индейцы провозглашались свободными, если они являлись вассалами короля, как было особо подчеркнуто Лас Касасом в его «Лекарстве от существующих зол». Для освобождения тех индейцев, что попали в рабство вопреки всем доводам, закон теперь предписывал аудиенсиям действовать без промедления и со здравым рассуждением, в случае если хозяева индейских рабов не могли предоставить доказательства, что владеют ими на законном основании. Верховный суд был обязан «…непрестанно расследовать злоупотребления и случаи дурного обращения, совершенные или совершаемые по отношению к ним [индейцам] губернаторами или частными лицами… Отныне и впредь[156] ни по какой причине, будь то война или что-либо другое, не может индеец быть обращен в рабство, и мы желаем, чтобы с ними обращались как с вассалами Кастильской короны, ибо таковыми они и являются».

Индейцам, которые «…доныне пребывали в рабстве вопреки всем доводам и правам, должна быть дарована свобода». Отныне они не должны были «…носить тяжелые грузы, если в этом нет исключительной необходимости, но и тогда лишь таким образом, чтобы не возникало опасности для жизни или здоровья указанных индейцев». Ни один индеец не мог против своей воли быть привлечен к добыче жемчуга, «…поскольку этот промысел не обустроен должным образом» (вода, как правило, была ледяной)». Что касается энкомьенд, то тем, кто владел ими без надлежащего титула, предстояло их лишиться; те, кто владел неоправданно большим их количеством, также их лишались. Энкомьенды конфисковались у всех, кто в Перу принимал участие в «раздорах и страстях» между Писарро и Альмагро, а также у всех королевских чиновников и служителей церкви (включая епископов), монастырей и госпиталей. Новых энкомьенд раздавать не предполагалось, и после смерти нынешних энкомендерос их земли должны были быть возвращены короне. Дети владельцев не оставались без дохода – им жаловалась некоторая сумма, извлеченная из доходов их родителей, но это была весьма сомнительная замена.

Все индейцы, переходящие под покровительство короны, должны были встречать хорошее обращение. «Первым конкистадорам» – то есть тем, кто первыми приняли участие в завоевании тех или иных земель – должно было отдаваться предпочтение в назначении на государственные должности; все новые открытия должны были производиться в соответствии с определенными правилами; никто не имел права привозить индейцев в качестве добычи в Испанию или Мексику, а размеры дани, налагаемой на покоряемых индейцев, должны были определяться губернатором. Индейцев, живущих на Кубе, Эспаньоле и в Сан-Хуане (на Пуэрто-Рико), более не следовало беспокоить взиманием даней – но с ними должно было «…обращаться таким же образом, как и с испанцами, проживающими на этих островах». Индейцев не следовало принуждать к работе, за исключением случаев, когда это было единственным возможным решением. Тридцать третий параграф Новых Законов определял, что испанцы не имели права возбуждать судебные дела против индейцев{1243}.

Эти законы, провозглашенные в Испании в ноябре 1542 года, были опубликованы в июле 1543 года и были встречены в Новой Испании с немалым desasosiego[157]. Еще до своего опубликования они уже вызвали «настоящую панику»{1244}. В связи с этим в Новый Свет был выслан ряд виситадорес (инспекторов) для разъяснения позиции короны: Алонсо Лопес де Серрато был послан на Вест-Индские острова и затем в Венесуэлу и в залив Пария; Мигель Диас – в Санта-Марту, Картахену, Попаян и на реку Сан-Хуан; Бласко Нуньес де Вела – в Перу; Франсиско Тельо де Сандоваль – в Новую Испанию.

В дополнение к опубликованию и внедрению новых законов эти должностные лица были уполномочены проводить ресиденсию всех королевских чиновников, выступать в роли судьи на соответствующих заседаниях верховного суда, а также имели папскую буллу, наделявшую их властью расширять или урезать епархии и проводить собрания епископов для решения вопросов церковного благосостояния.

Что случилось с Бласко Нуньесом де Вела, мы уже знаем. Тельо де Сандоваль вел себя гораздо более благоразумно – к тому же вице-король в Мексике уже начал проводить просвещение колонистов на предмет того, что им следует делать и как думать. Он приказал, чтобы Новые Законы были провозглашены (pregonado), но так и не ввел их в действие.

Тем не менее, Якобо де Тестера – «смотритель» францисканцев в Новой Испании, недавно побывавший в метрополии и несомненно оказавший влияние на текст вводимых законов, – был с огромным энтузиазмом принят в Мехико целой толпой индейцев, которые …приносили дары, возводили триумфальные арки, начисто подметали улицы, по которым должен был пройти Тестера[158]; усыпали его путь кипарисовыми ветвями и розами, по которым его несли на носилках, – поскольку он и другие францисканцы сообщили индейцам, что они прибыли освободить их и восстановить в том состоянии, в каком те пребывали до того, как оказались под властью испанского короля… индейцы вышли встречать фрая Тестеру так, как если бы он был вице-королем»{1245}.

Возможно, подчеркивая случайности более чем это необходимо, мы все же вспомним, что 1542 год был свидетелем основания Archivo Nacional de Simancas[159], а также выхода в свет Коперникова труда «De Revolutionibus orbium coelestium»[160]. Любители литературы возразят, что публикация избранных стихотворений Боскана и Гарсиласо де ла Веги имела не меньшее значение, чем упомянутые события, поскольку введение итальянских форм стихосложения сделало возможным расцвет новой испанской поэзии{1246}. Интересующиеся романтической географией вспомнят о публикации в Севилье «Felix Magno» Клаудии Дематте, поскольку там вновь говорится о Калифе – мифической королеве Калифорнии{1247}. Более реалистично настроенные монархисты радовались тому, что инфант Филипп объявил о своем предстоящем бракосочетании с инфантой Марией Португальской. Те, кто обладал практической сметкой, без сомнений, придавали большее значение принятому в 1542 году решению о том, что корабли, отплывающие из Испании в Индии, отныне должны плавать конвоями не менее чем по десять судов одновременно{1248}.

Однако всех нас, несомненно, интересуют не только сокровища, но и доминиканцы. Среди последователей Франсиско де Витории был фрай Доминго де Сото, ставший рьяным сторонником его версии христианства.

Проучившись вместе с Виторией в Парижском университете, он в 1526 году вслед за Виторией перебрался в Саламанку, читал за него некоторые лекции, когда тот заболевал, и в 1532 году был избран профессором богословия Саламанкского университета. Он преподавал здесь до 1545 года, после чего оставил свое место, чтобы по просьбе императора принять участие во Вселенском церковном соборе.

Де Сото играл значительную роль в первые годы работы Тридентского собора – как императорский советник и как представитель доминиканцев. Утешительно сознавать, что этот великий католический мыслитель, с его знанием Нового Света, присутствовал на заседаниях собора. По возвращении в Испанию он в 1551 году вновь становится профессором в Саламанке – пост, который оставался за ним вплоть до его смерти в 1560 году.

Глава 44

Разногласия в Вальядолиде

Один из конвоиров, сидевший верхом на лошади, объяснил, что все это рабы, осужденные Его Величеством на галеры, а следовательно, больше здесь не о чем говорить…

Сервантес, «Дон Кихот»

Официальный «визитер» Франсиско Тельо де Сандоваль добрался до Новой Испании в феврале 1544 года. Будучи уроженцем Севильи, он посещал Саламанкский университет и впоследствии вошел в бюрократический аппарат инквизиции в Толедо. Затем в 1543 году он стал членом Совета Индий. Это был типичный для той эпохи бюрократ, обладающий несгибаемым характером. В конце концов он сделался епископом. Помимо задания разъяснять Новые Законы поселенцам, он привез с собой в Новую Испанию provisiуn de visita, наделявшую его полномочиями расследовать деятельность почти всех должностных лиц: вице-короля, судей верховного суда, казначея и его подчиненных, вплоть до самых незначительных чиновников в самых захудалых городках. Вдобавок ко всему, он получил титул инкисидора Новой Испании (равно как и Алонсо Лопес де Серрато был назначен инкисидором Антильских островов){1249}. С ним прибыл его финансовый советник Гонсало де Аранда, оставивший после себя воспоминания{1250}.

Колонисты хотели выйти ему навстречу, чтобы высказать ему свое осуждение Новых Законов – но благоразумный вице-король Мендоса удержал их и встретил Тельо де Сандоваля сам, в сопровождении 600 должностных лиц, членов верховного суда и вице-королевской свиты. Ни в Севилье, ни в Вальядолиде не могло быть устроено более пышного приема.

После этого Тельо направился в монастырь Санто-Доминго в Мехико, где его приветствовал епископ Сумаррага и где он решил обосноваться. Уже на следующий день его принялась осаждать толпа колонистов и конкистадоров со своими жалобами, однако Тельо до поры до времени отправил их по домам, поскольку официально еще не вступил в свои полномочия. Позднее он встретился с Мигелем де Легаспи, нотариусом-баском, и несколькими другими членами городского совета, а также с главным прокурором, с которым имел плодотворную беседу.

Следующий месяц Тельо посвятил приему посетителей и выслушиванию их забот. Затем, 24 марта, он велел нотариусу Антонио де Тунсиосу публично провозгласить Новые Законы касательно обращения с индейцами. Объявление было встречено без энтузиазма. Ввиду этого советник Алонсо де Вильянуэва убедил Тельо приостановить введение в действие пяти пунктов, вызывавших особенное раздражение у поселенцев, до того момента, когда сможет быть подана апелляция. Затем провинциалы, то есть главы трех основных орденов – францисканцев, августинцев и доминиканцев – публично выступили в поддержку энкомьенд и отправились в Испанию, чтобы протестовать против высокомерного обращения, с которым они столкнулись. За ними последовали и трое высокопоставленных советников – уже упоминавшийся Алонсо де Вильянуэва, Херонимо Лопес, один из оставшихся в живых конкистадоров, прибывший в Новую Испанию в 1521 году вместе с Хулианом де Альдерете, и Перальминдес Чирино[161] – давний враг Кортеса. После этого Тельо де Сандоваль изменил взятый курс, пытаясь добиться поддержки поселенцев, хотя вначале он критически относился к Мендосе и собирался поставить под сомнение его управление Мексикой – по личным соображениям, недоступным для нас{1251}.

На следующий день после провозглашения Новых Законов епископ Сумаррага пригласил всех ведущих лиц вице-королевства принять участие в мессе, которую собирался служить в соборе. Тельо присутствовал на ней и слышал разумную и красноречивую проповедь Сумарраги. Однако с введением Новых Законов в Мексике остановилась вся деловая жизнь: цена на пшеницу выросла до одиннадцати реалов за фанегу, на маис – до пяти реалов; поселенцы приходили, чтобы сказать, что им придется убивать своих жен и дочерей, «дабы они не начали искать для себя постыдной жизни». Несмотря на то что вице-король и судьи верховного суда делали щедрые пожертвования семьям конкистадоров, чтобы предотвратить их бегство{1252}, первая же флотилия, вернувшаяся в Испанию после провозглашения Новых Законов, привезла от тридцати пяти до сорока семейств, в целом около 600 человек.

Доминиканцы предприняли эффективное контрнаступление на Новые Законы. Их провинциал Диего де ла Крус и красноречивый фрай Доминго де Бетансос, некогда бывший другом Лас Касаса, написали императору Карлу, уверяя его, что не следует поощрять обучение индейцев, «…поскольку еще долгое время нельзя будет ожидать от этого пользы… Индейцы непостоянны, это не такие люди, которым можно доверить проповедь Святого Писания. Они не способны понимать христианскую веру правильно и во всей полноте, и язык их не настолько богат и обширен, чтобы через него можно было выразить нашу веру, не допустив серьезных неточностей, которые в дальнейшем вполне могут вылиться в серьезнейшие ошибки»{1253}, а значит, индейцы не должны возводиться в священнический сан.

Этот документ был подписан 4 мая 1544 года всеми ведущими доминиканцами Мексики. Аналогичное письмо было написано членами городского совета Мехико и также подписано несколькими старыми конкистадорами, которые все еще оставались в составе Совета – Васкесом де Тапия, Антонио де Карвахалем, Херонимо Лопесом и Гонсало де Саласаром, одним из чиновников, которых в 1522 году прислал император Карл{1254}. Они умоляли, чтобы император внял их увещеваниям прежде, чем Новые Законы будут приняты к действию.

Тем временем прокурадоры из Новой Испании добрались до Кастилии и немедленно разыскали Хинеса де Сепульведу – талантливого юриста и оратора, ставшего надеждой и опорой всех противников Новых Законов. Лас Касаса им не удалось бы найти, даже если бы они и хотели, поскольку этот ныне знаменитый проповедник был назначен епископом Чьяпаса и находился в пути к своей новой епархии.

Алонсо де Вильянуэва и Херонимо Лопес доказывали в городском совете, что индейцам будет гораздо лучше, если отдать энкомьенды поселенцам в вечное владение, – и разумеется, это будет лучше также и для земли. Кроме того, они считали, что, поскольку лидеры духовных орденов уже высказали свои взгляды, отдельным монахам лучше бы помолчать{1255}. Однако вскоре стало очевидным, что эти самые лидеры орденов настроены против Новых Законов даже больше, чем от них ожидалось. Так, фрай Диего де ла Крус, бывший провинциалом доминиканского ордена на протяжении девяти лет, был согласен с тем, что энкомьенды следует давать в вечное пользование, чтобы испанцы не забрасывали сельскохозяйственные проекты. Впрочем, он не считал, что индейцы будут усердно работать, даже если им прикажут члены верховного суда. Индейцы больше не боялись лошадей, так что он ожидал бунта.

Вице-король направил королю невозмутимое послание, в котором замечал, что даже сам Тельо, будучи в Мексике, пользовался услугами индейцев, включая и рабов. В любом случае, идея рабства не была изобретением испанцев, ее применяли и сами мешики. Даже если Его Величество начнет рубить поселенцам головы, он не сможет заставить их внедрять свои законы – которые, между прочим, разрушают его собственные доходы и прибыли, и в конце концов лишат населения страну, которой более чем нужны люди. Что они будут делать, если вспыхнет массовое восстание? Ведь испанцы станут сражаться только в том случае, если им будет гарантировано вознаграждение в виде пленных повстанцев, обращенных в рабство{1256}.

Для обсуждения этих вопросов в Испании было созвано заседание Совета Индий. Герцог Альба, перешедший сюда из Государственного совета – он с каждым днем начинал играть все более важную роль на императорских совещаниях, – после беседы с приехавшими из Мексики церковниками посоветовал королю приостановить внедрение Новых Законов. Он настаивал на раздаче энкомьенд в вечное пользование – но без официального подтверждения, так что «эти испанцы всегда будут нуждаться в некоторой благосклонности со стороны испанского короля». Идею пенсий для потомков конкистадоров он отвергал. Индейцы, по его мысли, несомненно должны быть подчинены испанцам – но с ними следует хорошо обращаться и не требовать от них быть рабами или даже слугами. Если же беспорядки будут продолжаться, они должны быть подавлены при помощи «большой и хорошо вооруженной армады» – обычное для Альбы решение политических проблем{1257}.

Толедский архиепископ кардинал Пардо де Тавера полагал, что конкистадорам должно даваться некоторое вознаграждение, но что оно не должно принимать форму энкомьенд. Лиценциат Хуан де Сальмерон, несколько лет занимавший должность главного магистрата в Кастилье-дель-Оро и бывший судьей в Новой Испании в дни благожелательной второй аудиенсии, не считал Новые Законы ни справедливыми, ни практичными. Однако владеть индейскими рабами должны лишь наиболее влиятельные испанцы, остальные имеют право держать их только для личных услуг и передавать не более чем на одно поколение. Все энкомендерос, по мысли Сальмерона, всегда должны быть доступны для службы королю{1258}. Доктор Эрнандо Гевара, человек, наделенный ученостью и воображением наряду с красноречием, полагал, что Новые Законы не следует вводить в действие до тех пор, пока Совет не получит больше информации как об энкомьендах, так и об энкомендерос.

Граф Осорно, который выступал как председатель Совета Индий и чье имя сохранилось в названии одного из городов, основанных Вальдивией в Чили, поддержал идею дарования энкомьенд в вечное пользование – однако считал, что энкомендерос должны подлежать лишь гражданской юрисдикции. Кобос вставил, что, хотя сам он не имеет опыта жизни в Индиях, он не может не отметить, что двое из четырех членов Совета, возражающих против дарования энкомьенд в вечное пользование, там бывали. Доктор Рамирес де Фуэн-Леаль, бывший участник двух аудиенсий в Новом Свете, а ныне епископ в Кастилии (ему была передана епархия Леона), желал сперва пересмотреть сами Новые Законы. По его мнению, проблемы были вызваны конкретными людьми, а не только несправедливостью законов. Он считал, что наследник конкистадора должен получать две трети владений своего отца в качестве неотчуждаемого имущества.

Кобос просто высказался в том смысле, что энкомьенды следует по-прежнему давать достойным испанцам, поселившимся в Индиях, и согласился с Альбой, что введение Новых Законов следует временно приостановить. Гарсия де Лоайса также поддержал концепцию дарования энкомьенд в вечное пользование – что, как он полагал, будет гарантировать королевский доход, обращение индейцев в христианство и мир в стране. Доктор Берналь, лиценциат Веласкес и лиценциат Грегорио Лопес поддержали выдачу пенсий конкистадорам и «умеренных» пенсий другим испанцам, прослужившим в Индиях на протяжении двух поколений. По их представлениям, конкистадоры не должны были взимать подати или иметь собственность в Испании, «чтобы полнее отождествиться с [новыми] землями»{1259}. (Грегорио Лопес был родом из Гуадалупе в Эстремадуре; его дядя, Хуан де Сирвела, был приором тамошнего иеронимитского монастыря. Его жена Мария даже носила фамилию Писарро – однако остается неясным, приходилась ли она родственницей завоевателям Перу{1260}.)

Третьего июля 1544 года Совет Индий объявил императору, что опасности, грозящие как индейцам, так и королевской репутации, столь велики, что отныне ни одна экспедиция не должна получать патент без его личного разрешения, а также разрешения Совета. Кроме того, было совершенно необходимо собрать совещание богословов, чтобы обсудить, «каким образом завоевания могут проводиться справедливо и без угрозы для совести». Хотя на этот счет и имелись установленные законы, «…мы совершенно уверены, что таковые не будут соблюдаться, поскольку люди, совершающие эти завоевания, не сопровождаются теми, кто удерживал бы их и указывал бы на совершение ими злых деяний. Алчность завоевателей, а также робость и покорность индейцев таковы, что мы не имеем уверенности в том, что какие-либо из наших инструкций будут соблюдаться. Возможно, будет благоразумным, если Ваше Величество прикажет созвать собрание ученых людей, богословов и законников, а также других, кого вам будет благоугодно пригласить, чтобы обсудить и поразмыслить над тем, каким образом завоевания должны совершаться, чтобы при том была соблюдена справедливость и не пострадала совесть. Необходимо разработать соответствующую инструкцию, принимая во внимание все, что может быть для этого необходимо; эта инструкция затем должна рассматриваться как закон для всех завоеваний, получивших одобрение этого совета, а также тех, что будут одобрены верховными судьями»{1261}.

Прения не утихали. Лас Касас и его сторонники писали памфлеты, провозглашая несправедливость ведущихся в Индиях войн «в соответствии со всеми законами, природными и божественными». Сепульведа и его сторонники предоставляли документы в доказательство того, что завоевания ведутся не только справедливо, но и мудро.

Все эти точки зрения передавались императору, находившемуся в то время в Германии, и некоторые представители Новой Испании приехали к нему туда, чтобы изложить свои взгляды лично. Принц-регент Филипп{1262} писал своему отцу, что он поговорил с представителями Нового Света и с «подходящими людьми» из Совета Кастилии и Совета Индий, однако, «поскольку предмет настолько обширен и имеет столь большой вес и значение», он, Филипп, не считает, что может принимать решение по этому вопросу, разрешить который может только его отец{1263}.

Филипп добавлял, впрочем, что Совету Индий очевидно необходим человек, чтобы навести порядок в Перу. Выше мы уже говорили об этом затруднительном моменте: все считали, что идеальным кандидатом мог бы быть Антонио де Мендоса, однако понимали, что его ценность в Новой Испании слишком велика, чтобы отправлять его в другое место. Альба и доктор Гевара настаивали, что в Перу нужно послать не летрадо – гражданского чиновника с университетским образованием, – а дворянина (кабальеро), человека, пользующегося доверием императора, но остальные члены совета сочли, что летрадо подойдет лучше всего{1264}.

Завершение этой непростой, но имеющей большое значение дискуссии произошло 25 октября 1546 года, когда Карл, теперь перебравшийся в город своей тетки, Мехелен, принял решение приостановить действие Новых Законов в тех пунктах, которые имели отношение к энкомендерос, «чтобы избежать потери в прибылях и, возможно, потери самой Новой Испании»{1265}.

Фрай Доминго де Бетансос, ведущий доминиканский деятель Новой Испании, воспринял это решение как личную победу. В сентябре он пишет, что все законы, провозглашаемые на основе представления о том, что индейцы должны продолжать существовать, являются «опасными, неверными и разрушительными для всего, что есть хорошего в республике»{1266}. Законы, подразумевающие, что рано или поздно индейцы исчезнут с лица земли, напротив, являются здравыми и полезными. Он добавлял также, что, как и епископ Сумаррага, желает отправиться в Китай, где «туземцы намного более разумны, нежели в Новой Испании»{1267}.

Лас Касас, разумеется, придерживался другого мнения. В письме, посланном из Чьяпаса и датированном 15 сентября, он писал, что все, кто настаивал на отмене Новых Законов, заслуживают того, чтобы быть повешенными, выпотрошенными и четвертованными («merecen ser hechos cuartos»){1268}.

Решение, принятое в Мехелене, шло вразрез с желаниями Карла. Он был, однако, сильно обеспокоен мятежом Гонсало Писарро в Перу, частично спровоцированным Новыми Законами.

Энкомендерос Новой Испании вздохнули с облегчением – оно было настолько велико, что второй день после Рождества в 1546 году был даже специально выделен для всеобщего празднования. В этот год они перенесли разрушительную эпидемию оспы, которая унесла жизни тысяч людей; кроме того, случился еще один мятеж чернокожих африканских рабов, напугавший всех.

На глазах энкомендерос также развернулась открытая распря между двумя наиболее выдающимися друзьями индейцев – Лас Касасом и Мотолинией. Это произошло из-за того, что простой францисканский монах, каким был Мотолиния, в то время не имел права крестить индейцев. В одном случае он попросил Лас Касаса сделать это вместо него, но тот отказался, поскольку счел, что индеец, о котором шла речь, недостаточно подготовлен. Мотолиния, полагавший, что христианская вера должна распространяться со сколь возможно большей быстротой, не мог ему этого простить. В результате Лас Касас, используя свои связи, стал препятствовать его назначению на епархию{1269}.

Однако не может быть сомнений, что энкомендерос были рады, когда Гарсия де Лоайса в конце концов оставил председательское место в Совете Индий, когда в феврале 1546 года он сделался инкисидором-хенераль (вскорости после этого он умер). Его должность наследовал Луис Уртадо де Мендоса, старший брат вице-короля.

Дон Луис был одним из тех дворян, чье образование формировалось под воздействием Петра Мартира. Он был настолько же ренессансным правителем, каким его отец был в Гранаде (где Луис провел свои молодые годы) и каким был его брат в Новой Испании. Много усилий он отдал строительству собора в Гранаде – наиболее яркого ренессансного собора Испании, чертежи к которому делал Педро Мачука, по слухам, работавший с Микеланджело. Луис Уртадо де Мендоса был также вдохновителем разработки проекта ренессансного дворца Алькасар в Севилье, архитектором которого был тот же Мачука. Мендоса носил титулы вице-короля Каталонии и капитан-генерала Наварры.

В момент своего назначения председателем Совета Индий Уртадо де Мендоса находился в Регенсбурге вместе с королевским двором. Император рассказал ему о том, какое большое напряжение создали энкомендерос{1270}.

Утверждение братьев Мендоса на двух наиважнейших постах в империи служило наглядным выражением того, насколько большое значение имела их фамилия, а также того факта, что несмотря на преобладание во множестве областей принадлежавших к среднему классу летрадос, на ведущих позициях император все же предпочитал аристократов. Младший брат обоих Мендоса, Диего, высокообразованный и обладающий творческим умом, в 1544 году занимал должность посла в Венеции, а в 1545 году переместился в Рим – критическую точку тогдашней дипломатии. Характеризующим его штрихом является то, что в качестве чтения в свое путешествие в Венецию он взял «Амадиса» и «Селестину».

На самом деле, в 1546 году вице-король Мендоса переживал серьезный кризис, поскольку Тельо де Сандоваль представил против него список из сорока четырех обвинений. Вице-королю, в частности, вменялось в вину, что он покровительствовал своим друзьям – Луису дель Кастилья, своему майордомо Герреро, нотариусу Турсиосу и другим. Он также обвинялся в получении подарков в обмен на покровительство, в жестоком обращении с индейцами на своих фермах, в том, что не отсылал в Испанию королевскую долю доходов и пускал прибыли некоторых учреждений на неподобающие цели. Мендосу обвиняли и в том, что он вынудил свою сестру Марию выйти замуж за Мартина де Лусио, престарелого конкистадора, впервые прибывшего в Новую Испанию с Панфило де Нарваэсом{1271}. Еще более серьезно звучало утверждение, что он покрыл убийство, совершенное его другом Педро Пако.

Ответы Мендосы были подготовлены к 30 октября 1546 года. Он также составил собственный список, состоявший из более 300 вопросов, на которые должны были ответить самые выдающиеся жители Мексики. Затем он с успехом представил свое дело перед Советом Индий. Однако еще до этого экономика Новой Испании претерпела значительные изменения.

Среди других перспективных конкистадоров во владениях Мендосы был и некий Хуан де Толоса – как мы можем предположить, баск родом из Гипускоа. Во всяком случае, именно оттуда происходит его фамилия, а Толоса на протяжении многих поколений была важным перевалочным пунктом на дороге из Сан-Себастьяна в Бургос. Хуан де Толоса женился на Леонор, дочери великого Кортеса от Исабель, дочери Монтесумы. Как-то раз, в начале сентября 1546 года, Толоса разбил лагерь у подножия Сьерро-де-ла-Буфа в центральной Мексике, недалеко от места, где позднее возник город Сакатекас. В обмен на привезенные из Испании красивые безделушки он получил от местных индейцев в подарок несколько камней, в которых, согласно оценке знающего человека в Ночистлане, оказалось высокое содержание серебра. Устроенные поблизости рудники превзошли все, что было открыто в этой области до сих пор. Толоса основал город, впоследствии названный Сакатекасом, и вместе с несколькими другими испанцами превратил это место в серебряную провинцию.

Из упомянутых испанцев наиболее важную роль играли Кристобаль де Оньяте, герой войны с индейцами-миштонами, и Диего де Ибарра, также принимавший участие в этом конфликте. В плане достижений Оньяте ушел далеко вперед относительно Толосы, поскольку в конце он оказался владельцем тринадцати серебряных рудников, сотни рабов и великолепной резиденции с часовней. Наконец-то стало казаться, что Новая Испания собирается оправдать расходы, пошедшие на ее завоевание. Были, разумеется, и проблемы, одна из которых заключалась в том, что возле Сакатекаса не протекало ни одной реки, ввиду чего все производственные механизмы должны были работать на конной тяге – или на рабском труде. Как бы там ни было, новости взбудоражили всю колонию.

Известия прибыли как раз вовремя, чтобы успеть дойти до сведения создателя Новой Испании, в то время проживавшего в Севилье, в доме на площади Сан-Лоренсо. В октябре 1547 года Эрнандо Кортес переселился в дом своего друга Хуана Родригеса де Медина за пределами Севильи, где и скончался 2 декабря 1547 года, составив завещание, – предположительно в возрасте шестидесяти шести лет{1272}.

Кортес преобразил историю Испании и обеих Америк. Ничто уже не было прежним после его удивительного достижения, когда он привел несколько сотен испанцев к победе над могущественной туземной монархией. Как нетрудно представить, все могло бы обернуться совершенно иначе, если бы во главе испанцев стоял какой-нибудь менее сообразительный военачальник, который бы не увидел важности переводчиков, который бы не обладал Кортесовым даром соблюдать спокойствие в трудные моменты, который бы не поверил, как поверил Кортес, что, помимо тяги к золоту и славе (хотя и это, несомненно, сыграло значительную роль), мешики вскорости не смогут противостоять христианскому богу с сопутствующими святыми, не говоря уже о Деве Марии.

Тактика Кортеса с похищением Монтесумы впоследствии копировалась сотни раз, и не только в Перу. Мастерство, с которым он преобразовал Америки, используя лишь небольшой отряд солдат, вдохновило множество других завоевателей, поверивших, что с помощью горстки кавалерии они тоже могут завоевать себе королевство.

Однако победа, по всей видимости, не принесла великому конкистадору успокоения, и его страна нисколько не помогла ему в этом. Испанский король, император Карл, так и не простил Кортесу того, что он, в сущности, устроил мятеж против Диего Веласкеса, и не сделал его европейским военачальником, что могло бы преобразовать всю историю Европы. Жизнь Кортеса после 1525 года была исполнена разочарования и горестей.

Несколько современников Кортеса умерли приблизительно в одно время с ним. Кобос, великий заведующий делами Индий и множеством других, скончался в своем дворце в Убеде в мае 1547 года. Другие члены Совета – Суньига, Пардо де Тавера, Гарсия де Лоайса, Осорно – отошли в лучший мир на протяжении двух лет, предшествовавших смерти Кортеса.

Император Карл, должно быть, чувствовал себя одиноким в 1550 году, когда ему довелось встретиться с рядом самых сложных моментов своей жизни.

Глава 45

Лас Касас и Сепульведа

Есть качества, всегда благие на любом наречье…

Кастильоне, «О придворном»

Лас Касас вернулся в Испанию в 1547 году. Он остановился в монастыре Сан-Грегорио в Вальядолиде – восхитительном дворце-монастыре рядом с церковью Сан-Пабло. С ним прибыл фрай Родриго де Андрада, который представлял индейские племена Оахаки и Чьяпаса и желал выступить от их лица перед Советом Индий. На повестке дня у Лас Касаса было и кое-что более соответствовавшее его интересам: ответ на последний диалог Хуана Хинеса де Сепульведы, «Demуcrates Segundo»[162]. Лас Касас настаивал, что эта книга должна быть пересмотрена университетами Алькалы и Саламанки.

Сепульведа только что закончил свой знаменитый перевод аристотелевской «Политики», а также новый трактат об отношении к индейцам. Трактат был отвергнут Советом Индий, однако затем представлен на одобрение Совета Кастилии – который, по словам Лас Касаса, не имел об Индиях ни малейшего представления. Видимо, предположил Лас Касас, Сепульведа надеялся, что «люди, ничего не знающие о том, что происходит в Индиях, не заметят скрытого яда». Однако случилось так, что Совет Кастилии направил последний труд Сепульведы на рассмотрение богословов Саламанки и Алькалы, где часто обсуждались вопросы, стоит ли публиковать то или иное произведение. По зрелом размышлении они сочли, что работа недостойна публикации, поскольку содержащиеся в ней суждения кажутся необоснованными. Доктор Диего Коваррубиас прочел в Саламанке несколько лекций, критикуя идею о том, что низкий культурный уровень индейцев оправдывает войну против них. Он «сомневался, что американских индейцев следует причислять к людям, рожденным, чтобы повиноваться»{1273}.

Одним из тех, кто остался в стороне от этих прений, как ни странно, оказался епископ Кирога. В 1548 году, все еще будучи епископом Пацкуаро – бывшей столицы Мичоакана, – он временно вернулся на родину, чтобы помочь с определением границ и статусов епархий Новой Испании. Пребывая в Кастилии, он написал трактат (ныне утерянный) «De debellandis Indis»[163] – о том, было ли вообще справедливым вести войну против индейцев. Кирога, в своей противоречивой манере, считал, что война была в большинстве случаев справедливой, поскольку привела индейцев ближе к христианству{1274}. Приблизительно то же самое говорили мусульмане о рабстве.

Сепульведа написал принцу Филиппу, прося о формальной встрече с богословами для обсуждения своей книги, но Филипп покинул Вальядолид до того, как успел ответить, направляясь в поездку по Европе. Тогда Сепульведа поехал в Рим, где, к добру или к худу, его книга наконец-то появилась на свет. В апреле 1549 года король Карл издал беспрецедентный указ, приостанавливавший все завоевания и экспедиции (включая энтрадас) до тех пор, пока диспут между Лас Касасом и Сепульведой не будет завершен и не станет ясно, можно ли считать эти экспедиции законными.

Декларация от апреля 1549 года, озаглавленная «О том, как следует совершать новые открытия», уточняла этот вопрос. Отныне духовные лица должны были разъяснять, что они явились в Новый Свет прежде всего для того, чтобы заручиться дружеским отношением индейцев и их согласием вверить себя императору и Богу. Конкистадорам предписывалось не похищать индейских женщин и платить за все, что они берут во владениях индейцев, – по низким расценкам, устанавливаемым представителями Церкви. Испанцы не имели права использовать силу, за исключением самозащиты, но и в этом случае лишь сообразуясь с необходимостью. За любое отклонение от этих правил предполагалось суровое наказание – «…ввиду важности, какую имеет этот вопрос для восстановления достоинства короля и людей, совершающих эти завоевания, а также ради сохранения и возвеличения этих земель». Возможно, эта примечательная декларация вышла из-под пера Лас Касаса{1275}. Так ли это было или нет, но уже на следующий месяц мы находим Лас Касаса пишущим фраю Доминго де Сото, теперь одному из передовых испанских богословов, и весьма интересующемуся вопросом о том, как следует обращаться с индейцами.

Лас Касас соглашался с тем, что, хотя Новый Свет находится далеко, но связанные с ним вопросы лежат близко. Он сожалел о том, что даже благочестивые миссионеры предлагают противоречивые советы относительно того, что следует делать. По его словам, некоторые из монахов были подкуплены деньгами конкистадоров, другие так и не выучили языки, необходимые для прогресса в деле обращения индейцев (а в их число входил и сам Лас Касас!), еще кто-то вообще не имел представления о том, что происходит. Один монах (предположительно, речь шла о де Сото) съел бумагу, на которой перед этим подписал свое согласие на введение энкомьенд в вечное пользование. «Где еще в мире, – продолжал Лас Касас, – разумные люди, живущие в счастливой и густонаселенной стране, оказывались покорены в столь жестоких и несправедливых войнах, которые мы называем конкистой, а затем поделены между теми же жестокосердными мясниками и тираническими грабителями, словно неодушевленные предметы… обращены в адское рабство, хуже чем во времена фараоновы, где с ними обращались бы как со скотом, который взвешивают на мясном рынке, и, упаси Бог от такой метки, смотрели бы на них так, словно они ничтожнее клопов? Как можно верить словам тех, кто поддерживает подобные беззакония?»{1276}

Четвертого июля 1549 года аристократ Луис Веласко был назначен преемником Мендосы на посту вице-короля (предложение Мендосы, чтобы ему на смену был временно определен его сын Франсиско, король предпочел оставить без внимания). Веласко был достоин возложенной на него задачи. Он происходил из семейства коннетабля Кастилии, до этого был вице-королем Наварры и, подобно многим, женился на внучке первого герцога Инфантадо[164]. Как нетрудно представить, он был привычен к роскоши и вскорости установил традицию обедать в обществе сорока человек ежедневно.

Мендоса написал Веласко, описывая должность, которую ему оставляет. По его словам, каждый желал, чтобы правительство соответствовало его представлениям, а разнообразие взглядов было очень велико. Мендоса обычно выслушивал все предлагаемые ему советы и, как правило, говорил, что идея заслуживает внимания и он обязательно ею воспользуется. Его целью было избежать внезапных перемен, особенно в отношении туземного населения, поскольку перемен и без того было сделано такое множество, что он удивлялся, как люди еще не посходили с ума от них. Несмотря на обилие советов, свою помощь предлагали немногие. Секретом хорошего управления, согласно Мендосе, было делать поменьше, и делать это не торопясь, поскольку «большинство задач решаются именно таким образом, и лишь таким образом можно избежать впадения в заблуждение». Его основной заботой было поддерживать хорошие отношения с судьями и младшими чиновниками.

Мендоса сообщил Веласко, что испанцы не станут слушать ничего из того, что им говорят, если к ним не будут относиться как к благородным господам. И неудивительно – ведь богатства, из которых корона получала свою долю дохода, принадлежали им: они владели серебряными рудниками, тутовыми деревьями, из которых добывался шелк, а также овцами. То, что производили индейцы, имело гораздо меньшую ценность. Это необходимо было принять во внимание.

