Альфред Мэхэн

Влияние морской силы на историю

© ООО Издательство «Питер», 2017

© Серия «Николай Стариков рекомендует прочитать», 2017

* * *

Предисловие Николая Старикова. Эта книга поможет вам понять современную политику

Уверен, что вы неоднократно слышали термин «геополитика». А теперь сможете точно понять, что это такое. У вас в руках книга одного из основоположников геополитики, американского адмирала Альфреда Тайера Мэхэна. Он жил в конце XIX века и внес колоссальный вклад в дело формирования геополитических взглядов англосаксонского мира. То есть взгляды тех, кто сегодня доминирует на планете. Книга Мэхэна «Влияние морской силы на историю 1660–1783» впервые вышла в свет в 1889 году и рассказывает о том, какие правильные, по мысли автора, шаги совершали англичане на протяжении двух столетий, чтобы отодвинуть от морской торговли, а значит и от власти над миром, другие государства.

Основа мирового могущества – флот. Вот главный постулат книги адмирала США, на протяжении длительного времени исповедуемый англосаксами. Сегодняшние продолжатели дела Мэхэна в узком кругу выражаются еще циничнее: «Лучший способ уничтожить флот противника – это не дать его построить». Ну как тут не вспомнить авианосную серию позднего СССР, которая так и не была введена в строй, за исключением одного корабля, и вся пошла на металлолом или была продана в третьи страны. То же самое произошло с флотом в 1917 году. Первое, что делают при приходе к власти прозападные силы, – уничтожают флот и свертывают программы его строительства.

Весьма симптоматично, что первое издание книги Мэхэна вышло в СССР при Сталине в 1941 году. Именно его мы и взяли для переиздания данной книги. Следующий раз этот важнейший труд издали уже при Ельцине. Однако простое прочтение произведения не дает гарантии его правильного осознания и применения. Германский император Вильгельм II, который погубил свою страну, ввязавшись в Первую мировую войну, активно изучал Мэхэна. Накануне своих роковых решений в 1914 году он писал: «Я сейчас не только читаю, но пожираю книгу капитана Мэхэна и стараюсь выучить ее наизусть». Читал, но, судя по итогу его деятельности, так ничего в ней и не понял.

Как каждый образованный человек должен освоить определенный перечень классической литературы, так и тот, кто интересуется политикой, и уж тем более занимается ей, должен прочитать труда адмирала Мэхэна. Ведь морская мощь и сегодня играет ведущую роль в мире. Флот США и Великобритании ходит по всему мировому океану, контролирует торговые пути и может, подойдя к берегу на нужное расстояние, нанести удар ракетами или самолетами по любой стране мира. При этом резко сокращая угрозу собственной стране именно с помощью своего флота.

Вот лишь несколько постулатов, которые высказал Мэхэн и которые прошли проверку временем:

• Море не барьер, а дорога. Море не изолирует, а создает возможности для атаки и торговли.

• Контроль над морем решает судьбы владения миром. Кто контролирует море, тот в итоге доминирует в долгосрочной перспективе в мире.

• Морская мощь – путь к владению морем. Пользоваться морем самому и не давать это делать соперникам. Для этого нужен сильный флот – военный и торговый.

• По Мэхэну, «морская сила» состоит в свободе пользования морем и воспрещении пользования им для противника. Обе задачи обеспечиваются сильным флотом – в первую очередь военным, но также и торговым.

• Основа морской мощи – на суше. Колонии, базы, стратегически важные территории – всё это надо контролировать и не отдавать контроль над ними противникам.

Зачем США так активно «защищают» Прибалтику, приняв ее в НАТО?

Почему они никогда не примут в НАТО Украину?

Почему Запад не может согласиться с победой шиитов в Йемене?

Это лишь три вопроса из современной повестки дня, ответ на которые становится очевиден, если ознакомиться с «правилами игры». Книга Мэхэна – это свод правил, играя по которым англосаксы подмяли под себя мир.

Но их доминирование – не навсегда. Оно на время. А России нужен мощный флот, без него нам сложно, как это ни странно, обезопасить свою сухопутную территорию от нападения. Во времена Советского Союза никому и в голову не приходило посягать на нашу целостность. Во многом потому, что наш флот активно присутствовал в мировом океане и был сопоставим с сильнейшими флотами мира. Недаром создатель советского флота адмирал С. Г. Горшков написал фундаментальную книгу, которая по своему смыслу весьма напоминала труд американского адмирала Мэхэна – «Морская мощь государства».

Главная характеристика современного мира – глобальность происходящих в нем процессов. Все взаимосвязано, одно вытекает из другого. Остаться в стороне практически невозможно.

Геополитика – вот слово, которое объясняет многие происходящие события.

А перед вами ее самый первый учебник…

Введение

История морского могущества есть в значительной степени, хотя и не исключительно, повествование о состязаниях между нациями, о соперничестве между ними, о насилии, часто приводящем к войне. Глубокое влияние морской торговли на богатство и силу государств стало ясным задолго до того, как были открыты истинные законы, управляющие ее ростом и процветанием. Чтобы обеспечить своим народам несоразмерную долю благ морской торговли, правительства не жалели никаких усилий, стараясь помешать участию в ней других наций как путем мирных законодательных мер (монополии, запретительные правила), так и путем прямого насилия, когда эти меры не приводили к цели. Столкновение интересов, раздражение, порождавшееся попытками добиться большей доли в выгодах морской торговли, если не захватить ее полностью, приводили к войнам. С другой стороны, ход и результаты войн, возникавших из других причин, значительно видоизменялись контролем над морем. Поэтому история морской силы, обнимая, в широком смысле, все, что помогает нации сделаться великой на море или через посредство моря, является в значительной мере военной историей; именно с этой точки зрения (главным образом, хотя и не исключительно) история морской силы и будет изучаться в нашей работе.

Исследование военной истории прошлого, каким является и этот труд, рекомендуется великими полководцами как существенное средство для воспитания правильных представлений о войне и для искусного ведения ее в будущем. Наполеон называет между кампаниями, которые следует изучать солдату, стремящемуся выдвинуться, войны Александра, Ганнибала и Цезаря, коим порох был неизвестен; и профессиональные писатели, в общем, сходятся на том, что если многие из условий войны изменяются с прогрессом в орудиях ее, то в школе истории имеются некоторые уроки, которые остаются постоянными и, имея поэтому универсальное приложение, могут быть возведены в общие принципы. Изучение морской истории прошлого является поучительным еще и потому, что оно иллюстрирует общие принципы морской войны, независимо от больших перемен в орудиях ведения ее, порожденных научными успехами последнего полустолетия и применением пара как движущей силы.

Таким образом, вдвойне необходимо критически изучать историю и опыт морской войны в дни парусных судов, ибо из них можно извлечь уроки, имеющие значение и для настоящего, тогда как паровые суда не имеют еще такой истории, уроки которой можно было бы считать принципиальными. О флоте парусном мы имеем много экспериментальных данных; о флоте паровом – почти никаких. Теории о морской войне будущего поэтому почти всецело гадательны; и хотя сделана была попытка подвести под них более солидный базис, опираясь на сходство между флотами паровыми и флотами галерными, двигавшимися под веслами и имеющими продолжительную и хорошо известную историю, все-таки полезно не увлекаться этой аналогией, пока она не будет окончательно проверена. Сходство это, в самом деле, далеко не поверхностное. Черта, общая галерам и паровым судам, – это способность двигаться в любом направлении независимо от ветра. Та же способность создает радикальное различие между названными двумя классами судов и судами парусными; ибо последние имеют перед собой ограниченный выбор курсов, когда ветер дует, и должны оставаться неподвижными, когда его нет. Но если полезно искать аналогии, то разумно иметь при этом в виду и то, что делает эти аналогии неполными; потому что, когда воображение увлекается открытием сходных черт (а это одно из самых приятных занятий для ума), то любое расхождение только что открытых параллелей становится для него настолько нетерпимым, что оно может пренебречь им и даже отказаться признать его существование. Таким образом галера и паровое судно имеют одну общую характерную черту, хотя она присуща им и не в равной степени; но по крайней мере в двух пунктах они существенно различаются между собой и при обращении к истории галер за уроками для поведения военных паровых кораблей различие между ними надо иметь в виду столько же, сколько и сходство, ибо иначе могут быть сделаны ложные выводы. Движущая сила галер во время ее действия быстро и неизбежно ослабевала, потому что человек не мог долго выдерживать столь напряженные усилия; поэтому тактические маневры галер могли продолжаться лишь ограниченное время[1]; кроме того, в галерный период действенность наступательного оружия ограничивалась не только близкой, но даже почти исключительно абордажной дистанцией. Эти два условия по необходимости приводили к взаимному стремлению противных сторон атаковать одна другую вплотную, не отказываясь, однако, от искусных попыток обойти или разделить неприятеля – попыток, которые, впрочем, заканчивались рукопашными схватками (mêlées). В таком столкновении и в такой схватке, в которой, как показывает история, трудно отличить друга от врага, большое число почтенных, даже выдающихся морских авторитетов нашего времени видит неизбежный результат применения современного морского оружия. Какова бы ни оказывалась цена такого мнения, последнее не может претендовать на исторический базис, раз опорой его служит один только факт, что галера и паровое судно всегда могут идти прямо на неприятеля и снабжены тараном на носу (вышеуказанными различиями сторонники этого мнения пренебрегают). До сих пор эти соображения суть только догадки, окончательное суждение о которых можно отложить до того времени, когда опыт сражений бросит свет на это дело. Пока же есть основание для противоположного взгляда, предполагающего, что такие mêlées (схватки) между численно равными флотами, в которых значение морского искусства сводится к минимуму, не являются наилучшим применением для сложного мощного оружия нашего века. Чем увереннее в себе адмирал, чем выше тактическая выучка его флота, чем лучше его капитаны, тем менее должен он стремиться сойтись в mêlées с равными силами, ибо в таком случае все его преимущества исчезают, случай занимает главенствующее место и флот его ставится в одинаковые условия со сборищем кораблей, никогда ранее не действовавших вместе[2]: история позволяет судить о том, когда mêlées целесообразны и когда нет.

Итак, галера имеет одно поразительное сходство с пароходом, но отличается от него другими важными чертами, которые не столь заметны и потому реже принимаются в расчет. В парусных судах, напротив, бросается в глаза резкое отличие от более современных судов; сходные же черты, хотя они существуют и легко могут быть найдены, не так очевидны, и поэтому на них обращается меньше внимания. Это впечатление различия увеличивается сознанием крайней слабости парусных судов, сравнительно с паровыми, обусловленной зависимостью первых от ветра; при этом забывают, что поскольку парусные суда сражались с равными себе, тактические уроки их сражений ценны и для нашего времени. Галера никогда не приводилась в беспомощное состояние штилем, и поэтому в наши дни к ней относятся как будто с бо́льшим почтением, чем к парусному судну; все же последнее заменило первую и осталось господствующим до дней пара. Способность вредить неприятелю с большего расстояния; маневрировать в течение неограниченного времени, не утомляя людей; использовать большую часть команды для обслуживания наступательного оружия, а не весел, – присущи одинаково как парусному судну, так и пароходу, и по крайней мере столь же важны в тактическом смысле, как и способность галеры передвигаться в штиль или против ветра.

При рассмотрении сходных черт возникает желание не только пренебречь различиями между парусным и паровым судами, но и преувеличить сходство, т. е. дать волю воображению. Так, можно указать, что подобно тому, как парусное судно имело дальнобойные орудия, снаряды которых обладали сравнительно большой пробивной силой, и карронады, характеризовавшиеся меньшею дальностью выстрела, но большею разрушительностью действия, так и современное паровое судно имеет батареи дальнобойных орудий и торпедные аппараты, причем последние могут применяться только на ограниченной дистанции и оказывают разрушительное действие, тогда как артиллерийские снаряды, как и в старину, отличаются своей пробивной силой. Все эти соображения чисто тактические и должны влиять на планы адмиралов и капитанов; аналогия эта действительная, а не притянутая за волосы. Далее, оба корабля, парусный и паровой, при известных обстоятельствах, рассчитывают на прямое столкновение с неприятельским кораблем – первый для абордирования его, последний для потопления его тараном; и для обоих эта задача является самой трудной, ибо для выполнения ее судно должно быть приведено в определенный пункт, тогда как метательными орудиями можно пользоваться со многих пунктов обширной площади.

Взаимные положения парусных судов или флотов по отношению к направлению ветра всегда являлись важнейшими тактическими вопросами и составляли, может быть, главную заботу моряков того времени. На первый взгляд может показаться, что так как вопрос о положении относительно ветра совершенно безразличен для парохода, то в современных условиях нельзя найти аналогии с указанным положением, и уроки истории в этом отношении не имеют значения. Но более тщательное обсуждение характерных черт наветренного[3] и подветренного положений, имеющее в виду сущность дела, а не детали его, покажет, что это ошибка. Отличительная черта наветренного положения состоит в том, что занимавший его корабль или флот обладал возможностью, по желанию, отказаться от сражения или дать его, что, в свою очередь, позволило им занять наступательное положение при выборе метода атаки. Это преимущество сопровождалось и некоторыми невыгодами, как то: неправильность боевой линии, подверженность атакующего продольному или анфиладному огню противника и необходимость для него пожертвовать огнем части или даже всех своих орудий при сближении с этим противником.

Подветренный корабль или флот не мог атаковать противника; если такой корабль или флот не желал ретироваться, то ему приходилось переходить к обороне и принимать сражение на условиях неприятеля. Эта невыгода вознаграждалась сравнительной легкостью сохранения боевой линии и непрерывностью артиллерийского огня, отвечать на который неприятель в течение некоторого времени лишался возможности.

Исторически эти благоприятные и неблагоприятные черты имеют свои аналогии в оборонительных и наступательных операциях всех веков. Наступление предполагает известный риск и невыгоды, на которые идут, чтобы настигнуть и уничтожить неприятеля; оборона, пока она остается таковою, отказывается от риска наступления, держится за тщательно выбранные позиции и пользуется положением, в которое ставит себя нападающий. Эти радикальные различия между наветренным и подветренным положениями так ясно просвечивали всегда сквозь облако сопровождавших их второстепенных деталей, что первое положение обыкновенно избиралось англичанами, потому что они руководствовались настойчивой и твердой политикой нападать на неприятеля и уничтожать его; французы же искали подветренного положения, потому что, поступая так, они обыкновенно могли с помощью артиллерии ослабить неприятеля при приближении его и, таким образом, избежать решительного столкновения и спасти свои суда. Французы, за редкими исключениями, подчиняли действия флота другим военным соображениям, жалели затраченных на него денег и поэтому старались «экономить» его, занимая оборонительное положение и ограничивая действия флота отражением атак. Подветренное положение, при искусном пользовании им, неизменно оказывалось замечательно приспособленным для этой цели, до тех пор, пока неприятель обнаруживал более мужества, чем расчетливости; но когда Родней выказал намерение воспользоваться преимуществом наветренного положения не только для атаки, но и для сосредоточения своих кораблей против части неприятельской линии, то его осторожный противник де Гишен (de Guichen) изменил свою тактику. В первом из трех сражений французы занимали подветренное положение; но, поняв цель Роднея, он стал маневрировать, пытаясь выйти на ветер, – не для того, чтобы атаковать неприятеля, а затем, чтобы не принимать сражения иначе, как при условиях, намеченных им самим. Способность флота предпринять наступление или отказаться от сражения зависит теперь уже не от положения его относительно ветра, а от превосходства его в скорости; это превосходство, в свою очередь, не опирается только на скорость отдельных кораблей, а зависит и от тактического единообразия их действий. Таким образом более быстроходные корабли имеют возможность занять наветренное положение.

Не тщетно поэтому, как думают многие, полагать, что в истории парусных судов, так же как в истории галер, можно найти полезные уроки. Обе категории судов имеют черты сходства с современными судами; но они все же отличаются от них настолько существенно, что невозможно приписывать их опыту и образу действий значение тактических прецедентов, которым следует подражать. Но прецедент отличается от принципа и имеет меньшую ценность, чем последний. Первый может быть ошибочным с самого начала или может потерять свое значение при перемене обстоятельств; последний коренится в самой природе вещей, и как бы ни были различны его приложения при перемене обстоятельств, он остается тем стандартом, которого надо держаться для достижения успеха. Война имеет такие принципы; их существование раскрывается изучением прошлого, которое доказывает неизменность их от века до века в истории успехов и неудач. Условия и виды оружия меняются; но для того, чтобы преодолевать одни и успешно управлять другими, нужно с почтением относиться к постоянным наставлениям истории в области тактики на поле сражения и в той, более широкой области военных операций, которая называется «стратегией».

И именно в этих, более широких операциях, которые охватывают целый театр войны и в морском конфликте могут распространиться на большую часть земного шара, уроки истории имеют более очевидное и постоянное значение, потому что условия остаются здесь более постоянными. Театр войны может быть более или менее обширным, трудности, которые он представляет, – более или менее очевидными, сражающиеся армии – более или менее многочисленными, проведение необходимых маневров – более или менее легким, но эти различия суть различия в масштабе или в степени, а не в сущности дела. По мере того как дикость уступает место цивилизации, развиваются средства сообщения, через реки перебрасываются мосты, увеличиваются продовольственные ресурсы, военные операции облегчаются, ускоряются и делаются более обширными; но принципы войны, с которыми они должны сообразоваться, остаются неизменными. Когда передвижение пешком сменилось переброской войск в повозках, когда эта последняя в свою очередь сменилась железнодорожными перевозками, – масштаб расстояний увеличился, или, если хотите, масштаб времени уменьшился; но принципы, которые определяли пункт, где армии надлежало собраться; пункт неприятельских позиций, который следовало атаковать; необходимость защиты коммуникации и т. п. – не изменились. Так же и на море переход от галеры робко пробиравшейся из порта в порт к парусному судну, смело пускавшемуся в плавание на край света, а от него к современному паровому судну, увеличил район и быстроту морских операций, не вызвав необходимости в изменении принципов, ими управлявших. И вышецитированная речь Гермократа, произнесенная двадцать три столетия назад, выражала правильный стратегический план, который в своих принципах также приложим к делу теперь, как был приложим тогда. Прежде чем враждебные армии и флоты приходят в соприкосновение (контакт), – слово, которое, быть может лучше чем всякое другое, указывает грань между тактикой и стратегией, – необходимо еще решить большое число вопросов, обнимающих весь план операций на всем театре войны. Между ними находятся: определение настоящей функции флота и истинного объекта его действий; пункт или пункты, где он должен быть сосредоточен, учреждение складов угля и продовольствия; обеспечение сообщении между этими складами и отечественной базой; определение военного значения борьбы против торговли, как решительной или второстепенной операции войны; выбор системы, с помощью которой уничтожение торговли противника может быть достигнуто (действия отдельных крейсеров или удержание большими силами какого-либо жизненно важного пункта, через который должно проходить судоходство неприятеля). Все это – стратегические вопросы, и по поводу каждого из них история может сказать многое.

Недавно в английских морских кругах прошла интересная дискуссия о сравнительных достоинствах политики двух английских адмиралов, лорда Гоу (Howe) и лорда С. Винцента, по отношению к диспозиции английского флота в войне с Францией. Вопрос этот чисто стратегический и имеет не только исторический интерес: сейчас он имеет жизненное значение; и принципы, на которых покоится его решение, теперь те же, что были и тогда. Политика С. Винцента спасла Англию от вторжения и в руках Нельсона и его собратьев-адмиралов привела прямо к Трафальгару.

Итак, особенно в области морской стратегии, значение уроков прошлого отнюдь не ослабевает со временем. Они полезны здесь не только как иллюстрации принципов, но и как прецеденты, в силу сравнительного постоянства условий. Это не столь верно по отношению к тактике, т. е. к действию флотов с того момента, когда они приходят в столкновение в том месте, куда их привели стратегические соображения. С непрерывным прогрессом человечества совершаются и постоянные перемены в оружии, а последние влекут за собой и перемены в способах сражения, в диспозиции и образе действий войск или кораблей на поле сражения. Отсюда у многих лиц, занимающихся морскими вопросами, возникает стремление думать, что из изучения опыта прошлого не может быть извлечено никакой выгоды и что такое изучение равносильно простой потере времени. Это мнение, хотя и естественное, не только упускает из виду те широкие стратегические соображения, которые заставляют нации содержать флоты, определяя сферу их действий, и таким образом влиять на историю мира, но является узким и односторонним даже с тактической точки зрения. Сражения прошлого сопровождались успехом или неудачей, сообразно тому, происходили ли они в соответствии с принципами войны или нет; и моряк, который тщательно изучает причины успеха или неудачи, не только открывает и постепенно осваивает эти принципы, но также приобретает прогрессирующую способность прилагать их к тактическому использованию судов и оружия его собственного времени. Он заметит также, что перемены в тактике не только имеют место после перемен в оружии (это неизбежно), но что промежутки между такими переменами несообразно велики. Это несомненно происходит от того, что усовершенствования в оружии вызваны энергией одного или двух человек, тогда как перемены в тактике должны преодолеть инертность целого консервативного сословия; но такая инертность есть большое зло. Оно может быть излечено только открытым признанием каждой перемены, тщательным изучением возможностей и недостатков нового корабля или оружия и последующим приспособлением метода пользования ими к качествам, которыми они обладают, что и определит его тактику. История указывает на тщетность надежды, что военные люди, в массе своей, будут стараться сделать это, но что тот из них, кто поступит так, выйдет на бой с большим преимуществом, – урок сам по себе немаловажный!

Мы можем поэтому привести теперь слова французского тактика Морога (Morogues), написанные столетие с четвертью назад: «Морская тактика основана на условиях, главные причины которых, а именно оружие, могут изменяться; это, в свою очередь, по необходимости производит перемену в конструкции кораблей, в способе управления ими и, наконец, в управлении флотами и в их диспозиции». Его дальнейшее положение, что «тактика не есть наука, основанная на принципах абсолютно неизменных», более подвержено критике. Было бы более правильно сказать, что приложение ее принципов изменяется с переменой оружия. Приложение принципов, без сомнения, изменяется от времени до времени также и в стратегии, но там изменение это гораздо менее значительно, а потому и распознание лежащего в основе его принципа легче. Это положение достаточно важно для нашего предмета, чтобы мы проиллюстрировали его историческими событиями.

Сражение у устья Нила в 1798 г. было не только решительной победой англичан над французским флотом, но имело также важнейшим следствием своим прекращение сообщения между Францией и армией Наполеона в Египте. В этом сражении английский адмирал Нельсон дал в высшей степени блестящий пример тактики, понимая под последней «искусство проводить хорошие комбинации как перед сражением, так и в ходе его». Данная тактическая комбинация была основана на условии, не могущем иметь место теперь, а именно на невозможности для подветренных кораблей флота, стоявшего на якоре, прийти на помощь наветренным, прежде чем последние были уничтожены; но принцип, лежавший в основе этой комбинации, а именно атака превосходными силами той части неприятельского строя, оказание помощи которой было наименее возможно, не потерял своего значения. Действия адмирала Джервиса (Jervis) при мысе С.-Винцент, когда пятнадцать его кораблей одержали победу над двадцатью семью, определялись именно этим принципом, хотя в этом случае неприятель был на ходу, а не на якоре. Но умы людей так устроены, что на них, кажется, производит большее впечатление быстрое изменение условий, чем тот бессмертный принцип, который позволил справиться с ними.