К индейцам, наставлял Мендоса своего преемника, следует относиться как к детям короны, любить их и наказывать в этом духе. С их трудом в качестве слуг и носильщиков необходимо покончить, но не следует торопить события, чтобы не вызвать недовольства испанцев. Впрочем, нельзя не признать, что многие индейцы несомненно лживы и изворотливы, и имеют привычку, когда судебное дело решено не в их пользу, через какое-то время снова поднимать тот же вопрос, надеясь, что дело попадет к другому судье или что все уже забыли, в чем оно состояло. Сам он, Мендоса, никогда не наказывает индейцев за ложь, поскольку боится, что после этого они могут вообще перестать приходить к нему со своими проблемами. У него отведены для них специальные часы по понедельникам и четвергам, однако он готов принимать их в любое время, невзирая на их «запах пота и прочие дурные ароматы. Многие думают, что индейцы – смиренные люди, терпящие унижения и непонимание. Другие считают их богатыми и ленивыми бродягами. Ни те, ни другие не правы. Суть в том, что к ним нужно относиться точно так же, как и ко всем остальным людям»{1277}.

Тем временем самого Мендосу назначили вице-королем Перу. Впрочем, если он чувствовал себя недостаточно здоровым, он мог остаться в Мексике и отправить в Перу Веласко. Этот вопрос они должны были решить между собой.

Двадцать третьего сентября 1549 года Сепульведа написал принцу Филиппу, утверждая, что «посредством обмана, связей и махинаций» Лас Касасу удалось предотвратить публикацию его книги «Demуcrates Alter»[165], и любые ее копии, достигшие Индий, немедленно конфискуются, а также что Лас Касас – «этот склочный и беспокойный тип» – написал против Сепульведы «скандальное и диавольское исповедальное письмо». Он считал, что его дело должно обсуждаться в Совете Индий. Однако Лас Касас, Андрада[166] и другие принялись приводить доводы против идеи раздачи энкомьенд в вечное пользование и сумели поколебать мнение некоторых членов Совета. Лас Касас сумел задержать принятие решения до того момента, когда император Карл вернулся из Германии. Берналь Диас дель Кастильо, приехавший из Гватемалы, чтобы подтвердить необходимость наследования энкомьенд, вернулся в Новую Испанию со следующим замечанием: «Вот так мы и движемся, словно хромой мул, от плохого к худшему, от одного вице-короля к другому, от правителя к правителю»{1278}.

В августе 1550 года эпический спор между Сепульведой и Лас Касасом достиг критической точки, вылившись в формальный диспут, который состоялся в Вальядолиде, в монастыре Сан-Грегорио{1279}. Это был подходящий год: лучшие историки, изучавшие испанский мир, подтвердят, что он знаменовал собой кульминацию испанской цивилизации. Впрочем, воспоминания о темном прошлом еще не были стерты до конца. Так, в Новой Испании в Оахаке вспыхнуло восстание сапотеков, лидер которого провозгласил себя Кецалькоатлем.

Диспут между Лас Касасом и Сепульведой был организован Марией Богемской и ее мужем, Максимилианом Австрийским, которые были регентами Испании на период отсутствия императора Карла и принца-регента Филиппа.

В хунту из пятнадцати человек входили семь членов Совета Индий: Луис Уртадо де Мендоса, Гутьерре Веласкес, Грегорио Лопес, Франсиско Тельо[167], Эрнан Перес де ла Фуэнте{1280}, Гонсало Перес де Рибаденейра{1281} и Грасиан де Бривьеска{1282}; четыре богослова: доминиканцы Доминго де Сото, Мельчор Кано и Бартоломе Карранса и францисканец Бернардино де Аревало; два члена Совета Кастилии: лиценциат Меркадо де Пеньялоса и доктор Бернардино де Анайя{1283}; лиценциат Педро де Педроса{1284} из Совета Военных Приказов; а также епископ Сьюдад-Родриго Педро Понсе де Леон{1285}.

Францисканец фрай Бернардино де Аревало с самого начала заболел, так что на самом деле хунта состояла из четырнадцати человек. Этим людям предстояло решить, какая из двух точек зрения правильная – Хуана Паласиоса Рубиоса, утверждавшего, что папа имеет абсолютную власть, а следовательно, ею обладают и католические короли, или же доминиканцев, отрицавших абсолютную власть папы, и следовательно, косвенно, и власть католических королей.

Сото вынес на обсуждение вопрос:

«Цель, ради которой ваши светлости собрались здесь… в общих чертах заключается в том, чтобы обсудить и решить, какая форма правления и какие законы лучше всего смогут послужить проповеди и распространению нашей католической веры в Новом Свете… а также исследовать, какая форма организации необходима, чтобы держать население новых земель в повиновении императору, без ущерба для его королевской чести и достоинства и в соответствии с буллой [папы] Александра [VI]».

Основным пунктом на повестке дня была справедливость ведения войны против индейцев.

Сепульведа говорил на протяжении трех часов, по существу излагая краткое содержание своей работы «Demуcrates Alter», в которой косвенно обвинял Лас Касаса в ереси, – его персонаж Леопольдо был немцем, «значительно испорченным ошибочными лютеранскими суждениями»; персонаж Демократ представлял противоположные взгляды.

Аргументы Сепульведы в защиту легальности завоеваний основывались, во-первых, на тяжести грехов, совершаемых индейцами – в первую очередь имелось в виду их идолопоклонничество и преступления против природы, а во-вторых, на природной низменности индейцев, обязывавшей их служить испанцам. Здесь можно вспомнить Аристотеля, приведя его наблюдение, что некоторые люди от природы занимают низшее положение, – индейцы, таким образом, отличаются от испанцев так же, как обезьяна отличается от человека.

Сепульведа цитировал свой труд «Demуcrates Alter»:

«…сравним же благословенные качества, какими наделены испанцы, – рассудительность, вдохновение, великодушие, умеренность, гуманность и религиозность, – с качествами этих «hombrecillos»[168], среди которых вы едва ли найдете даже след человечности, у которых не только не развита наука, но нет и письменности, которые никак не увековечивают память о своей истории, если не считать нескольких туманных и смутных намеков на некоторые вещи в некоторых рисунках. Нет у них и писаных законов, но лишь варварские учреждения и обычаи. У них нет даже понятия частной собственности.

Что же до испанцев, то разве Лукан, Сенека, Исидор[169], Аверроэс и Альфонсо Мудрый не свидетельствуют о разумности и дерзновении этой нации, начиная от времен Нумансии[170]? Разве храбрый Кортес не подчинил Монтесуму с его ордами в его собственной столице? Как можем мы сомневаться в том, что эти народы – столь нецивилизованные, столь варварские, настолько погрязшие во множестве бесчестий и бесчинств, были завоеваны справедливо, именем такого превосходного, благочестивого и справедливого короля, каким был Фернандо Католик, а также того, который теперь называется императором Карлом, усилиями самой гуманной нации, превосходной во всевозможных добродетелях?»

Третий довод в пользу завоевания состоял в распространении веры, которое гораздо легче осуществлять, если туземцы сперва будут подчинены. И наконец, завоевание необходимо, чтобы защитить слабых среди самих туземцев, – здесь Сепульведа перешел к обличению человеческих жертвоприношений и каннибализма.

За этим последовало обсуждение указания, содержащегося в Евангелии от Луки, 14:23, столь впечатлившего папу Павла: «Пойди по дорогам и изгородям и убеди их прийти, чтобы наполнился дом мой». Сепульведа доказывал, что этот пассаж оправдывает ведение войны ради приобщения индейцев к стаду. Лас Касас не мог спорить с этим доводом, поскольку многие императоры, да и сами папы, сражались во имя принципов, которые полагали справедливыми.

Если никакая опасность не грозит, проповедники могут идти в новые земли в одиночку. В опасных же местах следует сперва построить крепости на границах, и уже затем понемногу перетягивать людей на свою сторону.

Сепульведа добавлял:

«В отношении рассудительности, добродетели и гуманности индейцы занимают такое же низшее положение по отношению к испанцам, как дети по отношению ко взрослым, женщины к мужчинам, как свирепые и жестокие по отношению к смиреннейшим, как непомерно несдержанные по отношению к умеренным и выдержанным, а также, как я уже сказал, как обезьяны по отношению к людям{1286}.

И не следует думать, что до прибытия христиан индейцы жили спокойно, наслаждаясь описанным поэтами сатурническим миром. Напротив: они вели беспрестанную и яростную войну друг против друга, с такой свирепостью, что почитали победу ничтожной, если не могли удовлетворить свой чудовищный голод плотью врагов. Их бесчеловечность была еще более чудовищной ввиду того, что они столь разнились от непокоренных и диких скифов, также питавшихся человеческой плотью, поскольку эти индейцы обладали такой трусостью и робостью, что едва могли выдержать вид наших солдат, и зачастую многие тысячи их отступали и бежали, как женщины, перед весьма немногими испанцами, число которых не превышало и сотни»{1287}.

Сепульведа утверждал, что «…хотя некоторые из них [индейцев] выказывают талант к определенным ремеслам, такой довод нельзя принимать всерьез… поскольку мы можем видеть, что некоторые небольшие животные, птицы и пауки совершают вещи, которые никакое человеческое умение не в состоянии полностью повторить…» Этот аргумент впоследствии широко использовался единомышленниками Сепульведы. Можно вспомнить, что и Буркхардт писал о том, что «насекомые сообщества… гораздо более совершенны, чем человеческое состояние, однако они не обладают свободой»{1288}.

Лас Касас появился на второй день дебатов. Он напал на историка Овьедо практически с тем же пылом, с каким до этого нападал на Сепульведу. Его речь была невыносимо длинна и утомила аудиторию. Он прочел целиком свою работу «Argumentum Apologiae» («Доводы в оправдание»), исчислявшуюся 550 страницами на латыни в 63 параграфах{1289}, и эта речь растянулась на пять дней{1290}. Сепульведа говорил, что Лас Касас остановился лишь потому, что судьи более не могли его слушать.

Лас Касас приводил обширные выдержки из своей «Historia Apologйtica», в которой он доказывал, что американских индейцев можно сравнить с народами, населявшими Европу в древности, и сравнение будет в их пользу; что они в некоторых отношениях превосходят римлян – будучи более религиозными, – и лучше воспитывают своих детей (это так: образовательная система в древней Мексике несомненно заслуживала внимания), дают им больше знаний для обустройства дальнейшей жизни, их брачные обычаи более разумны, что индейские женщины благочестивы и трудолюбивы, а храмы в Юкатане можно сравнить с египетскими.

Он обильно цитировал Аристотеля – тем самым уравнивая счет с Сепульведой, который, как мы помним, переводил этого философа. По всей видимости, Лас Касас был согласен с Аристотелем в том, что некоторые люди рождаются рабами – так же, как некоторые люди рождаются с шестью пальцами или лишь одним глазом; однако он не считал, что индейцы подпадают под эту категорию. Он полагал, что «…все народы в мире состоят из людей… все они обладают пониманием и волей, все имеют пять внешних чувств и четыре внутренних. Все радуются добрым качествам и испытывают удовольствие при виде радостного и приятного, все ощущают сожаление и отвращение при виде зла… Сегодня не существует и не может существовать ни одного народа, сколь бы варварскими, свирепыми или порочными ни были его обычаи, который бы не тянулся и не обращался ко всем политическим добродетелям и ко всей гуманности, присущим семейному, общественному и разумному человеку».

Лас Касас говорил так, как если бы все индейцы – мешики и перуанцы, а также таино и майя – были одним народом. В своей «Historia Apologйtica» он в своем универсализме предвосхитил Руссо:

«…таким образом, мы видим, что у них были могущественные королевства, множество людей жили общественной жизнью, были великие города, короли, судьи и законы, люди, занимавшиеся торговлей, продававшие, покупавшие, ссужавшие деньги и заключавшие всевозможные контракты по законам всех народов. Так нельзя ли считать доказанным, что доктор Сепульведа неправедно и порочно обвинил этих людей, либо по злому умыслу, либо по незнанию истинного учения Аристотеля?.. Даже если индейцы действительно варвары – из этого еще не следует, что они неспособны иметь правительство и должны управляться другими, за исключением обучения христианскому вероучению и допущения к таинствам. Они не являются ни невежественными, ни бесчеловечными, ни подобными скотам… Они взращивают дружеские чувства и привычны жить в населенных городах, где имеют мудрое управление в делах как мирных, так и военных… [Их жизнь] поистине управлялась законами, которые во многих отношениях превосходили наши собственные и могли бы завоевать восхищение афинских мудрецов».

Затем Лас Касас принялся рассуждать о присущей индейцам удивительной «заботе о своем спасении и своих душах…» Он утверждал, что туземцы наделены простотой и искренностью и от природы «умеренны и смиренны». Также, доказывал он, доводы его противников подразумевают, будто Бог был настолько небрежен, что, создав столь бесчисленное количество разумных душ, позволил человеческой природе («к которой Он столь всецело устремлен и о которой столь печется») сойти с пути истинного в столь бесконечно малой части человечества, какую составляют эти народы.

Лас Касас утверждал, что даже греки и римляне, жившие в высокоразвитых государствах, могли называться варварами, когда они совершали варварские деяния. Можно ли называть варварами американских индейцев из-за того, что у них нет письменности? Испанские миссионеры свидетельствовали о красоте индейских языков; например науатль, язык, на котором говорили в Мексике, чрезвычайно благозвучен.

«Варвары являются таковыми ввиду своего порочного характера или же из-за скудости земель, на которых они проживают. Им недостает здравого рассуждения и образа жизни, приличествующего человеческим существам. У них нет законов, чтобы управлять ими… их образ жизни весьма напоминает жизнь свирепых животных… Варвары подобного рода очень редко встречаются в любой части света, и довольно немногочисленны в сравнении с остальной частью человечества»{1291}.

Человеческие жертвоприношения? Лас Касас едва не дошел до оправдания такой практики:

«Как напоминает нам Страбон, сами мы, испанцы, что сейчас обвиняем несчастных индейцев в человеческих жертвоприношениях, имели обычай приносить в жертву пленников и их лошадей… Нет шага более великого и более тяжелого для человека, чем оставить религию, которую он некогда принял… Нет лучшего способа поклонения Господу, нежели через жертву».

Таким образом, Лас Касас признавал искренность языческой веры, даже несмотря на то что она была идолопоклоннической, и оправдывал жертвоприношение язычников, поскольку те предлагали наиболее ценное из того, что имели – свою жизнь – Богу{1292}. Он добавлял: «Что принесение в жертву Богу человеческих существ не является всецело отвратительным деянием, можно видеть из того, что Бог повелел Аврааму принести Ему в жертву своего единственного сына»{1293}.

Ознакомившись с этим примечательным заявлением, судьи затем поговорили с каждым из двух участников диспута, после чего попросили фрая Доминго де Сото кратко изложить доводы противников в резюме{1294}. Он превосходно справился с задачей, и текст передали Сепульведе, чтобы тот смог ответить на возражения Лас Касаса. После этого судьи удалились, договорившись встретиться снова 20 января 1551 года после того, как изучат резюме.

В январе, однако, выяснилось, что некоторые из судей столкнулись с трудностями. Епископ Понсе де Леон, к примеру, обнаружил, что ему как раз в это время необходимо навестить свою епархию. Фрай Доминго де Сото по совету Самано высказал желание сократить заседание, а присутствие фрая Мельчора Кано и фрая Бартоломе Каррансы было под сомнением, поскольку оба должны были присутствовать на Тридентском соборе. Они предложили выслать свои мнения в письменной форме{1295}.

В начале 1551 года судьи решили, что им необходимо больше времени, чтобы вынести свои суждения. Затем начался великий пост. Сото по-прежнему пытался вообще уклониться от присутствия на совещании. Кано с Каррансой, а также Миранда, епископ Сьюдад-Родриго, оставались в Тренте{1296}. Впрочем, Кано, по-видимому, продолжал размышлять о предмете этого диспута: по настоянию иезуитов во главе с фраем Диего Лаинесом, могущественным вторым генералом этого ордена, он поддержал на соборе резолюцию о том, что все люди, независимо от цвета их кожи, обладают душой, способной обрести спасение{1297}.

В середине апреля 1551 года наконец-то началась вторая сессия Вальядолидского диспута. Большая часть обсуждений вращалась вокруг папских дарственных булл, данных католическим королям. За время перерыва между сессиями Лас Касас написал Сепульведе продуманный ответ – однако судьи его не прочли. Сепульведа, со своей стороны, подготовил бумагу касательно подарка Александра VI: «Против тех, кто осуждает или противоречит булле и указу папы Александра VI, коими дается католическим королям и их наследникам право покорять Индии и подчинять варваров [тем самым обращая их] к христианской религии и приводить их в границы своей империи и юрисдикции».

После этого возникло некоторое замешательство. Лас Касас утверждал, что судьи вынесли решение, «благоприятное для взглядов епископа [т. е. его самого], однако, к несчастью, установленный Советом образ действий не был достаточно четко оговорен». Сепульведа же писал одному из друзей, что Совет «счел справедливым и законным, чтобы варвары Нового Света были переданы во власть христиан; лишь один из богословов выразил несогласие[171]». Записи со второй сессии были, видимо, большей частью утеряны, или же «по крайней мере, до сих пор не обнаружены»{1298}. Обе стороны заявляли о своей победе; однако, судя по всему, большинство членов Совета все же поддержали нормы, предложенные Лас Касасом, – так что можно считать Лас Касаса выигравшим этот спор.

На протяжении последующих месяцев Совет Индий пытался заполучить вынесенное судьями решение в письменном виде. До сих пор не обнаружено ни одной записи их мнений, за исключением суждения доктора Бернардино де Анайя, одобрявшего завоевание в целях распространения веры и пресечения прегрешений индейцев против природы – при условии, однако, что экспедиции будут финансироваться короной и возглавляться людьми «ревностными на службе королю, показывающими индейцам добрый пример и действующими ради блага туземцев, а не ради золота». Он высказывал желание пересмотреть текст «Рекеримьенто».

В заметках к собственному изданию 1555 года «Сьете Партидас», средневекового свода законов короля Альфонсо Мудрого, Лас Касас поднимал множество интереснейших вопросов. Чем оправдано доминирование испанцев в Новом Свете? Тем, что они ближе расположены? Нет, поскольку Португалия находится ближе. Тем, что они умнее других народов? Тоже нет: греки, африканцы (!) и азиаты были умнее. Тем, что индейцы поклоняются идолам и совершают противоестественные преступления? Однако многие индейцы живут совершенно обыкновенной жизнью в городах, в некоторых отношениях превосходящих города Испании. Превосходство в оружии? Что за недостойный аргумент! Лас Касас опубликовал небольшую работу относительно своих разногласий с Сепульведой – «Aquн se contiene una disputa o controversнa»[172] (1552), на которую Сепульведа ответил своей «Proposiciones temerosas y escandalosas»[173] (как и его «Demуcrates Alter», эта работа не была опубликована вплоть до XIX столетия){1299}.

Совершенно очевидно, что Лас Касас добивался от судей декларации о том, что «в отсутствии явной угрозы в новые страны следует посылать только проповедников». Именно это считал желательным относительно мусульман каталонский богослов и поэт Раймунд Луллий в XIII столетии, и это пытался внедрить Лас Касас в Гватемале под властью Альварадо – довольно похоже на то, что иезуиты собирались сделать в Парагвае или в более поздних миссиях, посланных из Испании в Калифорнию, Нью-Мексико и Техас. Доктрина Сепульведы была менее ясна. Он так и не добился удовлетворения от того, что был понят.

Совет Индий продолжал ждать письменных ответов от членов хунты. Ожидание длилось и длилось. Возможно, корона и не желала откровенного решения; возможно, она предпочитала сложившийся компромисс.

На практике вышло так, что в Испании спор выиграли благожелательно настроенные монахи, а в Индиях, «на местах», торжествовали победу поселенцы. Возможно, в то время никто этого и не заметил, поскольку все были поглощены распрями, происходившими на родине, в Европе.

Книга VI

Заключение

Глава 46

Рыцарь Черного Орла: Филипп и его роль во Фландрии

Вполне оправданно, если правитель, заключающий сделку с лисой, сам перенимает лисьи повадки, в особенности когда этого требует общественное благополучие.

Юст Липсий, «Политики»

В конце 1540-х годов Европа была охвачена войной. Впервые в истории большая европейская война велась на территории Германии. На одной стороне выступал католический император, стоявший не только за объединение христианских земель, но за распространение христианства по всему миру; на другой были протестантские государства, занимавшие позицию ярко выраженного партикуляризма. Карл, теперь вдовец{1300}, в мирное время обычно предававшийся меланхолии, был рад снова оказаться на театре военных действий. «Я вижу перед собой счастливейшего человека в мире», – писал в 1536 году посланник его брата Фернандо, Мартин де Салинас, об императоре и войне в Провансе{1301}. (Именно благодаря Салинасу Фердинанд смог получать столь полную информацию об Индиях{1302}.)

Двадцать шестого июня 1546 года папа Павел III (Фарнезе) подписал договор, соглашаясь поддерживать Карла против протестантов. Однако 6 июня того же года Франция с Англией подписали свой договор в Гине, Па-де-Кале, который освобождал обе эти страны от каких-либо обязательств перед Карлом. Ровно через месяц, двадцать шестого июля, армия протестантских князей подошла к Дунаю, угрожая отрезать войска Карла, однако его пронесли в паланкине до реки Инн, где он 13 августа присоединился к папским войскам. На следующий день организованный протестантами Шмалькальденский союз формально бросил ему вызов, прислав в традиционной манере герольда. Карл собрал свою армию, состоявшую из 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч конницы, после чего объединил эти силы с пятью тысячами кавалеристов голландского графа Эгмонта ван Бюрена.

Первое сражение состоялось 31 августа при Ингольштадте. Карл принял в нем участие, выехав во главе своих войск, с ним были герцог Альба и Эгмонт. Благодаря победе в этом сражении Карл к концу 1546 года завоевал контроль над югом Германии. На самом деле это была победа Альбы, тогда находившегося на пике своих полководческих способностей.

К Рождеству 1546 года Карл дошел до Хайльбронна в Вюртемберге. Он был утомлен – с августа ему приходилось ночевать в сорока различных местах. Следующей весной, в апреле, при поддержке своего брата Фердинанда с его сыном Максимилианом и коварного Морица Саксонского он разгромил курфюрста Иоганна-Фредерика Саксонского при Мюльберге под Лейпцигом, на Эльбе. Иоганн-Фредерик не предполагал, что Карл способен перебраться вброд через Эльбу при Мюльберге. Карл заметил: «Vine, vi y Dios conquistу»[174]. Альба привел пленного курфюрста к Карлу, который обошелся с ним презрительно. Затем император продолжил наступление на север, к Виттенбергу – месту, где Лютер впервые бросил свой вызов и которое Иоганн-Фредерик сдал 4 июня, чтобы избежать осады. Это стало величайшим триумфом Карла и позволило ему созвать рейхстаг в Аугсбурге. Как известно, битва при Мюльберге послужила сюжетом знаменитой картины Тициана, это замечательный пример того, как великая победа вдохновляет художника на написание шедевра.

В начале 1548 года Карл написал своему сыну, принцу-регенту Филиппу, которому в то время был всего лишь двадцать один год:

«Видя, что все дела человеческие охвачены сомнениями, я не могу предложить вам никаких общих правил, кроме одного: доверяйте Господу. Вы должны показывать это, защищая веру… Я пришел к заключению, что общий [церковный] Собор является единственным путем вперед… Установление мира будет зависеть не столько от ваших действий, сколько от действий других. Для вас будет сложной задачей поддерживать его, учитывая, что Бог наделил вас столькими великими королевствами и владениями… Вы сами знаете, насколько ненадежен папа Павел III во всех своих указах, как, увы, не хватает ему всемерного радения о христианских народах, и прежде всего – насколько дурно он себя повел в отношении этого дела с Собором. И тем не менее, уважайте место, которое он занимает. Он уже стар[175]. Поэтому внимательно прислушивайтесь к наставлениям, которые я дал моему посланнику[176] на случай нового избрания [папы]… Франция никогда не держала своего слова и всегда искала случаев причинить мне вред… Никогда не поддавайтесь ей даже на дюйм… Защищайте Милан с хорошей артиллерией, Неаполь – с хорошим флотом. Помните, что французы всегда падают духом, когда им не удается немедленно выполнить любое предпринятое ими дело. Помните и о том, что неаполитанцы весьма склонны к мятежам. Не забывайте постоянно напоминать им о том, как французы однажды разграбили их город… Вам никогда не удастся обойтись в Италии без испанских отрядов… Для того, чтобы сохранить мир, я позволил себе отказаться от притязаний на наше древнее наследное владение, герцогство Бургундское. Однако не забывайте совсем о своих правах на него… И ни при каких обстоятельствах не поддавайтесь на уговоры отказаться от Пьемонта…»

Это писал император – и император, который не забывал даже о самых отдаленных своих владениях. Ибо дальше он переходил к советам Филиппу присматривать за флотом, напоминая, что это его лучшая защита против пиратов на Средиземноморье, а также против французов, которые не смогут вмешиваться в дела Индий. По той же причине Филиппу рекомендовалось не сводить глаз с Португалии. «Пускай вас непрестанно информируют о состоянии этих отдаленных земель, – продолжал Карл, – во славу Господа и ради любви к справедливости. Боритесь с любыми злоупотреблениями, возникающими в них». Также он побуждал Филиппа поскорее вновь жениться, поскольку ему потребуется много детей, и предлагал на выбор Елизавету Валуа, дочь нового французского короля Генриха, или Жанну д’Альбрэ, дочь Генриха Наваррского, «ибо она весьма привлекательна и умна». Первая из названных и оказалась той, которую избрал Филипп.

«…Что же до Индий, неустанно следите, не собирается ли Франция послать туда армаду, под каким-либо предлогом или иным образом, и позаботьтесь, чтобы губернаторы этих земель пребывали настороже, дабы, когда это будет необходимо, противостать рекомым французам… Также вы должны организовать хорошую разведку в Португалии… Что касается разногласий относительно индейцев, о чем было столь много разноречивых докладов и рекомендаций, мы проконсультировались даже с доном Антонио де Мендосой, вице-королем Новой Испании, чтобы получить достоверные сведения»{1303}.

Это письмо застало своего адресата также в дороге. Хотя он вовсе не был убежден в необходимости постоянно путешествовать, как делал его отец, и тем более – в той же беспокойной манере, он все же решил навестить свои будущие владения на севере Европы. Филипп покинул Вальядолид 2 октября 1548 года, проигнорировав решительные возражения Кортеса против такой поездки. С ним отправились герцог Альба, военный советник его отца, равно как и его самого; Руи Гомес да Сильва, будущий правитель Эболи – португальский придворный, впоследствии ставший по сути премьер-министром; его давний секретарь Гонсало Перес; Онорат Хуан, который преподавал ему математику; умный и оригинально мыслящий фрай Константино Понсе де ла Фуэнте{1304}; а также Хуан Кристобаль Кальвете де Эстрелья, ученый, исполнявший при принце должность маэстре-де-пахес – впоследствии он напишет отчет об этом путешествии. Кроме него, свои мемуары также оставил управляющий Висенте Альварес.

Их сопровождали также музыкант Луис Нарваэс и слепой композитор Антонио де Кабесон. Это была странная компания: Альба выступал за наследственное дворянство, Сильва – за noblesse de robe[177]; Онорат Хуан был ученым наставником принца родом из Хативы, города Борджиа; Понсе де ла Фуэнте проповедником эразмианства – «Христофорус Фонтанус», – и конверсо, в конечном счете он умер в тюрьме; Кальвете же учил Филиппа латыни и греческому и написал подробный отчет о победе Гаски над Гонсало Писарро{1305}.

Двор принца провел три ночи в Монтсеррате, затем остановился в Барселоне, в доме Эстефании де Рекуэсенс, вдовы Хуана де Суньига и кормилицы Филиппа. После этого он перебрался в Росас в Ампурдане, где 2 ноября 1548 года погрузился на судно, входившее в состав флотилии из пятидесяти восьми галер под командованием непревзойденного Андреа Дориа. Они поплыли в Геную, делая остановки в Кадакесе, Кольюре, Перпиньяне, Эг-Морте (где им пришлось шесть дней ждать попутного ветра), Йере и Савоне – родном городе Колумбова отца. Здесь регенту были представлены знаменитые банкиры Ломеллини, Паллавичино и Грилло – все они, сами или представители их семейств, впоследствии стали играть важную роль в Индиях.

В конце концов 25 ноября Филипп добрался до самой Генуи, где Дориа разместил его в своем дворце. Девятнадцатого декабря принц покинул Геную и отправился в Милан, герцогом которого он уже являлся. Время его пребывания там было занято балами, театрами, турнирами, банкетами и прогулками по окрестностям. Там он впервые встретил живописца Тициана. Затем он отправился на собор католической церкви в Трент, где его приветствовали курфюрст Мориц Саксонский (союзник его отца, хотя и лютеранин) и кардиналы Аугсбурга и Трента. Собственно церковный собор переместился в Болонью из-за свирепствовавшей в Тренте чумы. После еще пяти дней празднования Филипп и его придворные отбыли в Нидерланды через Больцано и Иннсбрук. Это путешествие длилось шесть месяцев. Для Филиппа оно было серьезной школой: впервые он посетил свои североевропейские владения.

К 13 февраля 1549 года принц и его свита были уже в Мюнхене, с его чистенькими улицами и маленькими домиками. Они много охотились, было множество обедов и пикников. В Аугсбурге они нанесли визит влиятельнейшим Фуггерам; затем, в Ульме, был устроен рыцарский турнир на берегу Дуная. В Файингене их приветствовал принц Альберт из династии Гогенцоллернов[178], сопроводивший их до Гейдельберга – островка католицизма в протестантской долине, – где принца ожидало четыре дня охоты, пикников, танцев и увеселений. Затем компания отправилась дальше, к Шпайеру, Люксембургу, Намюру и наконец Брюсселю, где принца радушно встретила его тетка, регентша Мария[179]. За этим последовало официальное воссоединение принца с императором Карлом в королевском дворце.

Как обычно в те дни, Карл был нездоров, однако, несмотря на это, устроил в честь Филиппа множество празднований, балов, охотничьих выездов и турниров, где тот смог познакомиться со всеми высокопоставленными лицами Нидерландов – например с принцем Оранским и графом Эгмонтом, оба из которых оказались столь роковым образом связаны с его жизнью в дальнейшем. Двенадцатого июля Карл и его сын отправились в поездку по Нидерландам, которая продлилась до конца октября. По пути производилась формальная присяга Филиппу как наследнику престола; в конце августа 1549 года состоялось также празднование в восхитительном дворце в Бенше, между Шарлеруа и Монсом, где Филипп впервые увидел «Снятие с креста» Рогира ван дер Вейдена, копию которого он заказал Михилю Кокси[180]{1306} – и которое, много лет спустя, он купит. Вероятно, в это время он купил также несколько других фламандских полотен, включая работы Босха, а также популярного пейзажиста Иоахима Патинира.

В 1540 году королева Мария Венгерская уже устраивала карнавал в честь испанского завоевания Перу. Однако теперь было устроено новое рыцарственное празднество, основанное на романе «Амадис Гальский» и включавшее в себя штурм зачарованных замков и освобождение пленных. На конечном этапе этой «галантной забавы» рыцари один за другим пытаются и не могут победить некоего «рыцаря Черного Орла». Они оказываются заточены в «Темном замке», пока неизвестный дворянин, называющий себя «Бельтенброс»[181] (имя, взятое Амадисом во время его любовной епитимьи на Бедной Скале), не одерживает верх над своим противником и не открывает, что он – тот самый рыцарь, для которого было предназначено это приключение, вытащив из камня зачарованный меч. Этот неизвестный, разумеется, оказывается Филиппом.

В сентябре Филиппу устроили торжественный въезд в двух городах – сперва в Антверпене, а затем в Роттердаме.

Следующий год, на протяжении которого Филипп все еще пребывал в Нидерландах, принес дальнейшие празднования. В феврале, во время карнавала в Брюсселе, три знаменитых испанских проповедника – фрай Агустин де Касалья, фрай Бернардо де Фреснеда и фрай Константино Понсе де ла Фуэнте – покрыли себя славой, произнеся замечательные проповеди. Это произошло в последнюю ночь пребывания Филиппа в Брюсселе.

«Этой ночью Его Высочество не ложился спать. Он оставался на главной площади, беседуя с дамами, сидевшими возле своих окон. Его сопровождали несколько молодых дворян, и даже несколько пожилых. Разговор шел о любви, звучали истории, были слезы, вздохи, шутки и смех. Были и танцы при лунном свете, под звуки оркестров, которые играли всю ночь»{1307}.

То были счастливые дни, которым больше никогда не суждено было вернуться к Филиппу в Нидерландах.

Затем увеличившаяся компания, теперь включавшая не только Филиппа, но и Карла, отправилась к Левену, Ахену, Кельну и Бонну. Они плыли на судне по Рейну, хотя и делая ночевки на берегу. Они посетили также Майнц, Вормс, Шпайер и Аугсбург, где в июле 1550 года собрался имперский рейхстаг. Здесь, или же неподалеку, в южной Германии, Филипп провел год. Он заказал Тициану знаменитые «Поэзии»[182], а также свой портрет кисти итальянского мастера.

В Аугсбурге имели место дискуссии относительно будущего наследства Филиппа, которому Карл надеялся оставить все что имел – в последней попытке воплотить свою мечту о Габсбургской империи с единой конституцией, одним вероисповеданием и одним правителем. Однако его терпеливый брат Фердинанд, король Римский, тоже хотел получить имперский трон – так же как и его сын Максимилиан, явившийся из Испании, где он был вторым регентом, чтобы защитить свои интересы.

Фердинанд и Карл устроили публичный диспут. В конце концов в марте 1551 года было достигнуто формальное соглашение между Карлом и Фердинандом, записанное искусным Гранвелем, в котором оговаривалось, что в случае смерти первого второй будет императором, в то время как Филипп должен быть избран королем Римским и императором после Фердинанда. Ему должен был наследовать его кузен Максимилиан. Таким образом власть над Европой оставалась в руках Габсбургов – хотя и не было очевидно, какой именно ветви рода она будет принадлежать.

В июле Карл написал молодому Максимилиану и его жене Марии, обращаясь к ним как к регентам Испании, обрисовывая наиболее важные моменты, беспокоившие его:

«Флотилия, отправляющаяся в Перу за золотом и серебром, должна отплыть; мы не знаем, когда это случится, но знаем, что любое промедление в этом деле принесет большой вред… Нам пишут из Финансового совета об их проблемах и издержках и о том, сколько денег им необходимо предоставить в этот год – принимая во внимание, что, в дополнение к 200 тысяч дукатов, которые мы позволяем себе брать из перуанского золота и серебра, потребуется еще 500 тысяч для улаживания различных обязательств другого рода»{1308}.

В другом письме высказывалась идея заключить контракт с великим испанским адмиралом Альваро де Базаном на охрану торговых флотилий, посылаемых в Новый Свет{1309}.

Еще до конца года Карл снова упоминает о золоте из Индий – 30 декабря он пишет из Аугсбурга:

«Ла Гаска привез из Перу 200 тысяч дукатов, которыми мы сможем воспользоваться в этом году. 85 тысяч дукатов будут удержаны, и следует принять во внимание тот факт, что издержки составят 91716 дукатов; еще 60 тысяч дукатов вместе с процентами дадут 84200 дукатов, и последняя порция из 20 тысяч дукатов, которые с процентами дадут 20800 дукатов, что в целом означает, что с золота и серебра, привезенного из Перу, мы сможем получить 376000 либо 403570 дукатов…»{1310}

Интерес Карла к деньгам был столь же неизменным, как и его неспособность с ними обращаться. Фактически, в период между 1551-м и 1555 годами испанская корона вывезла из Индий более трех с половиной миллионов песо, а частные лица – еще более шести миллионов{1311}. Карл, зерцало рыцарства и наследник благородных бургундских традиций, проводил часы, корпя над этими цифрами{1312}.

Двадцать пятого мая 1551 года принц Филипп наконец покинул Аугсбург и отбыл в Испанию. Его обратный путь лежал через Мантую, и там Гаска в подробностях рассказал ему обо всем, что случилось с ним в Перу, где он оставил 346 богатых энкомендерос и около 8 тысяч колонистов. Филипп двинулся дальше в Барселону, куда прибыл 12 июля и где, как обычно, остановился в доме Эстефании де Рекуэсенс. Оттуда он выехал только 31 июля, направившись в Сарагосу, Туделу, Сорию и Вальядолид, – свой родной город и де-факто столицу страны, куда он добрался 1 сентября{1313}.

Ни один испанский король не проводил столько времени за границей, ни один испанский монарх еще не знал так много об образе жизни в других странах, ни один правитель Испании не был настолько подготовлен к тому, чтобы стать повелителем интернациональной империи.

Двадцать третьего июня 1551 года император Карл прислал Филиппу общие рекомендации относительно управления владениями в Индиях. Например, там были такие строки:

«…вы должны рассматривать все должности, освобождающиеся в Индиях, в духе правосудия, совместно с главой и советом соответствующей отрасли, за исключением должностей в Каса-де-ла-Контратасьон, вице-королевских, председателей аудиенсий, а также должности фундидора и инспектора кузнечных мастерских, равно как и других ведущих правительственных чиновников, назначение которых я оставляю за собой… Все другие назначения на ответственные и доходные посты должны получать одобрение принца…»

Эти указания звучали как пункты из императорского завещания.

В следующем месяце Карл писал из Аугбсурга, уже с большим оптимизмом: «Из письма, полученного из Севильи 12 числа прошлого месяца, я заключил, что в Санлукар прибыла флотилия из Индий, с галеонами из всех [их] частей, и все, что было на борту, уже разгружено».

Филипп ответил ему 24 ноября:

«…И поскольку разговор зашел об Индиях, я слышал, что последние присланные оттуда отчеты удовлетворительны и что из сокровищ, привезенных из Перу епископом Паленсии [т. е. Гаской], осталось переправить в Барселону лишь 130 тысяч дукатов. Что же до других сумм, получаемых из Индий, а именно из тьерра-фирме [Венесуэлы и Колумбии], Новой Испании и Гондураса, говорят, что осталось доставить всего лишь 80765 дукатов»{1314}.

Далее в письме в больших подробностях обсуждается, каким образом должны быть потрачены деньги из Индий.

В декабре Филипп снова написал отцу, уже из Мадрида:

«Что было бы поистине благоразумно, так это снарядить флотилию для охраны побережья Андалусии, от мыса Сент-Винсент до Гибралтарского пролива, чтобы обеспечить безопасность судов, отправляющихся в Индии и прибывающих оттуда, поскольку это теперь главный путь для севильских и андалусийских купцов, могущий понести урон от французов. Снаряжение этой флотилии может быть оплачено субсидией, пожалованной Вашим Величеством, а финансирование производиться из особого налога, возложенного на все товары, прибывающие из Индий»{1315}.

Армада кораблей, номинально призванных охранять торговые флотилии, всегда подвергается искушению незаконной, а то и противозаконной деятельности. Так, почти четверть упомянутых галеонов были перегружены тайно провозимыми товарами. Капитаны этих кораблей получали порой до 100 тысяч песо от такого незаконного фрахта и еще больше – от продажи купцам должностей на своих кораблях. Им говорили, что они сами делают свои суда непригодными для боя, – но критикам отвечали, что пока пушечные палубы свободны, груз в трюмах только делает корабль устойчивее. Самое любопытное в этой истории то, что капитаны провозили свои нелегальные грузы прямо на верхней палубе, где их можно было легко увидеть.

Капитаны и адмиралы этих кораблей считались выше рангом, нежели командующие торговыми флотилиями, поскольку получали свои назначения непосредственно от монархов, в то время как адмиралы флотилий обычно отбирались чиновниками Совета Индий. Разумеется, на этот счет были дискуссии. К XVII столетию хунта де герра (военная комиссия) Совета Индий уже предоставляла свои списки лиц, пригодных на эти должности, из которых король – а точнее, его приближенные советники – отбирал подходящих кандидатов.

Было два типа капитан-генералов – те, кто назначался на эту должность пожизненно, и получившие ее на протяжении одного плавания. Как и все испанские чиновники, они должны были покупать свои посты – или по крайней мере предоставлять короне аванс в сумме 100 тысяч песо, с последующей доплатой в Индиях с восьмипроцентной надбавкой. Они принимали присягу на верность перед Советом Индий или перед председателем и чиновниками Каса-де-ла-Контратасьон. Капитан-генерал сам заботился о частных вопросах – проверке опытности своих офицеров, их снаряжении и обмундировании; назначение на некоторые должности далее возлагались на этих капитанов – например отбор капелланов, старших плотников, конопатчиков, врачей, цирюльников-хирургов, квартирмейстеров. Губернатор мог выбирать себе галеон третьим после генерала и адмирала; его корабль обычно носил название говьерно.

К мексиканским флотилиям обычно придавались два отряда пехоты, иногда переведенной из кадисского гарнизона. С каждой флотилией отправлялся инспектор (веедор), чьей задачей было следить, чтобы все основные законы соблюдались и каждый человек, начиная с капитан-генерала, выполнял свои обязанности. Он был королевским оком, имеющим силу во всех случаях и неприкосновенным для любых судебных преследований. Среди других корабельных чиновников в каждой армаде полагался счетовод, а на каждом судне – магистрат (альгвасил). Все эти установления были действительны в последние годы правления императора Карла.

В начале 1552 года Филипп был в Мадриде, а Гаска, покоритель Перу, постепенно становившийся императорским советником первого ранга, вместе с принцессой Марией находился в Линце, ведя от имени Фердинанда переговоры с Морицем Саксонским. Фердинанд продолжал выказывать озабоченность делами в Индиях и задавал Гаске множество вопросов; тот получил от Фердинанда в подарок восемь богато украшенных тарелок. Гаска купил триптих, чтобы передать его церкви Барко-де-Авила, расположенной неподалеку от места его рождения{1316}.

Триумфальная победа при Мюльберге вовсе не означала, что Карл избавился от дальнейших трудностей; совсем напротив. Он провел зиму 1551–1552 годов в Инсбруке – городе, связанном с именем его деда Максимилиана. Весной 1552 года до него дошли сведения, что протестантские князья, возмущенные тем, как император обошелся с их коллегами, заручились поддержкой нового французского короля Генриха, который вместе с Морицем Саксонским вновь переменил свою позицию и готовился напасть на крепости Мец, Туль и Верден. Еще немного – и Карл мог бы стать их пленником.

Третьего марта Карл послал своего управляющего Иоахима де Рея, сьера де Балансон, с распоряжениями к своему брату, умоляя его попытаться договориться с князьями о мире, поскольку турецкая угроза, несомненно, представляет собой гораздо большую опасность. Однако Мориц Саксонский (теперь известный в имперских кругах как «королек») тем не менее послал свою армию против Карла и 23 мая вступил в Инсбрук. Карлу и тем из придворных, что оставались при нем, удалось спастись лишь поспешным бегством к югу через перевал Бреннер, под проливным дождем. Следует отметить, что Гаска не покинул своего господина в минуту опасности{1317}.

Теперь Карл воевал с Францией на всех фронтах. В апреле Мец был захвачен коннетаблем Франции, блестящим и могущественным другом покойного короля Франциска I, Анном де Монморанси. Мец гордился своим званием «Свободного города» – однако это был имперский город. Франсуа, герцог Гиз (le Balafrй[183]), исполнявший должность губернатора, безжалостно сровнял с землей предместья и даже распорядился перенести тело короля Людовика Благочестивого из церкви Святого Арнульфа, расположенной за городскими стенами, в собор Сен-Этьен внутри города{1318}. Лишь осенью из Испании прибыли войска, что позволило императору лично принять участие в осаде Меца, однако герцог блестяще держал оборону, и Карлу так и не удалось вновь отвоевать этот город.

Филипп хотел помочь своему отцу. В мае он написал из Мадрида: «У меня нет информации, подтверждающей известие, что из Перу в Панаму и Номбре-де-Диос было выслано более 335 тысяч песо»{1319}. Он вновь написал в июне, сообщая, что старается обеспечить хороший прием испанцам, возвращающимся с Островов пряностей: «…будет хорошо, если они снабдят нас сведениями о состоянии этих островов»{1320}. Затем, в июле, в отчете Каса-де-ла-Контратасьон сообщалось, что общая стоимость сокровищ, привезенных Гаской, составляет 1906082 эскудо. Из них 600 тысяч были отосланы в Германию, 400 тысяч – в Нидерланды, 200 тысяч – в Парму и лишь 200 тысяч – в Кастилию; и еще 100 тысяч были даны взаймы папе{1321}.

Ввиду возросшей зависимости испанской короны от доходов, прибывающих из Индий, для Каса-де-ла-Контратасьон были разработаны новые правила ведения дел по образцу подобной же реорганизации, какую мы наблюдали в Совете Индий. Штаб-квартира должна была остаться в Севилье, однако в ней вводились ежедневные мессы и фиксированные часы работы (с семи до десяти летом, с восьми до одиннадцати зимой, и после полудня по понедельникам, средам и пятницам с пяти, или же зимой с трех часов дня). Чиновники, не явившиеся на заседание, штрафовались. Они должны были жить в помещении Каса-де-ла-Контратасьон и принести вступительную присягу.

Вечерние обсуждения посвящались лицензиям, выдаваемым предпринимателям в Индиях. Голосование производилось простым большинством. Более серьезные вопросы переадресовывались Совету Индий. Разделы правил 27–30 запрещали чиновникам получать подарки за какие бы то ни было услуги и заниматься какой-либо коммерческой деятельностью в Индиях. В разделах 45–88 оговаривались конкретные функции каждого из чиновников. Так, например, казначей отвечал за все наличные деньги, фактор – за все товары. Разделы 121–126 перечисляли тех, кому запрещалось отправляться в Индии: это были мавры, новообращенные христиане (конверсо), а также потомки тех, кто был наказан инквизицией. В список запрещенных товаров входили «светские книги и истории; книги, содержание которых недостоверно». Существовал особый указ, повторявший запрет на ввоз романов в Новый Свет; тогда все еще считалось, что индейцы могут усомниться в Святом Писании, если поймут, что книги – это нечто выдуманное. Однако этот закон не имел эффекта{1322}. Единственными разрешенными книгами были те, где говорилось о христианстве и христианских добродетелях. Несмотря на то что научные книги не были запрещены, Совет Индий требовал строгой цензуры как исторических, так и географических трудов, где речь шла об Индиях.

Начиная со 144 раздела и до конца правил шли указания о том, каким образом корабли должны плавать в Индии. Две трети перевозимой воды должны были содержаться в специально подготовленных бочонках. Остальное разливалось по глиняным горшкам, чанам или кувшинам – что было не столь удобно, поскольку они иногда бились и вода пропадала.

Корабли водоизмещением в 100 тонн (минимальная величина) должны были иметь команду в тридцать два человека, в 250 тонн – шестьдесят четыре, включая офицеров. Инспекция судов должна была проводиться при постройке и затем при погрузке. В третий раз каждое из судов инспектировалось в присутствии судьи, непосредственно перед отплытием из Санлукара-де-Баррамеда к берегам Индий.

Эти правила (ordenanzas) были подписаны Филиппом в августе 1552 года и заверены подписями секретаря Самано, Луиса Уртадо де Мендосы, который по-прежнему был председателем Совета Индий, а также лиценциатами Грегорио Лопесом и Тельо де Сандовалем, Гонсало Пересом де Рибаденейра и Грасианом де Бривьеска. Все это были члены Совета Индий; Тельо, как мы видели, побывал в Новой Испании, остальные трое являлись юристами, поднявшимися по ступенькам государственной системы, каждый какое-то время обучался в Санта-Крус-де-Вальядолид[184]. Копии этих правил были разосланы по всем кораблям и в большом количестве распределены среди колониальных чиновников.

Седьмого октября 1552 года Филипп написал своему отцу из Монсона, где он присутствовал на заседании арагонских кортесов, сообщая, что в отношении оплаты расходов, которые он перед этим перечислил, «главным прибежищем в этой нужде для нас являются Индии»{1323}.

Карл ответил ему из Меца:

«Постольку поскольку здесь затронут вопрос о раздаче энкомьенд в вечное пользование, мы считаем, что сейчас не время говорить об этом… Тем не менее, мы считаем, что поступили правильно, заключив с Эрнаном Очоа контракт на продажу в Индии 23 тысяч африканских рабов»{1324}.

Двенадцатого ноября 1553 года Филипп вновь написал императору Карлу о том, что с каждым годом все больше корсаров отплывают из Франции с намерением грабить порты Испанской империи; в прошлом июле они разрушили порт Пальма на Канарских островах{1325}. Однако если бы не суммы, которые теперь регулярно поступали в Кастилию из Индий, Испании скорее всего пришлось бы отказаться от Северной Европы.

Большая часть денег, легально отправляемых частными лицами из Нового Света в Испанию, по-прежнему обращалась в хурос — обещание периодических выплат по фиксированной процентной ставке, ответственность за которые возлагалась на определенные источники среди приближенных к короне банкиров. Другие деньги поступали в качестве прибылей от деловых предприятий, находящихся во владении или основанных предприимчивыми конкистадорами. Основная часть этих доходов была нелегальной, и этот метод обретал все большую привлекательность по мере того, как корона налагала все больше и больше ограничений на легальные пути поступлений. Лиценциат Хуан Вильялобос, занимавшийся в Совете Индий денежными вопросами, обвинил Эрнандо Писарро в том, что тот получил незарегистрированного золота, серебра и изумрудов на сумму в 500 тысяч дукатов, из которых не была выплачена королевская пятина{1326}. Незаконных способов поступлений было, увы, множество – например у Эрнандо Писарро в Панаме был агент Хуан де Савала, посвящавший все свое время уклонению от установленных законов.

Глава 47

Император в ловушке

Если нет способа избежать вступления в бой до моего прибытия, я не нахожу достаточно сильных слов, чтобы приказать вам информировать меня со всей возможной поспешностью.

Филипп II, письмо накануне битвы при Сен-Кантене

Невзирая на все золото, невзирая на Северную Европу, тучи над императором Карлом продолжали сгущаться. Почти сорок лет непрерывной борьбы, начиная с 1516 года, не оставили ему сил, и теперь он терпел постоянные мучения, одолеваемый подагрой и другими недугами. Поражение под Мецем от руки герцога Гиза стало для Карла серьезным ударом. Двенадцатого января 1553 года он бросил попытки осады, виня во всем холод и болезни, косившие его солдат. Отступив к Брюсселю, император предался меланхолии и приведению в порядок своей коллекции часов. В сентябре этого же года мы читаем бюллетень о состоянии его здоровья, составленный Николасом Николаи:

«По мнению его докторов, мы не можем надеяться на долгую жизнь Его Величества ввиду большого количества недугов, от которых он страдает, в особенности зимой… подагра одолевает его, зачастую наполняя мучительной болью все его члены и нервы… обыкновенная простуда действует на него с такой силой, что порой кажется, будто он готов испустить последний вздох… геморрой приносит ему ужасные страдания, так что он не может двигаться, не испытывая величайшей боли… Все эти вещи, вкупе с весьма значительными умственными страданиями, полностью изменили его добрый нрав и лишили его былой приветливости, превратив в совершенного меланхолика… Его Величество не допускает к себе никого, будь то дворянин или прелат, и никому не позволяет иметь дело со своими бумагами… дни и ночи он проводит, налаживая и заводя свои бесчисленные часы, и почти ничем более не занимается»{1327}.

Вероятность отречения ввиду плохого здоровья стала для Карла предметом постоянной озабоченности. Ему не давал покоя тот факт, что до него ни один великий монарх не отрекался от престола со времен Диоклетиана – что произошло в 305 году н. э., и также по причине недугов{1328}. Карлу было всего лишь пятьдесят три года, но казалось, будто он правил века. Заключенный в сентябре 1555 года Аугсбургский мир, вполне реалистичный, но для Карла трагический, явился венцом его царствования: отныне принципом стало «cuius regio, eius religio»[185]. На все последующие времена каждое государство в пределах империи получило право само выбирать свою религию.

Карл тоже больше не был гуманным государственным деятелем, которого заботило благосостояние его индейских подданных, окруженным просвещенными исповедниками-эразмистами наподобие Жана Глапиона и либеральными служителями церкви наподобие Алонсо Манрике де Лара. Отягощенный болезнями, он сделался непримиримым, протестантская ересь стала его наваждением, а интерес к Индиям теперь сводился лишь к количеству золота и серебра, которые можно было оттуда извлечь. Справедливо будет добавить, что ему доставляло великие мучения то, что он так и не сумел покончить с ересью и сохранить целостность габсбургского наследия.

Принц-регент Филипп, с другой стороны, в то время больше всего заботился о своей предстоящей второй женитьбе. Несмотря на предположения, что избранницей Филиппа может стать еще одна португальская принцесса, в августе 1553 года Симон Ренар{1329}, посланник в Лондоне, упомянул о возможности английского брака принца с королевой Марией[186]: «Она рассмеялась, и не один, а несколько раз, и посмотрела на меня, как бы давая понять, что находит эту идею весьма по своему вкусу»{1330}. В конце концов, она была дочерью Генриха VIII от Екатерины Арагонской и привыкла считать императора Карла своей путеводной звездой. Как-то раз, в 1521 году, она даже была помолвлена с принцем; ее провозглашали «жемчужиной мира»{1331}.

Заручившись одобрением Филиппа (впрочем, неохотным), Карл отправил формальное предложение, прося ее руки для сына. Мария задала Ренару множество вопросов и потребовала взглянуть на портрет; ей была выслана копия знаменитого тициановского портрета в доспехах. Если Филипп расположен к любовным утехам, предупредила она Ренара, то это не совпадает с ее желаниями, ибо она «достигла того возраста, о котором известно Его Величеству, и никогда не питала мыслей о любви. Также она готова любить Филиппа и повиноваться ему – однако если он рассчитывает присоединиться к управлению ее страной, то она никак не сможет этого позволить»{1332}.

Таким образом, это было поразительное решение со стороны Филиппа, учитывая, что на тот момент его единственным наследником был дон Карлос, его сын от Марии Португальской, и как ему, так и империи требовалось больше уверенности в завтрашнем дне, и прежде всего – больше infantes[187]. Решение о новой женитьбе не встретило одобрения и со стороны брата Карла – Фердинанда, короля Римского, который уже послал к Марии гонца (им был Мартин де Гусман, придворный императора) с предложением женитьбы на его собственном сыне, эрцгерцоге Фердинанде Тирольском, в то время перевалившим на четвертый десяток. Его портрет также был отослан в Лондон{1333}.

Тем не менее, 29 октября 1553 года Мария поклялась взять Филиппа в мужья. Ему на тот момент было двадцать шесть лет – на одиннадцать лет меньше, чем ей. Он не был в восторге от этой перспективы; после смерти первой супруги у него уже было несколько привлекательных фавориток (Исабель Осорио, Каталина Лаине, и прежде всего – Эуфрасиа де Гусман). В Англии эта помолвка тоже встретила сопротивление; Палата общин потребовала, чтобы Мария не выходила замуж за чужеземца. Однако она настаивала на своем. Двенадцатого января 1554 года брачный контракт между Марией Английской и Филиппом был подписан. Филиппу предстояло разделить с Марией все титулы и ответственность за все посты – однако он должен был отступиться от всего этого в случае, если она умрет первой. Он должен был подчиняться английским законам и обычаям, не допускать чужеземцев на английские государственные посты и не втягивать Англию в свои войны. Подобное же соглашение было составлено для Фердинанда и Изабеллы в 1479 году.

Тринадцатого июля 1554 года Филипп покинул Испанию, чтобы жениться на Марии, и на этот раз регентом Испании осталась его сестра, недавно овдовевшая Хуана Португальская.

Принц отплыл из Ла-Коруньи, взяв с собой семьдесят кораблей и 4000 человек войска. Погода была плохой; Сильва, принц Эболи, вспоминал, что едва не умер от морской болезни. На острове Уайт их встретил лорд Говард Эффингем, лорд-адмирал и отец будущего английского главнокомандующего, сразившегося в 1588 году с Непобедимой армадой. Двадцатого июля они вошли в порт Саутгемптона{1334}. Их приветствовал Генри, граф Арундель, придворный-католик, преподнесший Филиппу орден Подвязки. Вместе они отправились в Винчестер, где 23 июля, у врат собора, их встретил епископ Винчестера Стивен Гардинер, который представил принца королеве. Хотя Мария и была дочерью Екатерины Арагонской, она не очень хорошо говорила по-испански – зато довольно неплохо изъяснялась на французском. Карл прислал с Хуаном де Фигероа, «un gentilhombre de la boca de la casa de Borgoсa»[188], особый подарок для Филиппа – трон Неаполя, чтобы тот мог жениться, будучи королем.

Свадьба состоялась в Винчестере 25 июля, в День святого Иакова (Сантьяго). Филипп был чрезвычайно приветлив, он разговаривал с английскими горожанами, толпившимися под дождем, пил пиво, обещал сократить свою свиту, взяв к себе в эскорт нескольких английских дворян, советовал своим людям попытаться приноровиться к английским обычаям. «Он выказал непревзойденную любезность и добродушие», – комментировал Сориано, венецианский посол{1335}. Затем они не спеша отправились в Лондон водным путем, причалив в тамошней гавани 18 августа, и остановились в Хэмптон-корте «до окончания лета». По словам Андреса Муньоса, испанские дворяне не забывали, что они находятся на земле «Амадиса Гальского» (большая часть действия этого романа происходит в Англии). «Однако в Англии можно увидеть гораздо больше, чем описано в книгах, – продолжал он, – жилища в сельской местности, реки, поля, прекрасные усыпанные цветами луга, прохладные фонтаны… услада для глаз… в особенности летом»{1336}.

Англичане, с их бело-розовой кожей и вздорным характером, пришлись испанцам гораздо менее по вкусу, нежели английская природа. «Все их праздники заключаются лишь в еде и питье, они не думают ни о чем другом… они варят огромное количество пива и выпивают его больше, чем найдется воды в реке у Вальядолида». На улицах частенько случались ограбления, придворные дамы были «довольно безобразны», у королевы не было бровей и «хотя она и святая, но у нее плохое зрение, а ее голос чересчур груб и громок». Кое-кто из испанцев высказывался в том смысле, что «скорее предпочел бы находиться в толедских трущобах, чем гулять по Амадисовым лугам»{1337}. Король, по их мнению, поступал «подобно Исааку, позволяя принести себя в жертву по воле своего отца»{1338}.

Затем, в ноябре, Мария и Филипп возглавили объединенное заседание английского парламента, на котором было узаконено восстановление согласия с Римской церковью. Не забывал Филипп и о делах империи. Так, в Лондоне он организовал комиссию из двенадцати человек, куда входили неблагонадежный фрай Бартоломе де Карранса и фрай Бернардо де Фреснеда, для обсуждения вопросов энкомьенды. Он сообщил отцу, что по его мнению, они должны согласиться выдавать энкомьенды в вечное пользование.

Однако не все в Лондоне было безоблачно: 1 февраля 1555 года в Англии была сожжена на костре первая жертва религиозных преследований. Многие из испанцев были в ужасе. Посланник в Лондоне Симон Ренар писал Филиппу: «Я не думаю, что будет хорошо, если Ваше Величество позволит проведение дальнейших экзекуций»{1339}. Однако принц не имел власти над английскими церковными судами, хотя и побудил своего духовника фрая Алонсо де Кастро – францисканца, на которого была возложена миссия духовно наставлять принца-регента с 1553-го по 1556 год, – прилюдно осудить в своей проповеди от 10 февраля английских епископов за сожжение протестантов. Эта инициатива исходила от лорда-канцлера Стивена Гардинера, возродившего статут 1401 года, направленный против ереси. Интересно, что он же в 1530-х годах наряду с Ричардом Сэмпсоном и Эдвардом Фоксом опубликовал акты в защиту развода короля Генриха и королевского главенства над церковью{1340}.

1555-й стал годом начала конца Карла как императора. Двадцать второго октября в Брюсселе он назначил Филиппа магистром ордена Золотого Руна. Тремя днями позже, созвав представителей нидерландской знати, Карл объявил, что отрекается от власти над Бургундией и Нидерландами (при поддержке принца Оранского) в пользу своего сына. Филипп приехал из Англии. Карл произнес речь в элегических тонах, вспоминая свои путешествия, невзгоды и триумфы. Вероятно, в этот момент в его памяти вновь возникли образы Лютера в Вормсе, папы Адриана VI во Фландрии, а также счастливые сады его детства в Мехелене, где он гулял со своей умной теткой Маргаритой. И разумеется, он вспомнил о своих встречах с Кортесом и Писарро в 1529-м, с Магелланом в 1522-м, с королем Генрихом VIII в 1520-м и 1522-м, а также всех членов блистательного нидерландского двора, которые сопровождали его во время его первого визита в Испанию в 1517 году, первое место среди которых занимал Шьевр.

Он напомнил своим слушателям о своих десяти приездах во Фландрию, девяти путешествиях в Германию, шести периодах пребывания в Испании, семи поездках в Италию, четырех – во Францию, двух – в Англию (чтобы повидать Генриха VIII, которым он вначале восхищался) и двух в Африку, не говоря о нескольких турне по Средиземноморью: о своих непрестанных скитаниях, позволивших ему по меньшей мере узнать все таинственные закоулки его европейской империи, так же как его предки знали свои испанские владения{1341}. Во время этой речи его окружали рыцари Золотого Руна, Филипп, его царственные сестры Элеонора и Мария (обе бывшие королевы), молодой Фердинанд Австрийский[189], Кристина Лотарингская[190] и Эммануэль-Филиберт, новый герцог Савойский. Именно он представил императора. Затем Карл рассказал о своей жизни и о том, как во всех своих начинаниях он, по-видимому, потерпел поражение. После этого он перешел к похвалам в адрес Филиппа. Многие слушатели плакали.

Мария Венгерская также отреклась от Нидерландов. Она вместе с бывшей королевой Франции Элеонорой собиралась последовать за Карлом в Испанию, взяв с собой свою замечательную коллекцию картин, книг и гобеленов (многие из этих произведений искусства в конечном счете оказались в Прадо).

В начале 1556 года Карл отрекся от Кастилии и Арагона, а позднее в этом же году, письмом от 12 сентября, передал своему брату Фердинанду имперский трон. Впрочем, до февраля 1557 года курфюрсты не соглашались принять его отречение и возведение на престол Фердинанда.

Тогда же, 12 сентября, Карл написал еще одно письмо, объясняя свое решение всем властям и муниципалитетам Индий. По его словам, плохое здоровье делало невозможным для него лично возглавлять правительство{1342}. Помимо прочего, он отказался и от званий магистра нескольких знаменитых рыцарских орденов. Акт отречения был прочитан на латыни фраем Франсиско де Варгасом, капелланом королевской семьи с 1549 года.

В январе 1556 года Филипп написал тем же адресатам о том, что принимает корону Кастилии и Леона вместе со всем, что к ней принадлежит{1343}. Наследник трона дон Карлос, сын Филиппа от первой жены, Марии Португальской, провозгласил своего отца королем Испании: «ЎCastilla, Castilla por el rey Don Felipe!»[191].

Карл вернулся в Испанию в сентябре. Предполагалось, что он удалится жить в иеронимитский монастырь Юсте, основанный в начале XV века на месте двух древних отшельнических скитов в горах Сьерра-де-Гредос. Он отплыл из Флашинга со 150 спутниками на 565-тонном баскском корабле «Эспириту-Санто» (известном также как «Бертендона»). Большинство придворных Карла во время путешествия страдали морской болезнью.

Двадцать восьмого сентября Карл и его придворные добрались до Ларедо, что возле Сантандера. Это по-прежнему был все тот же знаменитый порт, каким он был на протяжении столетия. Здесь Карла приветствовал саламанкский епископ Педро де Манрике и председатель суда Дуранго. Они направились в Бургос, где Карл остановился на два дня в знаменитом Каса-дель-Кордон – доме кастильского коннетабля Педро Фернандеса де Веласко. В Торквемаде императора встречал Гаска, ныне епископ богатой Паленсийской епархии; в Кабесоне – его внук дон Карлос (не выказавший особенной любезности); в Вальядолиде – остававшаяся за регента Хуана; а в Медине-дель-Кампо – богатый торговец Родриго де Дуэньяс, денежный брокер. Последний преподнес Карлу золотой котел, наполненный цейлонской корицей – не амазонской! Дерзость этого подарка настолько разгневала бывшего императора, что он отказался допустить Дуэньяса к целованию руки; во всяком случае, так говорили{1344}.

Затем Карл перебрался в особняк графа Оропеса, располагавшийся в Харандилье, в Сьерра-де-Гредос, милях в десяти от Юсте. Граф традиционно считался покровителем монастыря Юсте, поскольку прежде, в 1402 году, его предок защитил первых иеронимитов от грабительствующих монахов из других монастырей. Карл до этого не бывал в Юсте, хотя ему довелось посетить Гуадалупе в апреле 1525 года и Оропесу в феврале 1526 года. Впрочем, в 1534 году он побывал в Саламанке. Принц-регент Филипп приезжал в Юсте в мае 1554 года – вероятно для того, чтобы присмотреться к его возможностям.

В Харандилье Карл оставался три месяца, после чего, 3 февраля 1557 года, наконец двинулся к Юсте. К этому времени фрай Хуан де Ортега успел подновить монастырь{1345}. Это было восхитительное место, в окружении каштановых деревьев, на берегу бурной реки Тьетар. Большую часть года окружающие горы покрывал снег, однако долина Ла-Вера внизу была плодородной.

Иеронимиты представляют собой ответвление францисканского ордена. Как и было предсказано шведской святой Бригиттой, двое отшельников-францисканцев, живших в горах Толедо, предстали перед папой Григорием XI в Авиньоне и получили разрешение основать свой новый орден. Одежда братии состояла из белой шерстяной туники, коричневого скапулярия и плаща – по преданию, именно так одевался святой Иероним, покровитель ордена. Юсте был одним из первых иеронимитских монастырей. Монахи-иеронимиты славились строгостью своих служб, щедростью подаяний и гостеприимством стола. Превыше всего они ставили смирение. Все эти качества привлекали императора, который всегда ими восхищался.

Карл предполагал удалиться от всех дел – однако, оказавшись в монастыре, продолжал вести активную переписку по многим вопросам, в особенности в том, что касалось ереси. Штат его прислуги состоял из пятидесяти человек, возглавляемых мажордомом Луисом Мендесом Кихадой. Карл взял с собой множество религиозных книг, среди которых были сочинения святого Августина и велеречивого фрая Луиса де Гранада, научные труды, такие как «Astronomicum Caesareum» Петра Апиана, исторические работы – например «Комментарии» Луиса Давила-и-Суньига, посвященные войне самого Карла в Германии, а также поэму «Le Chevalier Dйlibйrй» Оливье де ла Марша, которую называли «зерцалом рыцарства» и которую Карл перевел на испанский язык.

Еще две большие книги содержали рисунки «деревьев, трав, людей и прочих вещей, встречающихся в Индиях», – свидетельство того, что император по-прежнему интересовался Индиями, хотя что это были за книги, сейчас уже трудно сказать{1346}. Взял он с собой и несколько часов – одни песочные, черного дерева, другие хрустальные, – а также несколько портретов своей жены, императрицы Изабеллы, свои собственные, принца Филиппа и даже один портрет королевы Марии Английской{1347}. Со своего ложа он видел алтарь в монастырской церкви, а если занимал нужное положение, то мог наблюдать и приношение даров во время мессы.

В августе 1558 года Карл тяжело заболел малярией; приступы так долго мучившей его подагры тоже становились все сильнее с каждым днем. Он умер 21 сентября того же года, в два часа ночи. Ему хватило времени подготовить свои похороны. При его кончине присутствовали фрай Бартоломе де Карранса, граф Оропеса со своим братом, а также их дядя, аббат Диего де Кабаньяс; Луис Давила (которому Карл доверил воспитание дона Хуана, своего побочного сына от фрау фон Бломберг из Регенсбурга) и Мартин де Гастелу – секретарь Карла, ведавший его корреспонденцией{1348}. Его тело погребли под главным алтарем монастыря Юсте, однако в 1574 году перенесли оттуда в Эскориал.

Филипп был во Фландрии, когда до него дошло известие о смерти отца. Семнадцатого ноября умерла и Мария Английская, не оставив наследников. Двадцать восьмого ноября Филипп устроил в брюссельском соборе Святой Гудулы пышную похоронную службу по своему отцу, а второго декабря – по своей жене, английской королеве Марии.

На момент смерти Карла его европейская империя была полностью восстановлена. Испания, Италия, половина Германии и Нидерланды находились либо под его контролем, либо под контролем его брата Фердинанда. Империя в Индиях – хотя никто и не называл ее этим словом – эффективно управлялась из Испании. Некоторые ее области были экономически успешными, в особенности после того, как использование ртутной амальгамации значительно облегчило процесс добывания серебра; Сакатекас и Потоси стали богатейшими источниками серебра.

Затем, в 1558 году на принадлежащих Испании Антильских островах было произведено 60 тысяч арроб сахара на экспорт в Севилью{1349}. Огромные суммы по-прежнему регулярно выплачивались семейству Писарро, включая находящегося в заключении Эрнандо, который часто получал нелегальный доход через своих агентов. Часть этих богатств происходила от выращивания коки, объем которой в сорок раз превышал цифры до испанского завоевания{1350}.

Ко времени смерти Карла в Испанскую империю было перевезено около 15 тысяч африканских рабов. Не менее 500 были куплены Кортесом для работы на его сахарных плантациях в Новой Испании{1351}. Начала возникать и обширная субкультура меньших этнических групп – например самбос, дети африканских рабов-мужчин от индейских женщин, уже оказывали значительное влияние на общественную жизнь империи как в Новой Испании, так и в Перу. Два упомянутых региона представляли собой крупные княжества, находившиеся под властью вице-королей; почти вся остальная часть Южной Америки, равно как и Карибские острова, управлялась испанскими эмиссарами. Однако на карте империи зияли досадные прорехи: Северная Америка, несмотря на усилия Эрнандо де Сото, была далека от превращения в испанский форпост. Управление империей зависело от сбора королевской пятины, взимавшейся с добычи драгоценных металлов и другой продукции. Позднее появилась имперская версия: двухпроцентный кастильских налог на продажу, известный как алькабала.

В 1559 году другая, еще более пышная похоронная служба по императору Карлу была отслужена в новом кафедральном соборе Мехико – небольшом храме, строительство которого началось в 1525 году. По приказу Кортеса для его фундамента использовались камни со старых языческих пирамид. Внутри эта иглесиа майор[192], насколько известно ныне, представляла собой прямоугольное пространство с боковыми приделами, деревянными колоннами и плоской деревянной крышей; она располагалась на том же месте, где впоследствии возник колоссальный собор, заложенный в 1570-х годах{1352}.

Пустой саркофаг короля-императора в Мехико имел два уровня, в дорическом стиле. На первом уровне располагалась погребальная урна, затянутая черной материей, и подушка, на которой покоилась корона. На втором австрийский орел расправлял позолоченные крылья под нарисованным голубым небом. На создание этого примечательного памятного знака у архитектора Клаудио Арсьенаги из Бургоса (позднее он инициировал строительство второго городского собора) ушло три месяца. С момента своего прибытия в Новую Испанию в конце 1540-х годов он занимался проектировкой вице-королевского дворца на месте касас вьехас Монтесумы. Он же выстроил первое здание университета в Мехико, а также прекрасную лестницу в больнице Иисуса.

Похоронную процессию возглавляли индейские вожди в черных одеяниях с волочащимися в пыли подолами, которые несли штандарты с вышитыми гербами, – своими собственными и гербами покойного императора. За ними шли старейшины различных городов Новой Испании и множество представителей индейской знати, затем 400 монахов и священников, а также второй архиепископ Мехико Алонсо де Монтуфар, доминиканский монах из города Лоха возле Гранады (где он некогда был инкисидором Священной канцелярии), сопровождаемый епископом Мичоакана (им все еще был замечательный утопист Васко де Кирога) и епископом Новой Галисии (Педро де Айяла, доминиканец родом из знатного толедского семейства).

Кирога был все так же исполнен твердой решимости создать в Новой Испании аналог Утопии{1353}. Он по-прежнему верил, что церковь в Новом Свете может достичь чистоты обычаев, потерянной в среде европейцев, которые стали жертвами амбиций, гордыни и злобы{1354}.

К этому времени в Новой Испании были около 800 монахов, и они в совокупности основали более 150 религиозных центров. Многие из них в свое время обратили в христианство тысячи индейцев. Разве не говорил императорский родич Педро де Ганте в июне 1529 года о крещении 14 тысяч человек в день? Многие из тех монахов наверняка присутствовали на этих похоронах. Были здесь и шестеро епископов Новой Испании (Мехико, Оахаки, Мичоакана, Чьяпаса, Гвадалахары и Юкатана).

Мирскую часть процессии возглавлял Бернардино де Альборнос, несший знамя города. Выходец из города Парадинас возле Сеговии, он стал городским советником и магистратом (командующим) крепости Атарасанас. За Альборносом шли двое булавоносцев, одетых в черные камчатные одежды и кольчуги, на которых сиял золотом и серебром королевский герб. Городской казначей Эрнандо де Португаль, потомок королевского дома этой страны, некогда бывший придворным (контино) в Испании, нес корону на камчатной подушке. Коннетабль Ортуно де Ибарра шел с обнаженным мечом, а инспектор Гарсия де Альборнос, брат Бернардино, – с арбалетом. Луис дель Кастильо, большой друг прежнего вице-короля Мендосы, также член прославленной фамилии, нес императорскую кольчугу{1355}.