Напротив, в стратегическом влиянии победы Нельсона на ход войны принцип, лежавший в основе его образа действий, распознается легче, и он даже может быть прямо приложен к военно-морским операциям наших дней. Исход египетского похода зависел от обеспечения свободы сообщения с Францией. Победа у устья Нила уничтожила морскую силу, которая только и могла обеспечить эту свободу сообщений и предопределила окончательную неудачу всего похода; в данном случае ясно видно не только то, что удар был нанесен в согласии с принципом поражения коммуникационной линии неприятеля, но что этот принцип действует и теперь, во времена парового флота, как действовал он в эпоху галер и парусных флотов.

Несмотря на это, чувство некоторого презрения к прошлому, считающемуся обветшалым, вместе с врожденной беспечностью делает людей слепыми даже к тем неизменным стратегическим урокам, которые лежат на поверхности морской истории. Например, многие ли смотрят на Трафальгарское сражение, венец славы Нельсона и апофеоз его гения, иначе, чем как на отдельное событие исключительного величия? Многие ли задают себе стратегический вопрос: «Каким образом суда его оказались именно там?» Многие ли рассматривают это сражение, как конечный акт большой стратегической драмы, растянувшейся более чем на год, – драмы, в которой столкнулись двое величайших вождей всех времен, Наполеон и Нельсон? При Трафальгаре не Вильнев потерпел неудачу, а Наполеон был побежден; не Нельсон выиграл сражение, а Англия была спасена. И почему? Потому, что комбинации Наполеона не удались, а интуиция и энергия Нельсона всегда держали английский флот на следе неприятеля и привели его в решительный момент к месту победы[4]. Тактика Нельсона при Трафальгаре, хотя и подлежащая критике в деталях, в своих главных чертах была согласна с принципами войны, а смелость ее оправдывалась столько же исключительностью случая, сколько и результатами; но великие уроки эффективной подготовки, активного и энергичного проведения операций, заключавшиеся в обдуманных и дальновидных действиях английского флотоводца в предшествующие месяцы, являются уроками стратегическими и, как таковые, остаются ценными и поныне.

В рассмотренных двух случаях события были доведены до их естественного и решительного конца. Теперь может быть приведен третий случай, который не был доведен до какого-либо определенного конца; мнение о том, что следовало бы сделать в этом случае, может стать предметом дискуссии. В войне за независимость США Франция и Испания заключили в 1779 г. союз против Англии. Соединенные флоты трижды появлялись в Английском канале, один раз в числе шестидесяти шести линейных кораблей, принудив значительно слабейшие флоты Англии искать убежища в своих портах. Главными целями Испании было возвращение Гибралтара и Ямайки; и для достижения первой из них союзниками были употреблены огромные усилия при осаде этой почти неприступной крепости с моря и с суши. Усилия эти оказались тщетными. По этому поводу является вопрос характера уже чисто стратегического: не было ли бы возвращение Гибралтара, скорее, обеспечено контролированием Английского канала, нападением на британский флот даже в его гаванях и угрозой уничтожения английской торговли и вторжения на английскую территорию, чем гораздо более трудными действиями против сильно укрепленного и отдаленного пункта английских владений? Англичане издавна были особенно чувствительны к опасности вторжения, и насколько велико было всегда их доверие к своему флоту, настолько же упали бы они духом, если бы это доверие было серьезно поколеблено. Но каково бы ни было решение, со стратегической точки зрения вопрос этот вполне допустим, и он предлагался в другой форме французским офицером того времени, рекомендовавшим направить усилия на какой-нибудь остров в Вест-Индии, который можно было бы обменять на Гибралтар. Однако невероятно, чтобы Англия отдала ключ от Средиземного моря за какое-либо другое заморское владение, хотя она могла уступить его для спасения своих очагов и своей столицы. Наполеон однажды сказал, что он отвоюет Пондишери на берегах Вислы. Если бы он контролировал Английский канал, как мог делать это одно время союзный флот в 1779 г., то можно ли сомневаться в том, что он завоевал бы Гибралтар на берегах Англии?

Чтобы подчеркнуть правильность нашего утверждения, что история внушает стремление к стратегическим исследованиям и иллюстрирует принципы войны фактами, которые она передает, возьмем еще два примера, относящиеся к эпохе более отдаленной, чем рассматриваемая в настоящем труде. Как случилось, что в двух больших конфликтах между державами Востока и Запада на Средиземном море, в одном из которых было поставлено на карту господство над известным тогда миром, враждебные флоты встретились в местах, расположенных столь близко друг к другу, как Акциум и Лепанто? Было ли это случайным совпадением, или это обстоятельство обусловлено сочетанием условий, которое повторилось в прошлом и еще может повториться в будущем?[5] В последнем случае стоит заняться изучением причин этого явления, ибо если на Востоке опять когда-нибудь возникнет морская сила, подобная силе Антония или Турции, то стратегические вопросы прошлого могут встать вновь. В настоящее время кажется, что центр морской силы, сосредоточившейся главным образом в Англии и Франции, лежит определенно на Западе, но если бы какой-нибудь случай прибавил к контролю над Черноморским бассейном, находящимся теперь в руках России, обладание входом в Средиземное море, то нынешние стратегические условия, влияющие на морскую силу, совсем изменились бы. Теперь, если бы Запад выступил против Востока, то флоты Англии и Франции сразу пришли бы к берегам Леванта, не встретив никакого сопротивления, как они сделали это в 1854 г. и как сделала одна Англия в 1878 г.; в случае же предположенной выше перемены Восток, как это уже случилось дважды в прошлом, встретил бы Запад на полпути.

В весьма важный и значительный период мировой истории морская сила имела стратегическое влияние и вес, которые, однако, почти не были осознаны. Теперь невозможно получить подробную информацию, необходимую для того, чтобы проследить в деталях ее влияние на исход второй Пунической войны; но оставшихся от того времени данных все-таки достаточно для того, чтобы гарантировать справедливость утверждения, что упомянутая сила была решающим фактором. Точное суждение по этому вопросу не может быть составлено на основании изучения тех событий этой борьбы, которые ясно переданы древними историками, ибо, как всегда, история отнеслась к морским операциям пренебрежительно. Необходимо также знакомство с общей морской историей, чтобы из незначительных указаний можно было извлечь правильные заключения, основанные на знании того, что было возможно в периоды, история которых хорошо известна. Господство над морем, как бы оно ни было действительно, не дает ручательства в том, что единичные корабли неприятеля или малые эскадры его не смогут выбраться из порта, пересечь более или менее оживленные океанские пути, совершить нападения на незащищенные пункты длинной береговой линии и войти в блокированные гавани. Напротив, история показывает, что подобные прорывы всегда в известной мере возможны для слабейшей стороны, как бы велико ни было неравенство в морских силах. Поэтому господству римских флотов над морем или над важнейшей частью его не противоречит тот факт, что карфагенский адмирал Бомилькар в четвертый год войны, после жестокого поражения при Каннах, высадил четыре тысячи человек и несколько слонов в южной Италии, или что на седьмой год войны, уйдя от римского флота близ Сиракуз, он опять появился при Таренте, – тогда уже попавшем в руки Ганнибала, – или что Ганнибал отправил посыльные суда в Карфаген, или даже, что в конце концов он ускользнул в безопасности в Африку со своей потрепанной армией. Ни один из этих фактов не доказывает положительно, что правительство Карфагена смогло бы, если бы пожелало, оказывать Ганнибалу постоянную поддержку, которой в действительности он не получил; но они, естественно, производят впечатление, что такая поддержка могла бы быть оказана. Поэтому утверждение, что римское преобладание на море имело решительное влияние на ход войны, нуждается в подтверждении его при помощи рассмотрения хорошо удостоверенных фактов. Только таким образом характер и степень этого влияния могут быть оценены надлежащим образом.

В начале войны, говорит Моммзен, Рим обладал контролем над морями. Какой бы причиной или комбинацией причин ни был вызван указанный факт, это, по существу, неморское государство в первой Пунической войне добилось на море превосходства над своим морским соперником и удерживало это превосходство и впоследствии. Во второй Пунической войне не было ни одного серьезного морского сражения – обстоятельство, указывающее само по себе и еще более в связи с другими хорошо установленными фактами на превосходство одной стороны, аналогичное с тем, которое в другие эпохи было отмечено той же самой чертой.

Так как Ганнибал не оставил мемуаров, то неизвестны мотивы, побудившие его к опасному и почти гибельному походу через Галлию и через Альпы. Известно, однако, что его флот, стоявший у берегов Испании, не был достаточно силен для состязания с римским. Конечно, даже если бы соотношение сил на море было иным, Ганнибал мог бы, по известным ему причинам, избрать тот путь, который он избрал в действительности; но если бы он избрал морской путь, то не потерял бы тридцати трех тысяч из шестидесяти тысяч ветеранов, с которыми двинулся в путь.

Пока Ганнибал совершал свой опасный поход, римляне послали в Испанию под начальством двух старших Сципионов часть своего флота, на котором находилась консульская армия. Это плавание было совершено без серьезных потерь, и армия успешно высадилась к северу от Эбро на коммуникационной линии Ганнибала. В то же время другая эскадра, – с армией, которой командовал второй консул, – была послана в Сицилию. Численность обоих флотов достигала двухсот двадцати судов. На месте избранной стоянки каждый из флотов встретил и разбил карфагенскую эскадру с легкостью, о которой можно судить по беглым упоминаниям об этих сражениях и которая указывает на действительное превосходство римского флота.

В конце второго года войны положение было таково: Ганнибал, вступив в Италию с севера, после ряда успехов обошел Рим с юга и утвердился в северной Италии, снабжаясь за счет страны, что восстановило против него население и было особенно невыгодно для него в сопоставлении с могущественной политической и военной системой контроля, установленной здесь Римом. Поэтому для него прежде всего было настоятельно необходимо обеспечить себе непрерывный приток запасов и подкреплений из какой-нибудь надежной базы – то, что на современном военном языке называется «коммуникациями». Три дружественные области, каждая в отдельности или все вместе, могли быть для него такой базой: Карфаген, Македония и Испания. С первыми двумя он имел сообщение только морем. Из Испании, которая поддерживала его особенно энергично, до него можно было добраться и морем и сушей, при условии, если неприятель не преградит пути; но морской путь был короче и легче.

В первые годы войны Рим, при посредстве своей морской силы, обладал абсолютным контролем над водным бассейном между Италией, Сицилией и Испанией, известным под названием Тирренского и Сардинского морей.

Население морского побережья от Эбро до Тибра было настроено весьма дружественно к Риму. На четвертом году после битвы при Каннах Сиракузы отложились от союза с римлянами, возмущение вспыхнуло по всей Сицилии, и Македония также вошла в наступательный союз с Ганнибалом. Эти перемены расширили область необходимых операций римского флота и потребовали от него величайшего напряжения. Как был он использован и как повлиял на борьбу?

Существуют ясные указания на то, что Рим никогда не терял контроля над Тирренским морем, потому что его эскадры спокойно проходили из Италии в Испанию. На побережье Испании Рим также пользовался неоспоримым господством до тех пор, пока Сципион младший не нашел необходимым удерживать флот на родине. В Адриатике учреждена была морская станция в Бриндизи, куда была послана эскадра для противодействия планам Македонии, и эта эскадра так хорошо выполняла свою задачу, что ни один солдат фаланг не ступил на берег Италии. «Отсутствие военного флота, – говорит Моммзен, – парализовало действия Филиппа». Здесь влияние морской силы сказывается совершенно ясно.

В Сицилии борьба сосредоточилась вокруг Сиракуз. Флоты Карфагена и Рима встретились там, но превосходство, очевидно, было на стороне последнего, потому что хотя карфагеняне по временам успевали доставлять запасы в город, они избегали сражения с римским флотом. Последний, имея в своих руках Лилибей, Палермо и Мессину, располагал хорошими базами на северном берегу острова. Доступ в Сицилию с юга оставался открытым для карфагенян, и они были, таким образом, способны поддерживать восстание.

Из сопоставления всех изложенных фактов вытекает тот логический вывод, подкрепляемый и всем ходом истории, что римская морская сила господствовала в водах, расположенных к северу от линии, проходящей от Таррагоны в Испании к Лилибею (современная Марсала) на западе Сицилии, а оттуда кругом северной стороны острова через Мессинский пролив до Сиракуз и от последних – к Бриндизи в Адриатике. Господство римлян над этими водами не было поколеблено в течение всей войны. Оно не исключало возможности морских рейдов, больших и малых, – подобных тем о которых говорилось выше, но не допускало правильного и обеспеченного сообщения, в котором Ганнибал смертельно нуждался.

С другой стороны, кажется одинаково ясным, что в течение первых десяти лет войны римский флот не был достаточно силен для постоянных операций между Сицилией и Карфагеном, а также далеко к югу от вышеуказанной линии. Ганнибал, двинувшись в поход, поручил имевшимся в его распоряжении кораблям охрану морских сообщений между Испанией и Африкой, которые римляне даже не пытались прервать.

Римская морская сила, таким образом, полностью выключила Македонию из войны. Она не удержала Карфагена от полезной для него и в высшей степени тревожной для Рима диверсии в Сицилии, но она воспрепятствовала посылке им войск в тот момент, когда они были бы крайне полезны для генерала, командовавшего в Сицилии. Как обстояло дело в Испании?

Испания была страной, на которой отец Ганнибала и сам Ганнибал, так сказать, базировали свое предполагавшееся вторжение в Италию. В течение восемнадцати лет, до начала этого вторжения, они заняли страну, с редкой прозорливостью распространяя и утверждая свое могущество в политическом и военном отношениях. Они создали и обучили в местных войнах большую армию, солдаты которой превратились в ветеранов. Отправляясь в поход, Ганнибал вверил управление самому младшему брату Гасдрубалу, сохранившему к нему до конца почтительную преданность, на какую он не имел основания надеяться со стороны своего родного города в Африке, раздираемого раздорами.

К началу его похода господство карфагенян в Испании простиралось от Кадикса до реки Эбро. Область же между этой рекой и Пиренеями была населена племенами, дружественными римлянам, но не способными, в отсутствие последних, оказать успешное сопротивление Ганнибалу. Он усмирил их, оставив в этой стране одиннадцать тысяч солдат под начальством Ганнона, с тем чтобы помешать римлянам утвердиться здесь и прервать его сообщение со своей базой.

Однако в том же году Гней Сципион прибыл туда морем с двадцатью тысячами солдат, разбил Ганнона и занял как побережье, так и внутреннюю область к северу от Эбро. Захватив этот плацдарм, римляне совершенно отрезали Ганнибала от подкреплений, посылавшихся Гасдрубалом, и могли поколебать карфагенское могущество в Испании, тогда как их собственные коммуникации с Италией, являвшиеся морскими, были обеспечены превосходством их флота. Они основали морскую базу в Таррагоне, в противовес базе Гасдрубала в Картахене, и затем вторглись в карфагенские владения. Война в Испании с переменным успехом велась под предводительством старших Сципионов в течение семи лет, причем в конце этого периода Гасдрубал нанес им решительное поражение: оба брата были убиты, и карфагеняне почти успели прорваться через Пиренеи с подкреплениями для Ганнибала. Однако в тот момент их удалось задержать, и прежде чем им удалось повторить эту попытку, падение Капуи освободило двенадцать тысяч римских ветеранов, тотчас же затем посланных в Испанию под начальством Клавдия Нерона, человека исключительных способностей, который произвел впоследствии самый решительный маневр из всех, предпринимавшихся римскими генералами во второй Пунической войне. Эти подкрепления, прибывшие как раз вовремя, чтобы снова преградить путь Гасдрубалу, были доставлены морем, т. е. тем путем, который, являясь самым скорым и легким, был закрыт для карфагенян римским флотом.

Два года спустя Публий Сципион младший, прославившийся впоследствии как Сципион Африканский, принял командование в Испании и взял Картахену комбинированной атакой с суши и с моря; после этого он решился на в высшей степени экстраординарный поступок, ликвидировав свой флот и переведя матросов в армию. Не довольствуясь действием в качестве силы, только «сдерживавшей»[6] Гасдрубала путем закрытия Пиренейских проходов, Сципион двинулся в южную Испанию и дал неприятелю жестокое, но нерешительное сражение на Гвадалквивире; после сражения Гасдрубал ускользнул от него, поспешил к северу, пересек Пиренеи на крайнем западе их и быстро двинулся на Италию, где позиция Ганнибала с каждым днем делалась слабее, так как естественное уменьшение его армии ничем не возмещалось.

Воина продолжалась уже десять лет, когда Гасдрубал, понеся по пути небольшие потери, вступил в Италию с севера. Войска, которые он привел, если бы они соединились с теми, которые находились под начальством непревзойденного Ганнибала, могли дать войне решительный оборот, потому что Рим сам был почти истощен; железные звенья, которые связывали с ним его колонии и союзные государства, были до крайности напряжены, и некоторые из них уже порвались. Но и положение двух братьев было также чрезвычайно опасное. Один стоял на реке Метавре, другой в Апулии, на расстоянии двухсот миль от него, оба – лицом к лицу с превосходными силами неприятеля, причем римские армии были расположены между ними. Это фальшивое положение, так же как и продолжительная задержка прихода Гасдрубала, было обусловлено римским господством над морем, которое в течение всей войны ограничивало для карфагенских братьев возможность взаимной поддержки одним только путем, проходившим через Галлию. В то самое время как Гасдрубал совершал свой длинный и опасный обход неприятеля по суше, Сципион послал одиннадцать тысяч человек из Испании морем для подкрепления противостоявшей ему армии. В результате посланцы от Гасдрубала к Ганнибалу, будучи вынуждены проезжать через столь широкий пояс враждебных территорий, попадали в руки Клавдия Нерона, командовавшего южной римской армией, который, таким образом, узнавал о намеченном Гасдрубалом маршруте. Нерон справедливо оценил положение и, обманув бдительность Ганнибала, совершил быстрый переход с восемью тысячами лучших своих солдат для соединения римскими силами на севере. Это соединение состоялось, после чего оба консула, обладавшие подавляющим превосходством сил, напали на Гасдрубала и уничтожили его армию; карфагенский вождь сам пал в сражении. Первым вестником, сообщившим Ганнибалу о несчастье, была голова его брата, брошенная в его лагерь. Он будто бы воскликнул, что отныне Рим будет владыкой мира. И действительно принято считать, что Метаврское сражение обусловило исход борьбы между двумя государствами.

Военное положение, которое привело к Метаврскому сражению триумфу Рима, может быть резюмировано следующим образом: для ниспровержения величия Рима было необходимо атаковать его в Италии, в сердце его могущества, и потрясти тесно спаянную конфедерацию, главою которой он был. Таков был объект военных операции. Для достижения этого карфагенянам нужны были прочная база операций и обеспеченные коммуникации. Первая учреждена была в Испании гением великой фамилии Баркидов; последнее никогда не было достигнуто. Возможны были две коммуникационные линии: одна – прямая, морем, другая – кружная через Галлию. Первая была блокирована морской силой римлян, пользование второй было затруднительным, а потом стало и вовсе невозможным вследствие оккупации северной Испании римской армией. Эта оккупация сделалась возможной благодаря господству над морем, которого карфагеняне никогда серьезно не оспаривали. Таким образом по отношению к Ганнибалу и его базе римляне занимали две центральные позиции – собственно Рим и северную Испанию, соединенные удобной внутренней коммуникационной линией, чем и обеспечивалась их постоянная взаимная поддержка.

Если бы Средиземное море было ровной пустыней, на окраинах которой римляне обладали бы горными цепями Корсики и Сардинии, укрепленными базами Таррагоны, Лилибея и Мессины, итальянскою береговою линиею почти до Генуи и союзными крепостями в Марселе и других пунктах; если бы, с другой стороны, римляне обладали также вооруженными силами, способными по своим свойствам пересекать эту пустыню, в то время как противники их располагали бы значительно слабейшей армией, а потому были бы вынуждены делать большой круг для концентрации своих войск, то истинный характер положения был бы сразу признан, и не было бы слов, достаточно сильных для выражения значения и влияния этой особенной силы. Было бы замечено также, что если упомянутый слабейший противник римлян и мог бы совершить набег, пройдя через эту пустыню, сжечь деревню или опустошить несколько миль пограничной местности; если бы он и мог даже, от времени до времени, перехватывать обозы, то во всяком случае это не поставило бы коммуникации под угрозу. Подобные хищнические операции на море предпринимались во все века слабейшею из воюющих сторон, но они никоим образом не оправдывают не согласного с известными фактами вывода, будто «ни Рим, ни Карфаген не обладали неоспоримым господством на море», так как «римские флоты иногда посещали берега Африки, а карфагенские флоты таким же образом появлялись у берегов Италии». В рассматриваемом случае флот играл роль силы, господствующей в предполагаемой пустыне; но так как элементы этой силы были совсем незнакомы большинству писателей, а представители ее с незапамятных времен являлись, так сказать, особой расой, не имевшей своих пророков, то ее огромное, решающее влияние на историю той эпохи, а следовательно и на историю мира, не было замечено. Если предшествующий аргумент основателен, то столь же нелогично вычеркивать морскую силу из списка главных факторов, определяющих результаты исторических событий, сколь абсурдно было бы настаивать на исключительности ее влияния.

Вышеизложенные примеры, взятые из двух эпох, далеко отстоящих друг от друга во времени (одна из них предшествует рассматриваемому в настоящем труде периоду, а другая следует за ним), иллюстрируют специфический интерес данного предмета и характер уроков, которые дает история. Как замечено выше, последние чаще относятся к стратегии, чем к тактике; они касаются скорее ведения кампаний, чем отдельных сражений, и поэтому дольше сохраняют свое значение. Уместно, в связи с этим, процитировать слова большого авторитета, а именно Жомини: «Когда мне случилось быть в Париже, в конце 1851 г., одна выдающаяся особа сделала мне честь, спросив о моем мнении относительно того, произведут ли недавние усовершенствования в огнестрельном оружии серьезные изменения в способах ведения войны. Я ответил, что они, вероятно, окажут влияние на детали тактики, но что в больших стратегических операциях и обширных комбинациях сражений победа, вероятно, и впредь будет результатом применения тех принципов, которые во все века приводили к успеху великих генералов – Александра и Цезаря, так же как Фридриха и Наполеона». Изучение вышеупомянутых принципов теперь сделалось для флота еще важнее, чем было прежде, поскольку современные паровые суда обладают более значительной и постоянной движущей силой. Наилучшие планы могли оказаться несостоятельными вследствие перемены погоды в дни галер и парусных судов; теперь эта трудность почти сошла со сцены. Принципы, которые должны управлять большими морскими комбинациями, были приложимы к ним во все века и выводятся из истории, но способность действовать на основании их, совсем или почти не считаясь с погодою, есть приобретение недавнего времени.