Где-то в этой процессии несомненно присутствовал и Алонсо де Виласека, владелец обширных скотоводческих ферм и богатых серебряных рудников в Пачуке, получивший кафедру богословия в университете Мехико, либеральный друг францисканских монахов на границе диких земель. Должны были принять участие и другие благотворители Новой Испании – например члены правления двухэтажной больницы Непорочного Зачатия (позднее известной как «Хесус Насареньо»), основанной вскоре после испанского завоевания и существовавшей при поддержке братства (cofradнa), ведущим членом которого был Кортес. (Существовала также больница епископа Сумарраги «Дель Амор де Диос».) Скорее всего был здесь и Педро де Ганте – хотя бы потому, что он являлся учредителем больницы для индейцев, известной под названием «Сан-Хосе».

Позади шествовал преемник вице-короля Мендосы, Луис де Веласко, знатный дворянин и влиятельная фигура, кузен коннетабля Кастилии, со свитой под предводительством камергера. Он был женат на Ане де Кастилья, питавшей слабость к преследуемому архиепископу Карранса. За ними следовали другие чиновники – судьи верховного суда (оидоры), главный судебный исполнитель, глава казначейства и ректор нового университета Мехико.

В 1553 году Веласко ввел в Новой Испании нечто вроде сельской полиции – «Священную Эрмандаду», полицейские отряды наподобие тех, что существовали в старой Испании во времена Фердинанда и Изабеллы. Нет никаких сомнений, что его упорядоченное правление в вице-королевской должности было шагом вперед по сравнению с тем, что существовало раньше; как выразился великий историк Буркхардт, «государство, основанное исключительно на насилии, с ходом времени вынуждено выработать некое подобие правосудия и морали, поскольку те из его граждан, что обладают чувством справедливости и нравственности, постепенно всегда берут верх»{1356}.

Таким образом Испания перенесла через Атлантику свои проверенные временем обряды, соблюдавшиеся всеми аристократами и великими людьми{1357}.

Laus deo!

Приложения

Карл V и его семейные связи

Семейство Монтехо

Семейство Веласко

Семейство Педрариаса

Семейство Писарро

Население Америк около 1570 года

Колониальные доходы (в песо = 450 мараведи){1358}

Заработная плата на судах, плававших в Индии. XVI век

Библиография

Библиографические примечания

О Вальядолиде в 1520-х годах см. Бартоломе Беньяссара: Bartolome Bennassar, Valladolid au siecle d’or. Лучшей биографией Карла V я до сих пор считаю The Emperor Charles V: The Growth and Destiny of a Man and a World в переводе Вероники Вествуд (Veronica Wedgwood). Но существуют отличные произведения других авторов: Fernandez Alvarez (Carlos V, el Cesar y el Hombre), Federico Chabod (Carlo V e il suo Imperio), переведенный с испанского Родриго Руиса (Rodrigo Ruza), а также великая коллекция документов Corpus Documental de Carlos V. Теперь мы также можем ознакомиться с замечательным коллективным трудом J. Martinez Millan (ed.), La Corte de Carlos V. Реконструкция Мехико-Теночтитлана хорошо проанализирована в Lucia Mier and Rocha Teran, La Primera Traza de la Ciudad de Mexico, а также в великолепной работе Займе Монтелля: Jaime Montell, Mexico, el Inicio. Время правления Кортеса, его путешествие в Гондурас и его дальнейшая жизнь разобраны в тщательной биографии Хосе Луиса Мартинеса: Jose Luis Martinez, Herndn Cortes и четырех прилагаемых к ней томах документов. Вельзерам посвящены тщательные исследования Хуана Фриде (Juan Friede). Действия Монтехо на Юкатане можно проследить по великолепной работе Robert Chamberlain, The Conquest and Colonization of Yucatan 1517–1550. О Писарро и его завоеваниях рассказывает Хэмминг в John Hemming, The Conquest of the Incas, а также в своей более поздней работе Monuments of the Incas, иллюстрированной замечательными фотографиями Эдварда Рэнни (Edward Ranney). Эта работа должна быть дополнена трудами Джеймса Локхарта (James Lockhart) The Men of Cajamarca и Spanish Peru, 1532–1560. Новые жизнеописания Писарро включают работу J.A. Busto Duthurburu, Pizarro. Непревзойденным мастерством отличается работа Guillermo Lohmann Villena, Les Espinosa. Другие важные вторичные работы о завоевании Перу включают Rafael Varon Gabai, La Ilusion del Poder: Apogeo y Decadencia e los Pizarro en la Conquista del Peru и его же Francisco Pizarro and his Brothers. Драгоценная биография Педро де ла Гаски, Teodoro Hampe, Don Pedro de la Gasca, 1493–1567, была переведена на английский и французский языки. Жизнь Вальдивии и его спутников разобрана в Thayer Ojeda, Valdivia y sus Companeros. О Хименесе де Кесада имеется издание его мемуаров: Demetrio Ramos, Ximenez de Quesada, Crontsta, а также работа Фриде Gonzalo Jimenez de Quesada a traves de Documentos Historicos, Estudio Biografico, 1509–1550. См. также его Vida y Viajes de Nicolas Federman. Кроме того, здесь следует упомянуть обзорную работу John Hemming, The Search for El Dorado.

Действия де Сото в Северной Америке великолепно описаны в David Ewing Duncan, Hernando de Soto, путешествие Кабеса де Вака хорошо проанализировано в Roberto Ferrando (ed.), Naufragios y Comentarios, и Enrique Pupo Walker, Berkeley, 1993.

Из многих работ, посвященных жизни и трудам лас Касаса, наиболее известен труд Луиса Ханке: Louis Hanke, The Spanish Struggle for Justice in the New World, а также более новая биография Luis Iglesias Ortega, Bartolome de las Casas: Cuarenta y Cuatro Aсos Infinitos. Также о его удивительной жизни писал Мануэль Хименес Фернандес (Manuel Jimenez Fernandez). Его два тома охватывают лишь три года, но освещают всю эпоху. Для разбора церковных вопросов я руководствовался великой «Историей папства» Людвига фон Пастора (Ludwig von Pastor, History of the Popes), переведенной Ральфом Керром (Mgr Ralph Kerr). Ход эразмианской мысли великолепно представлен Марселем Батальоном в его труде Marcel Bataillon, Erasmo y Espaсa: Estudios sobre la Historia Espiritual del Siglo XVI, переведенном с французского.

Архивные документы

Я, как и в предыдущих своих работах, опирался на ряд legajos (дел) из «Архива Индий» в Севилье, особенно из раздела под названием «Patronato», и, в частности, legajo 150, который содержит массу документов под общим обозначением «Informaciones de Servicios y Meritos». Я также использовал раздел под названием «Justicia», где содержатся тексты отчетов различных резиденсий или судебные запросы, обращенные к Кортесу, Диего Веласкесу, Педрариасу и т. д.

Книги и статьи

Здесь перечислены книги и статьи, упомянутые в примечаниях к этому (второму) тому. Полная библиография будет приведена в конце третьего тома данной работы.

Аббревиатуры

AGI – Archivo General de las Indias

APS – Archivo de Protocolo de Sevilla

BAE – Biblioteca de Autores Espanoles

CDI – Coleccion de documentos ineditos relativos al descubrimiento, conquista y colonizacion de las posesiones Espanolas en America y Oceania

CDIHE – Coleccion de documentos ineditos para la historia de Espana

CDIU – Coleccion de documentos relativos al descubrimiento, conquista y colonizacion de las antiguas posesiones Espanolas de Ultramar

Indif. Gen. – Indiferente General

leg. – legajo

Aguado, Pedro del, Historia de Venezuela, written in 1581, 2 vols., Caracas, 1913, 1915

Aiton, Arthur, Antonio de Mendoza, Durham, North Carolina, 1927

Alberi, Eugenio, Relazione degli Ambasciatore Veneti al Senato, series I, Florence, 1839–63

Alvarado, Pedro de, Residencia of (1535), ed. Jose Fernando Ramirez, Mexico, 1847

Alvarez, Vicente, Relation du beau voyage que fait aux Pays Bas en 1548 le Prince Philippe, ed. M. – T. Doville, Brussels, 1964

Andagoya, Pascual de, Relacion y Documentos, Madrid, 1986

Andres, M., La Teologia Espanola en el Siglo XVI, Madrid, 1977

Angulo, Diego, Pedro Berruguete en Paredes de Nava, Barcelona, 1946

Aran, Bellamy, Pedrarias, Madrid, 2009

Arranz, Luis, Don Diego Colon, Madrid, 1982

______, Repartimientos y Encomiendas en la Isla Espanola, Madrid, 1991

Bataillon, Marcel, Erasme et l’Espagne, Paris, 1937, masterfully translated by Antonio Alatorre and published as Erasmo y Espana: Estudios sobre la Historia Espiritual del Siglo XVI, Mexico, 1950

______, «Novo Mundo e Fim do Mundo», Revista de Historia, 18, Sao Paulo, 1954

______, «La rebellion pizarriste, enfantement de l’Amerique espagnole», Diogene, 43, July-Sept. 1963

______, «Les Colons du Perou contre Charles Quint 1544–1548», Annales, May-June1967

Bauer, Brian S., The Development of the Inca State, Austin, 1998

______, The Sacred Landscape of the Inca: The Cusco Ceque System, Austin, 1998

Bejarano, Ignacio, Actas del Cabildo, Mexico, 1889

Beltran de Heredia, Vicente, Cartulario de la Universidad de Salamanca, Salamanca, 1960

Bennassar, Bartolome, Valladolid au siecle d’or, Paris, 1967

Bernal, Antonio-Miguel, La Financiacion de la Carrera de Indias, 1492–1524, Seville, 1992

Blockmans, Peter and Mout, M.E.H.N., The World of Charles V, Amsterdam, 2004

Bonet Correa, Antonio, Monasterios Iberoamericanos, Madrid, 2007

Borah, Woodrow, «The Cortes Codex of Vienna», The Americas, 2, vol. 19, 1962

Boyd-Bowman, Peter, Indice Geobiografico de Cuarenta Mil Poblados Espanoles de America en el Siglo XVI, 2 vols., Bogota, 1964, Mexico, 1968

Brading, David, The First America, Cambridge, 1991

______, Mexican Phoenix, Cambridge, 2002

Brandi, Karl, The Emperor Charles V: The Growth and Destiny of a Man and a World, tr. C.V. Wedgwood, London, 1949

Braudel, Fernand, The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, 2 vols., tr. Sian Reynolds, London, 1972, 1973

Brenan, Gerald, The Literature of the Spanish People, Cambridge, 1962

Brunke, Jose de la Puente, Encomienda y Encomenderos en el Peru, Seville, 1992

Burckhardt, Jacob, Reflections on History, London, 1943

______The Civilisation of the Renaissance in Italy, London, 1950

Busto Duthurburu, J. A. del, Diccionario Historico-Biografico de los Conquistadores del Peru, Los Trece de la Fama, 2 vols., Lima, 1986, 1987

______, La Tierra y la Sangre de Francisco Pizarro, Lima, 1993

______, Pizarro, 2 vols., Lima, 2001

Cabeza de Vaca, Alvar Nunez, Naufragios y Comentarios, ed. Roberto Ferrando, Madrid, 1984

Cadenas y Vicent, Vicente de, Carlos I de Castilla, Senor de las Indias, Madrid, 1988

Campbell, L., Renaissance Faces: Van Eyck to Titian, London, 2008

Carande, Ramon, Carlos V y sus banqueros, 3 vols., 3rd edn, Barcelona, 1987

Carmack, Robert M., Historia General de Centro America, 2 vols., Madrid, 1993

Carolus, exhibition catalogue, Ghent, 1999, Toledo, 2001

Carolus V, exhibition catalogue, Barcelona, 1999 Carvajal, see Medina, Jose Toribio

Castaneda, Pedro de, Spanish Explorers of the Southern United States, New York, 1998

Castello Yturbide, Teresa, El Arte Plumaria en Mexico, Mexico, 1993

Cervantes de Salazar, Francisco, Mexico en 1554 y Tumulo Imperial, Mexico, 1964

Chabod, Federico, Carlos V y su Imperio (Carlos V e il suo Imperio), tr. Rodrigo Ruza, Madrid, 1992

Chamberlain, Robert S., «The Lineage of the Adelantado Francisco Montejo and his Last Will and Testament», Revista de Historia de America, no. 8, April 1940

______, «La Controversia entre Cortes y Velazquez», Anales de la Sociedad Geografica de Guatemala, XIX, September T943

______, The Conquest and Colonizaron of Yucatan 1517–1550, Washington, 1948

Chaunu, Pierre and Huguette, Seville et l’Atlantique, 7 vols., Paris, 1956 and onwards

Chevalier, Francois, La Formation des grandes domaines au Mexique, Paris, 1952

Chipman, Donald E., Nuno de Guzman, Glendale, 1967

______, Moctezuma’s Children, Austin, 2005

Cieza de Leon, Pedro, Descubrimiento y Conquista del Peru, ed. Carmelo Saenz de Santa Maria, Madrid, 1986

Clendinnen, Inga, Ambivalent Conquests, Cambridge, 1987

Coleccion de documentos ineditos para la historia de Espana, ed. M. de Navarrete, 113 vols., 1842 onwards. Далее эта коллекция именуется CDIHE

Coleccion de documentos ineditos relativos al descubrimiento, conquista y colonizacion de las antiguas posesiones Espanolas de Ultramar, 25 vols., Madrid, 1884–1932. Далее эта коллекция именуется CDIU

Coleccion de documentos ineditos relativos al descubrimiento, conquista y colonizacion de las posesiones Espanolas en America y Oceania, ed. Joaquin Pacheco and Francisco Cardenas, 42 vols., Madrid 1864–84. Далее эта коллекция именуется CDI

Constant, G., «Le Mariage de Marie Tudor et Philippe II», Revue de l’histoire diplomatique, 26, 1912

Conway, G. L. R., «Hernando Alonso», Publications of the American Jewish Historical Society, 1928

Cooper, Edward, Castillos Senoriales en la Corona de Castilla, 3 vols., Salamanca, 1991

Cortes, Hernan, Cartas de Relacion, ed. Angel Delgado Gomez, Madrid, 1993; English trs. by Anthony Pagden as Letters from Mexico, introduction by Sir John Elliott, New Haven, 1986

Covarrubias, M., Mexico South: The Isthmus of Tehuantepec, New York, 1947

Crane, Nicholas, Mercator, the Man who Mapped the Planet, London, 2002

Cuesta, Luisa, «Una documentacion interesante sobre la familia del Conquistador del Peru», Revista de Indias, no. 8, 1946–7

Cuevas, Mariano, S.J. (ed.), Documentos Ineditos del Siglo XVI para la Historia de Mexico, Mexico, 1914

D’Altroy, Terence, The Incas, Oxford, 2002

Defourneaux, Marcel, La vie quotidienne en Espagne au siecle d’or, Paris, 1964

Deive, Carlos Esteban, La Espanola y la esclavitud del Indio, Santo Domingo, 1995

Delmarcel, Guy, Los Honores: Flemish Tapestries for the Emperor Charles V, Mechelen, 2000

Diaz de Guzman, Ruy, La Argentina, edn of Enrique de Gandia, Madrid, 2000

Diaz del Castillo, Bernal, Historia Verdadera de la Nueva Espana, 2 vols., Madrid, 1982; tr. A.P. Maudslay, The True History of the Conquest of New Spain, 5 vols., London, 1908–16

Dios, Salustiano de, El Consejo Real de Castilla, Madrid, 1982

Dorantes de Carranza, Baltasar, Sumario de Relacion de las Cosas de la Nueva Espana, new edn, Mexico, 1970

Duncan, David Ewing, Hernando de Soto, New York, 1995

Duran, Fray Diego, Historia de las Indias de Nueva Espana, 2 vols., Mexico, 1984

Dworski, R. J., «The Council of the Indies in Spain», Columbia University thesis (unpublished), 1979

Eichberger, Dagmar (ed.), Women of Distinction, Leuven, 2005

Elliott, Sir John, Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America 1492–1830, New Haven, 2006

Enriquez de Guzman, Alonso, Libro de la Vida de, ed. Howard Keniston, Madrid, 1960

Erasmus, Desiderio, Collected Works, 48 vols., ed. and tr. Robert D. Siler and Jane E. Phillips, Toronto, 2008

Estete, Miguel de, «El Descubrimiento y la Conquista del Peru», ed. Carlos Maria Larrea, Boletin de la Sociedad Ecuatoriana de Estudios Americanos, vol. 1, no. 3, Quito, 1918

Ezquerra, Ramon, «Los Companeros de Cortes», Revista de Indias, no. 1, 1948

Fabie, Antonio Maria, Vida y escritos de Bartolome de las Casas, Madrid, 1879

Federman, Nicolaus, Indianiscbe Historia: eine schone kurz-weilige Historia, Nicolaus Federman des Jungers von Ulm, Hagenau, 1557, tr. Juan Friede, in Joaquin Gabaldon Marquez, Descubrimiento y Conquista de Venezuela, Caracas, 1962, 155–250

Fernandez Alvarez, Manuel, Corpus Documental de Carlos V, 7 vols., Salamanca, 1973–82

______ (ed.), Carlos V, el Cesar y el Hombre, Madrid, 1999

______, Sombras y Luces en la Espana Imperial, Madrid, 2004

Fernandez de Enciso, Martin, Suma de Geografia, Seville, 1519

Fernandez de Navarrete, Martin, Coleccion de Viajes y Descubrimientos que Hicieron por Mar los Espanoles, ed. Carlos Seco Serrano, 3 vols., Madrid, 1959

Fernandez de Oviedo, Gonzalo, Historia General y Natural de las Indias, ed. Juan Perez de Tudela, 5 vols., Madrid, 1959

______, Batallas y Quinquagenas de los generosos e illustres e no menos famosos Reyes, 4 vols., Madrid, 1983–2002

Fernandez Martin, Luis, Hernando Pizarro en el Castillo de la Mota, Valladolid, 1991

Fita, Fidel, S. J., «Los Judaizantes Espanoles en los Primeros Cinco Anos del Reinado de Carlos I», Boletin de la Real Academia de Historia, 33, 1898

Florentine Codex, The General History of the Things of New Spain, by Fray Bernardino de Sahagun, tr. Charles Dibble and Arthur J. Anderson, 12 vols., New Mexico, 1952 onwards; Spanish edn tr. Fray Angel Garibay, 4 vols., Mexico, 1956

Fontan, Antonio, and Jerzy Axer (eds.), Espanoles y Polacos en la Corte de Carlos V, Madrid, 1994

Foronda, Manuel de, Estancias y Viajes de Carlos V, Madrid, 1895

Friede, Juan, Documentos Ineditos para la Historia de Colombia, 3 vols., I, 1509–28, Bogota, 1955

______, Gonzalo Jimenez de Quesada a traves de Documentos Historicos, Estudio Biografico, 1509–1550, Bogota, 1960

Friede, Vida y Viajes de Nicolas Federman, Bogota, 1964

______, Los Welsers, Bogota, 1965

Gachard, Louis-Prosper., Retraite et mort de Charles Quint, Brussels, 1854

______, Relations des ambassadeurs venitiens sur Charles Quint et Philippe II, Brussels, 1855

______, Correspondance de Charles V et d’Adrien VI, Brussels, 1859

Galindez de Carvajal, Lorenzo, Cronicas de Castilla desde de Don Alfonso el Sabio Hasta los Catolicos Don Fernando y Dona Isabel, Madrid, 1875–8

Garcia-Baquero Gonzalez, Antonio, La Carrera de Indias, Seville, 1992

Garcia Bravo, Alonso, Alarife que trazo la Ciudad de Mexico: Informacion de Meritos y Servicios de, ed. Manuel Toussaint, Mexico, 1956

Garcia Icazbalceta, Joaquin (ed.), Coleccion de Documentos para la Historia de Mexico, 2 vols., Mexico, 1980

Garcia Mercadal, J. (ed.), Viajes de Extranjeros por Espana y Portugal, Madrid, 1952

Garcilaso de la Vega, El Inca, Royal Commentaries of the Incas, tr. by Harold Livermore, 2 vols., Austin, 1966

Gasca, Pedro de la, Descripcion del Peru, 1553, ed. Josep M. Barnadas, Caracas, 1976

Gerhard, Peter, Geografia Historica de la Nueva Espana 1519–1821, tr. Stella Maestrangelo, Mexico, 1986

______, La Frontera Sureste de la Nueva Espana, tr. Stella Maestrangelo, Mexico, 1991

Getino, A., «Dominicos Espanoles Confesores de Reyes», La Ciencia Tomista, 14, 1916

Gil, Juan, Los Conversos y la Inquisicion Sevillana, 5 vols., Seville, 2000–2002

Gimenez Fernandez, Manuel, Bartolome de las Casas, Biografia Critica, Santiago de Chile, 1954

______, Bartolome de las Casas, 2 vols., Seville, 1953, 1960

______, Breve Biografia de Fray Bartolome de las Casas, Seville, 1966

Gines de Sepulveda, Juan, Obras Completas, Pozoblanco, 1995–2008

Glave, Luis Miguel, Trajinantes, Lima, 1989

Gomez Perez, Maria del Carmen, Pedro de Heredia y Cartagena de Indias, Seville, 1984

Gongora, Mario, Los Grupos de Conquistadores en Tierra Firme, 1509–1530, Santiago de Chile, 1962

Gonzalez Palencia, A., and E. Mele, Vida y Obras de Don Diego Hurtado de Mendoza, 3 vols., Madrid, 1941

Goulding, Michael et al., The Smithsonian Atlas of the Amazon, Washington, 2003

Granvelle, Cardinal, Papiers d’etat du, ed. C. Weiss, Paris, 1841–52

Graziam, Antoine-Marie, Un prince de la renaissance, Paris, 2008

Griffin, Clive, The Crombergers, London, 1990, tr. as Los Cromberger: La Historia de una Imprenta del Siglo XVI en Sevilla y Mexico, Madrid, 1991

Grunberg, Bertrand, L’Univers des Conquistadors, Paris, 1993

Guicciardini, Francesco, The History of Italy, tr. Sidney Alexander, New York, 1969

Guillen, Edmundo, La Version Inca de la Conquista, Lima, 1974

Gussaert, Ernst, Espagnols et Flamands, Brussels, 1910

Hamilton, Earl J., American Treasure and the Price Revolution in Spain 1501–1650, Cambridge, Massachusetts, 1934

Hampe, Teodoro, Don Pedro de la Gasea, 1493–1567, Lima, 1989

Hanke, Lewis, «Pope Paul III and the American Indians», Harvard Theological Review, XXX, 1937

______, The Spanish Struggle for Justice in the Conquest of America, Philadelphia, 1949

______, Aristotle and the American Indians, London, 1959

______, All Mankind is One, De Kalb, 1974

Haring, C.H., Trade and Navigation Between Spain and the Indies in the Time of the Hapsburgs, Cambridge, 1918

______, The Spanish Empire in America, New York, 1947

Harth-Terre, Emilio, «Esclavas Blancas en Lima 1537», El Comercio, Lima, 3 June 1963

Harvey, L. P., Islamic Spain 1250 to 1500, Chicago, 1990; new edn 1993

______, Muslims in Spain 1500–1614, Chicago, 2005

Headley, J. M., The Emperor and his Chancellor, Cambridge, 1983

Helps, Sir Arthur, The Conquerors of the New World and their Bondsmen, London, 1848–52

Hemming, John, The Conquest of the Incas, London, 1970; new edn 1993

______, The Search for El Dorado, London, 1978

______, Monuments of the Incas, new illustrated edn, London, 2010

Henig, Stanley, «Numbers Never Lie», неопубликованная рукопись в моем распоряжении

Herrera, Antonio de, Historia General del Mundo, del Tiempo del Senor Rey Don Felipe II el Prudente, 3 vols., Madrid, 1601

Huizinga, J., The Waning of the Middle Ages, tr. F. Hopman, London, 1924. Существует более поздний перевод: Rodney J. Payton and Ulrich Mammitzsch, The Autumn of the Middle Ages, Chicago, 1996

Iglesias Ortega, Luis, Bartolome de las Casas: Cuarenta y Cuatro Anos Infinitos, Seville, 2007

Jaquit, J., Les Petes de la Renaissance, Paris, 1960

Jerez, Francisco de, Verdadera Relacion de la Conquista del Peru, in Historiadores Primitivos de Indias, ed. Enrique de Vedia, vol. 2, Madrid, 1946–7

Jones, R. O., The Golden Age: Prose and Poetry, London, 1971

Kagan, Richard, see Van der Wyngaerde Kamen, Henry, Philip of Spain, New Haven, 1997

Kellenbruz, Hermann, Los Fugger en Espana y Portugal hasta 1560, Salamanca, 2000 Keniston, Ralph Hayward, Garcilaso de la Vega, New York, 1922

______, Francisco de los Cobos, Pittsburgh, 1958

Kubler, George, and Martin Soria, Art and Architecture in Spain and Portugal and their American Dominions 1500–1800, Harmondsworth, 1959

Lainez Alcala, Rafael, Pedro Berruguete, Pintor de Castilla, Madrid, 1935

Landa, Fr Diego de, Relacion de las Cosas de Yucatan, ed. Miguel Rivera, Madrid, 1985

Las Casas, Fr Bartolome de, Apologetica Historia Sumaria, ed. Juan Perez de Tudela, 3 vols., Madrid, 1957

______, Tratado sobre los Hombres que han sido hechos esclavos, in Opusculos, Cartas y Memoriales, BAE, Madrid, 1958

______, Tratado de las Doce Dudas, Madrid, 1958

______, Los Tesoros del Peru, ed. Angel Losada, Madrid, 1958

______, Obras Escogidas, ed. Juan Perez de Tudela, Madrid, 1958

______, Brevisima Relacion de la Destruccion de las Indias, ed. Consuelo Varela, Madrid, 1999

Laso de la Vega, M., Dona Mencia de Mendoza, Marquesa de Cenete 1508–1554, Madrid, 1942

Lavalle, Bernard, Bartolome de las Casas, Paris, 2007

Lawley, Alethea, Vittoria Colonna, London, 1888

Lockhart, James, Spanish Peru 1532–1560, Madison, Wisconsin, 1968

______, The Men of Cajamarca, Austin, 1972

Lohmann Villena, Guillermo, Les Espinosa: une famille d’hommes d’affaires en Espagne et aux Indes a l’epoque de la colonisation, Paris, 1968

______, Los Americanos en las Ordenes Militares, 2 vols., Madrid, 1975

______, Las Ideas Juridico-politicas en la Rebelion de Gonzalo Pizarro, Valladolid, 1977

Lopez, A., «Confesores de la Familia Real de Castilla», Archivo Ibero-Americano, 31, 1929

Lopez de Gomara, Francisco, Hispanla Victrix, Historia General de las Indias, Saragossa, 1552, new edn, Madrid, 1846

______, La Conquista de Mexico, Saragossa, 1552, new edn of Jose Luis Rojas, Madrid, 1987, Eng tr. L.B. Simpson, Berkeley, 1964

Lopez de Jerez, Francisco, Verdadera Relacion de la Conquista del Peru, o Provincia del Cuzco, Llamada Nueva Espana …, Seville, 1534

Lopez de Mendoza, Inigo, Count of Tendilla, Correspondencia del Conde de Tendilla, Madrid, 1974

Lopez Rayon, Ignacio, Documentos para la Historia de Mexico, 2 vols., Mexico, 1852–3

Loyola, Ignatius de, Powers of Imagining, collected works, ed. Antonio de T. de Nicholas, Albany, 1986

Lucia Megias, Jose Manuel, Antologia de Libros de Caballerias Castellanos, Alcala de Henares, 2001

Ludena, Hugo, «Versiones Temporanas sobre la Muerte de Don Francisco Pizarro», Boletin de Lima, 37, January 1985

Macdonald, Mark (ed.), The Print Collection of Ferdinand Colombus, 3 vols., London, 2004

Machiavelli, Niccolo, Machiavelli and His Friends, trans. by James Atkinson and David Sices, Da Kalb, 1996

Magalhaes-Godinho, V., Os Descobrimentos e a Economia Mundial, Lisbon, 1963

Malfatti, Cesare V., The Accession, Coronation and Marriage of Mary Tudor as Related in Four Manuscripts in the Escorial, Barcelona, 1956

Marias, Fernando, El Hospital Tavera de Toledo, Seville, 2007

Marineo Siculo, Lucio, «Don Hernando Cortes», in De Rebus Hispaniae Memorabilibus Libri, XXV, Alcala de Henares, 1530, new edn of Miguel Leon-Portilla, Historia, 16, April 1985

Martin Gonzalez, J. J., «El Palacio de Carlos V en Yuste», Archivo Espanol del Arte, nos. 23–4,1950–51

Martinez, Jose Luis, Hernan Cortes, Mexico, 1990, с четырьмя томами документов – 1990–92

Martinez Millan, Jose (ed.), La Corte de Carlos V, 5 vols., Madrid, 2000

______ and J. Esquerra Revilla, Carlos V y la Quiebra del Humanismo Politico en Europa, 1530–1558, 4 vols., Madrid, 2001

Martyr, Peter De Orbe Novo, trans. Francis MacNutt, 2 vols., New York, 1912; Spanish edn Ramon Alba, Decadas del Nuevo Mundo, Madrid, 1989

______, Epistolario, vols. IX–XI in Documentos Ineditos para la Historia de Espana, Madrid, 1953

______, Cartas sobre el Nuevo Mundo, Madrid, 1990

Medina, Jose Toribio, El Descubrimiento del Rio de las Amazonas, 1894. (Английское издание с бесценными приложениями было опубликовано как The Discovery of the Amazon Американским географическим обществом в 1934 году. Оно включает в себя английский перевод отчетов фрая Гаспара де Карвахаля.)

______, Cartas de Pedro de Valdivia, Seville, 1929

Mena Garcia, Maria del Carmen, «El Traslado de la Ciudad de Nombre de Dios a Portobelo», Anuario de Estudios Americanos, 40, 1982, 71–102

______, Pedrarias Davila, Seville, 1992

______, Sevilla y las Flotas de Indias (основана на бортовых журналах флота Педрариаса, обнаруженных профессором Мена Гарсия в AGI, Contratacion, 3253), Seville, 1998

______, Un Linaje de conversos en Tierras Americanas, Salamanca, 2004

Menendez Pidal, Ramon, La Idea Imperial de Carlos V, Buenos Aires, 1955

______, La Lengua de Cristobal Colon, Madrid, 1958

Mexico, Splendours of Thirty Centuries, catalogue introduction by Octavio Paz, London, 1991

Mier, Lucia, and Teran Rocha, La Primera Traza de la Ciudad de Mexico, 2 vols., Mexico, 2005

Molina Martinez, Miguel, ’El Soldado Cronista’, Anuario de Estudios Americanos, 40, 1984

Montell, Jaime, Mexico: El Inicio, Mexico, 2005

Morales Padron, Francisco (ed.), Primeras Cartas sobre America (1493–1503), Seville, 1990

Moran and Checa, E, El Coleccionismo en Espana, Madrid, 1990

Morel-Fatio, Alfred, Historiographie de Charles Quint (включает французский перевод автобиографии Карла, изданной в Португалии в 1620 году), Paris, 1913

Morison, Samuel Eliot, The European Discovery of America: The Southern Voyages, 1491–1616, New York, 1974

Morner, Magnus, La Mezcla de Razas en la Historia de America Latina, Buenos Aires, 1969

Morrison, K. E, «History malgre lui: A Neglected Account of Charles V’s Coronation in Aachen», Studia Gratiana Postscripta, 15, Rome, 1962

Motolinia, Fray Toribio de Benavente, Memoriales o Libro de las Cosas de la Nueva Espana y de los Naturales de Ella, ed. Edmundo O’Gorman, Mexico, 1971

______, Epistolario, 1526–1555, Mexico, 1986

Munda, Salvatore, El asesinato de Franciso Pizarro, Lima, 1985

Munoz, Andres, El Viaje de Felipe Segundo a Inglaterra, Madrid, 1877

Munoz de San Pedro, Miguel, Tres Testigos de la Conquista de Peru, Madrid, 1964

Muriel, Josefina, Hospitales de la Nueva Espana, Mexico, 1956

Murua, Martin de, Historia General del Peru: Origen y Descendencia de los Incas 1590–1611, ed. Manuel Ballesteros-Gabrois, 2 vols., Madrid, 1962, 1964

Navarrete, см. Fernandez de Navarrete

Otte, Enrique, «Aspiraciones y actividades Heterogeneas de Gonzalo Fernandez de Oviedo, Cronista», Revista de Indias, no. 18, 1958

______, «Cartas de Diego de Ordaz», Historia Mexicana, July-Sept. 1964

______, Las Perlas del Caribe, Caracas, 1977

______, Cartas Privadas de Emigrantes a Indias, Seville, 1988

Oviedo, см. Fernandez de Oviedo, Gonzalo

Palmer, Colin, Slaves of the White God: Blacks in Mexico, 1570–1650, Cambridge, Massachusetts, 1976

Paso, Francisco del, Papeles de Nueva Espana, 2nd series, 7 vols., Madrid, 1905–8

Pastor, Ludwig von, History of the Popes, tr. Mgr Ralph Kerr, vols. 5 to 20, London, 1898–1930

Perez, Joseph, «Moines frondeurs et sermons subversifs», Bulletin Hispanique, vol. 67, January-June 1965

______, Carlos V, Madrid, 1999

______, Los Comuneros, Madrid, 2001

Perez-Mallaina, Pablo, Spain’s Men of the Sea, tr. Carla Rahn Phillips, Baltimore, 1998

Perez de Tudela, Juan, Cronicas del Peru, 5 vols., Madrid, 1963–5

______, Documentos Relativos a Don Pedro de la Gasea y a Gonzalo Pizarra,2 vols., Madrid, 1964

______Perez Villanueva, J., and B. Escandell, Historia de la Inquisicion en Espana y America, Madrid, 1984

Pietschmann, Horst, El Estado y su Evolucion al Principio de la Colonizacion Espanola de America, Mexico, 1989

Pike, Ruth, Enterprise and Adventure: The Genoese in Seville and the Opening of the New World, Ithaca, New York, 1966

______, Linajudos and Conversos in Seville, New York, 2000

Pizarro, Pedro, «Relacion del Descubrimiento y Conquista de los Reinos del Peru», in Coleccion de Documentos para la Historia de Espana, ed. Martin Fernandez de Navarrete, vol. V, Madrid, 1844, pp. 201–388, Eng. tr. Philip Ainsworth Means, The Cortes Society, New York, 1921

Polavieja, General Camilo, Hernan Cortes, Copias de Documentos Existentes en el Archivo de Indias … sobre la Conquista de Mexico, Seville, 1889

Popol Vuh, The Maya Book of the Dawn of Life, tr. Dennis Tedlock, New York, 1996

Porras Barrenechea, Raul, Cedulario del Peru, 2 vols., Lima, 1944–8

______, «Dos Documentos Esenciales sobre Francisco Pizarro», Revista Historica, Lima, 1948

______, «El Nombre del Peru», Mar del Sur, 6, no. 18, 1951

______, Cartas del Peru 1524–1543, Lima, 1959

______, Las Relaciones Primitivas de la Conquista del Peru, Lima, 1967

______, Pizarro, Lima, 1978

Puga, V. de, Provisiones, Cedulas, Instrucciones para el Gobierno de la Nueva Espana, Mexico, 1563; facsimile edn, Madrid, 1945

Quiroga, Vasco de, Utopia en America, ed. Paz Serrano Gassent, Madrid, 1992

Ramos, Demetrio, El Consejo de Indias, Valladolid, 1970

______, Ximenez de Quesada, Cronista, Seville, 1972

______, ’El Negocio Negrero de los Welser’, Revista de Historia de America, 1, Jan. – June 1976, no. 8, Mexico.

Rayon, see Lopez Rayon Recinos, Adrian, and D. Goetz, The Annals of the Cakchiquels, Norman, Oklahoma, 1953

Resplendence of the Spanish Monarchy, Metropolitan Museum of Art catalogue, New York, 1991

Ricard, Robert, La Conquete spirituel du Mexique, Paris, 1933; tr. L.B. Simpson as The Spiritual Conquest of Mexico, 1523–72, Berkeley, 1966

Rivet, P, and H. Arsandaux, «La Metallurgie en Amerique precolombienne», Travaux et Memoires Institui d’Ethnologie, XXXIX, Paris, 1946

Rodriguez de Montalvo, Garcia, Amadt’s de Gaula, ed. Juan Bautista Avalle-Arce, 2 vols., Madrid, 1991; Eng tr. Anthony Munday, Aldershot, 2004

Rodriguez Villa, Antonio, El Emperador Carlos V y su Corte, segun las Cartas de Don Martin de Salinas, Madrid, 1903

Ryder, A. J. C, Benin and the Europeans, London, 1969

Salinas, Martin de, El Emperador Carlos V y su Corte segun las cartas de Martin de Salinas, Madrid, 1903 Sampaio Garcia, Rozendo, Provisao de Escravos Negros na America, Sao Paulo, 1962

Sancho de Hoz, Pedro, Relacion de la Conquista del Peru, Madrid, 1962

Sandoval, Fray Prudencio de, Historia de la Vida y Hechos del Emperador Carlos V, 3 vols., Valladolid, 1604–6, Madrid, 1956

Santa Cruz, Alonso de, Cronica del Emperador, 5 vols., Madrid, 1920–25

Sanuto, Marino, Diarii, 58 vols., Venice, 1887

Sanz, Eufemio Lorenzo, Comercio de Espana con America en la Epoca de Felipe II, 2 vols., Valladolid, 1986

Sarabia Viejo, Maria Justina, Don Luis de Velasco: Virrey de Nueva Espana, 1550–1564, Seville, 1978 Sauer, Cari Ortwin, The Early Spanish Main, Cambridge, 1966 Saunders, A. C. de M., A Social History of Black Slaves in Portugal, Cambridge, 1982

Scelle, Georges, La Traite negriere aux Indes de Castile, 2 vols., Paris, 1906

Schafer, Ernesto, El Consejo Real y Supremo de las Indias, 2 vols., Seville, 1935. New edn Antonio-Miguel Bernal, Madrid, 2003

Schick, Leon, Un grand homme d’affaires au debut du XVI eme siecle: Jacob Fugger, Paris, 1957

Schmidt, Ulrich, Historia y Descubrimiento del Rio de la Plata y Paraguay, Tubingen, 1567, London, 1891

Schmitt, E., and F. K. von Hutten, Das Gelt der Neuen Welt: Die Papiere des Welser-Konquistadors und General Kapitans von Venezuela Philipp von Hutten 1534–1541, Hilburghausen, 1996

Scholes, France V., and Dave Warren, «The Olmec Region at Spanish Contact» in Steward, J. (ed.), Handbook of the Middle American Indian, 3, Austin, 1965

Schwaller, John, «Tres Familias Mexicanas del Siglo XVI», Historia Mexicana, XXXI, no. 2, Oct. – Dec. 1981

Segovia, Bartolome de, Relacion de Muchas Cosas Acaecidas en el Peru, BAE, Madrid, CCIX

Serrano, Luciano, «Primeras Negociaciones de Carlos V con la Santa Sede 1516–18», Cuadernos de Trabajo de la Escuela Espanola y Historia en Roma, vol. 2, 1914

Serrano y Sanz, Manuel, Historiadores de Indias, 2 vols., Madrid, 1909

Service, Elman, Spanish-Guarani Relations in Early Colonial Paraguay, Ann Arbor, 1954

Simpson, L. B., The Encomienda in New Spain 1492–1550, Berkeley, 1966

Skinner, Quentin, The Foundations of Modern Political Thought, 2 vols., Cambridge, 1978

Sobaler, Maria A., Los Colegiales Mayores de Santa Cruz, una Elite de Poder, 1484–1670, Valladolid, 1988

Soisson, Jean-Pierre, Marguerite, Princesse de Bourgogne, Paris, 2002

Solano, Francisco de (ed.), Proceso Historico al Conquistador, Madrid, 1988

Solorzano, Juan de, Politica Indiana, 3 vols., Madrid, 1996

Spivakivsky, Erica, Son of the Alhambra, Austin, 1970

Steward, J. (ed.), Handbook of the Middle American Indians, several vols., Texas, 1973

Stirling, Stuart, The Last Conquistador, Stroud, 1999

______, Pizarra, Conquistador of the Inca, Stroud, 2005

Stirling-Maxwell, William, The Cloister Life of the Emperor Charles V, London, 1853

Studnicki Gizbert, Daviken, A Nation upon the Ocean Sea, Oxford, 2007

Suarez de Peralta, Juan, Tratado del Descubrimiento de las Yndias y su Conquista, Mexico, 1949

Tena Fernandez, Juan, Trujillo Historico y Monumental, Trujillo, 1967

Thayer Ojeda, Tomas, Formacion de la Sociedad Chilena y Censo de la Poblacion de Chile en los Anos de 1540 a 1565, 3 vols., Santiago de Chile, 1939–41

______, Valdivia y sus Companeros, Santiago de Chile, 1950

Thomas, Hugh, The Conquest of Mexico, London, 1993

______, Quien es Quien de los Conquistadores, Madrid, 2000

______, Rivers of Gold, London, 2003

Toussaint, Manuel, «El Criterio Artistico de Hernan Cortes», Estudios Americanos, 1, 1950, 62

Tovar de Teresa, Guillermo, et al., La Utopia Mexicana del Siglo XVI, Mexico, 1992

Tremayne, Eleanor E., The First Governess of the Netherlands, Margaret of Austria, London, 1908

Trujillo, Diego de, Relacion del Descubrimiento del Reino del Peru, Seville, 1948

Valdes, Alonso, Dialogo de las Cosas Ocurridas en Roma, Madrid, 1956

______, Obras Completas, Madrid, 1960

Van den Wyngaerde, Anton, Ciudades del Siglo de Oro: Las Vistas Espanolas de Anton van den Wyngaerde, ed. Richard Kagan, Madrid, 1986

Varon Gabai, Rafael, La Ilusion del Poder: Apogeo y Decadencia e los Pizarra en la Conquista del Peru, Lima, 1996

______, Francisco Pizarro and his Brothers, Norman, Oklahoma, 1997

______, and Auke Pieter Jacobs, «Peruvian Wealth and Spanish Investments», Hispanic American Historical Review, 67, 1987

Varon Velasco, Balbino, «El Conquistador de Nicaragua, Gabriel de Rojas», Anuario de Estudios Americanos, 1985

Vassberg, David, «Concerning Pigs, the Pizarras and the Agropastoral Backgrounds of the Conquerors of Peru», Latin American Research Review, 13, no. 3, 1978

Vazquez, A., and R.S. Rose, Algunas Cartas de Don Diego Hurtado de Mendoza, Escritas en 1538–1552, New Haven, 1935

Vega, Juan Jose, El Manco Inca, el Gran Rebelde, Lima, 1995

Vergara, Alejandro, Patinir, Madrid, 2007

Vernon, Ida Stevenson Weldon, Pedro de Valdivia, Conquistador de Chile, Austin, 1946

Vila Vilar, Enriqueta, with Guillermo Lohmann Villena, Familia, Linajes y Negocios entre Sevilla y las Indias, Seville, 2003

Vilar Sanchez, J. A., 1526: Boda y Luna de Miel del Emperador Carlos V, Granada, 2000

Villacorta, Antonio, La Emperadora Isobel, Madrid, 2009

«Vitraux des XVIeme et XVIIeme Siecles», Cathedrale des Saints Michelet-Gudule, Brussels, 2009

Vives, Juan Luis, Obras Politicas y Pacifistas, ed. F. Calero et al., Madrid, 1999

Walser, Fritz., Die Spanischen Zentralbehorden und der Stadtrat Karls V Grundlagen und Aufbau bis zum Tode Gattinares, Gottingen, 1959

Warren, J. Benedict, The Conquest of Michoacan, Norman, Oklahoma, 1984

Watts, David, The West Indies: Patterns of Development, Cambridge, 1987

Whitelock, Anna, Mary Tudor, London, 2009

Winship, G. R, «The Coronado Expedition», XlVth Annual Report of the (US) Bureau of Ethnology, Washington, 1896

Wright, I. A., The Early History of Cuba, 1492–1556, New York, 1916

Yupangui, Diego, An Inca Account of the Conquest of Peru, tr. Ralph Bauer, Boulder, Colorado, 2005

Zavala, Silvio, Las Instituciones Juridicas en la Conquista de America, Madrid, 1935

______, Ideario de Vasco de Quiroga, Mexico, 1941

______, «Debate with Benno Biermann», Historia Mexicana, XVII–XVIII, 1968–9

______, Recuerdo de Vasco de Quiroga, Mexico, 1997

Zorita, Alonso de, Historia de la Nueva Espana, Madrid, 1909

Примечания

1

Хуан де Эррера (Juan de Herrera, 1530–1597) – архитектор, спроектировавший здание, где сейчас размещается Архив Индий (Archivo General de Indias). Salуn de lectores – «читальный зал» (исп.). (Прим. перев.)

2

Он был мужем тетки Карла, Екатерины Арагонской. (Прим. перев.)

3

«Ваш отец, брат, кузен и добрый дядюшка Генрих» (фр.).

4

Прабабка Карла происходила из рода Энрикесов – дворянка королевской крови, она была матерью короля Фернандо Католика; Карл, следовательно, был последним испанским королем, числившим в кузенах простолюдинов. (Прим. авт.)

5

Мудехары (исп. mudйjar) – испанские мавры, которым было разрешено остаться в Испании после Реконкисты. (Прим. перев.)

6

Далее автор именует его в другой транскрипции – Алонсо. (Прим. перев.)

7

«Все являлось поводом для празднования» (фр.).

8

Nazarenos – «назаряне», так именовали кающихся грешников, участвующих в процессии на Страстной неделе. (Прим. перев.)

9

На самом деле Вальверде был епископом Куско; вероятно, автор ошибся из-за того, что Куско и Лима соперничали за звание столицы Перу. (Прим. перев.)

10

Очевидно, имеется в виду книга «The Foundations of Modern Political Thought» (1978). (Прим. перев.)

11

На самом деле словами «Old John of Gaunt, time-honour’d Lancaster» («Джон Гонт, почтенный возрастом Ланкастер» – в перев. А.И. Курошевой) открывается драма Шекспира «Ричард II», а не «Генрих IV». (Прим. перев.)

12

«Весьма пышно и элегантно» (исп.).

13

Выше он упоминался под именем Альфонсо и назывался архиепископом Толедо. (Прим. перев.)

14

«Ныне отпущаеши раба твоего, владыко» (лат.).

15

«Божией милостью вечно царствующий император» (исп.).

16

Стихотворный перевод этих строк О. Савича: «Ведь наши жизни – лишь реки, и путь им дан в океан, который – смерть; туда уходят навеки потоки державных стран, покинув твердь». (Прим. перев.)

17

Mezquita, бывшая соборная мечеть Кордовы. (Прим. перев.)

18

«Прикончи собаку – прикончишь и бешенство» (исп.).

19

Сердечная дружба (фр.).

20

В действительности – Гонсало, так он именуется и далее. (Прим. перев.)

21

В других источниках (в частности, у Берналя Диаса) он именуется Педро Альминдесом де Чирино; ниже здесь он назван Перальминдесом де Чирино. (Прим. перев.)

22

Имеется в виду главный храм мешиков, иногда его называют также «пирамидой Уицилопочтли». (Прим. перев.)

23

У Берналя Диаса и ниже по тексту он именуется Мартином Лопесом. (Прим. перев.)

24

Ок. 12,5 метра. (Прим. перев.)

25

Sacristбn mayor – главный ризничий (исп.).

26

Инспекция, проверка деятельности официального лица (см. первый том, «Реки золота»). (Прим. перев.)

27

«Записки» и «История индейцев Новой Испании» (Historia de los Indios de la Nueva Espaсa). (Прим. перев.)

28

Имеется в виду Гонсало Фернандес де Кордоба, знаменитый испанский полководец. (Прим. перев.)

29

Фердинанд I, младший брат императора Карла. (Прим. перев.)

30

Ниже несколько раз упоминается, что он был уроженцем и епископом Сьюдад-Родриго. (Прим. перев.)

31

См. «Реки золота», главу 21. (Прим. авт.)

32

Имеется в виду Тавера, многие годы председательствовавший в Совете Кастилии. (Прим. авт.)

33

Кулеврина «Феникс», отосланная Кортесом в подарок королю; о ней писал Берналь Диас. (Прим. перев.)

34

В том числе с хорошенькой графиней Наваллара в Мантуе. (Прим. авт.)

35

«Весьма полезный человек» (исп.).

36

Очевидно, аналог кальцонцина, индейского правителя. (Прим. перев.)

37

Николас де Овандо (Nicolбs de Ovando y Cбceres, 1460–1511) – третий губернатор Эспаньолы, прославившийся своей жестокостью к местному населению при завоевании острова. (Прим. перев.)

38

«Ночь Печали» (исп. Noche Triste) – традиционное название отступления Кортеса из Теночтитлана в ночь с 30 июня на 1 июля 1520 года. (Прим. перев.)

39

Tzintzicha, выше он именуется Цинтла (Tzintla). (Прим. перев.)

40

Tashuaco, выше он назван Ташово (Tashovo). (Прим. перев.)

41

Так у автора; в действительности агава не являются кактусом. (Прим. перев.)

42

Река, названная Гараем Рио-де-лас-Пальмас, сейчас называется Сото-ла-Марина (штат Тамаулипас, Мексика). (Прим. перев.)

43

В оригинале – Hiberas; судя по всему, имеется в виду Гондурас или одна из его областей. (Прим. перев.)

44

Выше сказано, что Бернардино Васкес де Тапия был родом из Торральбы, а из Талаверы происходил Гарсия де Лоайса. (Прим. перев.)

45

На неопределенный срок (лат.).

46

Та самая кулеврина «Феникс», что упоминалась чуть раньше. Заметим также, что тигры в Америке не водятся; скорее всего это был ягуар. (Прим. ред.)

47

Его полное имя – Фернандо (Ферранте) Франческо д’Авалос, то есть Франсиско (Франческо) – лишь второе его имя. Его также не следует путать с упоминающимся ниже Франсиско де Авалосом, участвовавшим в экспедиции Писарро. (Прим. перев.)

48

«Сюда вернулся он, мое светило, / Добычей царской нагружен богато…» (итал., перевод С. Шервинского).

49

«Зерцало грешной души» (фр.).

50

Это был король Жуан III Благочестивый, правивший с 1521 года. (Прим. авт.)

51

Более известна как «Коньякская лига». (Прим. перев.)

52

На самом деле первая редакция этого сочинения была закончена в 1516 году, последняя – в 1524-м. (Прим. перев.)

53

По другим источникам именно Франциск вызвал Карла на поединок, а не наоборот. (Прим. перев.)

54

В переводе Р.В. Кинжалова этот отрывок выглядит так: «Не совсем ясно, однако, как они пересекли море; они пересекли его по этой стороне, как будто бы там и не было моря; они пересекли его по камням, помещенным в ряды на песке». (Прим. перев.)

55

В другом написании альмохарифасго; так обозначался налог, который платили торговцы при отплытии из Испании и заходе в американские порты; правда, по другим данным он был введен только в 1528 году. (Прим. перев.)

56

Очевидно, имеется в виду индейское племя, жившее на территории нынешней Южной Каролины и завоеванное Франсиско де Чикорой из людей Луиса Васкеса де Айльона. (Прим. перев.)

57

Имеется в виду Castilla la Nueva – историческая область в Испании, включавшая в себя провинции Толедо, Сьюдад-Реаль, Куэнка, Гвадалахара и Мадрид; ее не следует путать с губернаторством Новая Кастилия (Nueva Castilla) в Южной Америке, образованном на землях империи инков и существовавшим с 1529-го по 1542 год, на основе которого позднее образовалось государство Перу. (Прим. перев.)

58

Gran Capitбn, имеется в виду знаменитый полководец Гонсало Фернандес де Кордоба. (Прим. перев.)

59

Выше указано, что он был родом из города Альмагро; это подтверждается и другими источниками. (Прим. перев.)

60

Don Martin Cortйs Netzahualcecolotl; возможно, это был не сын Монтесумы, а внебрачный сын самого Кортеса от Малинче – дон Мартин Кортес. (Прим. перев.)

61

«Из рожденных женами не восставал больший» (об Иоанне Крестителе, Мф. 11:11). (Прим. перев.)

62

В других источниках и здесь ниже указано, что он принадлежал к доминиканцам. (Прим. перев.)

63

Ниже (глава 17) автор называет девять портов – к перечисленным здесь добавлен еще Кадис. (Прим. перев.)

64

Итальянское duomo означает просто «собор»; здесь имеется в виду собор Санта-Мария-дель-Фьоре. (Прим. перев.)

65

Очевидно, имеется в виду Иоганн-Фридрих Саксонский. (Прим. перев.)

66

1501–1536, не путать с упомянутым выше и ниже историком Гарсиласо де ла Вега. (Прим. ред.)

67

«О непобедимейший из королей, ныне призываю тебя к короне Константинопольской» (лат.).

68

Около 24 тонн. (Прим. перев.)

69

Возможно, ошибка автора: поселение с таким названием существовало (и существует ныне) на Эспаньоле (в современной Доминиканской Республике), но не на Пуэрто-Рико. (Прим. перев.)

70

Река Мараньон (один из истоков Амазонки) находится в Перу, далеко на западе от Ориноко и от Венесуэлы. (Прим. ред.)

71

Очевидно, имеется в виду Санчо VII Сильный. (Прим. перев.)

72

Видимо, мыс Крус – самая южная точка острова Куба. (Прим. перев.)

73

Казначей (исп.).

74

Здесь у автора неувязка: абзацем выше Дорантес упоминается в составе команды Кабеса де Ваки. (Прим. перев.)

75

Испанская мера объема напитков, от 450 до 486 литров. (Прим. перев.)

76

Dragon’s Mouths (англ.), Boca del Dragуn (исп.) – пролив между северо-западной оконечностью острова Тринидад и материком (мысом Пария). (Прим. перев.)

77

«Совершенно лишенными дружелюбия и понимания» (исп.).

78

Возможно, ошибка автора: чуть ниже говорится, что в 1532 году Эредиа уже получил концессию и начал завоевание новых земель. (Прим. перев.)

79

«El Villano en el Danubio»; судя по всему, это была не отдельная пьеса, а часть книги того же Гевары «Часы государевы»; позднее этот сюжет использовал Лафонтен. (Прим. перев.)

80

Имеется в виду императорский указ, регламентировавший обращение с покоренными индейцами. (Прим. перев.)

81

Ниже личный капеллан Монтехо упоминался как фрай Хуан Родригес де Каравео. (Прим. перев.)

82

На самом деле Ланда был вторым епископом Юкатана (с 1572 года); первым был Франсиско де Тораль (с 1561-го по 1571 год). (Прим. перев.)

83

Это уже другой Эрнандес де Кордоба, не завоеватель Никарагуа, о котором шла речь выше. (Прим. перев.)

84

«Славный Сантьяго, покровитель нашей Испании, ты есть помощь Господня, благодаря твоему милосердию, с тобой посылает нас Апостол» (исп.).

85

То есть примерно 16,5 на 4,6 метра с глубиной трюма 2,3 метра – чуть больше роста человека. Неудивительно, что корабли имели только одну палубу – при установке второй высота корпуса (от киля до настила верхней палубы) неизбежно превысила бы его ширину. (Прим. ред.)

86

То есть 39,7 11 метра. (Прим. перев.)

87

В XV веке значение этого слова отличалось от нынешнего. Бригантиной именовалось легкое двухмачтовое судно с косыми парусами; его мачты-однодеревки можно было снять и идти на веслах, в том числе подниматься по рекам. (Прим. ред.)

88

Bota – «бурдюк», мера объема, составлявшая около 500 литров. (Прим. перев.)

89

«Книга молитв и размышлений» (исп.).

90

Tiwanaky – другой вариант написания города Тиауанако (Tia-huanaco), столицы одноименной империи. (Прим. перев.)

91

Гарсиласо де ла Вега (1539–1616), незаконнорожденный сын губернатора Куско, по матери был внучатым племянником Уайна Капака, то есть принадлежал к царскому роду Инка. Будучи христианином и даже священником, в своей «Истории государства Инков» он все же дает описание событий скорее со стороны индейцев – неизбежно вступая в противоречия с теми, кто стремился залакировать действия конкистадоров. Мнение об «инкском коммунизме», упомянутое автором выше, возможно, является следствием того, что Гарсиласо де ла Вега был поклонником Мора и Кампанеллы. (Прим. ред.)

92

Также называется бартонеллезом или болезнью Карриона. (Прим. перев.)

93

На самом деле возбудителями бартонеллеза являются бактерии, переносимые москитами. (Прим. перев.)

94

«Нашим большим другом» (исп.).

95

То есть комната была размером приблизительно 6,7 на 5,2 на 3,5 метра, а предположительный объем золота составлял около 85 кв. метров. (Прим. перев.)

96

Здесь и далее автор называет так Манко Инку Юпанки (1514–1544), сына Уайна Капака; его не следует путать с Манко Капаком – первым Инкой и основателем инкского государства. (Прим. перев.)

97

Автор, очевидно, опирается на свидетельство Гарсиласо де ла Веги; по другим источникам, это был дворец Пачакутека Юпанки. (Прим. перев.)

98

В действительности «Кориканча» – название самого храма, а не места. (Прим. перев.)

99

Очевидно, описка автора – согласно всем другим источникам этот дворец называется Пукамарка; к тому же, судя по всему, это всего лишь другое название уже упомянутого дворца Хатун-Канча (принадлежавшего Тупаку Инке Юпанки). (Прим. перев.)

100

В дугих работах (например, у Хэмминга) он именуется Киспе Куси. (Прим. перев.)

101

Здесь автор выражается несколько туманно, поэтому приведем описание данного эпизода Хэммингом («Завоевание империи инков»): «В ожидании подкрепления Гонсало Писарро попытался вести с Инкой переговоры. С этой миссией были посланы два родных брата сестры-королевы Манко Куры Окльо. Манко пришел в ярость от предательства этих людей, которых звали Уаспар и Инкиль. Он отверг все мольбы Куры Окльо и приказал казнить их, заявив: «Лучше уж я отрублю их головы, нежели они увезут с собой мою». (Прим. перев.)

102

Выше упоминалось, что он был из Ильескаса. (Прим. перев.)

103

Очевидно, под «твердой землей» в данном случае имеется в виду Венесуэла. (Прим. перев.)

104

В действительности эти люди были посланы Франсиско Писарро из Лимы на помощь Эрнандо Писарро, осажденному в Куско войском Манко Инки Юпанки. (Прим. перев.)

105

Южными землями (исп.).

106

Имеется в виду французский король Людовик IX Святой, умерший 25 августа 1270 года. (Прим. перев.)

107

Существувет другая версия смерти Манко (основанная на рассказе его сына Титу Куси): Диего Мендес и другие альмагристы намеренно убили его, чтобы его головой выкупить себе помилование у новых властей. (Прим. перев.)

108

Торжественном вступлении (фр.).

109

Выше говорилось, что Гомес де Луна уже был повешен самим Гонсало Писарро; впрочем, возможно, это был другой Гомес де Луна. (Прим. перев.)

110

Очевидно, имеется в виду упоминающийся ниже юрист Эрнандо (Фернандо) де Гевара, разрабатывавший свод правил для Совета Индий и состоявший в Финансовом совете. (Прим. перев.)

111

В Испании есть несколько топонимов, содержащихся в названии «Конгосто»; судя по всему, здесь имеется в виду город Конгосто-де-Вальдавия в провинции Паленсия. (Прим. перев.)

112

Выше сказано, что брат Гаски был каноником, т. е. принадлежал к белому духовенству. (Прим. перев.)

113

Эта битва была уже описана выше, но ее название появляется в повествовании только сейчас. (Прим. перев.)

114

Имеется в виду часть упомянутого ранее «выкупа Атауальпы». (Прим. перев.)

115

Это не совсем так: в разных странах вара имеет разное значение, варьируя от 80 до 108 см. Приведенное автором значение (835,9 мм) относится к испанской варе; чилийская вара равняется 836 мм. (Прим. перев.)

116

По другой версии попал в плен и показал испанцам золотые прииски не Мичималонго (Мичималонко), а один из его подчиненных вождей. (Прим. перев.)

117

Ныне это место именуется Марга-Марга, так называется река и современная провинция в Чили, в районе Вальпараисо. (Прим. перев.)

118

Наименование слуг высшего ранга в империи инков; после падения империи в основном стали сотрудничать с испанцами. (Прим. перев.)

119

«Жезл в две пяди» (исп.).

120

Очевидно, речь идет о Лоренсо де Альдане – но выше говорится только, что Гонсало оставлял его в должности губернатора Лимы на время своего отсутствия, когда отправлялся в экспедицию на север. (Прим. перев.)

121

Очевидно, это другой Хуан де Авалос, а не упоминавшийся выше друг Санчо де Оса, собиравшийся вместе с ним убить Вальдивию и едва не повешенный последним. (Прим. перев.)

122

Имеется в виду Ферранте Франческо де Авалос, маркиз Пескара, также упоминавшийся выше. (Прим. перев.)

123

Выше шла речь не о восстановлении, а о постройке четырех новых мостов, чтобы сбить противника с толку. (Прим. перев.)

124

У автора Aruca; вероятно, имеется в виду Арика (Arica) – и порт на севере Чили, практически на границе с Перу. (Прим. перев.)

125

Очевидно, имеется в виду современный город Вильяррика – но именно он расположен не на побережье, а в глубине материка, в Андах. (Прим. перев.)

126

В действительности озеро Ранко не является высокогорным, оно лежит в предгорьях Анд. (Прим. перев.)

127

В других источниках говорится, что это силы индейцев были разделены на три отряда, из-за чего Вальдивии не удалось их рассеять, как обычно, а пришлось сражаться с каждым из них поочередно. (Прим. перев.)

128

Король римлян, или римский король (лат. Rex Romanorum) – титул главы Священной Римской империи, избранного курфюрстами («электорами»), но еще не коронованного папой. Часто применялся для обозначения потенциальных наследников императорского титула. (Прим. перев.)

129

Имеется в вижу Хайраддин Барбаросса (1475–1546), бейлербей Алжира. В 1534 году при помощи присланного султаном подкрепления он захватил Тунис. (Прим. перев.)

130

«В Испании все благополучно» (фр.).

131

«Мы ждем и надеемся, что оно [золото] поступит из Перу и сможет послужить нашему делу» (фр.).

132

В описываемое время город назывался просто Витри; вторую часть названия он получил в честь Франциска I, отстроившего его после разрушений, причиненных армией Карла. (Прим. перев.)

133

В действительности Оттавио Фарнезе был не сыном, а внуком папы Павла III. (Прим. перев.)

134

Имеется в виду Маргарита Пармская – которая, впрочем, к этому времени еще не была штатгальтером Нидерландов. (Прим. перев.)

135

В то время ему было шестнадцать. (Прим. авт.)

136

Видимо, ирония автора – Места была организацией крупных дворян-овцеводов. (Прим. перев.)

137

Поступок, трудно представимый для «некомпетентного, алчного и скупого» губернатора. (Прим. ред.)

138

То есть плоды опунции. (Прим. авт.)

139

То есть порядка 3300 кг. (Прим. перев.)

140

Имеется в виду один из спутников Сото, воспоминания которого являются одним из трех источников сведений об экспедиции; о нем самом известно только, что он являлся уроженцем португальского города Элваш. (Прим. перев.)

141

Точнее – в 1519 году. В августе этого года Пинеда столкнулся с Кортесом возле Веракруса и бежал от него вглубь материка, после чего о нем ничего не известно. (Прим. перев.)

142

Эту дату указывают источники начала XX века, более поздние работы датой рождения Филиппа фон Гуттена называют 18 декабря 1505 года. (Прим. ред.)

143

По другим даненым – в экспедиции Шпейера; ниже также упоминается именно Шпейер (как Эспира). (Прим. перев.)

144

По-английски эстуарий Ла-Плата часто называют «River Plate», т. е. «плоская река»; считается, что так ее назвали британские моряки за плоское дно. По-испански же «Plata» значит «серебро», и именно такую этимологию, очевидно, отстаивает автор – хотя она не является общепринятой. (Прим. перев.)

145

Титул герцогов Инфантадо был создан католическими королями в 1475 году и пожалован Диего Уртадо де Мендосе, после чего его носили многие представители семейства Мендоса. (Прим. перев.)

146

«Мой воспитанник и придворный» (исп.).

147

Возможно, ошибка автора, и имеется в виду кардинал Педро Гонсалес де Мендоса (1428–1495). (Прим. перев.)

148

Строго говоря, Лессепс умер в 1894 году, не сумев закончить строительство канала и едва не оказавшись в тюрьме из-за знаменитого «Панамского скандала». Основная часть работ была проведена лишь после того, как в 1902 году Соединенные Штаты перекупили концессию на строительство канала, а в следующем году организовали отделение Панамы от Колумбии. Первый пароход прошел по каналу в 1914 году, однако официальное открытие регулярного движения состоялось лишь в 1920 году. (Прим. ред.)

149

Junta – совет, собрание (исп.).

150

Визитеров; здесь имеется в виду инспектор, присланный короной для контроля за выполнением Новых законов. (Прим. перев.)

151

«О единственном возможном призвании» (лат).

152

Григорианские хоралы. (Прим. авт.)

153

Полное название этого латинского труда: «Utrum Indigenae novi orbis instruendi sint in mysteriis theologicis et atribus liberalibus» – «Следует ли обучать туземцев Нового Света религиозным таинствам и свободным искусствам». (Прим. перев.)

154

«Против ересей» (лат.).

155

«Обнадеживающие выводы» (лат.).

156

Это был тот самый пассаж, который вызвал такую бурю возмущения во всех имперских владениях. (Прим. авт.)

157

Смятением (исп.).

158

Прежде такой прием оказыали Монтесуме. (Прим. авт.)

159

Симанкасский национальный архив – один из крупнейших исторических архивов в Испании, где, в частности, хранятся документы колониальной инквизиции. (Прим. перев.)

160

«О вращении небесных сфер» (лат.).

161

Выше автор называет его то Педро Альминдесом, то Педро Альваресом; судя по всему, это один и тот же человек. (Прим. перев.)

162

«Другие демократы» (исп.); далее эта работа фигурирует как «Demуcrates Alter». (Прим. перев.)

163

«О покорении Индий» (лат.).

164

Первым герцогом Инфантадо был Диего Уртаго де Мендоса и де ла Вега (1417–1479), брат кардинала Педро Гонсалеса де Мендосы, примаса Испании в период правления «католических королей». (Прим. перев.)

165

Выше она названа «Demуcrates Segundo»; поскольку в испанском языке нет слова «alter», возможно, в данном случае второе слово взято из латыни. (Прим. перев.)

166

У автора Andrade – но, очевидно, имеется в виду фрай Родриго де Андрада, упоминавшийся выше. (Прим. перев.)

167

Очевидно, имеется в виду упоминавшийся выше Франсиско Тельо де Сандоваль. (Прим. перев.)

168

«Недочеловеков» (исп.).

169

Видимо, имеется в виду Исидор Севильский (ок. 560–636), архиепископ Севильи, канонизированный Римской католической церковью. (Прим. перев.)

170

Древний иберийский город, центр сопротивления племени кельто-иберов римскому владычеству. Был разрушен Сципионом в 133 году до н. э. (Прим. перев.)

171

Скорее всего, это был Сото. (Прим. авт.)

172

«О содержании одного диспута или спора» (исп.).

173

«Предположения зловещие и возмутительные» (исп.).

174

«Пришел, увидел, и Бог победил» (исп.).

175

Папа Павел III родился в 1468 году, так что ему было к этому времени восемьдесят лет. (Прим. авт.)

176

Имеется в виду умный Диего Уртадо де Мендоса. (Прим. авт.)

177

«Дворянство мантии» (фр.), приобретаемое гражданской службой. (Прим. перев.)

178

Возможно, имеется в виду Альбрехт Бранденбургский – герцог Пруссии и великий магистр Тевтонского ордена. (Прим. перев.)

179

Мария Австрийская (Венгерская), наместница Нидерландов для своего брата Карла. (Прим. перев.)

180

Михиль Кокси в это время уже был придворным художником Марии Австрийской. (Прим. перев.)

181

Так у автора; более правильно – «Бельтенеброс», т. е. «Сумрачный красавец». (Прим. перев.)

182

Имеется в виду серия из семи картин на сюжеты из Овидиевых «Метаморфоз», выполненная Тицианом по заказу Филиппа на протяжении 1554–1562 годов и отличавшаяся выраженным эротизмом. (Прим. перев.)

183

Меченый (фр.) – прозвище, полученное де Гизом после ранения в лицо в сражении с англичанами в 1544 году. (Прим. перев.)

184

Имеется в виду упоминавшаяся выше коллегия Санта-Крус, основанная кардиналом Мендосой, куда принимали неимущих учеников. (Прим. перев.)

185

«Чья страна, того и вера» (лат.).

186

Мария I Тюдор (Мария Кровавая). (Прим. перев.)

187

То есть наследников престола. (Прим. перев.)

188

«Придворный при Бургундском дворе» (исп.).

189

Видимо, имеется в виду брат Карла Фердинанд I, унаследовавший титул императора Священной Римской империи. Впрочем, в 1555 году он был уже не особенно молод – ему было 52 года. (Прим. перев.)

190

Кристина Датская, герцогиня Лотарингская по второму мужу (Франсуа I Лотарингский), племянница Карла V – ее матерью была сестра Карла, Изабелла. (Прим. перев.)

191

«Кастилия, Кастилия за короля дона Филиппа!» (исп.)

192

Главная церковь (исп.).

Комментарии

1

Tremayne, 217.

2

Memorias, Spanish Academy of History, vol. VI, перечень украшений и драгоценностей, подаренных эрцгерцогине Маргарите 3 апреля 1497 года.

3

Это место сейчас занимает театр Кальдерон. На главных воротах старого дома Энрикесов вырезаны стихи:

Viva el Rey con tal Victoria

Esta casa y su vecino

Queda es ella por memoria

La fama renombre y gloria,

Que por el a Espana vino

Ano MDXXII Carlos

[Да здравствует король и победа,

Этот дом и его сосед,

Возведенные в память

Той известности и славы,

Что пришли в Испанию

В год 1422 Карла. (Прим. ред.)]

Они подписаны: Almirante Don Fadrique, segundo de este nombre.

4

Эти рисунки превосходно воспроизведены в работе: Richard Kagan, Ciudades del Siglo de Oro: Las Vistas Espanolas de Anton van den Wyngaerde, Madrid, 1986.

5

Титул маркиз первоначально означал того, кто владел некоторой землей на территории королевства.

6

Garcia Mercadal, 455, сообщает, что в 1520 году здесь было тридцать девять религиозных зданий. В 1522 году сам святой Филипп Нери (1515–1595) еще был ребенком во Флоренции.

7

См. Joseph Perez, «Moines frondeurs et sermons subversifs».

8

Позднее использовавшуюся под Банк Кастилии.

9

Дядя инквизитора фрая Томаса. Кардинал был величайшим испанским теологом этого века.

10

Графы Оропеса были наследственными покровителями иеронимитского монастыря Юсте, в который Карл V удалился в 1556 году и где он умер.

11

Huelga в XVI веке означало не «забастовку», как сейчас, а хижину на плодородном участке земли.

12

О Берругуэте см. Angulo, Pedro Berruguete en Paredes de Nava, Barcelona 1946 и Ricardo Lainez Alcala, Pedro Berruguete: Pintor de Castilla, Madrid 1935.

13

О Навагеро см. вступление к Garcia Mercadal, Viaje por Espana, Madrid, 1952, 835. О Витале см. там же, 706.

14

Defourneaux, 148.

15

Эти замечательные случаи красиво описаны в замечательной истории Бенессара (Bennassar), особенно p. 534.

16

См. Inmaculada Arias de Saavedra, «Las Universidades Hispanicas durante el Reinado de Carlos V», in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, III, 396.

17

«Мы не стремимся и не должны стремиться только к чистоте латыни, но стремимся и к знанию многих других вещей» (Andres, II, 48).

18

Письмо от 26 февраля 1517 к Вольфгангу Фабрициусу Капите приведено в Huizinga, The Waning of the Middle Ages, 31.

19

Bataillon, Erasme, 302.

20

Ibid., 484.

21

Bennassar, 116–19.

22

Harvey, Muslims, 112.

23

Salinas, El Emperador Charles V y su Corte segun las cartas de Don Martin de Salinas, Madrid, 1903.

24

Kubler and Soria, 351.

25

Stirling-Maxwell, 126.

26

Sobaler, 136.

27

For Glapion, see Martinez Millan, La Corte, III, 178.

28

Единственными известными его тезками в Испании в XVI веке были Карлос, принц Виана, и Карлос де Валера, капитан Испании и Португалии в войне 1470 года, а также сын историка Диего де Валера, конверсо.

29

День святого Матфея был изменен Трентским собором в конце XVI века.

30

В детстве она была в течение нескольких лет помолвлена с королем Франции Карлом VIII – пока он не сообщил, что из династических соображений предпочтет жениться на последней герцогине Бретонской. Этот отказ являлся причиной неприязни Маргарет к Франции.

31

О Маргарет см. старую, но достойную книгу: Tremayne, The First Governess of the Netherlands.

32

Ibid., 154.

33

Его основателем был Герт Гроте.

34

См. Crane, 29.

35

См. мои Rivers of Gold.

36

Guicciardini, 330–31.

37

Письмо от 15 февраля 1522 к Флорис Вайнгарен приведено в Perez Villanueva and Escandell, 444.

38

Cit. Pastor, IX, 115.

39

См. Адриана от 3 мая 1522 к Карлу из Сарагосы, приведено в Tre-mayne, 193.

40

Pastor, IX, 226.

41

Contarini, in Garcia Mercadal, 677.

42

Шьевра хорошо изучил Мануэль Хименес Эрнандес в своем великом жизнеописании Лас Касаса.