Определения, даваемые обыкновенно слову «стратегия», ограничивают его военными комбинациями, обнимающими один или несколько фронтов, независимых друг от друга или взаимно зависящих, но всегда рассматриваемых как действительные, непосредственные театры войны. Как бы ни было такое определение справедливо по отношению к сухопутной войне, оно, как совершенно справедливо указал недавно один французский автор, слишком узко для морской стратегии. «Последняя, – говорит он, – отличается от сухопутной стратегии тем, что она так же необходима в мирное, как и в военное время. В самом деле, в мирное время она может одержать самые решительные свои победы занятием (путем покупки или договора) превосходных позиций, приобретение коих, может быть, и недостижимо военными действиями. Она учится пользоваться всеми случайностями для того, чтобы утвердиться на каком-либо избранном пункте побережья, и превратить оккупацию, совершенную сначала лишь как временную, в постоянную». Поколение, которое видело, как на протяжении одного десятилетия Англия последовательно оккупировала Кипр и Египет на условиях, как будто придававших этой оккупации временный характер, но и до сих пор не заставивших ее покинуть эти позиции, может вполне согласиться с приведенным сейчас замечанием; оно, в самом деле, постоянно подтверждается спокойной настойчивостью, с какою все великие морские державы стараются приобрести все новые позиции, хотя и менее заметные и значительные, чем Кипр и Египет, в различных морях, куда проникают их народ и их корабли. «Морская стратегия имеет своей целью создавать, поддерживать и увеличивать, – так же хорошо во время мира, как и во время войны, – морское могущество страны», и поэтому изучение ее представляет интерес для всех граждан свободной страны, но в особенности для тех, кому поручены ее иностранные и военные сношения.

В дальнейшем изложении будут исследованы сначала общие условия, которые либо весьма существенны для величия нации на море, либо оказывают на это величие сильное влияние; за этим последует более подробное рассмотрение положения различных морских держав Европы в середине семнадцатого столетия – периода, с которого начинается наше историческое обозрение, и это рассмотрение послужит иллюстрацией к нашим общим выводам, придаст им точность.

Примечание. Блеск славы Нельсона, затмевающий славу его современников, и безусловная вера Англии в то, что он единственный человек, способный спасти ее от планов Наполеона, не скрыли, конечно, того факта, что только одна часть театра войны была или могла быть занята им. Целью Наполеона в кампании, окончившейся при Трафальгаре, было соединить в Вест-Индии французские флоты из Бреста, Тулона и Рошфора с сильной эскадрой испанских судов, создав таким образом подавляющую силу, которую он намеревался направить в Английский канал для прикрытия переправы французской армии. Он, естественно, ожидал, что поскольку интересы Англии рассеяны по всему миру, незнание назначения французских эскадр вызовет там смущение и тревогу, и английский флот удалится от пункта, избранного им объектом своих действий. Частью театра войны, вверенной Нельсону, было Средиземное море, где он стерег большой тулонский арсенал и пути на восток и в Атлантику. Последняя функция в глазах Нельсона имела не меньшую важность, чем другие, особенно вследствие его уверенности, что предшествующие посягательства на Египет будут возобновлены. Вследствие этого он сделал сначала ложный шаг, который замедлил преследование им тулонского флота, когда тот отплыл под командою Вильнева; к тому же последнему долгое время помогал попутный ветер, в то время как Нельсону приходилось бороться со встречными ветрами. Но хотя все это верно, хотя неудача комбинаций Наполеона должна быть приписана столько же упорной блокаде англичанами Бреста, сколько и энергичному преследованию Нельсоном тулонского флота после того, как последний сумел уйти в Вест-Индию, а также при поспешном возвращении его в Европу, – это преследование, во всяком случае, отнесено историей к числу выдающихся заслуг Нельсона, что и будет отмечено ниже. Нельсон, в действительности, не проник в намерения Наполеона. Это могло быть, как полагают некоторые, следствием недостатка прозорливости; но проще приписать это обычной невыгоде положения обороняющегося, не знающего, какой пункт избрал наступающий для нанесения первого удара. Найти ключ к положению – значит уже проявить достаточную прозорливость, а Нельсон правильно учел, что этим ключом был флот, а не какая-либо станция. В результате этого его образ действий дал поразительный пример того, как упорство и неутомимая энергия в преследовании поставленной цели могут исправить первую ошибку и разрушить глубоко продуманные планы противника. Его командование в Средиземном море было связано с множеством обязанностей и забот; но он ясно видел, что главной и важнейшей из них была забота о тулонском флоте, как о факторе, определявшем положение вещей в этом море и игравшем важную роль в любой морской комбинации императора. Вследствие этого внимание его было неизменно сосредоточено на упомянутом флоте в такой мере, что он называл его «мой флот» – выражение, которое несколько раздражало французских критиков. Этот простой и ясный взгляд на военное положение помог ему принять бесстрашное решение и взять на себя огромную ответственность, что выразилось в оставлении им вверенной ему станции для следования за «своим флотом». Решившись, таким образом, на преследование, неоспоримая мудрость которого не должна затмевать величия ума, его предпринявшего, он действовал столь энергично, что на обратном пути достиг Кадикса неделею раньше, чем Вильнев вошел в Ферроль, несмотря на неизбежные задержки, вызванные ложной информацией и неуверенностью относительно передвижения неприятеля. Та же неутомимая энергия помогла ему привести свои корабли из района Кадикса к Бресту вовремя для того, чтобы дать английскому флоту перевес над флотом Вильнева на случай, если последний стал бы упорствовать в своей попытке прийти туда. Английский флот, – при численности, значительно уступавшей соединенной численности флотов союзников, – был поставлен этим своевременным подкреплением из восьми кораблей в самое лучшее стратегическое положение, как это будет указано при рассмотрении аналогичных условий, возникших в ходе войны за независимость США. Силы англичан соединились в один флот в Бискайском заливе, расположившись между двумя дивизиями неприятеля, стоявшими в Бресте и в Ферроле и в отдельности уступавшими в силе упомянутому флоту, который поэтому смог бы по всей вероятности разбить любую из них прежде, чем другая пришла бы к ней на помощь. Таким положением дела Англия была обязана целесообразным действиям всех ее властей; но над всеми факторами, влиявшими на результат, развивается упорное преследование Нельсоном «своего флота», самостоятельно предпринятое им.

Эта интересная серия стратегических маневров окончилась 14 августа, когда Вильнев, отчаявшись попасть в Брест, направился в Кадикс, где стал на якорь 20-го. Как только Наполеон услышал об этом, так, после вспышки гнева на адмирала, он, отказавшись от своих планов против Англии, немедленно продиктовал серию движений, которые закончились Ульмом и Аустерлицем. Трафальгарское сражение, состоявшееся 21 октября, таким образом отделяется двухмесячным промежутком времени от обширных операций, которых оно, несмотря на то, было следствием. Отделенное от них во времени, оно являлось, тем не менее, апогеем гения Нельсона, присоединившись к списку успехов, достигнутых им несколько ранее. Справедливо сказать, что Англия была спасена при Трафальгаре, хотя император уже раньше отказался от вторжения в нее; уничтожение здесь французского флота подчеркнуло и наложило прочную печать на стратегический триумф, который бесшумно разрушил планы Наполеона.

Глава I. Элементы морского могущества

С социальной и политической точек зрения море прежде всего представляется великим путем или, что быть может еще рельефнее, обширным массивом общинных земель, по которым люди могут проходить по всем направлениям, но, по ряду серьезных причин, предпочитают одни пути другим, о чем можно судить по тому, что первые являются более проторенными. Эти пути называются торговыми путями, и причины, определившие их возникновение, следует искать в мировой истории.

Несмотря на обыденные и необыденные опасности моря, как морское путешествие, так и перевозка товаров морем всегда были легче и дешевле, чем сушей. Своим торговым величием Голландия была обязана не только приморскому положению, но также и многочисленности спокойных водных путей, которые дают легкий доступ во внутренние области ее и Германии. Это преимущество водной перевозки товаров перед сухопутной было еще значительнее в эпоху, когда дороги были малочисленны и плохи, войны часты и общества неустроенны, как это еще имело место около двух столетий тому назад. Морской торговле тогда еще угрожали пираты, но тем не менее она была безопаснее и производилась быстрее, чем торговля сухопутная. Голландский писатель того времени, оценивая шансы своей страны в войне с Англией, замечает, между прочим, что водные пути последней заходят в эту страну недостаточно глубоко, а так как дороги плохи, то перевозка товаров из одной части королевства в другую должна совершаться морем, что дает надежду на перехватывание их голландскими судами. Что касается чисто внутренней торговли, то в настоящее время эта опасность, как правило, более не существует. В большей части цивилизованных стран уничтожение или исчезновение каботажной торговли было бы всего лишь неудобством, хотя перевозка товаров по воде все-таки дешевле. Все же, как это известно лицам, знакомым с историей и произведениями морской литературы легкого жанра, относящимися к столь недавнему времени, как период войн Французской республики и Первой империи, там весьма часто упоминаются конвои, прокрадывавшиеся вдоль берегов Франции, хотя море кишело английскими крейсерами, а внутренние пути Франции были хороши.

Однако при современных условиях внутренняя торговля составляет только часть хозяйственной деятельности страны, граничащей с морем. Иностранные предметы широкого потребления или роскоши должны доставляться в ее порты на собственных или иностранных судах, которые в обмен вывозят из страны продукцию ее земледелия или промышленности; и каждая нация стремится к тому, чтобы эти функции выполнялись ее собственными судами. Необходимо, следовательно, чтобы имелись безопасные порты, в которые эти суда могли бы возвращаться, и чтобы во время путешествия они находились по возможности под покровительством своей страны.

Это покровительство во время войны должно осуществляться военным флотом. Необходимость последнего, в узком смысле слова, вытекает поэтому из существования торгового флота и исчезает вместе с ним, за исключением того случая, когда нация имеет наступательные стремления и содержит флот исключительно как военное учреждение.

Поскольку Соединенные Штаты не имеют теперь наступательных целей, а коммерческая морская деятельность их почти исчезла, то логическим следствием этого явился упадок военного флота и недостаток интереса к нему. Когда по какой-либо причине морская торговля снова окажется выгодной, интересы торгового судоходства обеспечат воссоздание военного флота. Возможно также, что когда проект канала через Центрально-Американский перешеек приблизится к окончательному осуществлению, то агрессивные побуждения сделаются достаточно сильными, чтобы привести к тому же результату. Это, однако, сомнительно, потому что мирная любостяжательная нация – недальновидна, а дальновидность необходима для надлежащей военной подготовки, особенно в наши дни.

Когда нация с ее вооруженным и невооруженным флотами отдаляется от своих берегов, то неизбежно является необходимость в пунктах, которые ее суда могли бы использовать для мирной торговли, в качестве убежища от опасностей и для снабжения себя припасами. В настоящее время дружественные, хотя и иностранные, порты найдутся по всему свету, и в мирное время они дают достаточное убежище и защиту. Это, однако, не всегда было так. В прежние времена купец-мореход, искавший торговых сношении с новыми и неисследованными областями, делал свои приобретения, рискуя тем, что недоверчивые или враждебные страны лишат его жизни или свободы, и собирание полного и выгодного фрахта часто было сопряжено для него с большими проволочками. Поэтому он, естественно, стремился добром или силой получить на дальнем конце своего торгового пути одну или несколько станций, где он или его агенты могли бы чувствовать себя в безопасности, где корабли его могли бы найти убежище и где возможно было бы постоянно собирать производимые в стране товары, в ожидании отечественного флота, который перевозил бы последние на родину. Поскольку эти ранние путешествия были столь же выгодны, сколь и рискованны, то подобные станции, естественно, стали учреждаться все чаще и, разрастаясь, превращались в колонии, развитие и успех которых зависели от политического гения и политики, основавших их наций и которые сыграли большую роль в истории, особенно в морской истории мира. Не все колонии родились и развились так просто, как это было описано выше. Многие были задуманы и основаны исключительно с политическими целями правителями народов, а не частными лицами; но торговая станция, с ее последующим развитием, – плод деятельности искавшего коммерческих выгод авантюриста, – по своей сущности и причинам, вызвавшим ее основание, есть то же самое, что и колония, тщательно организованная и получившая королевскую хартию. В обоих случаях метрополия, ища новых выходов для своей торговой деятельности, новой сферы действий для флота, новой области приложения рабочих рук, большего комфорта и богатства, создавала себе опорный пункт на иностранной почве.

Однако далеко не все нужды коммерции удовлетворялись обеспечением безопасной гавани на дальнем конце торгового пути. Путешествия были продолжительны и опасны, моря часто бороздили неприятельские суда. В дни наиболее деятельной колонизации на море господствовало беззаконие, самая память о котором теперь исчезла, и периоды мирных отношении между морскими нациями были тогда коротки и редки. Таким образом возникла потребность в промежуточных станциях на путях, подобных мысу Доброй Надежды, о. Св. Елены и о. Св. Маврикия, служивших первоначально не для торговли, а для обороны и вообще военных действий; потребовались также посты, подобные Гибралтару, Мальте, Луисбургу, при входе в залив Св. Лаврентия, – посты, значение которых было главным образом стратегическое, хотя и не обязательно только такое. Колонии и колониальные посты были, по своему характеру, то военными, то коммерческими, и лишь отдельные из них, как например Нью-Йорк, имели одинаково важное значение с обеих точек зрения.

В этих трех факторах – 1) в производстве, порождающем необходимость в обмене продуктов, 2) в торговом флоте, который осуществляет этот обмен, и 3) в колониях, которые расширяют, облегчают и обеспечивают безопасность операций торгового флота, – надо искать ключ ко многому в истории и политике наций, граничащих с морем. Политика изменялась как с духом века, так и с характером и проницательностью правителей; но история прибрежных наций определялась не столько ловкостью и предусмотрительностью правительств, сколько условиями положения, протяжения и очертаний береговой линии, численностью и характером народа, т. е. вообще тем, что называется естественными условиями.

Должно, однако, допустить, как будет видно из дальнейшего, что мудрые и неразумные деяния отдельных личностей имели в известные периоды большое влияние на рост морской силы, в широком смысле слова, который обнимает не только мощь военного флота, владеющего морем или частью его силою оружия, но также и мирную торговлю и судоходство, из которых возникает естественным путем военный флот и которые являются для него прочной опорой.

Перечислим главные условия, влияющие на морское могущество наций: I. Географическое положение. II. Физическая организация (conformation), включая сюда естественную производительность и климат. III. Величина территории. IV. Численность населения. V. Характер народа. VI. Характер правительства, включая в эту рубрику и национальные учреждения.

I. Географическое положение. Здесь прежде всего можно указать, что если государство расположено так, что оно не принуждено ни защищать себя со стороны суши, ни искать расширения территории путем сухопутных действий, то уже по самому единству своей цели, направленной на море, оно имеет преимущество сравнительно с государством, одна из границ которого континентальна. Таково и было преимущество Англии как морской державы перед Францией и Голландией. Могущество последней было быстро подорвано необходимостью содержать большую армию и вести дорогостоящие войны для сохранения своей независимости, а политика Франции постоянно отвлекалась от моря – иногда мудро, иногда в высшей степени глупо – проектами континентальных приобретений. Эти военные усилия истощали ее богатство, тогда как более мудрое и настойчивое использование ее географического положения увеличивало бы его.

Географическое положение страны может способствовать либо концентрации, либо рассредоточению морских сил. В этом отношении Британские острова опять-таки имеют преимущество перед Францией. Положение Франции, соприкасающейся и с Средиземным морем, и с океаном, хотя и имеет свои выгоды, в целом представляет источник слабости ее на море. Восточный и западный французские флоты были способны соединиться только после прохода через Гибралтарский пролив, что часто было сопряжено с риском потерь, а иногда и с самыми потерями. Положение Соединенных Штатов, омываемых двумя океанами, было бы источником либо большой слабости, либо огромных расходов, если бы они вели большую морскую торговлю в обоих океанах.

Создав огромную колониальную империю. Англия в значительной мере пожертвовала преимуществом концентрации своих сил вокруг собственных берегов; но жертва была принесена мудро, ибо выгоды превысили потери, как это доказали результаты. С ростом ее колониальной системы увеличивались и ее военные флоты, но ее торговое судоходство и богатство росли еще быстрее. Все же, употребляя сильное выражение одного французского автора, в войнах Американской революции и Французской республики и империи «Англия, несмотря на огромное развитие ее военного флота, казалось, среди богатств всегда испытывала затруднения бедности». Могущество Англии было достаточно для поддержания деятельности ее сердца и членов; между тем одинаково обширная колониальная империя Испании, вследствие ее морской слабости, представляла множество пунктов для серьезного ее уязвления.

Географическое положение страны может не только благоприятствовать концентрации ее сил, но и придавать ей дополнительное стратегическое преимущество, заключающееся в центральном положении и наличии хороших баз для враждебных операций против ее вероятных врагов. Таково, в частности, положение Англии. Одной стороной она обращена к Голландии и к северным державам, другой – к Франции и Атлантике. Если ей угрожала коалиция между Францией и морскими державами Северного моря и Балтики, как это иногда бывало, ее флоты в Доунсе и в Канале и даже близ Бреста занимали внутренние позиции и таким образом были способны противопоставить свои объединенные силы любому из неприятелей, пытавшемуся пройти через Канал для соединения со своим союзником. Кроме того природа дала Англии лучшие порты и безопаснейшие для подхода к ним берега. Прежде это было весьма серьезным моментом плавания через Канал, но с недавнего времени пар и улучшение гаваней уменьшили невыгодность положения Франции. В дни парусных судов английский флот оперировал против Бреста, базируясь на Торбэй и Плимут. План, в сущности, сводился к следующему: при восточном, или умеренном, ветре блокирующий флот сохранял свое положение без затруднений; но при западных штормах, особенно когда они были сильны, английский флот уходил к своим портам, зная, что французский флот не мог выйти в море до перемены ветра, которая равным образом позволит и ему возвратиться к месту его стоянки.

Преимущество географической близости к неприятелю или объекту нападения нигде так не очевидно, как в том виде войны, который в последнее время получил в Англии название уничтожения торговли и который французы называют guerre de course. Эта военная операция, направленная против мирных торговых судов, обычно беззащитных, требует мелких военных кораблей. Последние, имея слабые оборонительные средства, нуждаются в нахождении поблизости убежища или пункта, откуда может прийти помощь; таковые могут быть найдены или в некоторых частях моря, контролируемого боевыми кораблями их страны, или в дружественных гаванях. Последние представляют самую сильную поддержку, потому что они всегда находятся на одном месте, а подходы к ним всегда лучше знакомы рейдеру, чем его противнику. Таким образом близость Франции к Англии сильно облегчила для первой guerre de course против последней. Имея порты на Северном море, на Канале и на Атлантике, Франция отправляла свои крейсера из пунктов, близких к районам сосредоточения как экспортной, так и импортной английской торговли. Значительность расстояния между этими портами, невыгодная для регулярных военных комбинаций, представляет выгоду для этой иррегулярной второстепенной операции; ибо сущность первого вида операций состоит в концентрации усилии, в то время как для борьбы против торговли необходимо рассредоточение их.

Рейдеры рассеиваются, чтобы заметить и захватить больше добычи. Эти истины получают иллюстрации в истории больших французских каперов, базы и зоны деятельности которых находились главным образом в Канале и в Северном море или же в отдаленных колониальных районах, где острова, подобные Гваделупе и Мартинике, равным образом являлись близкими убежищами. Необходимость пополнения запасов угля делает крейсер наших дней еще более зависимым от своего порта, чем в старину. Общественное мнение Соединенных Штатов верит в войну, направленную против торговли неприятеля; но надо помнить, что республика не имеет портов, очень близких к большим центрам заграничной торговли. Ее географическое положение является поэтому особенно неблагоприятным для успешного ведения крейсерской войны, если только она не найдет союзника, порты которого смогут стать ее базами.

Если наряду с благоприятными условиями для агрессии природа дала стране такое положение, что она имеет легкий доступ к океану, обладая в то же время контролем над одним из больших перекрестков мировых торговых путей, то очевидно, что стратегическая ценность ее очень велика… Таким является и в значительной степени являлось положение Англии. Торговля Голландии, Швеции, России, Дании, а также товары, направлявшиеся во внутренние области Германии по ее великим рекам, должны были проходить через Канал, мимо дверей Англии, ибо парусные суда держались английского побережья. Эта северная торговля имела, кроме того, особенное значение для морской силы, ибо материалы для судостроения привозились главным образом из балтийских стран.

Если бы не потеря Гибралтара, положение Испании было бы почти аналогично положению Англии. Поскольку Испания одновременно обращена к Атлантике и к Средиземному морю, имея на одной стороне Кадикс, а на другой Картахену, то торговля с Левантом должна была проходить через ее руки, а торговый путь, огибающий мыс Доброй Надежды, – неподалеку от ее дверей. Однако потеря Гибралтара не только лишила Испанию контроля над проливами, но и затруднила соединение двух эскадр ее флота.

В настоящее время, если мы посмотрим только на географическое положение Италии, а не на другие условия, влияющие на ее морское могущество, то покажется, что при большой протяженности ее береговой линии и хороших портах положение ее обеспечивает ей решительное влияние на торговый путь к Леванту и через Суэц. До некоторой степени это справедливо и было бы еще более справедливо, если бы Италия держала в своих руках острова, которые, естественно, должны были бы принадлежать ей; но поскольку Мальта находится в руках Англии, а Корсика – в руках Франции, выгоды ее географического положения в значительной мере парализованы. Вследствие расового сродства населения и по своему положению эти два острова являются объектами законных вожделений для Италии, как Гибралтар для Испании. Если бы Адриатика была большим торговым путем, то положение Италии было бы еще более влиятельным. Эти недостатки в полноте ее географического положения, связанные с другими причинами, вредными для полного и безопасного развития морской силы, делают более чем сомнительным, чтобы Италия могла в ближайшем будущем стать в первую шеренгу морских наций.

Так как цель настоящей главы состоит не в том, чтобы исчерпать вопрос, но единственно лишь в попытке показать на примере, какое жизненно важное влияние оказывает положение страны на развитие ее морского могущества, то эту сторону вопроса можно на время оставить, тем более что ниже в нашем историческом изложении будут встречаться примеры, которые еще обрисуют важность географического положения. Однако уместно будет сделать еще два замечания.