43

Huizinga, The Waning of the Middle Ages, 77; Eichberger, 222.

44

О фамильной истории см. P. Gargantilla Madera, Historia Clinica del Emperador, in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, IV, 33ff.

45

Contarini in Alberi, II, 6off.

46

Ibid.

47

Описание Lorenzo Pasqualino в Sanuto, XX, 422; XXX, 324.

48

Santa Cruz, II, 374.

49

В предисловии к изданию 1987 года.

50

Cit. Brandi, 504.

51

Этот абзац основан на Brandi, 394.

52

Maximilian qu. Tremayne, 117.

53

Granvelle, II, 124. То же в 1548 году цитирует Chabod, 46. Как и многие достопримечательности старой Франции, этот монастырь был разрушен во время революции.

54

Mgr Angles cit. Fernandez Alvarez, Carlos V, 182. С XV века клавикорды стали распространенным домашним инструментом.

55

О Ланнуа см. Martinez Millan, La Corte, III, 225f. Ланнуа родился в Валансьене в 1487 году и пошел по стопам отца, служа императорской семье. Он вместе с эрцгерцогом Филиппом сделал Карла «великим мастером верховой езды». В 1510 году он женился на Франсуазе де Монбель, а в 1517 году сопровождал Карла в Испанию как канцлер и член Королевского совета. Ланнуа, Уго де Монкада и Пескара выступали в пользу соглашения с Францией – в отличие от более воинственной линии, поддерживаемой Горрево и Гаттинарой.

56

Brandi, 345.

57

«Vitraux des XVIeme et XVIIeme Siecles», Cathedrale des Saints-Michel-et-Gudule.

58

Morel-Fatio, 154.

59

Santa Cruz, II, 37–40.

60

Skinner, I, 24, 220, 221.

61

Lhermite, I, 101.

62

О Гаттинаре есть превосходное исследование Дж. М. Хэдли (J.M. Headley). См. также Martinez Millan, La Corte, III, 167f.

63

Мануэль Риверо Родригес (Manuel Rivero Rodriguez) исследовал автобиографию Гаттинары (написанной в третьем лице) в своей статье «Memoria, Escritura y Estado: la Autobiografia de Mercurino Arborio de Gattinara», в Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 199ff.

64

Claretta qu. Headley, 41. Кенистон предполагает, что это письмо было написано только в 1526 году. В воспоминаниях венецианцев Навагеро и Контарини есть несколько подобных историй о взаимном недовольстве императора и Гаттинары, относящихся к периоду около 1525 года.

65

R. Acciaiuoli in Desjardins, II, 861, qu. Pastor, X, 30–34.

66

Fernandez Alvarez, Carlos V, 287, 288.

67

Ссуда составила 154 000 000 мараведи и 411 000 дукатов. Вальядолид в 1518 году предоставил 204 000 000 мараведи, или 545 000 дукатов. Juan M. Carretero Zamora, «Liquidez, Deuda y Obtencion de Recursos Extraordinarios», in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, IV, 448.

68

См. Joseph Perez, La Rebelion de los Comuneros, 136.

69

О «католических королях» в Испании. См. Fernandez Alvarez, Carlos V, 209.

70

Cited J.M. Headley in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 8.

71

Oviedo qu. Brading, 34.

72

In the second carta de relacion of Cortes to Charles V, in Cortes, 159.

73

Письмо от октября 1524 года в Pagden, 412.

74

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, III, 304.

75

«Se junten con V. sacra majestad en amistad y paz verdadera como monarca y senor del mundo para que sean en exterminar y perseguir los paganos y infieles» (ibid., I, 120).

76

Второй вопрос о pequeno interrogator в резиденсии Кортеса.

77

Guicciardini, 305.

78

Qu. Fernandez Alvarez, Carlos V, 165.

79

Патинир начал рисовать около 1515 года и умер в 1524 году. Он написал «Харона» в 1520-м. См. Vergara, 161.

80

Fernandez Alvarez, Carlos V, 374. См. того же автора увлекательную Sombras y Luces en la Espaha Imperial, 185.

81

Pastor, XVI, 355.

82

Brandi, 631. Кажется, это было его пятое завещание.

83

Bucer qu. Brandi, 504. Это случилось в 1541 годлу.

84

См. Serrano, 300.

85

«Nuestras vidas son los rios que van a dar en el mar, que es el morir: alii van los senorios derecbos a se acabar y consumir».

86

См. биографию в Martinez Millan, La C orte, II, 225. Манрике утратил большое влияние, защищая доктора Хуана де Вергара Толедо. Он умер в 1538 году, оставив четырех незаконнорожденных сыновей, один из которых, Херонимо, в конце века стал инкисидор-хенераль.

87

См. Lorenzo Vital, Relacion del Primer Viaje de Carlos V a Espaha, Garcia Mercadal, 711.

88

См. Fernandez Alvarez, Carlos V, 97–9. Фернандес Альварес провел лучшие годы своей жизни за редактурой, и весьма хорошей, бумаг Карла V.

89

Ibid., 264–9.

90

Ibid.

91

В 1522 он был известен как Эрнандо, а не Эрнан.

92

См. главу 39 в моем Conquest of Mexico.

93

Martyr, II, 358.

94

См. главы 16 и 17 в моем Conquest of Mexico.

95

См. Renate Pieper, «Cartas, Avisos e Impresos», in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, IV, 434.

96

См. мое Conquest of Mexico, 568ff.

97

См. Cortes, 575, n. 119.

98

Второй раз в 1520 году, третий – в 1522 году, и еще два раза впоследствии (CDI, XXVI, 59). Седула от 15 октября 1522 сообщает о «las tierras y provincias de Aculuacan e San Xoan de Olua llamada La Nueva Espana».

99

См. AGI, Justicia, leg. 220, no. 2, f. 128.

100

CDI, XXVI, 65–70.

101

Ibid., 66.

102

Ibid., 65–70. Text also in CDIHE, I, 97.

103

Martyr, De Orbe Novo, II, 406. Четверо человек должны были выплатить: Эстрада – 510 000 мараведи; Альборнос – 500 000; Альварес де Чирино – 500 000; Салазар – 170 000.

104

Теночтитлан был переименован в Мехико в 1523-м или 1524 году.

105

Я не думаю, что этот дом имеет какую-то связь со старым особняком, который ныне показывают туристам как «дом Кортеса».

106

Probanza of Garcia Bravo, p. 57.

107

Benitez, 7–9.

108

Инструкция от 26 июня 1523, Jose Luis in Martinez, docs. I, 270.

109

Cited in Toussaint, El Criterio Artistico,

110

Вара составляла 835 миллиметров и 9 децимов.

111

Motolinia in Coleccion de Documentos para la Historia de Mexico, ed. by Joaquin Garcia Icazbalceta, 2 vols., Mexico, 1980, 18.

112

Ibid., 19.

113

Kubler and Soria, 136.

114

Martyr, II, 418.

115

Ibid., 193,358.

116

Muriel, 212.

117

См. Cortes, ed. Delgado Gomez, 126.

118

Жена Америго Веспуччи, Мария Сересо, возможно, имела к этому какое-то отношение. О семейных связях конверсо см. Gil, III, 5ooff.

119

См. великолепную Gerhard, Geografia Historica de la Nueva Espaha, 252, 254.

120

Эти договоренности будут отражены в законах от 12 июля 1530 года, приведенных в: de Puga, fol. 45.

121

См. Crane, 63.

122

Diaz del Castillo, II, 141.

123

См. мои Rivers of Gold, 129.

124

Ibid., chap. 30.

125

См. F. de Solano, El Conquistador Hispdnico: Senas de Identidad, in Solano et al., 31.

126

Письмо от Лас Касаса опубликовано в Memorial de Remedios para las Indias in Obras Escogidas Переса де Туделы (Perez de Tudela), V, Madrid, 1958, 15. В нем говорится:

«Таким образом, я прошу Ваше Преосвященство… чтобы Вы отправили на острова Вест-Индии Святую Инквизицию, про которую я думаю, что в ней здесь есть большая потребность, потому что их, как и те земли, где мы собираемся насадить веру, необходимо полностью обеспечить от попадания тех, кто сеет семена ереси. Ведь такие люди были уже найдены, двое из них уже сожжены как еретики, но остаются еще более четырнадцати; а индейцы являются столь простодушными, что могут поверить злокозненным словам дьявольских людей, которые приносят сюда свои пагубные учения и еретические беззаконих. Потому что, быть может, многие еретики бежали сюда из этих областей [т. е., из Испании], желая спасти себя…»

127

Bull of 9 May 1522, Exponi nobis fecisti.

128

Artes de Mexico, no. 150, XIX, Mexico, 1972.

129

Леопольд Австрийский, епископ Кордовы, и Хорхе Австрийский, епископ Льежа. Оба родились примерно в 1505 году.

130

Wright, 155; Cadenas, 176. См. Fernandez Alvarez, Sombras, 113ff.

131

Bataillon, «Novo Mundo e Fim do Mundo».

132

Motolinia, Memoriales, 178.

133

Ricard, 361.

134

Ibid., 365.

135

Рекзиденсией называлась экспертиза деятельности чиновника после его отставки или увольнения. Термин происходит от того факта, что официальный объект расследования должен был оставаться на своем месте жительства в течение тридцати дней.

136

Его показания см. в AGI, Justicia, leg. 224, pieza 462–464 от 21 января 1535 года. См. также Гринлифа, который утверждает, что инквизиция была использована против Кортеса и его помощников.

137

Мотолиния — бедный, жалкий человек.

138

Ricard, 136, in Garcia Icazbalceta.

139

История, написанная в 1541 году, была опубликована как Htstoria de las Indias de Nueva Espaha by Garcia Izcabalceta in Coleccion de Documentos para la Historia de Mexico, I.

140

Мехико будет некоторое время контролировать Толуку, Мичоакан, Хилотепек и Тула; Тескоко иметь власть над Отумбой, Тепеапулько и Тулансинго; Тласкала – контролировать Сакатлан, Халапу и Веракрус; Уэхоцинго – Чолулу, Тепеаку, Текамачалько, Тихуакан, Уакечулу и Чьетлу. Последним именем теперь называется старейшее религиозное здание в Северной и Южной Америке.

141

Coloquios, qu. in my Conquest of Mexico, 587.

142

Саагун был великим историком и антропологом старой Мексики.

143

Ricard, 49, 50.

144

Qu. Hanke, All Mankind, 13.

145

См. Horst Pietschmann, 108–9.

146

Martyr, De Orbe Novo, II, 275.

147

Pastor, IX, 92–3.

148

Ibid., IX, 175–6.

149

Ibid., IX, 135.

150

Ibid., X, 253.

151

Такого мнения придерживается Walser, 199–228, ему оппонирует Мартинес Мильян (Martinez Millan) в La Corte, I, 219. Об этом замечательном человеке см. мои Rivers of Gold, 416ff.

152

Oviedo, Batallas y Quinquagenas, I, 141.

153

См. мое Conquest of Mexico, 341; а также Martinez Millan, La Corte, III, 351.

154

См. Martinez Millan, La Corte, III, 350.

155

Ibid., Ill, 377. О семействе Руиса де ла Мота см. Schwaller, 178.

156

J. Zurita, Historia del Rey Don Hernando el Catolico, 12 v. Qu. Martinez Millan, La Corte, III, 264.

157

Аннар продолжил государственную службу; так, между 1531-м и 1536 годами он был послом во Франции.

158

См. Salustiano de Dios, 215.

159

См. Heredia, II, 500; also for Rojas, Martinez Millan, La Corte, III, 369ft.

160

См. Demetrio Ramos, «El Problema de la Fundacion del Real Consejo de Indias», in El Consejo de Indias; and Dworski, 143.

161

О нем см. мои Rivers of Gold, chap. 15.

162

Schafer, I, 47.

163

Возможно, потому, что документы доминиканцев в монастыре Сан-Эстебан в Саламанке еще недоступны для исследователей.

164

Headley, 126.

165

Эта красивая гробница была шедевром флорентинца Доменико Фанчелли. Первый инкисидор-хереналь, Торквемада, который основал этот монастырь, также похоронен здесь.

166

См. Getino, 417–19, and Lopez, 5–75.

167

См. Perez Villanueva, 447.

168

Fernandez Alvarez, Carlos V, 208.

169

Joseph Perez, Carlos V, 68.

170

Brandi, 395.

171

Cit. ibid., 294.

172

Ibid., 492. Существует хорошее биографическое эссе: Martinez Millan, La Corte, lll, 228–38.

173

См. письмо Хуана де Арейсаги к Кортесу в Мехико с рассказом о путешествии одного из этих кораблей, «Сантьяго».

174

См. Martyr, De Orbe Novo, II, 239.

175

Carlos Javier de Carlos Morales, in Martinez Millan, Carlos Vy la Quiebra, IV, 411–13.

176

Martyr, De Orbe Novo, I, 254.

177

Martyr, Epistolario, 57, 83–4.

178

Среди них были герцоги Кардона и Виллахермоса; Хуан Каррильо; Гарсия-де-Толедо, наследник герцога Альбы; Педро Эрнандес де Кордова; Альфонсо де Сильва, наследник Конде де Сифуэнтес; Педро Фахардо, маркиз де лос Велес; Луис Уртадо де Мендоса, маркиз де Мондехар (будущий президент Совета Индий); Педро Хирон; Педро де Агилар; Педро де Мендоса и Альвар Гомес де Вильяреаль.

179

Об этом упоминал великий грамматик Небриха.

180

Martyr, De Orbe Novo, II, 345–6. «Мои чувства к Ямайке, безусловно, искренни, – говорил он в другом месте, – но, возможно, преувеличены» (see ibid., 348).

181

Ibid., I, 338, 348.

182

Epist. Familiarium lib. XVII. См. Martinez Millan, La Corte, III, 46L

183

Oviedo, Batallas y Quinquagenas, II, 180: «porque no tenia nada entonces Francisco de los Cobos». Все бенефиции отошли к Галиндесу де Карвахалю (рудники в районе Вальядолида), Конде де Суньига (шахты в Бельалькасаре) и Хуан Васкесу де Молина. См. Carande, II, 350.

184

Keniston, Cobos, 143.

185

Gimenez Fernandez, I, 283.

186

Lopez de Gomara, 126.

187

Gimenez Fernandez, I, 283.

188

Keniston, Cobos, 33.

189

Las Casas, III, 170.

190

См. мои Rivers of Gold, 212.

191

Keniston, Cobos, 117.

192

Fernandez Alvarez, Carlos V, 391–2.

193

Ренессансный госпиталь был основан Таверой как больница общего профиля, но также и как будущий склеп для себя. Это стало отзвуком госпиталя кардинала Гонсалеса де Мендосы в Санта-Крус в Вальядолиде. Главным архитектором был Алонсо де Коваррубиас, при содействии секретаря Таверы, Бартоломе де Бустаманте. Позже над зданием работали другие архитекторы, включая Николя де Вергаров, отца и сына.

194

Perez Villanueva, I, 523.

195

Gimenez Fernandez, II, 16, Dworski, 206; see too Fita, 307–48.

196

О резиденсии см. выше. Коррегидор являлся членом муниципального совета, назначаемым Короной.

197

Салинас в письме к казначею, Salamanca, 100, in Schafer, I, 61.

198

Paso, IV, 170. This was in 1521.

199

CDI, XXIII, 425. Галиндес де Карвахаль происходил из экстремадурского семейства Карвахаль; его отец был протоиереем в Трухильо, а мать Лоренцо происходила из Касереса.

200

Белтран также получил деньги от Альмагро и Писарро. Интересные подробности можно найти в AGI, Patronato, leg. 185, no. 34 of 1542.

201

Gimenez Fernandez, II, 264, 953.

202

См. Carande, II, 8 5ff.

203

Ibid., 158ff.

204

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 189.

205

Gimenez Fernandez, II, 953 n. 3, 191.

206

Kellenbruz, 356.

207

Salinas, 109.

208

Diaz del Castillo, IV, 208.

209

См. мои Rivers of Gold, 489, а также удивительную Informacion de Servicios y Meritos, in AGI, Patronato, leg. 54, no. 7 n, of 11 August 1530.

210

Covarrubias, 38.

211

Scholes and Warren, part 2, 784.

212

Diaz del Castillo, IV, 229.

213

Informacion de Servicios февраля 1532 года от Луиса Марина в AGI, Patronato, leg. 54, no. 8, r. 2, включая неопубликованные показания Кортеса. Антонио Арройо знал отца Марина, Франческо Марина.

214

Отец Берналя Диаса был регидором, членом Совета Медины, вместе с Монтальво.

215

Берналь Диас дель Кастильо утверждал, что находился с Грихальвой, но есть некоторые основания полагать, что это было не так.

216

См. Gerhard, Geografia, 141.

217

Помимо Сандоваля здесь были Родриго де Нао Авила, Франсиско Мартин Бискайя и Франсиско Хименес из Ингуэхуэлы в Эстремадуре.

218

Scholes and Warren, 784.

219

«Mas pendenciero que luchador».

220

Канифоль представляет собой смолу, полученную перегонкой скипидара.

221

Diaz del Castillo, IV, 512; Gerhard, The Southeast Frontier, 124.

222

Warren, 216.

223

Duran, II, 284.

224

Probably at Zarauz.

225

Information de Servicios y Meritos опубликована в Archivo General de la Nacion, XII, Mexico, 1927, 232. Кортес давал показания среди других.

226

Warren, 295.

227

Cortes, 277.

228

Ignacio Bernal in Handbook, III, II, 809.

229

Florentine Codex, III, 113.

230

Как было предложено Альфонсо Касо (Alfonso Caso) в прекрасном эссе в Scholes and Warren, part 2, 915.

231

Как утверждали Ривэ и Ансандо (Rivet and Ansandaux).

232

Diaz del Castillo, II, 246.

233

CDI, XXVI, 71–6.

234

Доктор Охеда и доктор Педро Лопес – никто из них не был среди друзей Кортеса – оба сказали, что они считают его смерть естественной. См. Martyr, Cartas, 279ff и Res. Lopez Rayon, I, 284.

235

Diaz del Castillo, III, 26.

236

См. Chipman, Nuno de Guzman, 66.

237

Diaz del Castillo, IV, 368.

238

Кортес был в родственных отношениях с семейством Лас Касасов через свою мать.

239

Хиль Гонсалес де Авила был приближенным инфанта Хуана, затем контино короля Фернандо, позже контадором в Санто-Доминго, а после 1521 года стал «генералом южного моря» – титул, который он получил от Фонсеки.

240

Так сообщает сам Кортес. Берналь Диас дель Кастильо считал, что Кортес имел 130 всадников и 120 пехотинцев (IV, 364).

241

См. Montell, 165ff.

242

Bejarano, 25.

243

Mier, 168.

244

Martyr, De Orbe Novo, II, 46: письмо в Garcia Icazbalceta, I, 484ff.

245

Mier, 195.

246

Ibid., 196. Градо умер в 1528 году, и тогда Кортес выдал Течуипо (донью Изабель) замуж за Педро де Гальего Андрада – перед этим сам сделав ей ребенка, Леонор Кортес Монтесуму. После смерти Гальего Течуипо была замужем еще раз, за Хуаном Кано Касересом.

247

Martyr, De Orbe Novo, II, 417.

248

Oviedo, Batallas y Quinquagenas, IV, 238.

249

Paso, I, 97.

250

Отчет Бартоломе де Сарате от 1542 года в Paso, IV, 132ff.

251

Письмо епископа Сумарраги королю, 27 августа 1529 года в Garcia Icazbalceta, I, 39.

252

К 1570 году европейское население Испанской Америки составляло около 150 тысяч человек.

253

Дения был связан с семейством Энрикесов, главой которого являлся адмирал Фадрике; к нему принадлежала и мать короля Фердинанда.

254

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 83.

255

Qu. Garcia Mercadal, 793.

256

Martyr, De Orbe Novo, II, 409. Он умер в 1524 году.

257

Information de Servicios y Meritos in AGI, Mexico, leg. 203, no. 13.

258

Garcia Mercadal, 795.

259

Генеалогическую историю этой великой семьи еще предстоит написать.

260

Полное его имя было Пьер дю Террайль, сеньор де Баярд, «без страха и упрека»; он участвовал в экспедиции Карла VIII и был смертельно ранен недалеко от Милана.

261

Его родственные отношения с Кортесом весьма туманны.

262

Это были пьесы и стихи, опубликованные в 1517 году в Неаполе, «первые принадлежности Паллады».

263

Lawley, 20.

264

Канцлер Франческо Сфорца, герцога Миланского.

265

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, n. xxi, 98.

266

См. Guicciardini, 350, о его аргументах касательно «любви и братского освобождения».

267

Brandi, 162.

268

Vives to King Henry VIII, in Vives, 77.

269

Headley, 151ff.

270

App. I, Hermann Baumgarten, Geschichte Karls V, Stuttgart, 1885, 11/2, 707.

271

Headley, 6. См. также Gussaert, 250ff.

272

См. Sandoval, II, 209.

273

Qu. Chabod, 154–8.

274

Harvey, 15.

275

Guzman, 72.

276

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 104.

277

Martinez Millan, La Corte, I, 236.

278

Dantiscus in Garcia Mercadal, 801.

279

Фернандес Альварес удивлялся, почему была выбрана Севилья, почему король ездил туда через Эстремадуру и почему будущую королеву просили подождать.

280

Martinez Millan, La Corte, II, 351.

281

Дантиск в Garcia Mercadal, 789.

282

Он родился 21 мая 1527 года.

283

Про обмен пленных в Фуэнтеррабии, на границе Франции и Испании, см. Гвиччардини (Guicciardini).

284

Bataillon, Erasme, 121.

285

Valdes, Obras, 126. О Карле и Манрике см. M. Aviles, «El Santo Oficio en la Primera Etapa Carolina», in Perez Villanueva and Escandell Bonet, I, 443–72.

286

Cit. Brandi, 251.

287

Ibid.

288

Веттори к Макиавелли, в Mackiavelli and His Friends, 346.

289

Дж. М. Хэдли (J.M. Headley), в Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 31.

290

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 121.

291

Pastor, XIV, 352ff.

292

Cadenas y Vicente, 68.

293

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 120.

294

Harvey, Muslims, 58.

295

Ibid., 97.

296

Pastor, XIV, 332.

297

Bataillon, Erasme, 407.

298

Аббат Нахера – императору, после 6 мая 1527 года, цит. в Rodriguez Villa, Metnorias, 134–41.

299

Той самой, с потолком работы Микеланджело – законченном в 1512 году.

300

Карл – Бурбону, 6 июня 1527 года, в in Rodriguez Villa, Memorias, 202–3. См. комментарий Мартинеса Милана в Carlos V y la Quiebra, 142.

301

См. Fernandez Alvarez, Carlos V, 371–2; Valdes, Didlogo, 14.

302

Они были сделаны по заказу Маргариты, тетки Карла, по рисункам Бернара ван Орли и Жана Госсэра. Гобелены изображали вещи, необходимые для хорошего правителя: Фортуну, Благоразумие, Добродетель, Верность, Славу, Справедливость, Благородство и Гордость. Карл купил эту серию у Фуггеров, каждый гобелен был в высоту пять метров и от восьми до десяти метров в ширину. Комплект гобеленов был доставлен в Севилью в 1526 году.

303

См. главу 9.

304

Paso, I, 104.

305

Nunez, Castaways, XV

306

Bataillon, Erasme, 257; Brandi, 49–60, 64.

307

Perez Villanueva and Escandell Bonet, 668.

308

Альварадо привел сюда отряд из двух сотен пехотинцев, в том числе двадцати арбалетчиков во главе с Франсиско де Ороско, а также сорок лошадей. В ходе экспедиции Альварадо казнил двух испанцев, которые, по-видимому, планировали убить своего лидера: Бернардино из испанского Леванта и штурмана по имени Саламанка.

309

«Persona de lo mas estimada entre todos los capitanes que el dicho marques tenia en su ejercito», AGI, Patronato, leg. 69, r.1. Допрос Леонор де Альварадо.

310

Третье письмо Кортеса, в Cartas de Relacion, edited by Angel Delgado Gomez, Madrid, 1993.

311

Diaz del Castillo, II, 410.

312

Ibid., I, 295.

313

Ibid. Эта игра состояла в метании колец.

314

Среди людей Альварадо в Гватемале было несколько тех, что находились с ним на протяжении кампании в Мексике: к примеру, Хуан де Леон Кардона и Антонио де Салазар. Среди других были: его секретарь, Антонио де Моралес; Гонсало Карраско, который участвовал в поисках Нарваэса в Семпоала; Алонсо де Лоарка; Педро Гонсалес де Нахера и Франсиско де Тарифе, оба из них были с Кортесом; а также Франсиско де Андрада.

315

Алонсо де Loarca сказал, что Альварадо «traya trezientos y treynta hombres poco mas o menos y este testigo fue uno de ellos»[ «Там было примерно триста тридцать человек, и этот свидетель был одним из них». (Прим. ред.)] (AGI, Patronato, leg. 69, r.1). Но Педро Гонсалес де Нахере свидетельствовал, что с Альварадо там были более 500 человек (ibid.).

316

Ezquerra, 45.

317

AGI, Patronato, leg. 35, no. 3, r. 1.

318

Хорхе де Альварадо всегда сражался рядом со своим знаменитым братом и даже женился на сестре Луизы, тласкальской любовницы Педро. Gerhard, The Southeast Frontier, 130.

319

Stephan de Borleygi, in Handbook of the Middle American Indians, II, 282.

320

Ibid., II, 285.

321

«Нет сомнений, – говорит де Борлейги (de Borleygi, II, 56), – что к концу шестнадцатого века эти конкурирующие страны были ослаблены внутренними раздорами и внешними конфликтами. Они все равно бы пали жертвой быстро расширяющейся военной конфедерации…»

322

Alvarado, 86.

323

«Один из этих морских пейзажей не очень редок на побережье Южной Америки. Вы видите ряд потухших вулканов. Пламя не мерцает на одиноком бледном гребне. Но он по-прежнему таит в себе опасность. Здесь по-прежнему случаются землетрясения – и постоянно слышен темный грохот моря» (Robert Blake, Disraeli, London, 1966). После неточного описания Китсом Кортеса, это стало самым известным образом Латинской Америки, созданным на английском языке до 1914 года.

324

Recinos and Goetz, 216.

325

Моя мать, Марджери Суиннертон, в 1917 году находилась в тыловом обозе между Басрой и Кут-эль-Мара в Ираке (Месопотамия). На вопрос о том, как она чувствовала себя под турецким огнем, она ответила: «Это было не совсем приятно, но все же предпочтительнее комаров в Басре».

326

Письмо от Альворадо Кортесу в Gutierrez Escudero, 58. См. Handbook, II, 1,284.

327

Recinos and Goetz, 141–54.

328

Ibid., 62.

329

Резиденсия против Педро Альворадо.

330

Residencia, 25, 28. Франциско Флорес, Бернардино Васкес де Тапия, Родриго де Кастанеда и Алонсо Морсильо также свидетельствовали о грубых методах Альварадо.

331

Fuentes y Guzman, 259.

332

Recinos, 63.

333

Polavieja, 75.

334

О привязанности Альворадо к Гватемале сообщает Lopez de Gomara, Hispania Victrix.

335

Popol Vuh, 18.

336

К примеру, Американская империя лишь едва упоминается в The World of the Emperor Charles V, изумительной работе Блокманса и Маута (Blockmans and Mout).

337

См. мои Rivers of Gold.

338

Friede, Los Welsers, 123; Aiton, 73.

339

Об этом см. мои Rivers of Gold, глава 36.

340

Эти хурос сыграли ключевую роль в испанских королевских предприятиях в остальную часть столетия.

341

См. Приложения, взятые из Гамильтона.

342

См. мое Conquest of Mexico, chap. 23.

343

Arranz, Repartimientos, 418. Москера, противоречивая фигура на Эспаньоле, владел большой энкомьендой на 257 индейцев в Санто-Доминго (ibid., 535).

344

Wright, 104.

345

Лиценциат Суасо в своем письме к Крою говорит: «Quien dice que es converso» (CDI, I, 308).

346

Об индейцах – в Arranz, Repartimientos, 532.

347

Deive, 141; Otte, Las Perlas, 113. «Бесполезные», так как там не было найдено золото.

348

Qu. Hanke, The Spanish Struggle, 44.

349

См. мое Conquest of Mexico, 353.

350

Information de Servicios y Meritos Васкеса де Альона в AGI, Patronato, leg. 63, r. 24.

351

Ibid., leg. 170, r. 39.

352

AGI, Indif. Gen., leg. 421, lib. 2.

353

Cadenas, 212.

354

Герб Кортеса см. в Revista de lndias, 1948, с его головами мертвых монархов.

355

Другие были подписаны Франсиско Лисама и Хуаном де Гумиелем. Первая предназначалась для Франсиско де Лисаура, экс-секретаря Николя де Овандо, о котором см. мои Rivers of Gold, 205.

356

Lucia Megias, 134, 275.

357

В этот момент Совет состоял из Гарсиа де Лоайса, доктора Белтрана, епископа Мальдонадо и Кабеса де Вака, с Кобосом и Самано в качестве секретарей и Гаттинарой как временным представителем.

358

См. мои Rivers of Gold, 126.

359

Gimenez Fernandez, I, 59; Schafer, I, 40.

360

Bernal, Financiacion, 164. Этими баскскими купцами, вероятно, были Николас Санчес де Арамбуру и Доминго де Альсола.

361

Schafer, I, 95. Алехо Фернандес родился в Испании, но был фламандского происхождения. Возможно, он учился в Италии. В Севилье он известен четырьмя большими панелями в соборе, в настоящее время они находятся в часовне Калисес (Чаш): обнимающиеся святой Иоаким и святая Анна, рождение Богородицы, поклонение волхвов и представление Христа в Храме. Кроме того, изображение Христа, привязанного к столбу, находится в часовне Благочестия.

362

Ibid., I, 80.

363

Cadenas, 225.

364

Текст этого документа см. там же, 28–33.

365

Deive, 136.

366

Friede, Los Welsers, 113.

367

Wright, 145.

368

Ibid., 122. Убите был епископом Кубы с 17 февраля 1517-го по 4 апреля 1525 года. Был ли он первым епископом Кубы или перед ним был Эрнандо де Меса (см. Wright, 121)? См. об этом прелате Gimenez Fernandez, Las Casas, 96, n. 297. Он был проповедником при дворе королевы Элеоноры Португальской.

369

Pastor, X, 365.

370

См. биографическую статью Martinez Millan, La Corte, III, 369.

371

Он происходил из мусульманской семьи.

372

Diaz del Castillo, II, 176.

373

См. биографическое эссе в Martinez Millan, La Corte, III, 353ff.

374

Cuevas, 1922,1, 230.

375

Otte, Las Perlas, passim. Основными испанскими добытчиками жемчуга в те дни были Гонсало Эрнандес де Рохас, Педро де Баррионуэво, Педро Ортис де Матиенсо, Хуан Лопес де Арчуэлета, который стал веедором и членом городского совета в Санто-Доминго, а также Хуан де ла Баррера. Каждый из них имел по два промысловых каноэ.

376

Ibid.

377

Oviedo, Historia, I, 109.

378

Он был губернатором Соконуско.

379

Las Casas, III, 357.

380

Oviedo, Historia, V, 15.

381

Andagoya, 29.

382

О Трухильо см. Tena Fernandez.

383

Vassberg, 48.

384

Busto, Pizarro, 168.

385

Ibid., 131. Хэмминг осмелился написать, что Писарро имел «около 160 человек».

386

Это была неприятная геморрагическая версия европейской болезни.

387

Martyr, De Orbe Novo, 537–40.

388

Авила, по-видимому, происходили непосредственно из Сьюдад-Реаль, но в конечном счете обитали в Монтальван в Авила. Братья были сыновьями Алонсо де Авила, комендадора ордена Калатрава, и Елены Вильялобос.

389

Mena Garcia, Pedrarias, 160.

390

Sauer, 252.

391

Deive, 139.

392

Mena Garcia, Pedrarias, 148–50.

393

Не следует путать его с давно умершим тезкой, который привел первую экспедицию в Новую Испанию (Мексику) в 1517 году.

394

Писарро – де лос Риосу, 3 июня 1527 года, в Porras Barrenechea, Pizarro, 5.

395

Ibid., 6–18.

396

Андалузцами были Кристобаль де Перальта, Николя де Рибера, Педро де Халькон, Алонсо де Молина и Гарсия де Херес; кастильцами – Франсиско де Куэльяр и Антонио де Каррион; из Экстремадуры – Хуан де ла Торре, Родригес де Вильяфуэрте и Гонсало Мартин де Трухильо; Педро де Кандия происходил с Крита; Доминго же Соралюс из Басконии, человека неизвестного происхождения звали Паес или Пас.

397

Cieza de Leon, 74–6.

398

Это стоит привести в оригинале. Овьедо говорил, что он был «buena persona e de buen animo», а также «lento e espacioso, e al parecer de buena intention, pero de corta conversation e valiente hombre por su persona» (Oviedo, III, lib. VIII, proemio 259).

399

См. Lockhart, The Men, 140–41.

400

Porras Barrenechea, Cedulario del Peru, II, 393.

401

Enriquez de Guzman, 498.

402

Garcilaso, II, 895.

403

Ibid., 892.

404

Ibid.

405

См. Busto, La Tierra y la Sangre.

406

Pizarro, 134.

407

Ibid., 341.

408

Enriquez de Guzman, 161.

409

Cieza de Leon, 53.

410

Varon Gabai, La Ilusion, 20–23.

411

Gerhard, Geografia, 321.

412

Motolinfa, Memoriales, 146 описывает эту церемонию.

413

Techuipo, 126.

414

Седула от Энрикеса де Гусмана.

415

Residencia of Guzman, AGI, Justicia, leg. 234.

416

Diaz del Castillo, II, 298.

417

Gerhard, Geografia, 224.

418

Ibid., 219.

419

См. AGI, Justicia, leg. 108, no. 2.

420

CDI, XII, 245.

421

Ibid., XL, 260.

422

Conway, 331. Подробности этого трагического случая были выявлены только в 1574 году.

423

CDI, XXVII, 13of.

424

Angel Delgado Gomez (ed.), Herndn Cortes: Cartas de Relation, 662.

425

Император также попросил четырех должностных лиц, которых он отправил в Новую Испанию в 1522 году, вернуться и дать отчет о своих действиях.

426

Взятые им с собой сокровища включали 1500 марок серебра, на 20 000 песо превосходного золота и на 10 000 низшего золота, прекрасные изумруды, плащи из перьев и кожи, обсидиановые зеркала и опахала, а также двух ягуаров и бочку бальзама.

427

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 148.

428

Текст в Santa Cruz, 454ff. Menendez Pidal, La Idea Imperial, предполагает, что речь была написана Антонио де Гевара; Брэнди считает, что ее автором был Гаттинара. См. также Chabod, 117.

429

Brandi, 282, 287.

430

Дворец Медины Сидонии располагался на месте современного Корте Инглес. Площадь эта до сих пор известна как Плаза-дель-Дуке – но в честь другого герцога.

431

Этот драгоценный камень исчез в XIX веке.

432

Diaz del Castillo, II, 367–8.

433

Меморандум Кортеса от 25 июля 1528 года подводит итоги этой позиции.

434

Тескоко, Чалко, Отумба, Уэхоцинго, Койоакан, Такуба, Куэрнавака, четыре округа в Оахака включая Куилапан, перешеек Теуантепек, Туксотлу, Коатексла, Чаро-Матальсинго в Мичоакан, а также Толуко. Впоследствии сюда были добавлены петиолес Хико и Тепеапулько на озере Мексико, большие участки города Мехико-Теночтитлан между дамбами Чапультепек и Tacuba, а также два больших дворца Монтесумы рядом с Сокало, где Кортес жил поначалу.

435

Diaz del Castillo, II, 503.

436

CDI, XII, 381.

437

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, IV.

438

Этими детьми были Мартин Кортес, сын от Марины, Луис де Альтамирано, сын от Антонии Эрмосилья, а также Каталина Писарро, дочь от полуиндеанки Леонор Писарро, родившаяся на Кубе.

439

Otte, XIV, 53, 105–12.

440

Fontan and Axer, 324.

441

См. мою Quien es Quien de los Conquistadores, 77.

442

Я благодарю Джулию Пасторе за указание мне на этот момент.

443

Фернандес де Энсисо был автором Suma de Geografia.

444

Он был сыном Педро Манрике, графа Осорно, и Терезы де Толедо, дочери герцога Альбы и Марии Энрикес, первой кузины Фердинанда Католика.

445

Энрикес де Гусман в Gimenez Fernandez, II, 975, n. 328.

446

См. Martinez Millan, La Corte, III, 125–30.

447

The capitulation (contract) is in CDI, XIX, 18.

448

Cieza de Leon, 136–8.

449

Lucia Megias, 46.

450

Капитуляция между Писарро и императрицей Изабеллой датировалась 26 июля 1529 года, но была подписана только 17 августа.