В силу ряда условий Средиземное море сыграло в истории мира как с торговой, так и с военной точки зрения бо́льшую роль, чем всякое другое водное пространство того же размера. Нация за нацией боролись за контроль над ним, и борьба продолжается и теперь. Поэтому изучение условий, на которых зиждилось и зиждется теперь преобладание в его водах, а также и относительного военного значения различных пунктов на его берегах будет более полезно, чем затрата таких же усилий в другой области. Далее, в настоящее время Средиземное море представляет во многих отношениях ярко выраженную аналогию с Караибским, – аналогию, которая будет еще более полной, если водный путь через Панамский перешеек будет когда-либо построен. Изучение стратегических условий Средиземного моря, значение которых проявилось достаточно полно, будет великолепной прелюдией к подобному же изучению Караибского моря, имеющего сравнительно короткую историю.

Второе наше замечание имеет в виду географическое положение Соединенных Штатов относительно Центрально-Американского канала. Если последний будет построен и оправдает надежды своих строителей, то из конечного участка торгового пути и района местной торговли или же, самое большее, из извилистого и неудобного пути пассажирского сообщения, каким оно является сейчас, Караибское море превратится в одну из великих мировых магистралей. На этой магистрали развернется обширная торговля, и интересы других великих наций – европейских – приблизятся тогда к нашим берегам как никогда прежде. Вместе с этим тогда уже не будет так легко, как теперь, стоять в стороне от международных осложнений. Положение Соединенных Штатов по отношению к этому пути будет сходно с положением Англии по отношению к Каналу и средиземноморских стран по отношению к Суэцкому пути. Что касается влияния и контроля над ним, зависящих от географического положения, то, конечно, ясно, что центр национальной силы, или постоянная база[7], будет значительно ближе к нам, чем к другим нациям. Позиции, которые занимаются или будут заняты ими на острове или на материке, как бы они ни были сильны, могут быть только форпостами их могущества; по запасам же сырья и военной мощи ни одна нация не превосходит Соединенные Штаты. Последние, однако, слабы и сами признают свою неподготовленность к войне; и их географическая близость к спорному пункту теряет в своем значении вследствие характера побережья залива, приводящего к недостатку портов, соединяющих безопасность от вражеского нападения с удобствами для ремонта первоклассных военных кораблей, без чего ни одна страна не может претендовать на контроль над какой-либо частью моря. Кажется очевидным, что в случае борьбы за преобладание в Караибском море главное внимание должно быть обращено на долину реки Миссисипи, вследствие глубины южного рукава этой реки, близости Нью-Орлеана и выгодности этой долины для водных перевозок. Здесь, вероятно, и будет найдена постоянная база операций. Оборона входа в Миссисипи, однако, представляет особенные затруднения, а единственные два конкурирующих между собою порта, Ки-Уэст (Key West) и Пенсакола (Pensacola), имеют слишком малую глубину и гораздо менее благоприятное положение по отношению к ресурсам страны. Чтобы извлечь максимум выгод из превосходного географического положения, эти недостатки следует устранить. Далее, так как расстояние от устья Миссисипи до перешейка хотя и меньше, чем расстояние до него от указанных выше портов, но все же велико, то Соединенным Штатам придется приобрести в Караибском море станции, могущие служить базами вспомогательных или второстепенных операций; благодаря их естественным преимуществам, оборонительным возможностям и близости к стратегически важнейшему району, эти базы позволят флотам Соединенных Штатов оставаться так же близко к театру военных действий, как любому их противнику. Обеспечив безопасность входа и выхода из Миссисипи, имея такие форпосты, предохранив от нападения коммуникации между ними и отечественными базами, – короче говоря, при надлежащей военной подготовке, для которой имеются все необходимые средства, – Соединенные Штаты добьются гегемонии в этом районе, вытекающей с математической несомненностью из их географического положения и силы.

II. Физическая структура. Характерные свойства берегов залива, о которых упомянуто выше, подходят прямо под рубрику физической структуры страны – второго условия, определяющего развитие морской силы.

Береговая линия страны – это одна из ее границ; а чем легче доступ через границу к лежащим за ней областям – в данном случае к морю, – тем сильнее будет стремление народа к сношениям через нее с другими странами мира. Если представить себе страну, обладающую длинной береговой линией, но не имеющую ни одной гавани, то такая страна не может иметь ни собственной морской торговли, ни торгового судоходства, ни военного флота. Примером такой страны являлась Бельгия, когда она была испанской и австрийской провинцией. В 1648 г. Голландия, после успешной войны, поставила условием мира закрытие Шельды для морской торговли. Это заперло Антверпенскую гавань и перенесло морскую торговлю Бельгии в Голландию. Испанские Нидерланды перестали быть морской державой.

Многочисленные и глубокие гавани представляют источник силы и богатства, особенно, если они расположены в устьях судоходных рек, что облегчает сосредоточение в них внутренней торговли страны; но вследствие самой доступности их они делаются источником слабости в войне, если не защищены надлежащим образом. Голландский флот в 1667 г. сравнительно легко поднялся вверх по Темзе и сжег большую часть английского флота в виду Лондона; между тем несколько лет спустя соединенные флоты Англии и Франции, пытаясь высадить десант в Голландии, потерпели неудачу, столько же из-за трудностей, связанных с характером побережья, сколько и из-за храбрости голландского флота. В 1778 г. гавань Нью-Йорка, а с нею и неоспоримый контроль над рекою Гудзон были бы потеряны для захваченных врасплох англичан, если бы не медлительность действий французского адмирала. С этим контролем Новая Англия восстановила бы близкое и безопасное сообщение с Нью-Йорком, Нью-Джерси и Пенсильванией; и этот удар, последовавший так скоро за поражением Бэргойна (Burgoyne) за год до этого, вероятно, заставил бы Англию заключить мир раньше, чем она это сделала. Миссисипи служит могущественным источником богатства и силы для Соединенных Штатов, но слабая оборона ее устья и многочисленность второстепенных рукавов, глубоко вдающихся в страну, сделали ее источником слабости и бедствий для Южной Конфедерации. И, наконец, в 1814 г. оккупация Чезапика и уничтожение Вашингтона дали жестокий урок того, какую опасность представляют для атакуемой страны превосходнейшие водные пути, если подходы к ним не защищены; недавний урок этот легко вспомнить, но, судя по современному состоянию береговой обороны, он, кажется, еще легче забывается. При этом не надо думать, что условия изменились: обстоятельства и детали обороны и нападения по сравнению с прошлым изменились, как изменялись они и раньше, но основные условия остались те же.

До и в течение великих наполеоновских войн Франция не имела порта для линейных кораблей к востоку от Бреста. Каким большим преимуществом обладала Англия, имевшая на соответствующем участке побережья два больших арсенала в Плимуте и Портсмуте, кроме других гаваней для укрытия флота и пополнения его запасов. Упомянутый естественный недостаток впоследствии был несколько исправлен работами в Шербурге.

Кроме очертания берегов, включая сюда легкость доступа к морю, существуют еще другие физические условия, которые приводят народ к морю или отвращают его от последнего.

Хотя Франции недоставало военных портов на Канале, она имела как там, так и на берегах океана и в Средиземном море превосходные гавани, расположенные благоприятно для заграничной торговли, и в устьях больших рек, питавших внутреннюю торговлю. Но когда Ришелье положил конец междоусобной войне, французы не обратились к морю с энергией и успехом англичан и голландцев. Главная причина этого заключалась, вероятно, в физических условиях, сделавших Францию приятною страною с чудесным климатом, производившею больше, чем было нужно ее народу.

Англия, напротив, получила от природы очень немного и до развития своих мануфактур имела мало товаров для вывоза. Многочисленные потребности ее народа, в соединении с неустанной деятельностью и другими условиями, которые благоприятствовали развитию морских предприятий, увлекали его за пределы страны, и там он нашел земли более приятные и более богатые, чем его родина. Нужда и гений сделали англичан купцами и колонистами, а торговое судоходство является неизбежным звеном между колониями и метрополией. Таким образом морская сила Англии росла. Но если Англия была влекома к морю, то Голландия была прямо гонима к нему; без моря Англия бы чахла, а Голландия бы умерла. Когда Голландия находилась на вершине величия и была одним из главных факторов европейской политики, один компетентный авторитет подсчитал, что почва ее не могла обеспечить существование даже одной восьмой части ее населения. Мануфактуры этой страны были тогда многочисленны и важны, но они выросли значительно позже, чем судоходство. Бедность почвы и характер побережья заставили Голландию прежде всего обратиться к рыболовству. Позже открытие процесса соления рыбы дало им материал и для экспорта, и для внутреннего потребления и положило, таким образом, краеугольный камень ее богатства. Так голландцы сделались торговцами; в то время как итальянские республики, под давлением турецкой силы и вследствие открытия пути вокруг мыса Доброй Надежды, начали клониться к упадку, голландцы сделались наследниками их обширной торговли с Левантом. Далее, благодаря выгодному географическому положению, промежуточному между Балтикой, Францией и Средиземным морем, и к тому же владея устьями германских рек, голландцы быстро захватили почти всю транзитную торговлю Европы.

Перевозка пшеницы и морских припасов из Балтики, торговля Испании с ее колониями в Новом Свете, экспорт вина из Франции и ее каботажная торговля – все это немногим более двух с половиною столетий назад обслуживалось голландским флотом. Даже часть транзитной торговли Англии находилась в голландских руках. Не следует думать, что все это процветание было обусловлено только бедностью естественных ресурсов Голландии. Из ничего ничто не вырастает. Что правда, так это то, что затруднительное положение населения толкало Голландию к морю и что освоение судостроения и большие размеры флота позволили ей воспользоваться внезапным расширением торговли и духом исследования, характеризовавшими эпоху, последовавшую за открытием Америки и пути вокруг мыса Доброй Надежды.

Присоединились и другие причины, но в целом процветание Голландии было основано на ее морской силе, порожденной ее бедностью. Пища голландцев, их одежда, сырье для их мануфактур, даже доски и пенька, из которых они строили и которыми оснащали свои корабли (а они строили почти столько же, сколько строила и вся остальная Европа), – все это импортировалось, и когда бедственная война с Англией в 1653–1654 гг. затянулась на восемнадцать месяцев и их торговое судоходство было приостановлено, то говорили, что «источники дохода, которые всегда поддерживали богатство государства, т. е. рыболовство и торговля, почти иссякли. Мастерские закрылись, работы приостановились. Зюйдер-Зее обратился в лес мачт; страна наполнилась нищими; улицы покрылись травой, и в Амстердаме полторы тысячи домов пустовали…» Только унизительный мир спас Голландию от гибели.

Печальный результат этот показывает слабость страны, роль которой в мире полностью зависит от внешних источников. Говоря вообще, положение Голландии того времени вследствие ряда условий, о которых нет нужды говорить здесь, можно признать (с рядом важных оговорок) весьма сходным с нынешним положением Великобритании; и можно назвать истинными пророками – хотя кажется и не пользующимися почетом на родине – тех англичан, которые предостерегают страну, что сохранение ее внутреннего благосостояния зависит главным образом от сохранения ее силы за границей. Люди могут чувствовать неудовлетворенность при недостатке политических привилегий; но они будут еще более неспокойны при недостатке хлеба. Для американцев еще более интересно то соображение, что влияние, которое оказали обширность, приятность и богатства страны на морское могущество Франции, воспроизведено в Соединенных Штатах. Вначале наши предки владели узкой полосой земли на берегу моря, частью плодоносной, хотя и мало развитой, изобиловавшей гаванями и близкой к рыболовным участкам. Эти физические условия соединились с врожденной любовью к морю, с тем биением пульса английской крови, еще до сих пор текущей в жилах американцев, которое побуждало их сохранять все тенденции и стремления, от которых зависит здоровое морское могущество. Почти все первоначальные колонии находились у моря или на одной из впадающих в него больших рек. Весь ввоз и вывоз направлялся к одному берегу. Интерес к морю и разумная оценка значения его для общественного благосостояния распространялись легко и широко; всему этому способствовало также то еще более влиятельное обстоятельство, что обилие судостроительного материала и недостаток объектов приложения капитала сделали судоходство выгодным для частных интересов. Всем известно, как изменились условия в настоящее время. Центр тяжести теперь уже не на берегу моря. Книги и газеты соперничают друг с другом в описании удивительного роста и все еще не вполне развитых ресурсов внутренних областей. Капитал находит там лучшее приложение, а труд – обширнейшие возможности.

Границы находятся в пренебрежении и политически слабы, для побережья Залива и Тихого океана это верно абсолютно, а для Атлантического побережья – относительно в сравнении с долиной среднего течения Миссисипи. Когда судоходство вновь станет рентабельным, когда будет осознано, что три морские границы не только слабы в военном отношении, но и бедны из-за недостатка судоходства, тогда их соединенные усилия могут вновь заложить основы нашей морской силы. До того времени те, кто знает, каким тормозом для развития Франции явился недостаток морской силы, могут сетовать, что преобладание внутренних интересов приводит их страну к такой же недооценке этого великого оружия.

Среди существенных физических условий можно отметить очертания, подобные очертаниям Италии – вытянутому полуострову с центральной цепью гор, разделяющей его на две узкие полосы, вдоль которых в силу необходимости проходят пути, соединяющие различные порты. Только абсолютный контроль над морем может всецело обеспечить эти коммуникации, так как невозможно знать, в каком пункте может нанести удар неприятель, могущий появиться из-за горизонта, но все же, имея достаточные морские силы (центрально расположенные), можно надеяться атаковать флот неприятеля, который служит для последнего одновременно и базой и линией сообщений, прежде чем он нанесет серьезный ущерб. Длинный и узкий полуостров Флорида с портом Ки-Уэст (Key West) на его оконечности с первого взгляда напоминает Италию, несмотря на свой равнинный характер и редкое население. Сходство, может быть, только поверхностное, но кажется вероятным, что если главным театром морской войны будет Мексиканский залив, то сухопутные линии сообщения с оконечностью полуострова могут приобрести большое значение и стать объектом для нападения.

Когда море не только граничит со страной или окружает ее, но и разделяет ее на две или более части, то контроль над ним делается не только желательным, но и жизненно необходимым. Такое положение либо порождает и укрепляет морское могущество страны, либо делает ее бессильной.

Таково положение современного королевства Италии с ее островами Сардинией и Сицилией; вот почему в своей юности и все еще существующей финансовой слабости она проявляет такие упорные и разумные усилия для создания военного флота.

Некоторые утверждают даже, что, создав военный флот, определенно превосходящий флот неприятеля, Италия поступила бы правильнее, расположив свои силы не на островах, а на материке, ибо ненадежность линий сообщения на полуострове причинила бы серьезные затруднения вторгнувшейся армии, окруженной враждебным народом и подверженной угрозе с моря.

Ирландское море, разделяющее Британские острова, скорее похоже на лиман, чем на действительную водную границу, но история показала, какую опасность оно представляет для Соединенного Королевства. В дни Людовика XIV, когда французский флот почти равнялся соединенному английскому и голландскому, в Ирландии существовали серьезнейшие осложнения, и она почти полностью перешла под контроль туземцев и французов. Несмотря на это, Ирландское море скорее представляло опасность для англичан, – слабый пункт в системе их коммуникаций, – чем преимущества для французов. Последние не решались вводить свои линейные корабли в его узкие воды и высаживали свои десанты в океанских портах на юге и на западе. В решительный момент большой французский флот был послан к южному берегу Англии, где он наголову разбил союзников; одновременно двадцать пять фрегатов были посланы в канал Св. Георгия для действий против английских коммуникаций. Окруженная враждебным населением, английская армия в Ирландии находилась в большой опасности, но была спасена битвой при Бойне (Boyne) и бегством Якова II. Эти действия против коммуникаций неприятеля были чисто стратегическими и представляли бы теперь для Англии такую же опасность, как в 1690 г.

Испания в том же столетии представляла собою яркий пример слабости, вызванной подобным разделением государства на части, не скрепленные между собой сильным флотом. Она тогда удерживала еще, как остатки своего прошлого величия, Нидерланды (теперь Бельгия), Сицилию и другие итальянские владения, не говоря уже об ее обширных колониях в Новом Свете. Но уже тогда морское могущество Испании упало так низко, что один хорошо осведомленный и здравомыслящий голландец того времени мог заявить, «что вдоль всего побережья Испании плавают только немногочисленные голландские суда; и что со времени заключения мира в 1648 г. у нее стало так мало кораблей и моряков, что она начала официально нанимать наши суда для плаваний в Индию, тогда как прежде она тщательно старалась вообще не допускать туда иностранцев…» «Очевидно, – продолжает он, – что Вест-Индия, будучи как бы желудком Испании (ибо оттуда черпаются почти все доходы), должна быть соединена с нею, как со своею головою, морской силой, и что Неаполь и Нидерланды, будучи как бы двумя руками Испании, не могут оказывать ей поддержку или получать что-либо от нее по морю; все это может быть легко осуществлено нашими судами в мирное время и ими же сорвано в военное». Полустолетием ранее Сюлли, великий министр Генриха IV, характеризовал Испанию, «как одно из тех государств, чьи руки и ноги сильны и мощны, но чье сердце бесконечно слабо». С того времени испанский флот претерпел не только бедствия, но и уничтожение; не только унижение, но и разложение. Короче говоря, последствия были таковы, что судоходство прекратилось, а с этим погибли и мануфактуры. Правительство полагалось не на широкое развитие здоровой торговли и промышленности, способных пережить много тяжелых ударов, а на узкий поток серебра, струившийся из Америки через несколько кораблей, легко и часто перехватывавшихся крейсерами неприятеля. Потеря полдюжины галеонов не раз парализовала ее деятельность на целый год.

Пока шла война с Нидерландами, голландский контроль над морем заставлял Испанию посылать войска не морем, а дорогостоящим и длинным сухопутным путем. Та же самая причина довела Испанию до таких затруднений с продовольствием, что, по взаимному соглашению, которое в наше время может показаться весьма странным, оно доставлялось голландскими судами, которые таким образом поддерживали врагов своей страны, но получали взамен того наличные деньги, в которых нуждалась Амстердамская биржа.

В Америке испанцы защищались сами, как могли, за каменными стенами, без поддержки от своей метрополии, тогда как в Средиземном море они избежали вреда и ущерба главным образом вследствие индиферентизма Голландии, поскольку Франция и Англия не начали тогда еще борьбы за обладание им. История помнит примеры, когда Нидерланды, Неаполь, Сицилия, Менорка, Гавана, Манила и Ямайка вырывались в разное время из рук Испании – этой империи без судоходства. Короче говоря, морское бессилие Испании, бывшее вначале симптомом ее общего разложения, сыграло заметную роль в низвержении ее в пропасть, из которой она все еще не выбралась.

За исключением Аляски, Соединенные Штаты не имеют внешних владений – у них нет ни одной пяди земли, недоступной с суши. Контур их территории таков, что заключает в себе мало пунктов, особенно слабых вследствие их выдающегося положения, и все важные участки их границ могут быть легко достигнуты, – дешево по воде, быстро по железным дорогам. Слабейшая граница, Тихий океан, далеко отодвинута от самого опасного из возможных врагов. Внутренние ресурсы безграничны по сравнению с нынешними нуждами; мы можем бесконечно долго жить собственными ресурсами «в нашем уголочке» – выражение, которое автор слышал от одного французского офицера. Тем не менее, если в жизнь этого уголочка вторгнется новый торговый путь через Перешеек, то Соединенные Штаты, в свою очередь, могут испытать жестокое пробуждение тех, которые пренебрегли прирожденным правом всех народов – пользованием морем.

III. Размеры территории. Последнее из условий, влияющих на развитие нации в качестве морской державы, и относящееся скорее к самой стране, чем к народу, ее населяющему, – это размеры территории. Это условие может быть изложено в сравнительно немногих словах.

Для развития морской силы имеет значение не количество квадратных миль, занимаемых страной, а длина ее береговой линии и характер ее гаваней. И здесь следует прежде всего сказать, что при одинаковых географических и физических условиях протяжение береговой линии есть источник силы или слабости, смотря по тому, велико или мало население. Страна в этом отношении подобна крепости; гарнизон должен быть пропорционален периметру вала. Недавний и знакомый пример может быть найден в американской гражданской войне. Если бы население Юга было столь же многочисленно, сколь было воинственно, а флот его соразмерен другим его возможностям в качестве морской державы, то большое протяжение его береговой линии и многочисленные заливчики явились бы элементами большого могущества. Народ Соединенных Штатов и правительство того времени справедливо гордились эффективной блокадой всего южного побережья. Она была большим подвигом, очень большим подвигом; но она была бы невозможна, будь южане более многочисленной и морской нацией. Как уже отмечалось, эта война показала, что такая блокада может быть осуществлена, но что она возможна лишь против населения не только непривычного к морю, но и малочисленного.

Те, кто помнят, как велась блокада, а также характер судов, несший эту службу в течение большей части войны, знают, что этот план, правильный при тогдашних обстоятельствах, не удалось бы осуществить при наличии у южан настоящего флота. Рассеянные без всякой поддержки вдоль берега, корабли Соединенных Штатов оставались на своих местах в одиночку или небольшими соединениями, хотя обширная сеть внутренних водных путей благоприятствовала тайному сосредоточению сил неприятеля. Позади первой линии водных сообщений были длинные лиманы и, там и сям, сильные крепости, благодаря которым корабли противника всегда могли отступить, чтобы укрыться под защиту или избегнуть преследования. Имей южане флот, способный воспользоваться такими выгодами или рассредоточением судов Соединенных Штатов, последние нельзя было бы распределить так, как это было сделано; а будучи вынужденными держаться вместе для взаимной поддержки, они оставили бы открытыми немало второстепенных, но полезных торговых путей. Но если южное побережье по причине своего большого протяжения и многочисленности бухт могло быть источником силы, то именно по этим свойствам оно и сделалось для южан обильным источником вреда. Известная история прорыва в Миссисипи представляет только в высшей степени поразительную иллюстрацию того, что постоянно происходило на всем Юге. Военные корабли использовали каждый прорыв морской границы. Реки, по которым перевозились богатства и поддерживалась торговля отложившихся штатов, обратились против них и допустили их врагов к их сердцам. Смятение, неуверенность и полный паралич царили в областях, которые могли бы, при более благоприятных условиях, дать нации возможность выдержать самую разорительную войну. Никогда морская сила не играла большей или более решающей роли, чем в этом конфликте, который изменил ход мировой истории, создав на Северо-Американском материке одну великую нацию вместо нескольких соперничавших между собою штатов. Но если можно гордиться заслуженной славой тех дней и признавать величие результатов преобладания на море, то американцы, которые понимают факты, должны всегда напоминать своим чрезмерно самонадеянным соотечественникам, что южане не только не имели флота, не только не были морским народом, но что также и народонаселение южных штатов не было пропорционально протяжению береговой линии, которую оно должно было защищать.