451

Varon Gabai, Francisco Pizarro and his Brothers, 40.

452

AGI, Escribani’a, 496A ff 685–6, v, 24 April 1566.

453

Oviedo, Historia, part III, lib. VIII, chap. 1, 265.

454

Другими экстремадурцами, набранными в 1529 году, были Диего де Агуэро, Эрнандо де Альдама, Хуан де Эррера, Франсиско Песес (из Толедо), Лукас Мартинес, Франсиско де Альмендрас, Санчо де Вильегас, Диего де Трухильо, Эрнандо де Торо, Алонсо де Торо, трубач Алькончель, городской глашатай Хуан Гарсия, Франсиско де Соларес и Франсиско Гонсалес. См. Lockhart, The Men. Был, вероятно, ряд европейских (белых) рабов, взятых в Лиму в это время, так же как имели место такие люди среди взятых в Новую Испанию. См. Harth-Terre.

455

Carande, I, 300.

456

Busto, Pizarro, 250.

457

Cadenas, 206.

458

Об этом сообщает Эстефания Реквенсис де Суньига (1 марта): Busto, Pizarro, II, 345.

459

См. письмо Джиованни Батиста деи Гримальди к Ансальдо деи Гримальди, его генуэзскому кузену, цит. в: J.M. Headley, in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 35.

460

Pastor, X, 68.

461

В рамках обмена мнениями среди элиты происходили интересные разговоры на разные темы: например, гуманист Хуан Гинес де Сепульведа обнаружил, что молодые аристократы из Испании, приехавшие с Карлом в Болонью, были совершенно не в состоянии примирить идею благочестия с военной эффективностью и надежностью. Этот разговор был одним из тех, что Сепульведа привел в своем диалоге «Демократы» в 1535 году. Сепульведа в то время был в университете в Болонье.

462

Приводится у Морисона: Morison, 684.

463

Это слово выкрикивалось в моменты подъема уже на протяжении двух столетий.

464

См. Jose Martinez Millan and Manuel Rivero Rodriguez, «La Coronacion Imperial de Bolonia y el Final de la Via Flamenca», в Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 131–50.

465

Как обнаружил Вальдес; см. Manuel Rivero Rodriguez, «Memoria, Escritura y Estado», в Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 223.

466

См. у Тремайна (Tremayne).

467

В список ее имущества по ее указанию включены картины Рогера ван дер Вейдена, Михиеля Кокси, Ван Эйка и Ганса Мемлинга. Был также клад из Индии, подаренный ей ее племянником через Чарльза, лорда Ла-Шо (Пупе), тогда ее советника: «Accoustremens de plumes, venuz des Indes, presentees de par de I’Empereur a Madame a Bruxelles, le XXe jour d’Aoust, XVCXXHI et aussi de par Mgr de La Chaulx le tout estant en la dite librairie». Вскоре коллекция Габсбургов была увеличена за счет новых сокровищ, присланных таким семейством конкистадоров, как Вельзеры.

468

Трогательное генеалогическое изобретение, характерное для этого века.

469

См. мои Rivers of Gold, passim; Schick, 178.

470

Otte, Las Perlas, 74–5.

471

CDI, I, 354.

472

Это была замечательная эпоха для денежных кредитов. Например, в 1527 году не только Карл, но и папа Климент одолжил 195 000 золотых скуди у генуэзцев Мигеля Джироламо Санчеса из Барселоны и Ансальдо Гримальди – первый происходил из известной семьи конверсо, второй был самым богатым из известного банкирского семейства Генуи (позднее он стал также кредитором Карла).

473

См. мою Quien es Quien de los Conquistadores, 299–308.

474

CDI, III, 77. «Le faltaba dinero pero no palabras».

475

Munoz de San Pedro, 78f, 247.

476

Ramos, El Consejo.

477

Sampaio Garcia, 8.

478

Friede, L05 Welsers, 121.

479

Otte, Las Perlas, 283.

480

Friede, Los Welsers, 118. Маэстро Педро Маркес видел этих бедных шахтеров, которые прибывали в Севилью, а затем отправлялись в Санто-Доминго; большинство из них были набраны в Силезии. Хуан Эхингер, Хуан Рейсс и Хорхе Нойсессер отправились в Лейпциг, чтобы организовать их поход, двигаясь с ними вниз по Эльбе в Гамбург и Антверпен, а затем оттуда в Севилью. Шахтеры восемь месяцев пробыли в Санто-Доминго, а затем подали заявление с просьбой отправить их домой. Они достигли Антверпена, а от него пошли домой в Силезию. Вернулись только одиннадцать человек, которые начали судебный процесс против Вельзеров.

481

Ibid., 149.

482

Ibid., 186.

483

Garcia Bravo, 121.

484

Helps, III, 149–50.

485

Scelle, I, 178.

486

APS, VI, 1547. См. мои Rivers of Gold, 333.

487

Ibid., 162.

488

Ibid., 104.

489

См. Otte, Sevilla, and Sanz, I, 316.

490

Эту работорговлю характеризует длинный судебный процесс. Ответчиком оказался Эспинола, к которому предъявили иск Эстебан Джустиниани, представитель генуэзцев, и Агустин де Рональдо, один из покупателей лицензии у Горрево в 1518 году, который принял это дело в Совете Индий (AGI, Justicia, leg. 7, no. 3). Braudel, I, 146 ошибочно датирует его 1526 годом. Этот иск проходит под № 4 в указаной выше легахо.

491

Saunders, 23.

492

Magalhaes-Godinho, 550.

493

Ryder, 66.

494

CDIHE, IX, 239–42.

495

Капитуляция в CDI, XII, 86ff, датирована 8 марта 1528 года. Мы выяснили по CDI, XXXV, 514, что Мария де Валенсуэла задолжала 300 золотых песо Диего Веласкесу к моменту его смерти в 1524 году.

496

Nunez, Naufragios, 5.

497

Friede, Los Welsers, 360.

498

Castaways, XV, 123.

499

CDI, XXVII, 391.

500

Morison, 513, 515.

501

Локоть был длиной со среднее человеческое предплечье.

502

Polavieja, 272.

503

В одном из писем, опубликованных Otte, Cartas Privadas.

504

См. его показания в пробанса в Санто-Доминго в 1521 году.

505

Diaz del Castillo, V, 254; I, 82.

506

Ордас – Вердуго, в Otte, Cartas Privadas.

507

Paso, I, 152.

508

Письмо к Вердуго в Otte, Cartas Privadas.

509

В то время река Ориноко часто именовалась Мараньон.

510

CDI, IV, 466.

511

Цифры из вопросов к V пробанса от июля 1532 года в CDI, IV, 466. Oviedo, Historia, II, 384 suggests 450.

512

Вопрос VI из пробанса Ордаса.

513

Ткань называлась так, потому что посылалась в Голландию для отбелки.

514

См. AGI, Patronato, leg. 74, no. 1, r. 10 of 1575. The Information de Serviaos y Meritos is in CDI, XL, 74ft. Хэмминг дает прекрасное описание героического путешествия Ордаса в своих The Search for El Dorado, 9ff.

515

Возможно, он на самом деле родился в Сотодососе, Гвадалахара.

516

Gomez Perez, 307.

517

CDI, I, 586.

518

После высадки экспедиция, ведомая двадцатью индейцами-проводниками, вышла к Турбако, где Хуан де ла Коса потерпел сокрушительное поражение двадцать лет назад. Произошло несколько стычек, и несколько испанцев были убиты. Эредиа вернулся к месту высадки и основал тут город Картахена-де-лас-Индиас – на месте, где уже стояло туземное поселение. Сразу же, как обычно при такого рода случаях, были назначены магистраты и советники. У них были фамилии, какие можно найти во всех списках такого рода: Габриэль де Баррионуэво и Хуан де Сандоваль были магистратами; советниками стали Хуан де Пеньялоса, Алонсо де Сааведра и Луис де Сориа; официальным нотариусом (escribano de numero) был назначен Мигель Санс Негрете, а Хуан Веласкес – инспектором. Кармен Гомес Перес опубликовал анализ конкистадоров, которые были с Эредиа. Большая часть (48 %) была в возрасте двадцати с небольшим лет, несколько меньше (22 %) были моложе двадцати. Никто не был в экспедиции Кортеса в Новую Испанию. Из 204 испанцев, прибывших в Картахену, 26 пришли из Старой Кастилии, 21 из Эстремадуры, 19 из Севильи и 18 из Толедо.

519

Gomez Perez, 108.

520

Ibid., 289.

521

Ibid., 3 19ff – список свидетелей.

522

См. обложку к его изданию «Утопии» в Zavala, Recuerdo, 53–5.

523

Напряженность не снизилась с приходом в начале 1529 года другой экспедиции – из двадцати францисканцев под руководством фрая Антонио де Сьюдад-Родриго. В ее составе находился замечательный человек, фрай Бернардино де Саагун, ставший летописцем в первую очередь старой Мексики и автором знаменитой «Всеобщей истории деяний в Новой Испании» («Флорентийский кодекс»). Корабль также привез нескольких индейцев, ранее взятых в Испанию Кортесом; некоторые из них помогали Саагуну в изучении науатля; фактически история исследования древней Мексики началась на этом судне – по крайней мере, так считает Гарсия Исабальсета, хотя противоположного мнения придерживаются Антонио Торо, Вигберто Хименес Морено и Луис Николау д’Ольвер. См. Quarterly Journal of the Library of Congress, April 1969.

524

Псалом 51, от слов, которыми он начинается.

525

Агенты Гусмана в Веракрус Хуан Перес де Гихон и Хуан дель Камино вмешивались с письмами по крайней мере о трех монахах: Антонио де Авениде, Хуане де Анджело и Хуане де Монтемайоре. Хуан Гонсалес, алькальд Веракрус, свидетельствовал в 1531 году, что сделать это приказал ему Гусман.

526

Действующим председателем был граф Осорно, другими членами теперь являлись доктор Бельтран, епископ Мальдонадо, епископ Кабеса де Вака, Гаспар де Монтойя, Родриго де ла Корте, Альваро Нуньес де Лоайса и Хуан Суарес де Карвахаль.

527

Chipman, Nuno de Guzman, 228.

528

Schafer, I, 26.

529

Aiton.

530

Ricard, 260. См. также CDI, XLI, 5–6.

531

Morner, 55.

532

См. CDI, XXIII, 423–5.

533

Кабальерия – мера земли, в Испании она была эквивалентна 60 фанегам или 3863 акрам. На Кубе она составляла 1343 акра; в Пуэрто-Рико – 7858,1. Можно предположить, что на Юкатане эта мера была близка к кубинской.

534

CDI, XII, 201ff; CDI, XXII, 201ff.

535

Diaz del Castillo, V, 253.

536

См. Gil, Los Conversos, II, 321.

537

Я, однако, не нашел его в блестящем исследовании Кармен Мена об экспедиции Педрариаса.

538

Diaz del Castillo, I, 34.

539

Polavieja, 156–7.

540

См. CDI, XIII, 86–91.

541

Robert Chamberlain, «La controversia entre Cortes y Velazquez», in Anales de la Sociedad Geogrdfica de Guatemala, vol. XIX, Sept. 1943.

542

Paso, I, 57.

543

Пятая карта де релятион, ed. Pagden, 440.

544

Paso, I, 78.

545

Руис де ла Мота, свидетельство в его Information de Servicios, копия которого у меня есть.

546

См. его his Information in AGI, Patronato, leg. 54, no. 7, r. 6 of August 1531.

547

Пробанса Родригеса де Карвахаля в AGI, Indif. Gen., leg. 1204.

548

Включая украденную маску из нефритовой мозаики из Паленке или «Лейденскую тарелку».

549

Landa, 29.

550

Ibid., 26.

551

Oviedo, Historia, III, 398.

552

Пробанса Ибиакабаля в AGI, Indif. Gen., 1204, qu. Chamberlain.

553

Landa, 110.

554

Oviedo, Historia, III, 399.

555

Письмо Монтехо императору Карлу, 13 апреля 1529 года, в CDI, XIII, 87; Oviedo, III, 399.

556

Chamberlain, The Conquest and Colonization of Yucatan, 49.

557

Landa describes, 51.

558

Oviedo, Historia, III, 402.

559

Chamberlain, The Conquest, 54.

560

Landa, 57.

561

Otte, Cartas, 70–82.

562

Clendinnen, 26.

563

Handbook, III, part 2, 675.

564

Clendinnen, 153.

565

Landa, 57.

566

Ibid., 72.

567

См. Handbook, III, part 2, p. 661. The estimate of Ralph Roys.

568

Landa, 330.

569

1928/2005 transl. of Diaz del Castillo has this on p. 91.

570

Oviedo, Historia, III, 404–5.

571

Монтехо подробно рассматриваются в главе 16.

572

Chamberlain, The Conquest, 73–4.

573

CDI, XIII, 87–91.

574

Chamberlain, The Conquest, 36.

575

AGI, Patronato, leg. 68, n. 1, r. 2.

576

Oviedo, Historia, III, 411. В первом издании Овьедо есть интересная иллюстрация лошади в этих обстоятельствах.

577

Chamberlain, The Conquest, 88.

578

См. мое Conquest of Mexico, 324.

579

Chamberlain, The Conquest, 92.

580

Пробанса Лермы в AGI, Santo Domingo, leg. 9.

581

Реляция Алонсо де Авиды в CDI, XIV, 100: «Que las gallinas nos darian en las lancas y el maiz en las flechas».

582

CDI, XIV, 105: «Falsa y con mal proposito».

583

Oviedo, Historia, III, 420.

584

Ibid., 421.

585

CDI, XIV, 111: «El seizor Adelantado nos tenia por muertos».

586

Oviedo, Historia, III, 45.

587

Hernan Cortes, Cartas de Relation, tr. Anthony Pagden, 414.

588

Chamberlain, The Conquest, 127.

589

Probanza of Bias Gonzalez, in AGI, Patronato, leg. 68, n. 1, r. z.

590

Pedro Al varez in AGI, Mexico, leg. 916.

591

Juan Martinez Hernandez, Cronica of Yaxkukul, Merida, 6–7.

592

Пробанса Франсиско де Монтехо в AGI, Patronato, leg. 65, no. 2, r.l, qu. Chamberlain, The Conquest, 161.

593

In CDI, II, 312.

594

Если говорить о Пагдене, то, возможно, там имелось немного золота, но тоже низкого качества.

595

Landa, 81–3.

596

Perez-Mallafna, 64.

597

Boswell, Life of Johnson, I, 348, 16 March 1759.

598

Garcfa-Baquero Gonzalez, 226.

599

Mena, Sevilla, 241.

600

Bernal, 132.

601

Carande, I, 368.

602

Bernal, Financiacion, 133.

603

Mena, Sevilla, 251.

604

Ibid., 212.

605

Chaunu, VI, 1, 178–231.

606

Perez-Mallafna, 102.

607

Gil, I, 239–43. Старший член семейства, Антонио Гонсалес де Альмонте, был алькайдом герцога Медина-Сидония и был наказан в 1494 году. См. также Vila Vilar and Lohmann.

608

Lockhart, Spanish Peru, 119.

609

Perez-Mallafna, 231.

610

Ibid., 192.

611

Ibid., 15.

612

Haring, The Spanish Empire, 7.

613

См. Haring, Trade and Navigation, I, 918.

614

Они должны были идти главным пунктом, но по оценкам генерального счетовода, графа Гамильтона, между 1560-м и 1650 годами драгоценные металлы составили 82 % всего экспорта. Драгоценные металлы, как заметил Пьер Шоню, несли тяжесть Испанской империи.

615

Это был распорядок на судах Педро Менендес де Авилеса в 1568 году.

616

Perez-Mallaina, 143.

617

См. Haring, Trade and Navigation, 288ff.

618

См. CDI, III, 513.

619

Штраф в размере 100 000 мараведи должен был оплачиваться всяким, кто путешествовал без разрешения. В 1604 году было окончательно установлено, что если кто-то путешествует без разрешения, он также будет наказан четырьмя годами каторги на галерах – или, если он был высокой персоной, до десяти лет в Оране. С 1614 года суда, выходившие из Севильи, могли окончательно догрузиться в Кадисе. Севилья была центром бюрократия, а не реальной торговли; и с 1664-м корабли могли выходить из Санлукара.

620

О местной природе этого заболевания см. мои Rivers of Gold, 151, 171–2.

621

D’Altroy, 44, предполагает, что слово «кечуа» было введено испанцами. Оно означало «долина реки».

622

Pedro Pizarro, 155.

623

D’Altroy, 291.

624

В своем «Завоевании» Джон Хэмминг остроумно предположил, что мировой урожай картофеля в XX веке стоил больше, чем все сокровища инков, отправленные в Европу конкистадорами.

625

Были открыты 470 сортов картофеля (D’Altroy, 31).

626

Хорошее описание дает D’Altroy, 15ff.

627

См беседу с Херонимо Лопесом, ок. 1540 года.

628

D’Altroy, 192.

629

«О! Могло ли что-нибудь подобное быть востребовано Александром или любым из могущественных царей, которые правили миром?», Cieza de Leon, Descubrimiento y Conquista del Peru, 213–14. См. также D’Altroy, 2–43ff.

630

См. D’Altroy for analysis, 233.

631

Hemming, The Conquest, 124–6.

632

D’Altroy, 172–4.

633

Pedro Pizarro, Relacion del descubrimiento, 89–90.

634

Francisco de Jerez in Verdadera Relacion, and Cieza de Leon, 146. Но Диего де Трухильо и Кристобаль де Мена писали, что там было 250 человек (Relacion, 45 Conquista de Peru, 70), а Педро Писарро говорил про 200 (Relacion, V, 171).

635

Рауль Поррас и Роландо Мельяфе предположили, что он был партнером на том же уровне, что и другие. См. Porras Barrenechea, «El Nombre de Peru», Mar del Sur, 6, no. 18, 1951, 26. См. также Lohmann, Les Espinosa, 206ff.

636

Этот конкистадор, упомянутый как происходивший из конверсо, являлся единственным, чья семья до сих пор обладает собственным домом в Перу, который они построили в 1535 году.

637

Такие небольшие компании, возможно из двух или трех членов, которые занимались поисками возможности для торговли, хорошо описаны в Carande, I, 289.

638

См. Lockhart, The Men, 75.

639

Oviedo, Historia, V, 33.

640

Pedro Pizarro, 341.

641

Garcilaso, II, 636. См. Carande, I, 289.

642

Enriquez de Guzman, 106.

643

См. Luisa Cuesta, Una documentacion interesante sobre la familia del conquistador del Peru, R de I, 8, 1946–7, 866ff

644

Hernando Pizarro, Carta a oidores de Santo Domingo, Panama. In Oviedo, Historia, V, 84–90.

645

Pedro Pizarro, 341.

646

Cieza de Leon, 370.

647

Garcilaso, II, 916, 972, 1076.

648

Pedro Pizarro, 146.

649

Garcilaso, II, 601.

650

Pedro Pizarro, 148–9.

651

Ibid.

652

Ibid., 150.

653

Cieza de Leon, 150.

654

См. Guillen, 78.

655

Cieza de Leon, 152.

656

Ibid., 154 with notes.

657

Garcilaso, II, 662.

658

Pedro Pizarro, 151.

659

Другие включали Херонимо де Алиага, Гонсало Фарфана, Мельчора Вердуго и Педро Диаса.

660

Cieza de Leon, 159.

661

О сообщении Руиса де Арке см. Munoz de San Pedro, 72–119.

662

Guillermo Lohmann Villena, Les Espinosa.

663

См. Lockhart, The Men, 238.

664

О Нуньесе де Прадо из Медельина см. мое Conquest of Mexico, глава 30.

665

Pedro Pizarro, 167.

666

См. Duncan; also Busto, I, 320.

667

The word is Hemming’s, The Conquest, 27.

668

Pedro Pizarro, 166.

669

См. Garcilaso, II, 820; Hemming, The Conquest, 302–4 уделяет ему большое внимание.

670

Garcilaso, II, 663.

671

Estete, 20.

672

Cieza de Leon, 176.

673

Pedro Pizarro, 167.

674

Ibid., 167.

675

Busto, I, 340.

676

Pedro Pizarro, 163.

677

Ruiz de Arce, 92.

678

Pedro Pizarro, 162.

679

Ibid., 165; Cieza de Leon, 88; Hemming, The Conquest, 27.

680

Estete, 21; Cieza de Leon, 181. Писарро дал название Сан-Мигель либо потому, что архангел Михаил появился в небе во время недавней битвы, либо же вспомнив свое собственное крещение в соборе Сан-Мигель в Трухильо.

681

Oviedo, Historia, V, ii, 29.

682

Busto, I, 369.

683

Lockhart, The Men, 352–3.

684

Busto, La Tierra y la Sangre, 385.

685

Pedro Pizarro, 173.

686

Ibid., 172.

687

Garcilaso, II, 665.

688

Ibid.

689

Jerez, 326; Mena, Sevilla, 81.

690

Oviedo, Historia, III, I, iv.

691

Diego de Trujillo, 46.

692

Руис де Арке, цит. Lockhart, The Men, 346.

693

Oviedo, HI, 84: «el camino era tan malo que de verdad si asi fuera que alii nos esperaran … muy ligeramente nos llevaran».

694

Руис де Арке, цит. Hemming, The Conquest, 32; Lockhart, The Men, 346.

695

Murua, I, 206; Pedro Pizarro, 185.

696

Hemming, The Conquest, 34.

697

Ibid., 35, 549.

698

Pedro Pizarro, 176; Mena, Sevilla, 326.

699

Hemming, The Conquest, 37, 200.

700

Lockhart, The Men, passim.

701

Ibid., 140.

702

Локхарт говорит, что один из них был в Мексике, но принимал «незначительное участие».

703

Pedro Pizarro, 36.

704

Estete, 28–9; Hemming, The Conquest, 36–7.

705

Hemming, The Conquest, 37.

706

Trujillo, 58.

707

Некоторые хроникеры пишут, что были три отряда по двадцать лошадей в каждом, третьим командовал Беналькасар.

708

Pedro Pizarro, 86.

709

Hemming, The Conquest, 38–9.

710

Ibid., 39–41.

711

Garcilaso, II, 687.

712

Murua, I, 269.

713

Garcilaso, II, 691. См. Hemming, The Conquest, 551, 442–3; also 42–4.

714

Pedro Pizarro, 214.

715

«Каждый школьник знает, кто заключил в тюрьму Монтесуму и кто задушил Атауальпу» (эссе о лорде Клайве).

716

Hemming, The Conquest, 47.

717

Garcilaso, II, 693.

718

Murua, 210.

719

Хэмминг расшифровывает смысл этих цифр. См. его The Conquest, 48, 551, n. 48.

720

Pedro Pizarro, 187.

721

См. об этом ниже.

722

Ibid., 248; Hemming, The Conquest, 47.

723

Hemming, The Conquest, 64.

724

Lockhart, The Men, 196, смотрит на экспедицию Сото и дель Барко как на миф. История об экспедиции Сото не находит поддержки и у его биографа, Дункана.

725

Garcilaso de la Vega, [Цифра после запятой отсутствует в оригинале. (Прим. ред.)]

726

Эта мера называлась палмо и определялась расстоянием между большим пальцем и мизинцем ладони; слово «ладонь» – максимально подходящий перевод.

727

Ibid., 263; Hemming, The Conquest, 64–5.

728

Guillen, 58–9.

729

Hemming, The Conquest, 56.

730

См. Lockhart, The Men, 285.

731

Murua, II, 213.

732

«La persona del cacique es la mas entendida e de mas capacidad que se a visto e muy amigo de saber e entender nuestras cosas; es tanta que xuega el ajedrez harto bien…» Gaspar de Espinosa to Cobos, Panama, 1 August 1533, in CDI, XLII, 70.

733

Pedro Pizarro, 352.

734

Cit. Hemming, The Conquest, 55.

735

Murua, II, 210.

736

Hemming, The Conquest, 52.

737

Ibid., 71.

738

Duncan, 156.

739

Harkness Collection in the Library of Congress, 2 vols., Washington, 1932, I, 7; see Lockhart, The Men, 299.

740

Ibid., 96–102.

741

На самом деле – из Касалегаса, в пяти милях к востоку от Талаверы-де-ла-Рейна; Lockhart, The Men, 189.

742

О еврейских связях Оргоньеса см. CDIHE, VI, 126–30.

743

Oviedo, Historia, V, 122.

744

Pedro Pizarro, 247.

745

Ibid.

746

Sancho de Hoz, 127.

747

Pedro Pizarro, 220, 226.

748

Hemming, The Conquest, 80–81.

749

Cartas de Peru, Coleccion de documents ineditos para la historia del Peru, Lima, 1959, III, 64.

750

CDI, IV, 466.

751

Вадильо был хуэс де резиденсия для Гонсало де Гусмана на Кубе.

752

Jerez, 346. Конкретные цифры: 708 580 и 49 008.

753

Hemming, The Conquest, 89, with sources 559–60.

754

Garcilaso, II, 709.

755

Keniston, Francisco de los Cobos, 161.

756

Enriquez de Guzman, 78.

757

Crane, 66.

758

См. Varon Gabai and Jacobs, 665.

759

Но это не тот Хуан Фернандес, в честь которого был назван остров Робинзона Крузо.

760

Garcilaso, II, 741.

761

Hemming, The Conquest, 90–93.

762

Pedro Pizarro, 230.

763

См. Sancho de Hoz.

764

Pedro Pizarro, 236.

765

Это были Эрнандо де Торо, Мигель Руис, Гаспар де Маркина, Франсиско Мартин и некий Эрнендес.

766

Pedro Pizarro, 245.

767

Hemming, The Conquest, 118.

768

Ibid., 116.

769

Sancho de Hoz, 169.

770

Ibid., 88.

771

Cieza de Leon.

772

Pedro Pizarro, 273.

773

«No acontecio cosa notable en el camino, ni tuvo cual dificultad ni contraste alguno» (Murua, II, 224).

774

Ibid.

775

Lockhart, The Men, 80–81.

776

Ibid., 126, 137–8.

777

Sancho de Hoz, 164.

778

Estete, 54.

779

Hemming, The Conquest, 127–8.

780

Pedro Pizarro, 273.

781

См. Munoz de San Pedro, Tres Testigos de la Conquista.

782

Педро Писарро и Педро Санчо, цит. Hemming, The Conquest, 134. Возможно, большая часть сокровищ была украдена слугами Манко Капака, яноконас.

783

См. Brunke, особенно его удивительное Приложение I.

784

См. Lockhart, The Men, 227–9; Lohmann Villena, Les Espinosa. Он стал известен как единственный из людей Кахамарки, женившийся на индеанке.

785

Hemming, The Conquest, 158.

786

Лучшее описание дано в Oviedo, Historia.

787

Garcilaso, II, 741.

788

CDI, IV, 244.

789

Hemming, The Conquest, 168.

790

Ibid., 148–9.

791

Ruiz de Arce, Advertencias, III, qu. Lockhart, The Men, 55.

792

Lopez de Gomara, Hispania Victrix, I, 231.

793

Ruiz de Arce, Servicios en Indias, ed. Antonio de Solar and Jose de Rujula, qu Lockhart, The Men, 56.

794

Ruiz de Arce, Advertencias, qu. Lockhart, The Men of Cajamarca, 435–6.

795

Hemming, The Conquest, 142.

796

Sancho de Hoz, 162.

797

Текст приведен в Cadenas y Vicente, 76–81.

798

См. Hemming, The Conquest, 22.3, 557, о размерах и степени субсидии.

799

Ibid., 175–7.

800

Diaz del Castillo, V, 152.

801

Документ приведен в Cadenas, 76–81.

802

Lucia Megias, 788.

803

Первая кабильдо Лимы состояла из казначея Рикельме, инспектора (веедор) Гарсиа де Сальседо и следующих писарристов: Родриго де Масуэласа, Алонсо Паломино, Николя де Рибера эль-Мосо, Кристобаля де Перальта, Диего де Агуэро, Диего Гавилана, мэром был Николя де Рибера. Масуэлас представлял Писарро перед судом, и он с Рибера стали пожизненными регидорами. Вскоре к ним присоединились Диего де Агуэро и Николя де Рибера эль-Мосо. Антонио Пикадо, который теперь был секретарем Писарро, Кризостомо де Онтиверос и сводный брат Писарро Франсиско Мартин де Алькантара также стали членами муниципалитета, как и Мартин де Ампуэро. Другие должностные лица, назначенные в те дни, включали Педро де Анаско в качестве альгвасил майор Кито, Мартина де Эстете в качестве вице-губернатора Трухильо и Антонио де ла Гама – то же самое в Куско.

804

Bonet Correa, Monasterios, 159.

805

CDI, X, 237–332. Очень интересный доклад.

806

Lohmann, Les Espinosa, 233–4.

807

См. Vega, El Manco Inca.

808

Она вышла замуж позже и жила в Куско.

809

Pedro Pizarro, 341.

810

Garcilaso, II, 916.

811

Ibid., 1076.

812

Bartolome de Segovia, Relacion de muchas cosas acaecidas en el Peru, BAE, CCIX, 82.

813

Hemming, The Conquest, 183–8.

814

Ibid.

815

Murua, I, 233.

816

Pedro Pizarro, 300–301.

817

См об этом выше.

818

Garcilaso, II, 799.

819

Об Алонсо Энрикесе де Гусмане см. его мемуары, крайне романтизирующие автора.

820

Pedro Pizarro, 304.

821

Ibid., 302; а также Hemming, The Conquest, 190–91. Другие погибшие в это время включают Хуана Бесерри и Мартина Домингеса.

822

Murua, I, 23 5–6.

823

Hemming, The Conquest, 184–5. Испанскими капитанами в этом нападении были Педро дель Барко, Диего Мендес и Франсиско де Вильякастин. Первый происходил из Лобона в Медельине и прибыл в Индии с Хилем Гонсалесом де Авилой, а в Перу отправился вместе с Сото. Мендес был из Альмагристы и являлся сводным братом Родриго де Ордоньеса.

824

D’Altroy, 137.

825

Hemming, The Conquest, 215.

826

Hakluyt, 101.

827

Busto, II, 287.

828

Этот человек был связан с женой доктора Бельтран, коррумпированного бюрократа из Совета Индий, и получил свой статус благодаря этим связям.

829

См. Lohmann, Les Espinosa, 219; а также его очерк «Hernan Cortes y el Peru» а Revista de Indias, 1948, 339.

830

Garcilaso, II, 839.

831

Molina Martinez, 167.

832

Hemming, The Conquest, 223.

833

Ibid., 225–6.

834

Pedro Pizarro, 349.

835

D’Altroy, 147.

836

Garcilaso, II, 823.

837

Об Альварадо в Oviedo, Historia, V, 167.

838

Murua, I, 248.

839

Oviedo, Historia, V, 169.

840

Вальдивия происходил из Кастуэсы или Каммпанарио в Серене, Экстремадура. Другими были Антонио де Вильялба в качестве сержант-майора, Диего де Ансинес и Алонсо де Меркадильо – капитаны конницы, Диего де Урбина – капитан копейщиков; Педро де Вергара и Нуньо де Кастро были капитанами аркебузиров.

841

Enriquez de Guzman, 186.

842

Garcilaso, II, 855.

843

Ibid., 860. Комментарии см. у Busto, Pizarra, II, 325.

844

Lockhart, The Men, 359.

845

Инструкция от июля 1536 года опубликована в Porras Barrenechea, Cartas, 177–95. z. CDI, III, 92–137.

846

Ibid., III, 100.

847

Два брата были сыновьями Педро Суареса де Талаверы и Каталины де Карвахаль. Удача Хуана, несомненно, связана с тем фактом, что он женился на Ане, племяннице Гарсиа де Лоайса. Когда его жена умерла, он стал священником и в конце концов сделался епископом Луго.

848

Hemming, The Conquest, 239–41.

849

Письмо Вальдивии в Vernon, 215.

850

Pedro Pizarro, 389.

851

Mire vuestra Senoria que yo me voy a Espana y que el remedio de todos nosotros esta despues de Dios en la vida de vuestra Senoria. Digo esto porque estos de Chile andan muy desvergonzados, y si yo no me fuera no habia de que temer. Y decia la verdad Hernando Pizarro porque temblaban del. Vuestra Senoria haga dellos amigos dandoles en que coman los que lo quisieren, y a los que no lo quisieren no consienta vuestra Senoria que se junten diez juntos en cincuenta leguas alrededor de adonde vuestra Senoria estuviere, porque si los deja juntar le han de matar. Si a vuestra Senoria matan, yo negociare mal, y de vuestra Senoria no quedara memoria. Estas palabras dijo Hernando Pizarro, altas que todos le oimos (CDI, V).

852

Varon Gabai and Jacobs, 672. Эрнандо был арестован в Коацакоалкосе и снят с должности вице-короля. Hemming, The Conquest, 251.

853

Pedro Pizarro, 404.

854

Однако Медина-дель-Кампо была городом, откуда вышли столь большие специалисты в фантастических путешествиях как Монтальво, повторивший деяния Амадиса Гальского, здесь родился и жил Берналь Диас дель Кастильо. См. Luis Fernandez Martin, Hernando Pizarro en el Castillo de la Mota, Valladolid 1991.

855

Garcilaso, II, 886.

856

Pedro Pizarro, 418.

857

О доме Писарро см. Busto, II, 352. В нем имелись ранчерия и корраль для индейских слуг и черных рабов.

858

См. Salvatore Munda, El asesinato de Francisco Pizarro, Lima, 1985; а также Hugo Ludena, «Versiones Temporanas sobre la Muerte de Don Francisco Pizarro», Boletin de Lima, 37, January 1985.

859

Это хорошо обсуждается в Varon Gabai and Jacobs, 82, 206ff.

860

Ibid., 661.

861

AGI, Patronato, 192, n. 1, r. 12, cited in Varon Gabai and Jacobs, 110.

862

CDI, I, 481.

863

Lockhart, Spanish Peru, 26.

864

Otte, Las Perlas. См. также Schafer, II, 177.

865

См. Antonio Bonet Correa, «Santo Domingo de Lima», in Monasterios Iberoamericanos, Madrid, 2007, 227.

866

Pedro Pizarro, 429.

867

Garcilaso, II, 902.

868

Ibid., 912.

869

Ibid., 921 приводит то, что он считал ее подлинным текстом.

870

Ibid., 922.

871

Pedro Pizarro, 321.

872

Garcilaso, II, 931.

873

Ортигуэра в Medina, Descubrimiento, 313.

874

Michael Goulding et al., The Smithsonian Atlas of the Amazon, Washington 2003, 206.

875

См. Приложения к моему Conquest of Mexico, а также Munoz de San Pedro, Revista de Estudios Extremehos, January 1948.

876

См. Medina, Descubrimiento, 238, n. 4 и Herrera, Dec. V, Bk X, ch. 14.

877

Medina, Descubrimiento, 42, n. 68.

878

Гонсало Писарро в Medina, Descubrimiento, 249.

879

Письмо Гонсало цит. там же, стр. 56.

880

Пятьдесят три имени можно найти в Oviedo, Historia, V, 237–8, также см. Carvajal, 42, который сообщает о пятидесяти семи людях.

881

Medina, Descubrimiento, 71.

882

Ibid., 74.

883

Carvajal, 68.

884

Ibid., 53.

885

Medina, Descubrimiento, 55.

886

Carvajal, 116.

887

Ibid., 69.

888

Ibid., 71.

889

Cit. Hemming, The Conquest, 31.

890

Ibid., 72.

891

Carvajal, 77.

892

Ibid., 88.

893

Oviedo, Historia, V, 394.

894

Carvajal, 123.

895

Oviedo, Historia, IV, 393.

896

Ibid., V,37_3ff.

897

Medina, Descubrimiento, 250.

898

Carvajal, 97.

899

Oviedo, Historia, V, 373–402.

900

AHN Simancas, Estado Leg. 61, f. 19, qu. Medina, Descubrimiento, 320.

901

Medina, Descubrimiento, 128, fn. 180.

902

См. Martinez Millan, La Corte, III, 461–2.

903

Medina, Descubrimiento, 328.

904

Cadenas, 65.

905

Были названы следующие официальные лица: Хуан Гарсия де Саманьего в качестве инспектора, Хуан де ла Куадра – хранителя отчетов, Франсиско дель Ульоа – казначея, Кристобаль Мальдонадо – главного констебля, Висенте-дель-Монте – собирателя дохода, в то время как фрай Пабло де Торрес стал генеральным инспектором и получил секретный пакет с именем преемника Орельяны, если тот умрет.

906

Medina, Descubrimiento, 326.

907

Ibid., 355–6.

908

Ibid., 336.

909

CDI, XLII, 268.

910

См. далее, в первую очередь главу 43.

911

Garcilaso, II, 951–2.

912

Ibid., 963.

913

Pedro Pizarro.

914

Garcilaso, II, 992; смотри комментарии в Hemming, The Conquest, 268.

915

Garcilaso, II, 970.