IV. Численность народонаселения. После рассмотрения естественных условий страны должно следовать изучение характера ее населения, влияющего на развитие морской силы; и прежде всего следует рассмотреть численность населения по отношению к размерам территории. Относительно размеров страны уже указывалось, что на морскую силу влияет не только количество квадратных миль, но и протяжение и характер береговой линии; точно так же относительно населения важно знать не только полную численность его, но и то, какая часть его живет морем или, по крайней мере, с успехом может быть использована для службы на судах и для работ по созданию материальной части флота.

Например, в прежнее время и вплоть до конца великих войн, последовавших за Французской революцией, население Франции было значительно больше населения Англии; но по отношению к морской силе вообще – в мирной торговле, так же как и в военных возможностях – Франция стояла значительно ниже Англии. Что касается военных возможностей, то этот факт еще более замечателен потому, что по временам в смысле военной подготовки Франция имела перевес при объявлении войны, но не была в состоянии удержать его. Так, в 1778 г., когда была объявлена война, Франция, благодаря системе принудительного набора, сразу же смогла укомплектовать экипажи пятидесяти линейных кораблей. Англия, напротив, по причине рассеяния по всему земному шару того самого флота, на который ее морская сила так надежно опиралась, встретила огромные затруднения для укомплектования даже сорока кораблей в своих водах; но в 1782 г. она имела уже сто двадцать судов, вошедших в строй или готовых вступить в него, тогда как Франция никогда не была в состоянии поднять численность своего флота выше семидесяти одного корабля. Наконец, в 1840 г., когда обе нации были на краю войны в Леванте, в высшей степени образованный офицер того времени, прославляя высокое состояние французского флота и выдающиеся качества его адмирала, а также выражая уверенность в результатах столкновения с равным по силе неприятелем, в то же время говорит: «За эскадрой из двадцати одного линейного корабля, которую мы могли тогда снарядить, не было резерва, и ни один корабль не смог бы быть снаряжен ранее как через шесть месяцев». И это положение было следствием не только недостатка судов и надлежащего оборудования их, хотя и такой недостаток ощущался. «Кадры морского запаса, – продолжает он, – были так истощены тем, что мы уже сделали (снарядив двадцать один корабль), что постоянный набор, установленный во всех округах, не мог удовлетворить желания правительства сменить матросов, находившихся в плавании свыше трех лет».

Подобный контраст указывает на такое различие в так называемой запасной силе, или резерве, которое является даже большим, чем может показаться на первый взгляд, ибо крупный флот, наряду с экипажами, неизбежно дает занятие множеству людей, принадлежащих к профессиям, облегчающим изготовление и ремонт материальной части, и вообще так или иначе связанных с морем и всякого рода плавучими средствами. Указанные родственные профессии с самого начала прививают таким людям способность к несению морской службы.

Существует анекдот, характеризующий глубокое понимание этого дела одним из замечательных моряков Англии сэром Эдуардом Пеллью (Pellew). Когда в 1793 г. разразилась война, то почувствовался обычный недостаток в матросах. Стремясь выйти в море, но не имея надежды укомплектовать свои экипажи без привлечения неморяков, Пеллью приказал своим офицерам вербовать экипаж из корнваллийских рудокопов, полагая, – на основании лично известных ему условий и опасности их профессии, – что они легко приспособятся к требованиям морской жизни. Результат доказал его проницательность, ибо, избежав этим неотвратимой в ином случае задержки, он сумел захватить первый фрегат, взятый в этой войне в одиночном бою; и что особенно поучительно, так это то, что хотя он был в кампании всего три недели, а его противник – более года, потери, тяжелые с обеих сторон, были почти равны.

Может быть, скажут, что такая резервная сила почти потеряла теперь то значение, какое она имела раньше, потому что современные корабли и оружие требуют долгого времени для их изготовления, а современные государства стремятся к тому, чтобы с самого начала войны быть способными использовать всю мощь своих вооруженных сил с такой быстротой, чтобы нанести противнику решительный удар прежде, чем он сможет ввести в дело равную силу. Употребляя распространенное выражение, национальный организм в целом не сможет принять участия в игре; удар же падет на организованный военный флот, и если он уступит, то крепость остальной части организма не принесет никакой пользы. До некоторой степени это справедливо; но ведь это было справедливо также всегда, хотя прежде в меньшей степени, чем теперь. Допуская, что при встрече двух флотов, которые представляют практически всю наличную силу двух наций, один из них будет уничтожен, тогда как другой сохранит способность к дальнейшим действиям, – теперь будет гораздо меньше надежды, чем прежде, что побежденный сможет восстановить свой флот в течение войны; и гибельность результата будет прямо пропорциональна зависимости нации от ее морской силы. Трафальгар был бы гораздо более фатальным ударом для Англии, чем он был для Франции, если бы участвовавший в этом деле английский флот представлял, – как это имело место по отношению к союзному флоту, – ядро национальной мощи. Трафальгар в таком случае был бы для Англии тем же, чем Аустерлиц для Австрии и Иена для Пруссии; империя была бы повергнута во прах уничтожением или дезорганизацией ее военных сил, к чему, как говорят, особенно стремился Наполеон.

Но если такие исключительные катастрофы прошлого оправдывают низкую оценку резервной силы, основанной на числе жителей, способных к известному роду военной службы, то какую же катастрофу мы имеем в виду? Упомянутые сейчас удары были нанесены людьми исключительного гения, стоявшими во главе вооруженных отрядов, обладавших исключительной подготовкой, престижем и esprit-de-corps[8], и были кроме того направлены на противников, более или менее деморализованных сознанием своей сравнительной слабости и предшествовавшими поражениями. Аустерлицу непосредственно предшествовал Ульм, где тридцать тысяч австрийцев положили оружие без битвы, и история предшествовавших лет была длинным рядом поражений Австрии и успехов Франции. Трафальгар непосредственно последовал за почти совершенно неудачным крейсерством, справедливо названным морской кампанией; а несколько ранее, но все же сравнительно незадолго до того, произошли памятные для союзного флота битвы при С.-Винценте (о ней вспоминали испанцы) и при устье Нила (ее вспоминали французы). За исключением Иены, эти сокрушительные поражения были не только отдельными неудачами, но и окончательными ударами; а в Иенской кампании имелось неравенство в численности, в вооружении и в общей подготовке к войне, что делает ее опыт менее приложимым к обсуждению возможного результата отдельной победы.

Англия в настоящее время представляет самую сильную морскую нацию в мире; в век пара и железа она удержала превосходство, которым обладала в дни парусов и дерева. Франция и Англия – это две державы, имеющие самые большие военные флоты; и вопрос о том, который из двух сильнее, остается еще настолько открытым, что практически они могут рассматриваться как обладающие равной материальной частью для ведения морской войны.

Теперь спрашивается, может ли быть допущено такое различие в личном составе или в личной подготовке, которое сделало бы вероятным, что одно сражение или одна кампания даст решительный перевес какой-либо стороне. Если нет, то выступает на сцену резервная сила; сначала – организованный резерв, затем резерв из морского населения, резерв технической подготовки, резерв богатства. Нам кажется, что некоторые отчасти забывают о том, что первенство Англии в механических искусствах дает ей резерв механиков, которые легко могут ознакомиться с требованиями службы на современных броненосцах; и когда ее торговля и промышленность почувствуют бремя войны, избыток матросов и механиков перейдет на военные корабли.

Весь вопрос о значении резерва, организованного или неорганизованного, сводится теперь к следующему: допускают ли современные условия войны вероятность того, что из двух почти равных противников один будет так ослаблен в первую же кампанию, что последняя приведет к решительным результатам? Морская война не дала на это никакого ответа. Решительные успехи Пруссии в войне против Австрии и Германии против Франции, кажется, должны рассматриваться как результат столкновений сильнейших наций с гораздо слабейшими, – происходила ли слабость последних от естественных причин или от несостоятельности официальных кругов. Как повлияла бы на исход русско-турецкой войны задержка русской армии под Плевной, если бы Турция имела какой-либо резерв национальной силы, который она могла бы использовать?

Если время представляет собою – как это допускают все авторитеты – важнейший фактор в войне, то странам, чей гений, по существу, не военного характера и чей народ, как всякий свободный народ, возражает против несения в мирное время больших военных расходов, надлежит позаботиться о том, чтобы быть, по крайней мере, достаточно сильными для того, чтобы в случае войны выиграть время, необходимое для направления духа и способностей своих подданных к новым видам деятельности, порожденным этой войной. Если существующая военная сила, сухопутная или морская, достаточна для того, чтобы продержаться хотя бы и в неблагоприятном положении, страна может рассчитывать на то, что ее естественные ресурсы и силы (численность населения, богатства и разного рода возможности) полностью проявят себя. Если же, с другой стороны, сила, которой располагает страна при объявлении войны, может быть быстро разбита и уничтожена, то самые могучие естественные возможности не спасут ее от унизительных условий мира, а если враг достаточно умен, то и от гарантий, которые отложат реванш до отдаленного будущего. История постоянно повторяется на более мелких театрах войны. Люди часто говорят: «Если такой-то сумеет продержаться немного больше – это может быть спасено, а то сделано», точно так же говорят о больном: «Если пациент сможет протянуть до такого-то момента, то сильная натура его позволит ему оправиться».

Англия до некоторой степени является теперь такой страной. Голландия была такой страной; она не хотела платить, и хотя она спаслась, но была на волосок от гибели. «Никогда ни в мирное время, ни под страхом разрыва, – писал ее великий государственный деятель де Витт (de Witt), – не принимала она решений, достаточно сильных для того, чтобы побудить население к заблаговременным денежным жертвам. Характер голландца таков, что пока опасность не стоит перед ним, он не расположен выложить из кармана деньги для своей собственной обороны. Этот народ, щедрый до расточительности там, где надо экономить, часто бережлив до скупости там, где ему следовало бы тратить щедро».

Что наша страна не свободна от такого же упрека, известно всему миру. Соединенные Штаты не имеют такого щита оборонительной силы, который позволил бы им выиграть время для развития их резервной силы. Что касается морского населения, способного удовлетворить возможные нужды, то где оно? Такие резервы, пропорциональные береговой линии Соединенных Штатов и их населению, могут находиться только в национальном торговом судоходстве и в связанных с ним отраслях промышленности, которые в настоящее время едва ли существуют. Не важно при этом, будет ли экипаж таких судов комплектоваться из местных уроженцев или из иностранцев, лишь бы он был привязан к флагу, а морское могущество страны позволяло бы большинству их вернуться на родину в случае войны. Если иностранцы тысячами допускаются к баллотировке, то почему они не могут занимать боевые места на палубе корабля?

Хотя наша трактовка этого вопроса является главным образом умозрительной, можно признать, что большое население, занятое промыслами, связанными с морем, представляет теперь, как и прежде, большой элемент морской силы, что Соединенным Штатам недостает этого элемента и что создание его может опираться только на обширную торговлю, ведущуюся под их собственным флагом.

V. Национальный характер. Рассмотрим теперь влияние национального характера и способностей на развитие морской силы.

Если морская сила действительно основывается на мирной и обширной торговле, то наклонность к торговой деятельности должна быть отличительной чертой наций, которые в то или другое время были могущественны на море. История утверждает, что это почти всегда так; кроме истории римлян, нет ни одного замечательного примера противоположного.

Все люди ищут выгоды и более или менее любят деньги, но способы или пути, которыми достигается выгода, всегда будут оказывать ярко выраженное влияние на коммерческие судьбы и на историю населяющего страну народа.

Если можно верить истории, то путь, на котором испанцы и родственная им нация, португальцы, искали богатства, не только наложил пятно на национальный характер, но был также фатальным для роста здоровой торговли, а также и для промышленности, на которой основывается торговля, и, наконец, для национального богатства, которое стяжалось такими ложными путями.

Жажда приобретений обратилась у них в жестокую скупость; так, они искали в новооткрытых землях, – которые дали такой толчок торговому и морскому развитию других стран Европы, – не новое поле для промышленности и даже не здоровое возбуждение, вызываемое исследованием и приключениями, а серебро и золото. Они имели много великих качеств; они были смелы, предприимчивы, трезвы, терпеливы в страданиях и одарены энтузиазмом и горячим национальным чувством. Присоединяя к этим качествам преимущества положения Испании, удобно расположенные порты, а также тот факт, что она была первой в занятии обширных и богатых частей Нового Света, долго оставаясь без соперников, и что в течение ста лет после открытия Америки она была первенствующим государством в Европе, – по справедливости можно было ожидать, что она займет и первенствующее место между морскими державами. Результат, как все знают, оказался, однако, прямо противоположным. Со времени сражения при Лепанто в 1571 г. страницы истории Испании не освещаются ни одной сколько-нибудь серьезной морской победой, хотя она и участвовала во многих войнах, и упадок ее торговли достаточно объясняет иногда смешную, а иногда мучительную неспособность, проявлявшуюся моряками на палубах ее военных кораблей. Без сомнения, такой результат нельзя приписывать только одной причине. Без сомнения, правительство Испании обладало рядом свойств, способных затруднить и искалечить свободное и здоровое развитие частной предприимчивости, но характер великого народа ломает или сам формирует характер своего правительства, и едва ли можно сомневаться, что если бы народ имел склонность к здоровой торговле, то действия правительства были бы направлены по тому же течению. Обширное поле колоний было удалено от центра того деспотизма, который подавлял рост старой Испании. При создавшемся положении тысячи испанцев как из трудового, так и из высшего класса оставляли Испанию, и занятия их за границей позволили им посылать домой очень немногое, кроме денег или товаров малого объема, не требовавших судов большой грузоподъемности. Сама метрополия не производила почти ничего, кроме шерсти, плодов и железа; ее мануфактуры были ничтожны; промышленность страдала, население непрерывно уменьшалось. Испания и ее колонии зависели от голландцев в отношении многих продуктов первой необходимости, для оплаты которых продукция ее тощей промышленности была уже недостаточной. «Так что голландские купцы, – пишет современник, – которые привозят деньги во все уголки света для покупки товаров, только из этой единственной в Европе страны должны вывозить деньги, получаемые ими за ввозимые туда продукты». Таким образом, эмблема богатства, которую так лихорадочно искали испанцы, быстро ускользала из их рук. Уже было указано, как слаба была Испания с военной точки зрения, вследствие упадка ее торгового судоходства. Ее богатства, занимавшие мало места и перевозившиеся на небольшом количестве судов, следовавших по более или менее определенным путям, легко захватывались неприятелем, а это парализовало ее нервную систему; в то же время богатства Англии и Голландии, рассеянные на тысячах кораблей во всех частях света, получали много тяжелых ударов в течение многих разорительных войн, что, однако, не останавливало их роста, который, хотя и не без болезней, постоянно продолжался. Благосостояние Португалии, связанной с Испанией в течение наиболее критического периода ее истории, катилось под гору тем же путем, хотя в самом начале соперничества на море Португалия шла впереди; впоследствии она сильно отстала. «Рудники Бразилии были разорением для Португалии, так же как рудники Мексики и Перу – для Испании; все мануфактуры подверглись безумному презрению… Скоро Англия начала снабжать Португалию не только одеждой, но и всякими товарами и продуктами, даже соленой рыбой и зерном. В погоне за золотом португальцы забросили даже обработку своей почвы; все виноградники Опорто были закуплены англичанами на бразильское золото, которое только проходило через Португалию для того, чтобы распространяться по Англии». Нас заверили, что за пятьдесят лет пятьсот миллионов долларов было извлечено «из бразильских рудников и что в конце этого времени Португалия имела только двадцать пять миллионов в монете», – вот поразительный пример разницы между богатством действительным и богатством фиктивным.

Англия и Голландия не менее жаждали выгоды, чем южные нации. Их обеих в свое время называли «нациями лавочников», но эта насмешка, – в той мере, в какой она справедлива, – только делает честь их мудрости и честности. Они были не менее смелы, не менее предприимчивы, не менее терпеливы. Они даже были более терпеливы и настойчивы, ибо искали богатства не мечом, а трудом – в этом, очевидно, и состоит упрек, заключающийся в приведенном эпитете; таким образом, они избрали для достижения богатства долгий путь, а не тот, который казался кратчайшим. Но эти две нации, хотя и принадлежа, в сущности, к той же расе, имели кроме того другие качества, не менее важные, чем уже названные, которые в соединении с окружающей обстановкой способствовали укреплению их положения на море. Англичане и голландцы были по своей природе деловые люди – торговцы, производители, негоцианты. Поэтому как на родине, так и за границей, поселяясь ли в портах цивилизованных наций или варварских восточных правителей, или в основанных ими самими колониях, они всюду стремились полностью использовать природные богатства, развить и увеличить их.

Острый инстинкт прирожденного купца, – лавочника, если хотите, – искал постоянно предметов для обмена, и эти поиски в соединении с трудолюбивым характером, продолжаясь из поколения в поколение, неизбежно превращали их в производителей. Дома они сделались великими промышленниками; за границей, там, где они устанавливали свой контроль, – земля делалась все богаче, продукты умножались, а необходимый обмен между метрополией и колониями требовал все большего количества судов. Их судоходство поэтому возрастало вместе с требованиями торговли, и нации с меньшей способностью к морским предприятиям, – даже сама Франция, как ни велика она была, – нуждались в их продуктах и в их судах. Таким образом, многими путями они приближались к достижению могущества на море. Правда, эта естественная тенденция и этот рост по временам видоизменялись и серьезно задерживались вмешательством других правительств, ревнивых к тому благосостоянию, на которое их народы могли посягнуть только с помощью искусственной поддержки, поддержки, которая будет рассмотрена при разборе влияния действий правительств на морскую силу.

Стремление к торговле, неизбежно заключающее в себе и необходимость производства чего-либо для торговли, является наиболее важной для развития морской силы чертой национального характера. При таком стремлении и хороших морских границах невероятно, чтобы опасности моря или какие-либо неудобства мореплавания могли бы отвратить народ от стяжания богатств путем океанской торговли. Богатство, конечно, может приобретаться и другими средствами, но тогда оно необязательно приводит к развитию морской силы. Возьмем Францию. Франция – прекрасная страна, с трудолюбивым народом и превосходным положением. Французский флот знавал времена великой славы и даже в самом приниженном состоянии никогда не обесчестил военной репутации, которой так дорожит нация. Тем не менее, как морское государство, уверенно опирающееся на широкий базис морской торговли, Франция, по сравнению с другими историческими морскими народами, никогда не занимала больше чем почетного положения. Главная причина этого, поскольку она касается нации, национального характера, заключается в способах стяжания богатств. Как Испания и Португалия искали их в добывании золота из недр земли, так характер французского народа заставляет его стремиться к богатству путем бережливости, экономии, накопления. Говорят, что труднее сохранить, чем сделать состояние. Это возможно, но предприимчивый темперамент, рискующий тем, что есть, для того, чтобы приобрести больше, имеет много общего с тем духом предприимчивости, который завоевывает мир для торговли. Стремление копить и откладывать, рисковать робко и в малом масштабе может привести к общему распространению благосостояния в столь же малом масштабе, но не к риску, связанному с развитием внешней торговли и интересов судоходства. Для пояснения сказанного приведем пример, которому мы придаем только то значение, которого он заслуживает.

Один французский офицер, разговаривая с автором о Панамском канале, сказал: «Я имею две акции в этом предприятии. Во Франции мы не поступаем так, как у вас, где несколько человек берут большее количество акций. У нас множество людей берут одну или очень немного акций. Когда акции появились на рынке, жена сказала мне: “Купи одну для себя и одну для меня”. Если говорить об устойчивости личного состояния человека, этот род осторожности, без сомнения, является весьма мудрым, но когда чрезмерная осторожность или финансовая робость делается национальной чертой, то она неизбежно ограничивает расширение торговли и национального судоходства. Та же самая осторожность в денежных делах, проявляясь в других отраслях жизни, ограничила деторождение и почти остановила рост населения Франции.

Благородные классы Европы унаследовали от средних веков надменное презрение к мирной торговле, которое оказало различное влияние на ее рост, в зависимости от национального характера той или другой страны. Гордость испанцев отвечала этому духу презрения и в соединении с гибельным нежеланием трудиться и ждать богатства отвратила их от торговли. Во Франции, где, по признанию самих французов, тщеславие является национальной чертой, оно действовало в том же направлении.

Многочисленность и блеск знати, а также почет, которым она пользовалась, наложили печать приниженности на занятие, которое она презирала. Богатые купцы и фабриканты мечтали о почестях знати и, добившись их, отказывались от своих прибыльных профессий. Поэтому, хотя трудолюбие народа и плодородие почвы спасли торговлю от полного упадка, последняя находилась в довольно унизительном положении, заставлявшем лучших представителей ее покидать это занятие при первой возможности. Людовик XIV, под влиянием Кольбера, обнародовал указ, «разрешавший всем дворянам принимать участие в операциях торговых судов и в торговле вообще, без опасения, что это может унизить их дворянское достоинство, если только они не торгуют в розницу». Издание этого акта он объяснил тем, «что для блага наших подданных и для нашего собственного удовлетворения надлежит искоренить остатки мнения, будто морская торговля несовместима с дворянским достоинством». Но предрассудок, порожденный осознанным и открытым превосходством, трудно искоренить указами, особенно когда тщеславие является отличительной чертой национального характера; и еще много лет спустя Монтескье учил, что участие дворянства в торговле противно духу монархии. В Голландии имелась знать; но государство это, будучи по названию республиканским, давало большой простор личной свободе и предприимчивости, и центр тяжести находился в больших городах. Фундаментом национального величия были деньги, или, скорее, богатство. Богатство как источник гражданского отличия давало также и власть в государстве, а за властью являлись высокое социальное положение и почет. В Англии существовало такое же положение. Знать была горда; но при представительной системе правления значение богатства не могло быть ни принижено, ни даже сколько-нибудь затушевано. Оно было видно для всех; оно чтилось всеми; и в Англии, так же как и в Голландии, занятия, которые были источником богатства, находились в таком же почете, как и само богатство. Таким образом, во всех названных странах социальное чувство, как выражение национального характера, имело заметное влияние на отношение нации к торговле.

Национальный гений еще и другим образом влияет на рост морской силы в самом широком смысле, а именно – своей способностью основывать здоровые колонии. О росте колоний, как и о всяком росте, можно сказать, что чем он естественнее, тем он здоровее. Поэтому колонии, которые возникают из осознанных нужд и естественных побуждений всего народа, имеют наиболее прочное основание; и их последующий рост будет тем более обеспечен, чем менее будет вмешиваться в их дела метрополия, если только народ способен к самостоятельной деятельности. Люди трех предыдущих столетий живо чувствовали значение для своего отечества колоний как рынков сбыта отечественных продуктов и как источников развития торговли и судоходства, но усилия колонистов не всегда были одинакового происхождения и не все системы колонизации имели одинаковый успех. Усилия государственных деятелей, даже самых дальновидных и заботливых, никогда не были в состоянии восполнить недостаток сильного естественного импульса; равным образом, самое тщательное руководство метрополии не может дать таких хороших результатов, как счастливое неведение о них, когда зародыш саморазвития заключен в национальном характере. В управлении успешно развивавшимися колониями не проявилось больше мудрости, чем в управлении неудачливыми колониями. Возможно даже, что имело место обратное. Если допустить, что обдуманная система и предусмотрительность, тщательное приспособление средств к целям, постоянная заботливость могли иметь значение для роста колоний, то как увязать это с тем, что гений Англии менее способен к систематизации, чем гений Франции? Между тем Англия, а не Франция сделалась первым колонизатором мира. Успешная колонизация с ее последующим влиянием на торговлю и морскую силу существенно зависит от национального характера, потому что колонии растут лучше всего тогда, когда они растут сами, естественным путем. Характер колониста, а не забота правительства метрополии представляет принципиальную основу роста колонии.

Эта истина с особенной ясностью вытекает из того факта, что отношения правительств метрополий к их колониям всегда носили исключительно эгоистичный характер. Каким бы образом ни основалась колония, но как только важность ее признавалась метрополией, она превращалась в дойную корову для последней; конечно, об этой корове заботились, но лишь как об имуществе, приносящем доход. Законодательство стремилось к монополизации ее внешней торговли; должности в ее правительстве представлялись заманчивыми для жителей метрополии; и на колонию смотрели как на место, пригодное для тех, которыми было трудно управлять дома или которые были там бесполезны (так теперь еще иногда смотрят на море). Однако военная администрация, пока она остается в колонии, является надлежащим и необходимым органом правительства метрополии.

Удивительный и исключительный успех Англии, как великой колонизаторской нации, слишком очевиден, чтобы на нем стоило останавливаться, и причина этого, кажется, лежит главным образом в двух чертах национального характера. Во-первых, английский колонист с естественной готовностью поселяется в новой стране, отождествляет с нею свои интересы и хотя и сохраняет преданное воспоминание о своем отечестве, но не мучится лихорадочной жаждой возвращения туда. Во-вторых, англичанин сразу же и инстинктивно пытается развить ресурсы страны в самом широком смысле. В первом свойстве англичанин отличается от француза, всегда тоскливо оглядывающегося на прелести своей приятной страны; в последнем – от испанцев, круг интересов и стремления которых были слишком узки для полного развития возможностей новых стран.

Характер и нужды голландцев естественно привели их к созданию колоний; и около 1650 г. таковые уже имелись в Ост-Индии, Африке и Америке и в таком большом числе, что одно перечисление их было бы утомительно. Они стояли тогда далеко впереди Англии в этом деле. Но хотя происхождение этих колоний, чисто торговых по своему характеру, было естественным, им, кажется, недоставало принципиальной основы роста. «При учреждении колоний голландцы никогда не искали расширения империи, но единственно лишь приобретений для торговли и коммерции. На попытки к завоеванию они решались только тогда, когда были к тому вынуждаемы силой обстоятельств. Обыкновенно они довольствовались торговлей под покровительством правителя страны». Это скромное удовлетворение одной только материальной выгодой, не сопровождавшееся политическими устремлениями, приводило, подобно деспотизму Франции и Испании, к взгляду на колонии только как на экономический придаток метрополии и тем убивало естественный принцип их роста.

Прежде чем покончить с этой стороной вопроса, уместно спросить себя, насколько национальный характер американцев приспособлен для развития большой морской силы, при наличии благоприятных для этого условий.

Нам кажется, что для ответа на этот вопрос вполне достаточно сослаться на весьма недавнее прошлое, чтобы доказать, что если бы законодательные стеснения были устранены и если бы открылись более выгодные возможности для судоходства, то морская сила не замедлила бы появиться. Коммерческие инстинкты, смелая предприимчивость, стяжательство и хороший нюх, позволяющий найти соответствующие пути, – все это существует; и если в будущем откроется какое-либо поле для колонизации, то нет сомнения, что американцы перенесут туда всю свою врожденную способность к самоуправлению и независимому росту.

VI. Характер правительства. При обсуждении влияния, оказываемого на развитие морской силы нации ее правительством и учреждениями, необходимо избегнуть стремления к излишнему философствованию и ограничить внимание очевидными и непосредственными причинами и ясными их результатами, не углубляясь слишком в отдаленные и конечные воздействия.

Несмотря на это, необходимо заметить, что отдельные формы правления с соответствующими им учреждениями и характер правителей в то или иное время оказывали заметное влияние на развитие морской силы. Различные черты страны и ее народа, которые частично уже рассматривались выше, составляют тот естественный характер, с которым нация, как и человек, начинает свою карьеру; поведение правительства, в свою очередь, соответствует использованию различной воли, которая, в зависимости от того, будет ли она мудра, энергична и настойчива или наоборот, определяет успех или неудачи в жизни человека или в истории нации.

Кажется вероятным, что система правления, находящаяся в полном согласии с естественными наклонностями своего народа, должна в высшей степени успешно способствовать его росту во всех отношениях; и в деле создания морской силы самые блестящие успехи имели место именно в тех случаях, когда имелось разумное руководство со стороны правительства, пронизанного духом своего народа и сознававшего его истинные стремления. Такая система правления является особенно прочной, когда народ или его лучшие представители принимают широкое участие в управлении; но подобные системы свободного правления иногда терпели неудачу, тогда как, с другой стороны, деспотическая власть, употреблявшаяся разумно и настойчиво, создавала по временам большую морскую торговлю и блестящий военный флот с большей эффективностью, чем это могло быть достигнуто медленными процессами развития свободного народа. Однако в последнем случае труднее всего обеспечить преемственность после смерти деспота.

Так как морская сила Англии бесспорно достигла наибольшей высоты по сравнению с другими современными нациями, то нашего внимания прежде всего требует деятельность ее правительства. По своему общему направлению эта деятельность была последовательной, хотя часто далеко не похвальной. Она была постоянно направлена к установлению контроля над морем. Одно из наиболее надменных выражений этого стремления относится еще к столь давней эпохе, как царствование Якова I, когда у Англии не было почти никаких владений, кроме ее собственных островов; это было еще до колонизации Виргинии и Массачусетса. Вот что рассказывает об этом Ришелье:

«Герцог Сюлли, министр Генриха IV (одного из самых рыцарственных принцев из всех когда-либо живших), сел в Кале на французский корабль, носивший французский флаг на грот-мачте; не успел он войти в Канал и повстречать высланный ему навстречу английский посыльный бот, как командир последнего приказал французскому судну спустить флаг. Герцог, полагая, что его положение избавляет его от такого оскорбления, смело отказал; но за этим отказом последовали три пушечных выстрела, которые, пронизав его корабль, пронизали также и сердца всех добрых французов. Сила заставила его уступить неправде, и на все свои жалобы он не смог добиться от английского капитана лучшего ответа, чем следующий: “Поскольку его долг обязывает его чтить звание посланника, постольку же он обязывает его требовать оказания должных почестей флагу его государя – господина моря”. Если слова самого короля Якова были более вежливы, то во всяком случае они не возымели другого эффекта, как побудить герцога внять голосу своего благоразумия, притворившись удовлетворенным, несмотря на то, что нанесенная ему рана продолжала болеть и была неизлечима. Генрих Великий вынужден был также проявить умеренность в этом случае, но с решимостью когда-нибудь поддержать права своей короны той силой, которую он со временем собирался создать на море».

Этот акт наглости, непростительный с точки зрения современных идей, не был так несогласен с духом наций того времени. Он главным образом достоин внимания как в высшей степени рельефный, а также и как одно из самых ранних указаний на цель Англии утвердить свое господство на море, не останавливаясь ни перед чем; и описанная обида была нанесена в правление одного из самых робких королей Англии послу, непосредственно представлявшему самого храброго и способного из французских государей. При Кромвеле англичане настаивали с таким же упорством, как и при королях, на оказании этой пустой почести флагу, не имевшей иного значения, как демонстрации их целей. Это было одним из условий мира, на который согласились голландцы после гибельной для них войны 1654 г. Когда дело касалось чести и силы Англии, Кромвель – настоящий деспот, хотя и не коронованный – не останавливался на пустых салютах. Еще не обладая силою, английский военный флот быстро вступил в новую деятельную жизнь под его суровым управлением. Во всем свете – в Балтике, в Средиземном море, в Вест-Индии, в варварийских государствах – английские флоты требовали соблюдения прав Англии или удовлетворения за их нарушение; причем завоевание Ямайки положило начало тому расширению империи силою оружия, которое продолжалось до наших дней. Равным образом не были забыты не менее сильные мирные мероприятия, направленные к росту английской торговли и судоходства. Знаменитый Навигационный акт Кромвеля объявил, что ввоз всех товаров в Англию или в ее колонии должен производиться исключительно судами, принадлежащими самой Англии или стране, в которой эти продукты добывались или изготовлялись. Этот декрет, направленный в основном против голландцев, державших в своих руках транзитную торговлю Европы, дал себя почувствовать всему коммерческому миру; но выгоды от него для Англии, в эти дни борьбы и враждебности между нациями, были настолько очевидны, что действия их сказывались еще долго после восстановления монархии.

Так, столетие с четвертью спустя, мы видим Нельсона еще не начавшим своей замечательной знаменитой карьеры, заботящимся о процветании английского судоходства, путем неуклонного применения его в Вест-Индии против американских торговых судов.

Когда Кромвель умер и Карл II вступил на престол своего отца, этот король, столь вероломный по отношению к английскому народу, остался все-таки верным величию Англии и традиционной политике ее правительства на море. В своих вероломных интригах с Людовиком XIV, с помощью которых он намеревался сделать себя независимым от парламента и народа, он писал Людовику: «Есть два препятствия для совершенного единения. Первое – это та огромная забота, которую проявляет сейчас Франция о создании своей торговли и импонирующего другим морского могущества. Это возбуждает серьезное недоверие к нашей стране, могущей достигнуть значения только своей торговлей и военным флотом, а потому всякий шаг, делаемый Францией в этом направлении, увековечивает соперничество между двумя нациями». В ходе переговоров, которые предшествовали гнусному нападению двух королей на Голландскую республику, возник горячий спор о том, кому командовать соединенными флотами Англии и Франции. В этом пункте Карл был непоколебим. «Обычай Англии – командовать в море», говорил он; и прямо сказал французскому посланнику, что если бы он уступил, то его подданные не повиновались бы ему. В проектировавшемся разделе Соединенных Провинций он сохранил за Англией морскую добычу в виде позиций, которые контролировали устья рек Шельды и Мааса. Флот в правление Карла сохранял в течение некоторого времени дух и дисциплину, созданные железным режимом Кромвеля, хотя впоследствии и он подвергся общему моральному упадку, отметившему это пагубное царствование. В 1666 г. Монк совершил большую стратегическую ошибку, отослав от себя четверть своего флота, после чего встретил значительно превосходившие его морские силы Голландии. Несмотря на неравные шансы, он атаковал неприятеля без колебания и в течение трех дней сражался с честью, хотя и понес большие потери. Такое поведение не есть война, однако именно в единстве взглядов английского народа и его правительства, зорко следивших за сохранением престижа Англии на море, продиктовавших действия Монка, заключается секрет конечного успеха, последовавшего за многими ошибками, совершенными на протяжении ряда веков. Преемник Карла, Яков II, сам был моряком и командовал в двух больших морских сражениях. Когда Вильгельм III вступил на престол, правительства Англии и Голландии объединились в одном лице и совместно действовали против Людовика XIV до Утрехтского мира в 1713 г., т. е. в течение четверти столетия.

Английское правительство все более и более настойчиво и целеустремленно заботилось о расширении заморских владений и пестовало морскую силу. Нанося на море удары Франции, как открытый враг ее, Англия в то же время подкапывалась, – как по крайней мере полагали многие, – как коварный друг, под морскую силу Голландии. Согласно трактату между двумя странами, Голландия должна была выставлять только три восьмых их общих морских сил, а Англия – пять восьмых, – почти вдвое больше. Такое положение, соединенное с условием, требовавшим от Голландии содержания армии в 102 000 человек, а от Англии только в 40 000, фактически предоставило ведение сухопутной войны первой, а морской войны – второй. Очевидно, что указанное стремление имело место независимо от того, было ли оно преднамеренным или нет, и при заключении мира, в то время как Голландия получила вознаграждение на суше, Англия получила, кроме торговых привилегий во Франции, Испании и испанской Вест-Индии, такие важные, с морской точки зрения, пункты, как Гибралтар и порт Маон в Средиземном море, Ньюфаундленд, Новая Шотландия и Гудзонов залив – в Северной Америке. Морская сила Франции и Испании исчезла; морская сила Голландии с тех пор постоянно падала. Утвердившись, таким образом, в Америке, Вест-Индии и Средиземном море, английское правительство с тех пор твердо двигалось вперед по пути превращения Английского королевства в Британскую империю. В течение двадцати пяти лет, последовавших за Утрехтским миром, сохранение мира было главной целью министров, руководивших политикой двух больших морских нации – Франции и Англии; но среди всех колебаний, континентальной политики в этот в высшей степени неустойчивый период, изобиловавший мелкими войнами и менявшимися договорами, взор Англии постоянно был устремлен на сохранение ее морской силы. Ее флоты сохраняли равновесие сил в Балтийском море, из которого она извлекала не только большие торговые прибыли, но и бо́льшую часть морских припасов, между тем как Петр Великий намеревался превратить это море в русское озеро. Дания пыталась учредить Ост-Индскую компанию при помощи иностранных капиталов; Англия и Голландия не только запретили своим подданным участвовать в ней, но и пригрозили самой Дании, и таким образом воспрепятствовали предприятию, которое считали противоречащим их морским интересам. В Нидерландах, которые по Утрехтскому трактату перешли к Австрии, с санкции императора была создана аналогичная Ост-Индская компания, избравшая своим портом Остенде. Эта попытка восстановить торговлю Нидерландов, потерянную ими вследствие утраты устья Шельды, натолкнулась на сопротивление морских держав – Англии и Голландии; и жадные стремления последних сохранить за собой монополию торговли, поддержанные в этом случае Францией, задушили и эту компанию после нескольких лет наполненного борьбой существования. В Средиземном море Утрехтское соглашение было нарушено императором Австрии, естественным союзником Англии при тогдашнем состоянии европейской политики. Опираясь на поддержку Англии, он, уже имея в своих руках Неаполь, потребовал также Сицилию в обмен на Сардинию. Испания сопротивлялась: ее флот, только что начавший оживать под управлением энергичного министра Альберони, был разбит и уничтожен английским флотом близ мыса Пассаро в 1718 г., тогда как в следующем году французская армия, по настоянию Англии, перешла Пиренеи и завершила дело, разрушив испанские верфи. Таким образом Англия, владея уже сама Гибралтаром и Маоном, увидела Неаполь и Сицилию в руках своего друга, а неприятеля своего разбитым наголову. В испанской Америке англичане злоупотребляли ограниченными торговыми привилегиями, которые им удалось вырвать у Испании, пользуясь ее затруднительным положением, и создали обширную и едва прикрытую систему контрабанды; и когда выведенное из терпения испанское правительство пошло на эксцессы, чтобы уничтожить английскую контрабанду, то министр, заботившийся о мире, и оппозиция, настаивавшая на войне, защищали свои предложения указанием и на то влияние, которое они окажут на морскую силу и престиж Англии. В то время как политика Англии, таким образом, неуклонно стремилась к расширению и усилению основ своего влияния на океане, другие правительства Европы, казалось, не замечали опасностей, возникавших для них в результате увеличения ее морской силы. Бедствия, вызванные подавляющим превосходством Испании в стародавние времена, казалось, были забыты, забыт был также совсем недавний урок кровавых и дорого стоивших войн, вызванных честолюбием и чрезмерной властью Людовика XIV. На глазах государственных людей Европы настойчиво и явственно созидалась третья держава, подавляющие силы которой предназначались к деятельности такой же эгоистичной, столь же агрессивной, хотя и не такой жестокой, но зато гораздо более успешной, чем деятельность любой из держав прошлого. Ее морская сила, деятельность которой, более тихая чем звон оружия, редко замечалась своевременно, тем не менее проявляла себя совершенно явственно. Едва ли можно отрицать, что бесконтрольное господство Англии на морях в течение почти всего периода, избранного предметом настоящего труда, было из-за отсутствия достойного ее соперника важнейшим из факторов военного характера, которые определили конечный исход[9]. Однако после Утрехта до предвидения этого влияния было еще так далеко, что Франция, движимая личными побуждениями ее правителей, приняла сторону Англии против Испании; когда в 1726 г. к власти пришел Флёри (Fleuri), он отказался от этой политики, но на французский флот по-прежнему не обращалось внимания, и единственным ударом, нанесенным Англии, было утверждение Бурбонского принца – естественного врага ее – на троне обеих Сицилий в 1736 г.

Когда в 1739 г. разразилась война с Испанией, английский флот по численности превосходил соединенные флоты Испании и Франции; и это численное превосходство все возрастало на протяжении следующей четверти столетия, заполненной почти непрерывными войнами. В этих войнах Англия, сначала инстинктивно, а затем совершенно сознательно, под руководством правительства, осознавшего возможности и преимущества морской силы, быстро строила ту могущественную колониальную империю, основание которой было прочно заложено уже в самих свойствах ее колонистов и в силе ее флота. В этот период ее богатство – результат морского могущества – обеспечило ей видную роль и в чисто европейских делах. Система субсидий, возникшая полстолетием раньше в войнах Мальборо (Marlborough) и получившая наибольшее развитие, полстолетие спустя, в наполеоновских войнах, поддержала усилия ее союзников, которые без субсидий ослабли бы или даже были бы совсем парализованы. Кто может отрицать, что правительство, которое одной рукой усиливало своих слабеющих союзников на континенте живительным притоком денег, а другой изгоняло своих врагов с моря и из главных владений – Канады, Мартиники, Гваделупы, Гаваны, Манилы, – обеспечило своей стране первенствующую роль в европейской политике; и кто может не видеть, что сила, заложенная в этом правительстве, владевшем лишь тесной и бедной ресурсами территорией, выросла прямо из моря?

Политика, руководившая английским правительством в войне, изложена в речи Питта (Pitt), который был ее главным гением, хотя и вышел в отставку, не доведя ее до конца. Осуждая мир 1763 г., заключенный его политическим противником, он сказал: «Франция грозна для нас главным образом, если не исключительно, как морская и торговая держава. То, что мы сами выигрываем в этой области, особенно ценно для нас именно потому, что этим мы наносим ей вред. Вы же оставили Франции возможность восстановить свой военный флот». Тем не менее приобретения Англии были огромны; ее гегемония в Индии была обеспечена, и вся Северная Америка, к востоку от Миссисипи, находилась в ее руках. К этому времени направление деятельности ее правительства ясно обозначилось, получило силу традиции и с тех пор ему следовали неукоснительно. Правда, война против Американской революции была большой ошибкой с точки зрения упрочения морской силы; но правительство было невольно вовлечено в нее серией естественных ошибок. Оставляя в стороне политические и конституционные соображения и смотря на вопрос, как на чисто военный или морской, можно характеризовать сущность дела так: американские колонии были большими и растущими общинами, развивавшимися на большом от Англии расстоянии. До тех пор, пока они оставались привязанными к своей родине, а эта привязанность доходила тогда до энтузиазма, они представляли прочную основу для ее морской силы в той части света; но их территория и население были слишком велики для того, чтобы при таком большом расстоянии от Англии их удалось удержать силою, если бы какие-либо сильные нации пожелали помочь им. Между тем это «если» было тогда весьма вероятным; унижение Франции и Испании было так горько и так свежо в памяти, что они, наверное, ждали случая взять реванш, и было хорошо известно, что особенно Франция энергично заботится о быстрой постройке флота. Если бы колонии были тринадцатью островами, то морская сила Англии быстро урегулировала бы вопрос; но вместо физического барьера колонии разделяло только местное соперничество, которое было в достаточной мере устранено общей опасностью. Сознательно вступить в такую борьбу, стараться удержать силой такую обширную территорию, с огромным восставшим населением, так далеко от метрополии, было равносильно возобновлению Семилетней войны с Францией и Испанией, причем на этот раз американцы были уже враждебными, а не дружественными Англии. Семилетняя война была таким тяжелым бременем, что мудрое правительство должно было бы понимать невозможность нести еще и добавочную ношу и поняло бы необходимость соглашения с колонистами. Правительство того времени не было мудро и пожертвовало важным элементом морской силы Англии; но по ошибке, а не добровольно; по надменности, а не по слабости.

Это неуклонное сохранение генеральной линии политики, без сомнения, подсказывалось сменявшим друг друга английским правительствам самими условиями страны. Единство цели было до некоторой степени предопределено последними. Твердое сохранение морской силы, высокомерная решимость заставить чувствовать ее, мудрое содержание военных сил в состоянии боевой готовности в еще большей степени были обусловлены той особенностью политических учреждений Англии, которая в течение рассматриваемого периода практически отдала власть в руки класса земельной аристократии. Такой класс, каковы бы ни были его недостатки в других отношениях, с готовностью воспринимает и развивает политические традиции, естественно гордится славою своей страны и сравнительно нечувствителен к страданиям общества, ценою которых эта слава поддерживается. Он, не задумываясь, заставляет общество нести бремя финансовых тягот, необходимых для подготовки к войне и для ведения ее. Будучи в целом богатым, он не так чувствителен к этим тяготам. Не будучи по своему характеру торговыми, источники его богатства, в случае войны, не подвергаются немедленной опасности, и он не страдает политической робостью, характеризующей тех, состоянию и делам которых угрожают международные осложнения, – вошедшей в пословицу робостью капитала. Тем не менее в Англии этот класс не был нечувствителен ко всему, что способствовало торговле или затрудняло ее; обе палаты парламента соперничали в покровительстве ей и в заботах об ее расширении; их частым запросам морская история приписывает рост эффективности управления флотом, находившегося в руках исполнительной власти. Такой класс так же естественно воспринимает и поддерживает дух воинской чести, что имело первостепенную важность в те века, когда военная организация не давала достаточной замены того, что называется esprit-de-corps[10]. Но хотя аристократия была преисполнена классового чувства и классовых предрассудков, которые давали себя чувствовать в военном флоте, как и везде, ее практическая жилка оставляла открытым путь к выдвижению и для людей более низкого происхождения, и каждый век видел адмиралов, вышедших из низов. Этим своим свойством английский высший класс заметно отличался от французского. Даже в 1789 г., в начале революции, список офицеров французского военного флота все еще носил имя чиновника, на обязанности которого лежала проверка доказательств благородного происхождения лиц, намеревавшихся вступить в военно-морское училище.