916

Вероятно, именно он преподнес своей жене жемчужину, известную как «Ла Перегрина», которая в конечном итоге будет подарена актером Ричардом Бартоном актрисе Элизабет Тейлор.

917

Он был адвокатом в Херес-де-ла-Фронтера, прежде чем прибыл в Перу в 1536 году.

918

Garcilaso, II, 996–1000.

919

Ibid., 1011.

920

Ibid., 1056, 1058.

921

Lockhart, Spanish Peru, 185.

922

Bartolome Martinez y Vela cit. Stirling, The Last Conquistador, 130.

923

Puente Brunke, Encomiendas y encomenderos en el Peru, 141.

924

Busto, Diccionario Historico-Biografico, I, 323.

925

Garcilaso, II, 1008.

926

Ibid., 1073. См., однако, G. Lohmann Villena, Las Ideas Juridico-politicas en la Rebelion de Gonzalo Pizarro, Valladolid, 1977.

927

Garcilaso, II, 10, 83.

928

Lohmann, Les Espinosa, 11.

929

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, II, 399.

930

Гаска в Валенсии обсуждается в Teresa Canet Aparisi, «La Justicia del Emperador», in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, II, 175ff.

931

Garcilaso, II, 1084.

932

Инструкции от 10 февраля 1546 года в CDI, XXIII, 506–15. См. также Shafer, II, 26.

933

Andagoya, Relacion, 29.

934

Hampe, 106; Garcilaso, II, 1091.

935

Garcilaso, II, 1091.

936

Ibid., 1092.

937

Письмо там же, 1094.

938

Ibid., 1094–6.

939

Cit. Hampe, 136.

940

Garcilaso, II, n60.

941

AGI, Justicia, leg. 451, no. 2, f. 10, cit. Perez de Tudela, Documentos, I, 1369–71.

942

Cit. Hampe, 79.

943

Perez de Tudela, Documentos, I, 368.

944

См. ниже главу 34.

945

Perez de Tudela, Documentos, I, 3 7 5ff.

946

Ibid., 119.

947

Garcilaso, II, 1196–7.

948

Ibid., 1197.

949

См. Marcel Bataillon, «La rebellion pizarriste, enfantement de l’Amerique espagnole», Diogene, 43, July-September 1963 и «Les Colons du Perou contre Charles Quint 1544–1548», 479–94. Также Lohmann Villena, Las Ideas Juridico-politicas en la Rebelion de Gonzalo Pizarro, Valladolid, 1977.

950

См. Varon Gabai, Francisco Pizarro and his Brothers, 149.

951

См. CDI, XX, 487–537 – список осужденных сторонников Гонсало.

952

Brian S. Bauer, The Sacred Landscape of the Inca: The Cusco Ceque System, Austin, 1998, 16–19, cit. D’Altroy, 156, где последствия обсуждаются четко и разумно.

953

Cit. Elliott, 89.

954

См. Luis Fernandez Martin, Hernando Pizarro en el Castillo de la Mota, Valladolid, 1991.

955

О владениях Писарро в Испании см. Rafael Varon Gabai and Auke Pieter Jacobs, «Peruvian Wealth and Spanish Investments», Hispanic American Historical Review, 67 (1987), 657–95. О его владениях в Перу см. Gabai, Francisco Pizarro and his Brothers, passim.

956

Varon Gabai, Francisco Pizarro and his Brothers, Z85.

957

Письмо в Medina, Cartas, 88.

958

См. главу 35.

959

Medina, Cartas, 39–40.

960

См. Берланга в CDI, X, 237.

961

CDI, XXIII, 7. Ключевая фраза здесь «Sin que entreis en los limites y paraje de las islas y tierra que estan dadas en governacion a otras personas».

962

Medina, Cartas, 33.

963

Ibid., 82.

964

CDI, I, 460.

965

Ibid., I, 3.

966

CDI, II, 167.

967

Medina, Descubrimiento, 541.

968

Ibid., 566.

969

Vernon, 71.

970

Thayer Ojeda, Valdivia y sus Compaheros, 31.

971

Vernon, 73.

972

Письмо Вальдивии к Карлу от 4 сентября 1545 года в Медине, Cartas, 312.

973

Вальдивия – Карлу V, ibid., 186.

974

CDI, I, 297.

975

Ibid., I, 326.

976

Medina, Cartas, 21.

977

Вальдивия – Карлу V от 4 сентября 1545 года, там же.

978

Браса, или эстрадо, составляли 2 вары — 1,67 метра, или один фатом. Пальмо — четверть вары, или 208 мм.

979

Medina, Cartas, 17.

980

Ibid., 28–9. Существует аналогичный отчет о поведении Кортеса в Новой Испании.

981

Ibid., 29.

982

Guillermo Perez de Arce, «Santiago Comienza una Nueva Vida», in CDHI, XV, 180.

983

CDHI, I, 8.

984

Medina, Cartas, 33.

985

Ibid., 35.

986

CDHI, XXV, 60.

987

Medina, Cartas, 49.

988

Ibid., 42–3.

989

Ibid.

990

Vernon, 115.

991

Ibid., 116.

992

Medina, Cartas, 160.

993

Garcilaso, II, 1092.

994

CDI, XXXVII, 122.

995

Actas del Cabildo, in Historiadores de Chile, I, 129.

996

CDI, III, 566.

997

Actas del Cabildo, in Historiadores de Chile, I, 154.

998

Vernon, 127.

999

Ibid., 126.

1000

Ibid., 150.

1001

Vernon, 159.

1002

Letters, 199, 147.

1003

Medina, Cartas, 225.

1004

Письмо к Карлу V, 25 сентября 1551 года, там же, 223.

1005

Ibid., 245.

1006

Vernon, 214.

1007

Marmolejo, 35.

1008

Письмо от 6 мая 1543 года от Ливена Альгоэта – Дантиску, в Fontan and Axer, 372.

1009

Carande, III, 87.

1010

CDHE, X, 41.

1011

Письма 1544-го и 1548 годов. См. Fernandez Alvarez, Carlos V, 638 and Chabod, 158,165.

1012

См. CDI, XX, 550, XLII, 158.

1013

Мы видим его вот так сидящим на знаменитом гобелене из серии «Los Honores».

1014

См. Antoine-Marie Graziani, Un prince de la Renaissance, Paris, 2008.

1015

Здесь был голландский художник-баталист Ян Вермейен, по эскизам которого позднее были сделаны знаменитые гобелены в венском «Kunsthistorisches Museum».

1016

Возможно, это была рукопись, известная теперь как «Кодекс Борджиа». Он стала известна под этим именем в XVIII веке, когда кардинал Стефано Борджиа владел им, хотя на самом деле он не был его реальной собственностью. Сейчас он хранится в библиотеке Ватикана. Оригинал его происходит из Тлакскалы, он изображает богов в ритуальном календаре.

1017

Wright, 200.

1018

Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, III, 483.

1019

Pastor, XI, 242.

1020

Бенавент был графом-герцогом.

1021

Pastor, XI, 76.

1022

«Yo mismo con mis manos tome en la Goleta estas cartas que tengo en la mano que las enviaba a Barbarroja en una fragata el rey de Francia en las cuales bay palabras de tan familiar amistad cuanto en ellas podra bien ver quien quisiere».

1023

Joseph Perez, Carlos V, 90.

1024

Гранвелль (Николя де Перрено, 1486–1550) стал одним из самых важных советников Карла в 1530 году, получив титул Consejero de Estado после 1528 года.

1025

Qu. Menendez Pidal, La Lengua de Cristobal Colon, 66.

1026

Menendez Pidal, La Idea Imperial, 31.

1027

Асти, 30 мая 1536 года, qu. Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 515.

1028

Анн де Монморанси (1493–1567) стал коннетаблем Франции в 1538 году. Он воспитывался вместе с королем Франциском I. Сами Монморанси в течение многих столетий имели титул «первых баронов Франции».

1029

Карл – Нассау, Рё и Прэ, 14 ноября 1536 года, qu. Fernandez Alvarez (ed.), Corpus Documental, I, 515.

1030

См. Griffin, Los Cromberger, 117.

1031

Седула датирована 21 мая 1534 г. и приведена в Alberto Maria Carreno, «La Primera Biblioteca del Continente Americano», in Divulgation Historica, Mexico, 4 (1943), 428.

1032

Контракт между Кромбергером и Паблосом, подписанный 12 июня 1539 года. См. Griffin, 121.

1033

Эстебан Мартин, который был в Новой Испании в 1538 году, также претендует на то, чтобы считаться первым печатником этой страны – но, судя по всему, он был протеже Кромбергера.

1034

Griffin, 132.

1035

Pastor, XIII, 298.

1036

Bernal, Financiacion, 152.

1037

Ricard, 56. Именно тут, чтобы избежать путаницы между индейским словом «папа», постоянно упоминаются как священники, так и папы. Епископ Сумаррага приказал, что латинское слово «папа» никогда не следует использовать, а употреблять только «понтифик».

1038

Включая налог с продаж в размере 10 процентов.

1039

Joseph Perez, Carlos V, 125: «Marchese, no necesitamos aqui secretario alguno».

1040

De rebus gestis, qu. Morel-Fatio, 61.

1041

Brandi, 393.

1042

Ibid., 414–15.

1043

См. мои Rivers of Gold, chap. 30.

1044

Schafer, I, 100.

1045

Joseph Perez, Carlos V, 84.

1046

Cuaderno general, no. 94, l. c., p. 255, qu. Schafer, I, 78.

1047

Keniston, Cobos, 250.

1048

См. мои Rivers of Gold, chap. XX.

1049

Консуэло Варела, предисловие к «Brevisima Relation» Лас Касаса.

1050

Brandi, 461–2.

1051

Другим предметом расходов были обычные субсидии – 268 000 дукатов, чрезвычайные субсидии 125 867 дукатов, маэстризаго — 152 000 дукатов, субсидии церкви – 166 667 дукатов и крусада – 125 900. См. James D. Tracy in Blockmans and Mout, 73.

1052

Brandi, 465.

1053

Keniston, Cobos, 272.

1054

Эскрибания де Камара, в AGI, leg. 1007, no. 19.

1055

Schafer, 82.

1056

CDI, XVI, 397.

1057

Wright, 226; Bernal, Financiacion, 12.

1058

Keniston, Cobos, 264.

1059

Brandi, 521.

1060

Ibid., 523–5.

1061

Резюме обсуждения в консехо де эстадо между архиепископом Севильи, Таверой, Альбой, Вальдесом, Осорно, доктором Геварой и вице-канцлером можно увидеть в Chabod, 244–51.

1062

Keniston, Cobos, 270.

1063

Ibid., 300–301.

1064

Ibid., 301.

1065

Все эти цитаты вытекают из Бранди.

1066

Ibid., 548.

1067

AGI, Justicia, leg. 56, cit. Friede, Documentos Ineditos para la Historia de Colombia, I, 178.

1068

Friede, Vida y Viajes.

1069

Ibid., 58.

1070

Oviedo, Historia, III, 55.

1071

См. Колер в Британском музее, Add. Ms. 217.

1072

Письмо от 1 ноября 1537 года в AGI Santo Domingo, leg. 218, qu. Friede, Vida y Viajes, 132.

1073

Friede, Vida y Viajes, 161.

1074

Ibid., 159.

1075

См. там же, 19. Но нет никакого явного упоминания об этой семье в большой работе Хуана Гиля о конверсо.

1076

Он был аделантадо на Канарских островах, являлся племянником завоевателя и первого губернатора Ла-Пальмы на Тенерифе, Алонсо Фернандеса де Луго. См. Gil, IV, 369, 371.

1077

Сеспедес, судя по всему, являлся конверсо и был связан (вероятно, приходился племянником) с тогдашним меняльным судьей (де лас градас) в Севилье, носившем то же имя.

1078

AGI, Justicia, leg. 599, n. 2, опубликовано в Friede, Vida y Viajes, 136ff.

1079

См. вопрос 6 в опроснике AGI, Escribania de Camara, leg. 1006-A, Cuaderno 1, in DIHC, 1264, а также Friede, Jimenez de Quesada, 168. Свидетельства о смерти Сагипы были даны шестью испанцами, в том числе двумя, которые «были там».

1080

Friede, Jimenez de Quesada, 323.

1081

CDI, I, 320, 523.

1082

CDI, XXIV, 333.

1083

CDI, XXIV, 333.

1084

Он был женат на сестре жены Кобоса, Беатрис.

1085

Friede, Jimenez de Quesada, 68–9.

1086

Ibid., 304.

1087

О Райзере см. Kellenbruz, Los Fugger en Espana y Portugal hasta 1560, Salamanca, 2000.

1088

Cabeza de Vaca, 107.

1089

Ibid., 117.

1090

Elvas, 136.

1091

Garcilaso, II, 628.

1092

Ibid., 168–70.

1093

Не найдено никаких признаков остатков Старой Гаваны на южном побережье.

1094

Elvas, 56; CDI, III, 417.

1095

Wright, 220–22.

1096

Обсуждение, а также ссылки на работы Чарльза Хадсона по этому вопросу см. Duncan, 243.

1097

Oviedo, Historia, II, 163; Wright, 170–71.

1098

Duncan, 307.

1099

Ibid., 35.

1100

Ibid., 38.

1101

Qu. ibid., 330.

1102

Обсуждение того, где могла быть Кeса см. там же, 352ff.

1103

См. выше, главу 13.

1104

Elvas, 229.

1105

Ibid., 244.

1106

Ibid., 246.

1107

Ibid., 228.

1108

Ibid., 167.

1109

Ibid., 229.

1110

Ibid., 243.

1111

Ibid., 263.

1112

Otte, Las Perlas, 209.

1113

Friede, Los Welsers, 376.

1114

Ibid.

1115

См. Schmitt and von Hutten (eds.), Das Gelt der Neuen Welt: Die Papiere des Welser-Konquistadors und Generalkapitans von Venezuela Philipp von Hutten 1534–1541, Hildburghausen, 1996.

1116

Aguado, I, 262.

1117

Otte, Las Perlas, 394.

1118

Friede, Los Welsers, 392–400.

1119

Ibid., 405. См., кроме того, CDI, V, 518–22.

1120

См. мои Rivers of Gold; о происшествии на реке см. Peter Martyr, De Orbe Novo, 241.

1121

Датой его рождения обычно называется 1487 год, но это не может быть правильным, так как в то время Кадис еще была частью мусульманского королевства Гранада. Кадис был завоеван христианами в 1489 году.

1122

CDI, XXII, 350ff. Контракт был датирован 21 мая 1531 года.

1123

Oviedo, Historia, II, 364.

1124

См. издание Хаклюта 1891 года, 2.

1125

CDI, XXIII, 8.

1126

Cabeza de Vaca, Naufragios, 3 3.

1127

Ibid., 120.

1128

Ibid., 115.

1129

См. мои Rivers of Gold.

1130

Cabeza de Vaca, Naufragios, 23.

1131

См. издание Гусмана, сделанное Энрике де Гандфа: Ruy Diaz de Guzman, La Argentina, Madrid, 1986.

1132

Service, 19–20. Восхитительный Хениг имеет прекрасную главу о численности народа гуарани в своей работе «Числа никогда не лгут».

1133

CDI, XXIII, 423ff,454.

1134

Ibid., 554.

1135

Монетный двор был создан еще до прибытия Мендосы, в мае 1535 под контролем внушительного собрания чиновников на нем началась чеканка медной и серебряной монеты.

1136

См. A. Gonzalez Palencia and E. Mele, Vida y Obras de Don Diego Hurtado de Mendoza, Madrid, 3 vols., 1941; а также E. Spivakivsky, Son of the Alhambra, Austin, 1970. Есть также A. Vazquez and R.S. Rose, Algunas Cartas de Don Diego Hurtado de Mendoza, Escritas en 1538–1552, New Haven, 1935.

1137

Chipman, Nuho de Guzman, 237.

1138

Ibid., 236.

1139

CDHIE, X, 38–43.

1140

См. мое Conquest of Mexico, главы 26 и 29.

1141

Gerhard, Geografia, 303; CDI, XXVIII, 430.

1142

Grunberg, 121. Францисканская миссия в Новой Испании, до тех пор считалась частью «провинции» Сан-Габриэль-де-Эстремадура, а теперь стала автономной провинцией «святых евангелистов».

1143

Сальмерон активно участвовал в основании Пуэбло.

1144

Simpson, 125. CDIU, X, 975.

1145

См. очерк в Zavala, Recuerdo de Vasco de Quiroga.

1146

Как и многие другие летрадос, Диас де Луко был сыном викария, Кристобаля Диаса из Севильи. Он был провизором в Тавере в Толедо, где стала известна его «Доктрина Магистратес». Позже он стал иезуитом и был на Трентском соборе.

1147

См. французский перевод «Марка Аврелия» Гевары.

1148

CDI, XIII, 420–29.

1149

Zavala, Recuerdo de Vasco de Quiroga, 85.

1150

CDI, X, 363. «Con mucba causa y razon este de acd se llama Nuevo-Mundo (y es lo «Nuevo-Mundo» no porque se hallo de nuevo, sino porque es en gentes y cuasien todo como fue aquel de la edad primera y de oro)» (1535).

1151

См. Gerhard, Geografia, 352.

1152

См. Zavala, Ideario.

1153

CDI, X, 376.

1154

Zavala, Recuerdo de Vasco de Quiroga, 90

1155

CDI, XIII, 420–29.

1156

Schafer, II, 21. Были назначены «губернаторы» этих территорий, подчиненных вице-королю, однако при условии одобрения их Советом Индий.

1157

Haring, The Spanish Empire, 85.

1158

CDIU, X, 29ff. См. Francois Chevalier, Les grandes domaines au Mexique, chap. I.

1159

Solorzano, Politica Indiana, III, chap. II.

1160

Zavala, Recuerdo de Vasco de Quiroga, 92.

1161

Aiton, 113.

1162

CDI, II, 119.

1163

Ricard, 37.

1164

Pastor, XII, 297.

1165

Kubler and Soria, 126.

1166

Cuevas, 239.

1167

«Destros son los Gilofos [Wolofs] y muy guerreros con vana presuncion de caballeros». Кастельянос был севильцем, он переехал жить в Сантьяго-де-Тунха, Колумбия, его самой известной поэмой была «Elegias de Varones Ilustres de Indias», написанная в 100 000 строфах и опубликованная в 1589 году.

1168

Dorantes de Carranza, 160; Gerhard, 389–90.

1169

Меморандум от 25 июня 1540 года, Documentos para la Historia de Espana, I, iv, 210.

1170

Aiton, 139–41.

1171

Motolinia, Memoriales, 171–9.

1172

Ricard, 272.

1173

Фрай Антонио де Сеговия, фрай Мартин де Веракрус, фрай Мартин де ла Коруфия и фрай Педро де ла Консепсьон.

1174

Ricard, 265.

1175

Ibid.

1176

Arthur Aiton, The Secret Visita against Viceroy Mendoza in New Spain and the American West, I, 20, qu. Hanke, The Spanish Struggle, 89.

1177

Aiton, Antonio de Mendoza, 12.6.

1178

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 256.

1179

CDI, III, 510.

1180

Ibid., XIV, 165–91. Конечно, это не намного больше, чем описание из судового журнала. Но слово «Калифорния» свободно использовалось, например, так: «Domingo a 2 dias de julio, tuvieron visita en la California, tardaron en atravesar, por amor de los tiempos que no fueron muy favorables, cast cuatro dias…»

1181

Ricard, 272.

1182

Его указания в CDI, III, 325ff.

1183

Qu. Winship, ’The Coronado Expedition’, XIVth Annual Report of the (US) Bureau of Ethnology, 362.

1184

Castaneda, 132.

1185

CDI, III, 511.

1186

Castaneda in Winship, 539.

1187

Suarez de Peralta, 159.

1188

Alvaro de Paz, Information in Patronato, leg. 69, r.1.

1189

Ibid.

1190

Перальминдес – Хуану де Самано в Испанию, 28 июля 1541 года, в Paso, IV, 25.

1191

Судя по всему, XVI век относился к подобным вещам столь же легко, как и XXI.

1192

Aiton, 101.

1193

Пробанса Андреа дель Кастильо, AGI, Mexico, leg. 974.

1194

AGI, Mexico, leg. 299.

1195

Clendinnen, 29.

1196

Chamberlain, The Conquest, 206.

1197

Clendinnen, 204.

1198

Диего Санчес, пробанса в AGI, Patronato, leg. 69, no. 8.

1199

Cogulludo, Historia de Yucatan, 3–7, cit. Chamberlain, The Conquest, 216.

1200

Похоже, науатль для «васальо» попросту был одним из «простонародных наречий», таким как куитлапильи и др. См. Molina, 116.

1201

Relation de Valladolid, cit. Chamberlain, The Conquest, 231.

1202

Clendinnen, 46.

1203

Ibid., 43.

1204

Где посетил приют Марии де Толедо, взяв прах ее приемного отца Христофора Колумба, чтобы захорониить его в кафедральном соборе.

1205

Paso, IV, 223.

1206

См. AGI, Mexico, leg. 68.

1207

Пробанса Хуаны де Асамар в AGI, Mexico, leg. 983.

1208

Ibid., leg. 923.

1209

Письмо от 13 февраля 1547 года от Монтехо – Карлу V, qu. Chamberlain, The Conquest, 252.

1210

Резиденсия Монтехо в AGI, Justicia, leg. 244.

1211

Chamberlain, The Conquest, 128.

1212

Las Casas, 1953, v. 48.

1213

Antonio Maria Fabie, Vida y Escritos, II, 60–82.

1214

Oviedo, Historia, I, 13 8. «No estuvo muy en gratia de todos en la estimativa… a causa de cierta negotiation que emprendio…»

1215

Гарсес стал одним из первых героев Церкви в Новом Свете.

1216

Ricard, 64.

1217

Erasmus, Ecclesiastes, qu. Bataillon, Erasme, 252.

1218

Getino, 28.

1219

Lavalle, 128.

1220

Guicciardini, 442.

1221

Bataillon, Erasme, 535.

1222

Cuevas, 84. См. Hanke, «Pope Paul III and the American Indians» in Harvard Theological Review, XXX, 65–102; and Alberto de la Hera, «El Derecho de los Indios a la Libertad y a la Fe: La Bula «Sublimis Deus» y los Problemas Indianos que la Motivaron», Anuario de la Historia del Derecho Espahol, XXVI, Madrid, 1956.

1223

Церемония, в которой священнослужитель, произнося слово «эффата», то есть «будь открыт» (Марк 7:34), касается рта и ушей кандидата для крещения.

1224

Ricard, 93.

1225

См. Martinez Millan, La Corte, III, 477.

1226

На встрече также присутствовали лисенсиат Педро Меркадо де Пеньялоса, доктор Эрнандо де Гевара, доктор Хуан де Фигероа, лисенсиат Грегорио Лопес и Хакобо Гонсалес де Артеага из Совета орденов. Возможно, там был также лисенсиат Хуан де Сальмерон, фискаль Кастилии.

1227

Schafer, I, 5.

1228

Qu. Ricard, 226.

1229

См. AGI, Patronato, leg. 184, no. 27, cit. Jesus Bustamante Garcia in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, IV, 15.

1230

Ricard, 200.

1231

Ibid.

1232

Ricard, 285.

1233

Las Casas, III, 325–452, cit. in Hanke, The Spanish Struggle, 89.

1234

См. редакцию Консуэло Варела и предисловие к Las Casas, Brevisima Relation, 23.

1235

Qu. Cadenas, 131.

1236

Cieza de Leon, qu. Hanke, The Spanish Struggle, 90.

1237

Cadenas, 131.

1238

Cit. Hanke, All Mankind, 24.

1239

Ibid.

1240

См. мои Rivers of Gold, 430.

1241

См. комментарии Консуэло Варела в ее предисловии к его Brevisima Relation. Он стал епископом Чьяпаса в марте 1544 года.

1242

CDI, XVI, 376ff. См. комментарии Хейринга к The Spanish Empire, 565ff.

1243

Qu. Shafer, II, 245.

1244

Выражение Шафера.

1245

Hanke, All Mankind, 60.

1246

Brenan, 47.

1247

Lucia Megias, 265.

1248

I.A. Wright; Bernal, La Financiacion, 12.

1249

То есть Куба, Ямайка, Гаити, Пуэрто-Рико, Кубагуа и побережье Венесуэлы за Санта-Мартойа.

1250

Письмо Гонсало де Аранда королю, 30 мая 1544 года в Aiton, 98.

1251

См. Aiton, 97; Garcilaso, II, 944.

1252

Письмо от Аранда, цит. qu. Aiton, 98. См. также AGI, Indif. Gen., 1530, 1624.

1253

CDI, VII, 532–42.

1254

Письмо Карлу V, 19 февраля 1545 года в CDIU, VI, 241–6.

1255

AGI, Indif. Gen., leg.1530ff 783–5.

1256

Письмо верховного суда, 17 March 1545, qu. Aiton, 99.

1257

Kamen, 29.

1258

Martinez Millan (ed.), La Corte, III, 379.

1259

AGI, Indif. Gen., leg. 1530.

1260

Martinez Millan (ed.), La Corte, III, 238–40.

1261

Qu. Hanke, The Spanish Struggle, 116–17.

1262

О его регентстве см. CDI, XVII, 9.

1263

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, II, 398. Это произошло, когда был выбран Гаска. См. выше главу 20.

1264

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, II, 399.

1265

Ricard discusses, 136.

1266

Слово «республика» стало использоваться в XVI веке в Испании для указания на государство.

1267

Wagner, 123, qu. Hanke, All Mankind, 27.

1268

CDI, VII, 436.

1269

CDI, VII, 262. Письмо Мотолинии к королю от 2 января 1555 года. Николау д’Ольвер (Nicolau d’Olwer) написал самую ценную биографию Мотолинии.

1270

Puga, 479–80.

1271

Aiton, 167.

1272

О его дне рождения см. мое Conquest of Mexico, 117.

1273

Perena Vicente, 205.

1274

См. Zavala, «Debate with Benno Biermann».

1275

Это было предположено Ханке (Hanke) в его The Spanish Struggle, 46.

1276

Found by Marcel Bataillon in AGI, qu. Hanke, All Mankind, 64–5.

1277

CDI, VI, 484–515.

1278

Diaz del Castillo, II, 473.

1279

Это произошло за 400 лет до того, как текст диспута был опубликован. Только в 1950-е годы это смог сделать Стаффорд Пуль, он расшифровал латинский текст и перевел его на английский.

1280

Перес де ла Фуэнте был сыном лисенсиадо из Фуэнтесауко из Саморы, недалеко от Саламанки; он стал доктором права, а затем хуэс-де-лас-градас Севильи.

1281

Перес де Рибаденэйра был толедцем, он учился в Санта-Крус, в Вальядолиде, где стал алькальде дель кримен. Двое из его дочерей вышли замуж за богатых энкомьендерос в Новой Испании, впоследствии он покинул Совет Индий.

1282

Бривиеска учился в колледже Сантьяго-эль-Себадеро; он работал над созданием Archivo de Simancas и был протеже Луиса Уртадо де Мендоса. Позже он заседал в Совете Кастилии.

1283

Анайя происходил из дворян Саламанки и являлся родственником Диего де Анайя, основателя колледжа Святого Варфоломея. Он был ректором колледжа Сан-Клементе в Болонье. После этого он был судьей в Наварре.

1284

Педроса происходил из Сеговии и был сыном государственного служащего, он учился в Санта-Крус в Вальядолиде и был включен в состав обеих аудиенсий, Вальядолида и Гранады; позже он станет консейхеро (консультантом) Совета орденов.

1285

Этот Понсе де Леон, сын маркиза Приего, воспитанный в Кордове, был одним из многих протеже кардинала Тавера. Позже он отправился в Трент как испанский делегат. У него была большая библиотека.

1286

Действительно ли он сказал это? Текст, который Лас Касас имел при подготовке своего ответа, включил эту ссылку на обезьян – но наиболее полная опубликованная версия ее опускает.

1287

Qu. Hanke, All Mankind, 85.

1288

Burckhardt, Reflections, 38.

1289

Оригинал находится в Национальной библиотеке в Париже.

1290

Текст подготовлен и переведен на английский язык Стаффордом Пулем (Stafford Poole) как «Defence against the Persecutors and Slanderers of the People of New World Discovered across the Seas».

1291

Hanke, All Mankind, 82.

1292

Ibid., 94.

1293

Ibid., 95.

1294

Оно было отпечатано в Севилье в 1552 году и широко распространилось в Индиях и даже в ближайшее время – в Маниле.

1295

Шафер резюмирует в Shafer, II, 268–9.

1296

Losada, 280.

1297

Об иезуитах см. третью книгу настоящей работы.

1298

Hanke, Aristotle, 40.

1299

См. Baltasar Cuart Moner, «Juan Gines de Sepulveda’», in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, III, 346.

1300

Королева и императрица Изабелла умерла после выкидыша в мае 1539 года.

1301

Салинас, лето 1536 года.

1302

См. Borah.

1303

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 225.

1304

Об этой трагедии см. Jose Nieto, «Herejia en la Capilla Imperial» in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, IV, 213ft.

1305

См. Antonio Alvarez-Ossorio, «Conocer el Viaje del Principe Felipe 1548–1549» by in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, II, 53ff.

1306

Кокси был фламандский художник, он родился в Мехелене – городе эрцгерцогини Маргариты.

1307

Vicente Alvarez, Relation du beau voyage que fait aux Pays-Bas en 1548 le prince Philippe… ed. M. – T. Doville, Brussels, 1964, 119.

1308

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 222.

1309

Ibid., III, 225ft n.

1310

Ibid., Ill, 252–3.

1311

Earl Hamilton, American Treasure, table 19: 3 628 506 песо короне, 6 237 024 песо частным лицам.

1312

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 259.

1313

Kamen, 49.

1314

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 381.

1315

Ibid., Ill, 393.

1316

Hampe, 206.

1317

Ibid., 207.

1318

Этот монарх был последним общим королем Франции и Германии, и это он разделил свое королевство на три части по Верденскому договору 843 года – что определило современную европейскую историю.

1319

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 429.

1320

Ibid., Ill, 445.

1321

В эскудо могло быть 667 128 600 мараведи или 1 482 508 песо.

1322

Jones, 54.

1323

Fernandez Alvarez, Corpus Documental, III, 505–6.

1324

Ibid., Ill, 548.

1325

Ibid., 111,626–7.

1326

AGI, Justicia, leg. 1066, no. 4, cit. in Varon Gabai and Jacobs, 669.

1327

Memorial que embio Fco Duarte de lo que le dixo Nicolas Nicolai, qu. Kamen, 55.

1328

Об отступлении Диоклетиана к Салоне см. Гиббона, главу 13.

1329

Ренар был французом, родившимся в Везуле; Гранвель убедил его работать на себя – и на Испанию.

1330

Constant, 36.

1331

См. David Loades, «Charles V and the English», in Martinez Millan, Carlos V y la Quiebra, I, 263; Whitelock, 136.

1332

Calendar State Papers, Spain, XI, 290, 4045.

1333

Со своей женой, происходившей из простонародья Филиппиной фон Вельзер, он создаст коллекцию, или Kunstkammer, в Амбрасе, недалеко от Инсбрука – Фердинандеум. В нем соберется много интересных мексиканских экспонатов, частично из коллекции его двоюродной тетки Маргариты.

1334

Уильям Говард, он же первый лорд Говард Эффингем, пережил несколько правлений: он служил лордом-адмиралом при королеве Марии (1553–1558) и лордом-канцлером (1558–1572) при королеве Елизавете. Он был сыном второго герцога Норфолка, учился у Гардинера в Тринити-Холле, в Кембридже, став его протеже.

1335

Kamen, 57.

1336

Munoz, 97,113.

1337

Ibid., 77, 108, 118.

1338

Sandoval, I, 222.

1339

CDI, XIII, 138–9.

1340

Skinner, II, 94.

1341

Прекрасное исследование путешествия Карла см. у Форонды.

1342

CDI, IV, 390ff.

1343

В том числе «reinos de las Indias». Он добавлял: «Acorddndome de vuestra fidelidad y lealtad, y del amor y aficcion especial que entre vosotros he conocido, mandaria mirar por lo que general y particularmente os tocare, haciendo os merced al favor en lo que justo sea, como lo mereceis»[ «Вспоминая вашу верность и преданность, и вашу любовь, зная ваше особое пристрастие в общем и в частном, благодарю вас за верную и праведную службу». (Прим. ред.)] (Ibid., IV, 394ff).

1344

Carande, III, 210.

1345

О императоре в Юсте см. W. Stirling-Maxwell, The Cloister Life of the Emperor Charles V, London, 1853, особенно 8–15; а также Gachard, Retraite et mort de Charles-Quint, Brussels, 1854–5. См. также J.J. Martin Gonzalez, El Palacio de Carlos V en Yuste, Archivo Espanol del Arte, 1950–51.

1346

Cit. Moran and Checa, El Coleccionismo en Espana, 56.

1347

Список включает в себя то, что описывается как «портрет на дереве, сделанный Томасом Мором и изображающий королеву Англии» – как бы это ни показалось маловероятным.

1348

Давила был с императором почти во всех его походах, о некоторых из них, особенно о кампаниях в Германии, он написал книгу. Он стал маркизом де Мирабель.

1349

Watts, 125.

1350

Damian de la Bandera cit. in Glave, 84.

1351

Palmer, 67.

1352

Grunberg, 151.

1353

См. Zavala, Ideario de Vasco de Quiroga.

1354

Zavala, La Utopia, 13, in Recuerdo de Vasco de Quiroga. Было бы ошибкой упустить из виду великолепные оденансас Кироги, сделанные по его указанию для двух больниц под названием Санта-Фе в 1565 году.

1355

Кастельс были внебрачными отпрысками Генриха IV и безумной королевы Хуаны.

1356

Burckhardt, Reflections on History, 39.

1357

См. Cervantes de Salazar, 46.

1358

Earl J. Hamilton, El Tesoro Americano y la Revoluciуn de los Precios en Espaсa, 1501–1650, Barcelona, Ariel, 1975, p. 47.

Content

Хью Томас
Золотой век Испанской империи

Предисловие

Пролог Повесть о двух городах: Вальядолид и Мехико

Глава 1 Вальядолид

Глава 2 Карл – король и император

Глава 3 Кортес и восстановление Мехико-Теночтитлана

Глава 4 Христианство и Новый Свет

Глава 5 Карл в Вальядолиде

Глава 6 Кортес в зените власти

Книга I Вальядолид и Рим

Глава 7 Карл: от Вальядолида до падения Рима

Глава 8 Альварадо и Гватемала: завоевания четырех братьев

Глава 9 Карл и его империя

Глава 10 Педрариас, Панама и Перу; Гусман в Новой Испании

Глава 11 Три гиганта эпохи: Карл, Кортес, Писарро

Глава 12 Немцы присоединяются к банкету: Вельзеры

Глава 13 Нарваэс и Кабеса де Вака

Глава 14 Ордас на Ориноко, Эредиа в Картахене

Глава 15 Кортес и верховный суд Новой Испании

Глава 16 Монтехо на Юкатане

Глава 17 Через песчаную отмель

Книга II Перу

Глава 18 Биру

Глава 19 Приготовления Писарро

Глава 20 Кахамарка

Глава 21 Конец Атауальпы

Глава 22 Вести из Перу

Глава 23 Битва за Куско

Глава 24 Альмагро

Глава 25 Писарро – триумф и трагедия

Глава 26 Вака де Кастро в Перу

Глава 27 Гонсало Писарро и Орельяна в поисках корицы открывают Амазонку

Глава 28 Орельяна и «Новая Андалусия»

Глава 29 Поражение вице-короля

Глава 30 Гонсало и Гаска

Глава 31 Вальдивия и Чили

Глава 32 Конец Вальдивии

Книга III Индии в роли сокровищницы

Глава 33 Carolus Africanus

Глава 34 Индии финансируют Европу

Глава 35 Федерман, Хименес де Кесада и поиски Эльдорадо

Глава 36 Великий переход Кабеса де Ваки

Глава 37 Эрнандо де Сото в Северной Америке

Глава 38 Манящие Индии

Книга IV Контрреформация и контрренессанс

Глава 39 Буэнос-Айрес и Асунсьон: Педро де Мендоса и Кабеса де Вака

Глава 40 Новая Испания при Антонио де Мендосе

Глава 41 Коронадо и семь волшебных городов Сиболы

Глава 42 Монтехо и Альварадо в Гватемале и на Юкатане

Книга V Душа индейца

Глава 43 Лас Касас, папа Павел и души индейцев

Глава 44 Разногласия в Вальядолиде

Глава 45 Лас Касас и Сепульведа

Книга VI Заключение

Глава 46 Рыцарь Черного Орла: Филипп и его роль во Фландрии

Глава 47 Император в ловушке

Приложения

Карл V и его семейные связи

Семейство Монтехо

Семейство Веласко

Семейство Педрариаса

Семейство Писарро

Население Америк около 1570 года

Колониальные доходы (в песо = 450 мараведи)

Заработная плата на судах, плававших в Индии. XVI век

Библиография

Примечания