С 1815 г., и особенно в наши дни, управление Англией перешло в значительнейшей мере в руки народа в целом. Пострадает ли от этого ее морская сила, пока неизвестно. Основой этой силы остается большая торговля, крупная механическая промышленность и обширная колониальная система. Будет ли демократическое правительство обладать достаточной дальновидностью и чувствительностью к национальному положению и кредиту, чтобы для прочного поддержания благосостояния страны не жалеть в мирное время необходимых денежных затрат, обеспечивающих готовность к войне, этот вопрос остается еще открытым. Народные правительства обыкновенно не склонны к военным издержкам, как бы они ни были необходимы, и есть признаки, что в этом отношении Англия начинает отставать.

Выше мы уже видели, что Голландская республика, еще более чем английская нация, своим процветанием и даже самой жизнью обязана морю. Но характер и политика ее правительства значительно менее благоприятствовали неуклонному поддержанию ее морского могущества. Состоя из семи областей, носивших название Соединенных Провинций, она страдала от разделения властей, которое американец назвал бы чрезмерным расширением прав отдельных штатов. Каждая морская провинция имела свой собственный флот и свое собственное адмиралтейство, что порождало зависть между ними. Этому дезорганизующему направлению частью противодействовало большое преобладание провинции Голландии, которая содержала пять шестых флота и вносила пятьдесят восемь процентов налогов и принимала соответствующее этому участие в руководстве национальной политикой.

Дух народа, в высшей степени патриотического и способного принести крайние жертвы за свободу, но все-таки узко коммерческого, царил и в правительстве, которое можно назвать коммерческой аристократией, и заставлял его враждебно относиться к войне и к затратам, необходимым для ее подготовки. Как уже указывалось, голландские бургомистры соглашались нести расходы на оборону не ранее, чем опасность начинала угрожать непосредственно им. Однако, пока держалось республиканское правительство, эта экономия менее всего распространялась на флот; и до смерти Яна де Витта в 1672 г. и даже до мира с Англией в 1674 г. голландский военный флот по своей численности и вооружению способен был с честью противостоять соединенным флотам Англии и Франции. Его сила в это время несомненно спасла страну от разгрома, задуманного двумя королями. Со смертью де Витта умерла и республика, и ее сменило, в сущности, монархическое правление Вильгельма Оранского. Всю свою жизнь этот принц, которому было тогда всего лишь восемнадцать лет, проводил политику сопротивления Людовику XIV и французской экспансии. Это сопротивление проявлялось скорее на суше, чем на море, чему способствовал выход Англии из войны… Уже в 1676 г. адмирал де Рюйтер (de Ruyter) нашел, что силы, предоставленные в его распоряжение, недостаточны для того, чтобы бороться с Францией без поддержки извне. Поскольку взоры правительства были обращены на сухопутные границы, флот быстро пришел в упадок.

В 1688 г., когда Вильгельму Оранскому нужен был флот для сопровождения его в Англию, бургомистры Амстердама заявили, что сила флота неизмеримо сократилась и что к тому же он лишился своих способнейших командиров. Став королем Англии, Вильгельм сохранил положение штатгальтера и продолжал свою прежнюю политику в Европе. Он нашел в Англии морскую силу, в которой нуждался, а ресурсы Голландии использовал для сухопутной войны. Этот голландский принц согласился, чтобы в военных советах союзных флотов голландские адмиралы сидели ниже младшего английского капитана; и таким образом морские интересы голландцев, так же как и их гордость, были принесены в жертву Англии. Когда Вильгельм умер, новое правительство продолжало его политику. Его цели были чисто сухопутные, и при заключении Утрехтского мира, который завершил серию войн, продолжавшихся более сорока лет, голландцы, не предъявив никаких требований морского характера, не приобрели ничего в области морских ресурсов, колониальной экспансии или торговли.

О последней из этих войн английский историк говорит:

«Экономия голландцев сильно повредила их репутации и торговле. Их военные корабли в Средиземном море никогда не были в достаточной мере обеспечены провиантом, а их конвои были настолько слабы и плохо вооружены, что на один наш корабль они теряли пять, что породило общее убеждение в том, что перевозить товары на наших судах более безопасно, чем на их. А это несомненно дало хороший эффект. Поэтому наша торговля в этой войне скорее возросла, чем уменьшилась».

С этого времени Голландия перестала обладать большой морской силой и быстро потеряла главенствующее положение среди наций, чье могущество было создано этой силой. Будет только справедливо сказать, что никакая политика не спасла бы от упадка эту маленькую, хотя и решительную нацию перед лицом непримиримой вражды Людовика XIV. Дружба с Францией, обеспечившая бы ей мир на сухопутной границе, позволила бы ей, по крайней мере в течение более продолжительного времени, оспаривать у Англии господство на морях, а союз флотов двух континентальных государств мог бы задержать рост огромной морской силы, о которой только что говорилось. Мир на море между Англией и Голландией мог стать возможным лишь в результате фактического подчинения одной из этих стран другой, ибо обе они стремились к одной и той же цели. Между Францией и Голландией дело обстояло иначе; и падение Голландии не было неизбежным следствием ее малых размеров и малочисленности населения, а было обусловлено ошибочной политикой обоих правительств. В нашу задачу не входит обсуждать, которое из последних более заслуживает порицания.

Франция, прекрасно расположенная для обладания морской силой, получила в наследство от двух великих правителей – Генриха IV и Ришелье – совершенно определенную политику.

С некоторыми хорошо разработанными проектами экспансии на Восток было соединено упорное сопротивление Австрийскому дому, который правил тогда как в Австрии, так и в Испании, и такое же сопротивление Англии на море. Для достижения этой последней цели, а также по другим причинам следовало добиваться союза с Голландией, следовало также развивать торговлю и рыболовство как основу морской силы и создать большой военный флот. Ришелье оставил документ, который он назвал своим политическим завещанием; в нем он указывал на возможность для Франции создать морскую силу, основываясь на положении и средствах страны; и французские писатели считают его истинным основателем флота не только потому, что он снарядил суда, но и за широту его взглядов и тех мероприятий, которые обеспечили здоровый и неуклонный рост флота. После его смерти Мазарини (Mazarin) унаследовал его взгляды и общую политику, но не усвоил его высокого и воинственного духа, а потому в период его управления только что созданный флот исчез.

Когда Людовик XIV взял власть в свои руки (в 1661 г.), во французском флоте было всего тридцать военных кораблей, из которых только три имели не менее шестидесяти пушек. Тогда началась работа, явившаяся удивительнейшим проявлением возможностей абсолютизма, когда он пользуется своей властью умело и систематично. Управление торговлей, мануфактурами, судоходством и колониями было поручено человеку великого практического гения, Кольберу, который служил под руководством Ришелье и полностью воспринял его идеи и политику. Он преследовал свои цели в чисто французском духе. Кабинет министра должен был быть источником всего и организовать решительно все. «Организовать производителей и купцов в сильную армию, подчиненную активному и разумному руководству, чтобы обеспечить Франции промышленную победу с помощью порядка и единства усилии, и получить лучшие продукты, сделав обязательными для всех рабочих процессы производства, признанные наилучшими компетентными людьми… Организовать моряков и заморскую торговлю в большие корпорации так же, как это было сделано с мануфактурами и внутренней торговлей, и обеспечить торговой мощи Франции поддержку в виде военного флота дотоле невиданных размеров, имеющего прочную базу», таковы, говорят нам, были задачи Кольбера по отношению к двум из трех звеньев, составлявших цепь морской силы. Что касается третьего звена – колоний, то правительство, очевидно, также имело в виду само заниматься их организацией и управлением ими, ибо оно начало с того, что откупило обратно у владевших ими колоний Канаду, Ньюфаундленд, Новую Шотландию и острова французской Вест-Индии. Здесь действовала, таким образом, абсолютная бесконтрольная власть, сосредоточившая в своих руках все нити правления нации и предполагавшая так направить ее, чтобы наряду с другими вещами создать великое морское могущество.

Рассмотрение всех деталей деятельности Кольбера не входит в нашу задачу. Достаточно отметить, что правительство играло главную роль в создании морского могущества государства, и то, что этот истинно великий человек видел не один какой-нибудь из устоев, на которых оно покоится, не замечая при этом всех остальных, а способствовал укреплению всех этих устоев своей мудрой и предусмотрительной деятельностью. Земледелие, увеличивающее плодородие земли, и мануфактуры, умножающие продукты промышленности человека; внутренние торговые пути и правила, облегчающие обмен продуктов с внешним миром; судоходство и таможенные уставы, направленные к передаче транзитной торговли в руки французов и тем самым поощрявшие строительство торгового флота Франции для ввоза и вывоза отечественных и колониальных продуктов; такая организация колониальной администрации и развития колоний, которая обеспечивала непрерывное расширение отдаленного рынка и переход его в монопольное владение отечественной торговли; трактаты с иностранными государствами, благоприятные для французской торговли, и налоги на иностранные суда и продукты, вводившиеся с целью подрыва торговли конкурирующих наций, – все эти меры, обнимающие бесчисленные детали, были применены, чтобы создать для Франции: 1) производство; 2) судоходство; 3) колонии и рынки, – одним словом, морскую силу. Изучение такой работы проще и легче, когда она сделана одним человеком, начертана одним логическим процессом, чем когда она медленно осуществляется противоречивыми интересами при более сложной системе правления. За несколько лет правления Кольбера вся теория морского могущества была осуществлена характерным для Франции путем систематической централизации, тогда как для того, чтобы продемонстрировать ту же теорию на примере английской и голландской историй, нужно взять деятельность нескольких поколений. Однако этот рост был форсированным и зависел от настойчивости пестовавшей его абсолютной власти; а так как Кольбер не был королем, то его контроль продолжался только до тех пор, пока он был в милости у короля. Однако в высшей степени интересно отметить результаты его работы на специальном поприще правительственной деятельности – во флоте. Было уже сказано, что в 1661 г., когда он вступил в должность, Франция имела только тридцать вооруженных кораблей, из которых лишь на трех было не менее шестидесяти пушек. В 1666 г. число судов возросло уже до семидесяти, из коих пятьдесят были линейные, и двадцать брандеров; в 1671 г. вместо семидесяти стало уже сто девяносто шесть. В 1683 г. насчитывалось сто семь кораблей с вооружением от 24 до 120 пушек на каждом, двенадцать из которых имели свыше 76 пушек, кроме того имелось много мелких судов. Порядок и система, установленные в доках, сделали последние гораздо более производительными, чем в Англии. Английский капитан, бывший пленником во Франции в то время, когда влияние Кольбера еще сказывалось в деятельности его сына, пишет:

«Будучи привезен туда пленником, я пролежал четыре месяца в госпитале, в Бресте, где лечился от ран. Находясь там, я удивлялся быстроте, с которой во Франции комплектуются команды и снаряжаются суда, ибо до того времени полагал, что это нигде не может делаться быстрее, чем в Англии, где мы имеем в десять раз больше судов, а следовательно в десять раз больше моряков, чем имеет Франция; но там я увидел, как двадцать кораблей, почти все шестидесятипушечные, были снаряжены в течение двадцати дней; предварительно они были введены в гавань, и команды были распущены. Затем, по распоряжению из Парижа, они были килеваны, осмотрены, оснащены, снабжены провиантом, а команды их укомплектованы, и в конце указанного срока они снова вышли в море с величайшей легкостью, какую можно себе представить. Я видел также, как за какие-нибудь четыре-пять часов со стопушечного корабля были сняты все орудия; в Англии же я никогда не видел, чтобы это было сделано меньше, чем за двадцать четыре часа; и притом французы работали с величайшей легкостью и с меньшим риском, чем у нас. Все это я видел из окна госпиталя».

Один французский морской историк сообщает почти невероятные факты подобного рода: например, килевание одной галеры было закончено к четырем часам, а в девять она вышла из порта с полным вооружением. Наряду с более серьезными заявлениями английского офицера эти предания указывают, что во Франции была достигнута замечательная степень организованности и порядка, а работа была сильно облегчена.

Тем не менее весь этот удивительный рост флота, форсированный действиями правительства, зачах подобно тыковнику Ионы, когда правительство перестало благоволить к нему. Флот не успел пустить глубоких корней в жизни нации.

Деятельность Кольбера совпадала с направлением политики Ришелье, и в течение некоторого времени казалось, что она будет продолжаться и возвеличит Францию на море, а также принесет ей господство на суше. По причинам, приводить которые пока нет надобности, Людовик проникся чувством ожесточенной вражды к Голландии; и так как эти чувства разделялись Карлом II, то оба короля решились уничтожить Соединенные Провинции. Война, начавшаяся вследствие этого решения в 1672 г., хотя и более противная естественным чувствам Англии, была меньшей политической ошибкой с ее стороны, чем со стороны Франции, – особенно по отношению к морской силе. Франция помогала уничтожению своего вероятного и, несомненно, незаменимого союзника; Англия участвовала в сокрушении своего величайшего соперника на море, который еще превосходил ее своей торговлей. Франция, шатавшаяся под бременем долгов и финансовой разрухи, когда Людовик вступил на престол, к 1672 г. едва успела расчистить себе путь благодаря счастливым результатам реформ Кольбера. Война, продолжавшаяся шесть лет, уничтожила бо́льшую часть его достижений. Земледельческие классы, мануфактуры, торговля и колонии – всему этому она нанесла удар; учреждения Кольбера зачахли, и порядок, который он установил в области финансов, был ниспровергнут. Таким образом, деяния Людовика – а он один направлял правительство Франции – подорвали молодые корни ее морского могущества и озлобили против нее лучшего морского союзника. Территория и военная сила Франции увеличились, но ростки торговли и мирного судоходства завяли в процессе войны; и хотя военный флот еще в течение нескольких лет содержался с большим блеском, скоро и он начал сокращаться и к концу царствования почти совсем исчез. Та же самая ложная политика по отношению к морю отметила и остальную часть его пятидесятичетырехлетнего царствования. Людовик постоянно поворачивал спину к морским интересам Франции, за исключением военного флота, и либо не мог, либо не хотел видеть, что в последнем было мало пользы, а жизнеспособность его была сомнительна, раз судоходство и промышленность, на которые он опирался, погибли. Его политика, стремившаяся к завоеванию гегемонии в Европе путем увеличения военной силы и территориальной экспансии, принудила Англию и Голландию к союзу, который, как уже выше было сказано, непосредственно изгнал Францию с моря и косвенно подорвал морскую силу Голландии. Флот Кольбера погиб, и в течение последних десяти лет жизни Людовика в море ни разу не выходил значительный французский флот, хотя война велась непрерывно. Простота формы правления в абсолютной монархии, таким образом, убедительно показала, как велико может быть влияние правительства на рост и упадок морской силы.

В последний период своей жизни Людовик был, следовательно, свидетелем упадка упомянутой силы, вызванного ослаблением ее оснований – торговли и приносимого ею богатства. Следующее правительство, также абсолютное, с определенными целями и по требованию Англии, отказалось от всяких претензий на содержание эффективного флота. Причиной этому было то, что новый король был несовершеннолетним; регент же, будучи в ожесточенной вражде с королем Испании, заключил союз с Англией для того, чтобы вредить ему и сохранить за собой власть. Он помог ей утвердить Австрию, наследственного врага Франции, в Неаполе и в Сицилии, чтобы нанести ущерб Испании, и в союзе с нею уничтожил испанский военный флот и верфи. В его лице появился новый абсолютный правитель, игнорировавший морские интересы Франции, погубивший естественного союзника и прямо помогавший – подобно тому как косвенно и ненамеренно помогал Людовик XIV – усилению владычицы морей. Этот переходный период окончился со смертью регента в 1726 г.; но с этого времени до 1760 г. правительство Франции продолжало игнорировать ее морские интересы. Правда, говорят, что благодаря некоторым мудрым изменениям в ее финансовых установлениях, направленных к обеспечению свободы торговли и сделанных министром Лоу – шотландцем по происхождению, торговля с Ост– и Вест-Индией поразительно увеличилась, и что острова Гваделупа и Мартиника сделались чрезвычайно богатыми и процветали; но когда началась война, то как торговля, так и колонии оказались выданными на милость Англии, потому что военный флот пришел в упадок. В 1756 г., когда положение Франции успело уже несколько улучшиться, она имела только сорок пять линейных кораблей, а Англия около ста тридцати; и когда эти сорок пять кораблей понадобилось вооружить и снабдить всем необходимым, то не нашлось достаточного количества материалов, такелажа, запасов и даже артиллерии. Но и это еще не все.

«Недостаток системы в действиях правительства, – говорит один французский писатель, – породил индиферентизм и открыл дверь беспорядку и недостатку дисциплины. Никогда неправильные повышения по службе не были так часты; никогда недовольство не было таким всеобщим. Деньги и интриги заняли место всего другого и приносили назначение на командные посты и власть. Знать и выскочки, с их влиянием в столице и самодовольством в морских портах, мнили себя вознаграждаемыми по заслугам. Расхищение средств государства и верфей не знало границ. Честь и скромность поднимались на смех. И как бы считая, что зло еще недостаточно велико, министерство озаботилось изгладить героические традиции прошлого, которые избежали общего крушения. За энергическими боями великого царствования последовала, по приказу двора, “политика осмотрительности”. Для сохранения немногих вооруженных кораблей неприятелю давались большие преимущества. Ради этого несчастного принципа мы были обречены на оборонительное положение, столь же выгодное для неприятеля, сколь чуждое гению нашего народа. Боязливая осмотрительность перед врагом, предписанная нам приказом, в конце концов отразилась на национальном характере; и злоупотребление этой системой приводило к актам недисциплинированности и к неустойчивости под огнем, чему в предшествовавшем столетии нельзя было найти ни одного примера».

Ложная политика континентальной экспансии поглощала средства страны и была вдвойне вредна, потому что, оставляя беззащитными колоний и торговлю, она позволяла противнику в случае войны отрезать Францию от величайшего источника богатства, как это в действительности и случилось. Небольшие эскадры, выходившие в море, уничтожались значительно превосходившими их силами неприятеля: торговое судоходство было ликвидировано, и колонии Канада, Мартиника, Гваделупа, Индия попали в руки Англии. Если бы это не заняло слишком много места, можно было бы привести ряд интересных выдержек из трудов писателей, показывающих крайне бедственное положение Франции – страны, отвернувшейся от моря, – и рост богатства Англии среди всех ее жертв и усилий. Один современный писатель следующим образом выразил свой взгляд на политику Франции в тот период:

«Франция, столь горячо увлекшаяся германской войной, настолько лишила свой флот внимания и средств, что дала нам возможность нанести ее морскому могуществу такой удар, от которого она, быть может, никогда не оправится. Поглощение ее внимания германской войной отвлекло ее также от обороны своих колоний, вследствие чего мы могли завоевать значительнейшие из них. Война заставила ее отказаться от покровительства своей торговле, которая была всецело уничтожена, тогда как торговля Англии никогда, – даже среди самого глубокого мира, – не бывала еще в таком цветущем состоянии. Словом, втянувшись в эту германскую войну, Франция принесла в жертву свои шансы в непосредственно затрагивающем ее конфликте с Англией».

В Семилетней войне Франция потеряла тридцать семь линейных кораблей и пятьдесят шесть фрегатов, т. е. в три раза больше судов, чем когда-либо насчитывал весь флот Соединенных Штатов во времена парусного флота. «В первый раз со времени средних веков, – говорит один французский историк в своем разборе упомянутой войны, – Англия победила Францию одна, почти без союзников, тогда как последняя имела много сильных помощников. Этими победами Англия обязана единственно превосходству своего правительства». Да, превосходству правительства, пользовавшегося мощнейшим оружием – морской силой, в вознаграждение за его настойчивую политику, неуклонно направленную к одной цели.

Глубокое унижение Франции, достигшее предела между 1760 и 1763 гг., когда она заключила мир, является поучительным уроком для Соединенных Штатов в нынешний период нашего торгового и морского упадка. Мы избежали ее унижения, так будем же надеяться, что мы последуем примеру, который она показала впоследствии.

В те же годы (1760–1763) французский народ восстал, как впоследствии в 1793 г., и заявил, что желает иметь флот. «Народное чувство, искусно направлявшееся правительством, испустило крик, разнесшийся с одного конца Франции до другого: “Флот должен быть восстановлен”. Правительство получило в дар корабли от городов, от корпораций и по частным подпискам. В дотоле пустынных портах началась кипучая деятельность, везде строились и ремонтировались корабли. Эта деятельность не ослабевала; арсеналы наполнились, материальная часть была приведена в порядок, артиллерия реорганизована; кроме того было обучено и оставлено во флоте десять тысяч артиллеристов.

В тоне и в действиях морских офицеров тех дней сразу почувствовался всенародный подъем, которого лучшие из них не только ждали, но которому они и способствовали. Никогда еще не обнаруживалось среди морских офицеров такой профессиональной и умственной деятельности, как в то время, когда правительство оставляло гнить их корабли. Вот что пишет об этом выдающийся французский офицер нашего времени:

«Грустное состояние флота в царствование Людовика XV заставило офицеров, для которых доступ к блестящей карьере смелых предприятий и удачных сражений оказался закрытым, обратиться к собственным силам. Они извлекли из своих занятий те знания, которые они применили на практике несколько лет спустя, как бы в доказательство справедливости изречения Монтескье: “Несчастье – наша мать, счастье – наша мачеха”… Около 1769 г. сияло во всем своем блеске созвездие офицеров, чья деятельность распространилась до крайних пределов мира и которые занимались исследованиями и работами во всех отраслях человеческих знаний. Морская академия, основанная в 1752 г., была преобразована»[11].

Первый директор Академии, пост-капитан, по имени Биго де Морог (Bigot de Morogues), написал тщательно разработанный трактат по морской тактике, первый оригинальный труд по этому предмету со времени сочинения Поля Госта (Paul Hoste), заменить которое он имел целью. Морог должен был изучать и формулировать свои проблемы тактики в те дни, когда Франция не имела флота и под ударами неприятеля была неспособна поднять свою голову на море. В Англии тогда не было подобной книги, и один английский лейтенант только в 1762 г. перевел часть великого труда Госта, опустив бо́льшую часть его. Не ранее как двадцать лет спустя шотландец Клерк – частное лицо – издал умное исследование по морской тактике, указавшее английским адмиралам на систему, которая позволила французам отбить их необдуманные и дурно комбинировавшиеся атаки[12].

«Исследования морской академии и энергичный толчок, данный ими трудам офицеров, не остались, как мы предполагаем показать впоследствии, без влияния на относительно цветущее состояние, в котором находился флот к началу американской войны».

Уже было упомянуто, что американская война за независимость сопровождалась отступлением Англии от ее традиционной и верной политики и вовлечением ее в сухопутную войну в далекой стране, тогда как сильные враги ждали случая атаковать ее на море. Подобно Франции в недавней тогда германской войне, подобно Наполеону в позднейшей испанской войне, Англия, вследствие излишней самоуверенности, была готова обратить друга в недруга и таким образом подвергнуть действительный базис своей силы суровому испытанию. Французское же правительство избежало западни, в которую так часто попадало. Обратившись спиною к европейскому континенту, имея на своей стороне вероятность его нейтралитета и уверенность в союзе с нею Испании, Франция вступила в борьбу с хорошим флотом и блестящим, хотя, пожалуй, и недостаточно опытным офицерством. На другой стороне Атлантики она имела поддержку в дружественном народе и в своих или союзных портах как в Вест-Индии, так и на континенте. Мудрость этой политики и счастливое влияние этих действий правительства на ее морскую силу очевидно, но детали войны не относятся к этой стороне вопроса. Для американцев главный интерес войны сосредоточился на суше, но для морских офицеров – на море, потому что, по существу, это была морская война.

Разумные и систематические усилия двадцати лет принесли должные плоды, так как, хотя битвы на море и окончились большим поражением для союзников, тем не менее соединенные усилия французского и испанского флотов несомненно поколебали силу Англии и лишили ее колоний. В различных морских предприятиях и сражениях честь Франции была в общем сохранена, хотя трудно при обсуждении вопроса в целом избежать убеждения, что неопытность французских моряков сравнительно с английскими, близорукая зависть офицеров-дворян к командирам иного происхождения и – более всего – уже упомянутые выше жалкие традиции трех четвертей столетия, жалкая политика правительства, учившая офицеров прежде всего спасать свои корабли и экономить на материалах, не только помешали французским адмиралам стяжать славу, но и извлекать положительные выгоды, возможность к чему неоднократно была в их руках. Когда Монк сказал, что нация, желающая господствовать на море, должна всегда атаковать, он задал тон морской политике Англии; и если бы инструкции французского правительства всегда дышали тем же духом, то война 1778 г. могла бы окончиться быстро и лучше для Франции, чем это имело место на самом деле. Кажется неблагодарным критиковать поведение учреждения, которому наша нация обязана тем, что ее рождение прошло благополучно; но труды писателей самой Франции недостаточно пронизаны духом этого замечания. Французский офицер, который служил во флоте в течение этой войны, в труде своем, отличающемся спокойным и здравым тоном, говорит:

«Что могли подумать молодые офицеры, бывшие при Сэнди-Хуке (Sandy Hook) с д’Эстеном (D’Estaing), при Сент-Кристофере с де Грассом (de Grasse), и даже те, которые прибыли в Род-Айленд (Rhode Island) с де Тернэем (de Тегпау), когда они видели, что эти флотоводцы не были преданы суду по возвращении на родину?»[13]

Другой французский офицер, значительно позднейшего времени, подтверждает выраженное мнение, говоря о войне, связанной с Американской революцией, в следующих выражениях:

«Было необходимо освободиться от несчастных предрассудков дней регентства и Людовика XV; но бедствия, коими полны эти дни, были еще слишком близки, чтобы наши министры успели позабыть их. Вследствие злополучной неустойчивости, флоты, которые справедливо испугали Англию, уменьшились до обыкновенных размеров. Погрязнув в ложной экономии, министерство требовало, чтобы по причине чрезвычайных издержек, необходимых для содержания флота, адмиралы соблюдали величайшую осмотрительность, как будто бы в войне полумеры не всегда ведут к бедствиям. Так распоряжения, полученные командующими наших эскадр, требовали, чтобы они возможно дольше держались в море, не вступая в сражения, которые могли сопровождаться потерею трудно заменимых кораблей; вследствие этого не одна вероятная полная победа, которая увенчала бы искусство наших адмиралов и мужество наших капитанов, превратилась в незначительный успех.

Система, в основу которой положено, что адмирал не должен пользоваться всей силой, находящейся в его распоряжении, которая посылает его против врага с определенным заданием скорее подвергнуться нападению, чем произвести его, – система, которая подрывает моральную силу для спасения материальных средств, должна дать несчастные результаты… Не подлежит сомнению, что эта плачевная система была одною из причин недостатка дисциплины и поразительных измен, которые ознаменовали периоды Людовика XVI, (первой) Республики и (первой) Империи»[14].

Не прошло и десяти лег со времени подписания мира, заключенного в 1783 г., как во Франции совершилась революция. Но этот великий переворот, который потряс основание государства, изгнав из флота почти всех образованных офицеров монархии, державшихся старого порядка вещей, не освободил французский военный флот от фальшивой системы.

Было легче ниспровергнуть форму правления, чем вырвать глубокие корни традиции. Послушаем еще третьего французского офицера, самого высокого ранга и литературных дарований, говорящего о бездеятельности Вильнева (Villeneuve), адмирала, который командовал резервом французской эскадры в сражении при Ниле и который не снялся с якорей до тех пор, пока голова колонны не была уничтожена:

«Должен был прийти день (Трафальгар), в который Вильневу, подобно де Грассу до него и подобно Дюшайля (Duchayla), пришлось, в свою очередь, жаловаться на то, что его покинула часть его флота. Мы подозреваем, что такое совпадение имеет некоторые тайные причины. Неестественно, чтобы между столь многими почтенными людьми так часто можно было найти адмиралов и капитанов, навлекающих на себя такие упреки. Если имена некоторых из них до настоящего дня связаны с грустными воспоминаниями о наших бедствиях, то мы все-таки можем быть уверены, что ошибка не всецело должна быть приписана им. Мы должны скорее порицать сущность операций, в которых они участвовали, и ту систему оборонительной войны, предписанную французским правительством, которую Питт в английском парламенте провозгласил залогом верного разрушения. Эта система, когда мы пожелали отказаться от нее, уже проникла в наши привычки; она, так сказать, ослабила наши руки и парализовала нашу уверенность в своих силах. Слишком часто наши эскадры оставляли порты со специальным поручением и с намерением избегать неприятеля; уже самая встреча с ним считалась неудачей. Вот каким образом наши суда вступали в бой; они подчинялись необходимости принять его, а не форсировали его… Судьба колебалась бы дольше между двумя флотами и не обрушилась бы, в конце концов, на нас с такой решительностью, если бы Брюйес (Brayes), встретив Нельсона на полдороге, смог вступить с ним в сражение. Эта ограниченная и робкая война, которую вели Вильярэ (Villaret) и Мартэн (Martin), продолжалась довольно долго вследствие осторожности некоторых английских адмиралов и традиций старой тактики. С этими традициями покончило сражение при Ниле; час для решающего дела настал»[15].

Несколько лет спустя произошел Трафальгарский бой, и опять правительство Франции приняло новую политику по отношению к флоту. Только что цитированный автор говорит об этом:

«Император, который начертал планы для своих флотов, так же как и для армий, устал от этих неожиданных неудач. Он отвернулся от того единственного поля битвы, на котором фортуна была неверна ему, и решился преследовать Англию где угодно, но не на морях; он предпринял перестройку своего флота, не предоставив ему пока никакого участия в борьбе, которая сделалась еще более жестокой, чем раньше…

Несмотря на это, деятельность наших верфей не только не ослабла, но даже удвоилась. Каждый год закладывались или вступали в строй новые линейные корабли. Венеция и Генуя, под его контролем, снова увидели зарю своего старого блеска, и от берегов Эльбы до Адриатики все порты континента ревностно способствовали созидательной деятельности императора. Многочисленные эскадры собирались на Шельде, на Брестских рейдах и в Тулоне… Но в конце концов император отказался дать этому флоту, полному энтузиазма самоуверенности, случай помериться силами с врагом. Удрученный постоянными неудачами, он использовал наши вооруженные корабли только для того, чтобы принудить наших врагов к блокаде, огромная стоимость которой должна была истощить их финансы».

Когда империя пала, Франция имела сто три линейных корабля и пятьдесят пять фрегатов.

Обращаясь теперь от частных уроков истории к общему вопросу о влиянии правительства на морскую карьеру своего народа, замечаем, что это влияние может пойти двумя различными, но тесно связанными между собой путями.

Во-первых, в мирное время: правительство своей деятельностью может способствовать естественному развитию народного хозяйства и стремлениям народа к приключениям и к извлечению выгод из моря; или оно может пытаться развить промышленность и мореходные наклонности народа в том случае, когда они не возникли естественным путем; с другой стороны, правительство может также ошибочной деятельностью своей задержать и остановить тот прогресс, который народ сумел бы обеспечить, будь он предоставлен самому себе. В рассмотренных случаях влияние правительства будет выражаться в том, что оно будет или расстраивать морскую силу или создавать ее путем мирной торговли, на которой только и может базироваться вполне сильный флот, что следует повторять неустанно.

Во-вторых, во время войны: влияние правительства будет законнее всего выражаться в содержании военного флота, соразмерного с ростом торгового судоходства страны и с важностью связанных с ним интересов. При этом еще большую важность, чем вопрос о величине флота, имеет вопрос об его учреждениях, благоприятствующих здоровому духу и деятельности и способствующих быстрому развертыванию флота во время войны путем создания надлежащего резерва личного состава и кораблей и принятия мер для использования той общей резервной силы, на которую мы уже указывали, рассматривая характер и занятия народа. Без сомнения, под это второе условие готовности к войне должно подходить содержание надлежащих морских станций в тех отдаленных частях света, куда вооруженные корабли должны будут конвоировать мирные торговые суда. Защита таких станций должна опираться либо прямо на военную силу, как в Гибралтаре и на Мальте, либо на окружающее дружественное население – такое, каким американские колонисты некогда были для Англии и каким, можно думать, являются теперь австралийские колонисты. Такая дружественная обстановка и поддержка, вместе с разумными военными мерами, представляют нам лучшую оборону, и когда они соединяются с решительным преобладанием на море, то безопасность такой разбросанной и обширной империи, как Англия, становится обеспеченной; ибо, если правда, что неожиданная атака всегда может вызвать несчастье в какой-либо одной области, то действительное превосходство морской силы препятствует такому бедствию сделаться общим или неисправимым. История достаточно доказала это. Морские базы Англии имелись во всех частях света; и ее флоты одновременно и защищали их, поддерживая свободное сообщение между ними, и находили в них убежище.

Колонии, привязанные к своей метрополии, представляют поэтому вернейшие средства для поддержки за границей морской силы страны. В мирное время влияние правительства должно выражаться в поддержании всеми средствами горячей привязанности и единства интересов колоний, делающего благо одной благом всех их и обиду, нанесенной одной из них, – общей обидой. Во время войны или, скорее, на случай войны правительство должно заботиться о такой организации обороны, которая обеспечивала бы справедливое распределение бремени, выгодами от которого пользуются все.

Таких колоний Соединенные Штаты не имеют и вряд ли будут когда-нибудь иметь. Что касается чисто военных морских станций, то воззрения на них нашего народа, мне кажется, точно выражены одним историком английского флота, писавшим сто лет назад о Гибралтаре и Порт-Маоне: «Военное управление так мало согласуется с занятиями торгового народа и так противно, по существу своему, гению британского народа, что я не удивляюсь, что люди здравого смысла всех партий склонны отказаться от них, как отказались от Танжера». Не имея поэтому для своей опоры за границей соответствующих учреждений, ни колониальных, ни военных, военные суда Соединенных Штатов во время войны уподобятся сухопутным птицам, которые не в состоянии улететь далеко от берегов. Обеспечение для них станций, где они могли бы пополнять свои угольные запасы и производить ремонт, должно составлять одну из первых обязанностей правительства, намеревающегося развить силы нации на море.

Так как практическая цель настоящего исследования состоит в том, чтобы извлечь из уроков истории выводы, приложимые к нашей стране и к нашей службе, то уместно спросить теперь, насколько опасно положение Соединенных Штатов и требует ли оно от правительства действий, направленных к воссозданию их морского могущества. Не будет преувеличением сказать, что деятельность правительства со времени гражданской войны и до наших дней была направлена исключительно к развитию того, что мы назвали первым звеном в цепи, составляющей морскую силу. Внутреннее развитие, большая производительность, породившие стремление к достижению автаркии и похвальбу ее, – такова была цель, таков был до некоторой степени и результат. В этом правительство верно отразило наклонности руководящих элементов страны, хотя не всегда можно быть уверенным, что такие элементы действительно представляют желания народа даже в свободной стране. Но как бы то ни было, нет сомнения, что мы не только не имеем колоний, но и лишены промежуточного звена в виде мирного торгового судоходства, а также связанных с ним интересов. Короче говоря, Соединенные Штаты имеют только одно звено из трех.

Обстановка морской войны так сильно изменилась за последние сто лет, что можно сомневаться, могут ли теперь иметь место такие бедственные результаты, с одной стороны, и такие блестящие успехи – с другой, какие сопровождали войну между Францией и Англией. В своем высокомерии и уверенности в господстве над морями Англия поставила под ярмо нейтралов, которые никогда больше не согласятся нести его; и принцип, что флаг охраняет товары, теперь навсегда обеспечен. Поэтому торговля воюющей страны может теперь безопасно продолжаться при посредстве нейтральных судов, за исключением военной контрабанды или доставки товаров в блокируемые порты; что же касается последних, то также верно, что блокада уже не будет больше оставаться только на бумаге. Оставляя поэтому в стороне вопрос о защите морских портов Соединенных Штатов от захвата и иного ущерба, так как необходимость такой защиты единодушно признается в теории и всецело игнорируется на практике, спросим себя, для чего нужна Штатам морская сила? Их торговля и теперь ведется иностранцами; зачем же их народу желать того, что требовало бы для своей защиты больших издержек? Вопрос этот, с чисто экономической его стороны, выходит за пределы, намеченные в настоящем труде; но условия, которые могут подвергнуть страну страданиям и потерям через войну, прямо подлежат нашему обсуждению. Допуская поэтому, что импортная и экспортная торговля Соединенных Штатов будет производиться посредством судов, которые неприятель не может тронуть, если они не направляются в блокируемые порты, то что же надо понимать под эффективной блокадой? Современное определение такой блокады предусматривает, что она должна представлять явную опасность для судна, пытающегося войти в порт или выйти из него; но оно, очевидно, очень эластично. Многие могут вспомнить, что во время гражданской войны, после ночного нападения на флот Соединенных Штатов близ Чарлстона, южане на следующее утро выслали в море пароход с несколькими иностранными консулами, которые настолько убедились в отсутствии поблизости блокирующих судов, что издали соответствующую декларацию. Опираясь на эту декларацию, некоторые авторитеты южан настаивали на том, что блокада технически была прорвана и не могла быть технически восстановлена без нового объявления ее. Необходимо ли для создания реальной угрозы судам, пытающимся прорвать блокаду, чтобы блокирующий флот находился в виду берега? Полдюжины быстроходных пароходов, крейсирующих на расстоянии двадцати миль от берега между Нью-Джерси и Лонг-Айлендом (Long Island), представили бы весьма реальную опасность для судов, которые старались бы войти или выйти из нью-йоркской гавани, пользуясь главным входом, а пароходы, занявшие аналогичные позиции, могли бы эффективно блокировать Бостон, Делавэр и Чезапик. Ядро блокирующего флота, предназначенное не только для захвата торговых судов, но и для сопротивления попыткам прорвать блокаду военной силой, не имеет надобности быть ни в виду берега, ни в положении, известном обитателям последнего. Ядро флота Нельсона было в пятидесяти милях от Кадикса за два дня до Трафальгара, и только малый отряд его наблюдал за гаванью, находясь поблизости от нее. Союзный флот начал сниматься с якоря в 7 часов утра, и Нельсон, даже при тогдашних условиях, узнал об этом уже к 9.30 утра. Английский флот на этом расстоянии представлял весьма серьезную опасность для неприятеля. Кажется возможным, при существовании в наши дни подводных телеграфов, что силы, блокирующие различные порты вдоль всего побережья Соединенных Штатов и находящиеся вблизи берега и вдали от него, могут установить между собою телеграфную связь и быстро приходить на помощь друг другу; и если бы вследствие какой-нибудь счастливой военной комбинации один отряд подвергся бы атаке превосходящих сил, то не смог бы дать знать о том другим и отойти для соединения с ними.

Допуская же, что такая блокада какого-либо порта будет однажды прорвана, а осуществляющие ее суда отогнаны, то уже на следующий день телеграф сможет разнести по всему свету извещение о ее восстановлении. Для избежания таких блокад нужно иметь силу, которая бы во всякое время могла представить для блокирующего флота такую опасность, чтобы он никоим образом не мог оставаться на месте. Тогда нейтральные суда, за исключением груженных военной контрабандой, смогут входить в порт и выходить из него свободно и поддерживать торговые сношения страны с внешним миром.

Могут утверждать, что при большой протяженности береговой линии Соединенных Штатов блокада всего побережья их не может быть эффективной. Никто не согласится с этим с большей готовностью, чем офицеры, которые помнят, как поддерживалась блокада одного только южного побережья. Но при теперешнем состоянии нашего военного флота и, можем мы добавить, с усилением его в пределах, уже предусмотренных правительством[16], попытки блокировать Бостон, Нью-Йорк, Делавэр, Чезапик и Миссисипи, – другими словами, большие центры ввоза и вывоза, – не потребуют от любой из великих морских держав усилий бо́льших, чем предпринимавшиеся ими ранее. Англия блокировала одновременно Брест, Бискайское побережье, Тулон и Кадикс, когда в гаванях этих портов находились сильные эскадры. Правда, в случае такой блокады нейтральные торговые суда смогут тогда заходить в другие порты Соединенных Штатов, не названные выше; но какие изменения путей транзитной торговли страны, какие перебои в снабжении, какой недостаток транспортных средств, доков, лихтеров и складов вызовет подобное вынужденное перемещение импортных операций в другие порты! Разве это не вызовет денежных потерь и страданий? А когда с большими жертвами и издержками это зло отчасти будет исправлено, неприятель может закрыть новые отдушины для торговли, как он закрыл старые. Население Соединенных Штатов, конечно, не будет умирать с голоду, но может подвергнуться тяжелым страданиям. А что касается предметов, составляющих военную контрабанду, то разве нет основания опасаться, что возможны непредвиденные случаи, при которых Соединенные Штаты не в состоянии обойтись без них?

Рассмотренный вопрос есть именно один из тех, в котором должно сказаться влияние правительства, выражающееся в создании для нации такого военного флота, который, если и не способен сам достигать отдаленных стран, то, по крайней мере, способен обеспечить свободный доступ в свои главные порты. Взоры нашей страны были в течение четверти столетия отвращены от моря; результаты такой и противоположной политики будут показаны на примерах Франции и Англии. Не настаивая на полном параллелизме между положением Соединенных Штатов и этих двух стран, можно смело сказать, что для благосостояния всей страны существенно, чтобы внешние войны по возможности не отражались на торговле и коммерции. Для того, чтобы достигнуть этого, надо заставить неприятеля держаться не только вне наших портов, но и далеко от наших берегов[17].

Может ли такой военный флот быть создан без восстановления торгового судоходства? Это сомнительно. История показала, что морская сила чисто военного характера может быть создана только деспотом, как это и было сделано Людовиком XIV; и история же показала, что его флот, казавшийся таким прекрасным, исчез, как увядает растение, не имеющее корней. Но при представительном образе правления всякие военные ассигнования должны поддерживаться сильной группировкой, убежденной в их необходимости. Такой заинтересованности в морской силе не существует и не может существовать без воздействия правительства. Как такое торговое судоходство должно быть создано, – субсидиями ли или свободной торговлей, постоянным ли введением возбуждающих средств или свободными движениями на открытом воздухе, – это вопрос не военный, а экономический. Даже если бы Соединенные Штаты имели большое национальное торговое судоходство, то все же нельзя быть уверенным, что это повлекло бы за собой создание достаточного военного флота; расстояние, отделяющее их от других великих держав, с одной стороны, является защитой, но с другой – также и ловушкой. Предпосылки создания военного флота в Соединенных Штатах, если таковые вообще имеются, вероятно, зреют сейчас на центрально-американском перешейке. Будем надеяться, что он родится не слишком поздно.

Здесь заканчивается общее рассмотрение главных элементов, которые благоприятно или неблагоприятно влияют на рост морской силы наций. Наша цель сводилась сначала к рассмотрению этих элементов в их естественном – полезном или вредном воздействии и затем в иллюстрировании выводов частными примерами и опытом прошлого. Такое рассмотрение, хотя и несомненно охватывающее более широкий круг вопросов, все-таки относится главным образом к области стратегии, не затрагивая тактики. Соображения и принципы, которые входят в такое рассмотрение, принадлежат к неизменяемому или неизменяющемуся порядку вещей, оставаясь по своим причинам и следствиям одинаковыми из века в век. Они принадлежат, так сказать, к естественному порядку вещей, об устойчивости которого так много говорят в наши дни, тогда как тактика, пользующаяся орудиями, изготовленными руками человека, принимает участие в изменениях и прогрессе человеческого рода из поколения в поколение. Время от времени тактическая надстройка должна изменяться или совершенно сноситься; но старые основания стратегии остаются столь постоянными, как будто покоятся на скале. Ниже мы займемся исследованием общей истории Европы и Америки, со специальными ссылками на влияние, оказываемое на эту историю и на благосостояние народа морскою силой, в широком смысле слова. Время от времени, когда представится случай, мы будем стараться напомнить и подкрепить общие уроки истории частными иллюстрациями. Общий характер нашего исследования будет поэтому стратегический, в том широком определении морской стратегии, которое уже приводилось и принято нами. «Морская стратегия имеет целью основать, поддерживать и увеличивать как в мирное, так и в военное время морское могущество страны». Что же касается отдельных сражений, то, охотно допуская, что изменение деталей сделало устарелыми многие преподанные ими уроки, мы сделаем попытку показать, где применение или забвение истинных общих принципов привело к решительным результатам; в прочих равных условиях мы будем предпочитать те сражения, связь которых с именами выдающихся офицеров позволяет предположить, что они могут показать, насколько правильны тактические идеи, усвоенные в том или другом веке и в том или другом флоте. В тех случаях, когда можно провести параллели между действием древних и современных видов оружия, мы будем стараться извлечь из них возможные уроки, не делая чрезмерного ударения на сходных моментах. Наконец, надо помнить, что при всех переменах природа человека остается в значительной мере неизменной; во всяком случае, при всех количественных и качественных различиях параллель всегда можно провести.

Глава II. Состояние Европы в 1660 г. – Вторая англо-голландская война (1665–1667). – Морские сражения: при Лоустофте (Lowestoft) и Четырехдневное

Начало нашего исторического исследования приходится, в общих чертах, на середину семнадцатого столетия. Начнем с 1660 г., в мае месяце которого произошла реставрация и Карл II вступил на английский престол. В марте месяце следующего года, после смерти кардинала Мазарини, Людовик XIV собрал своих министров и сказал им: «Я созвал вас, чтобы сказать, что до сих пор я считал за благо доверять покойному кардиналу управление моими делами; в будущем же я сам буду моим первым министром. Я объявляю, что ни один декрет не будет издан иначе, как по моему указанию, и я приказываю государственным секретарям и главному интенданту финансов ничего не подписывать без моего повеления». Установленное таким образом личное правление короля продолжалось фактически свыше полустолетия.

В следующем году совершается вступление в новую стадию национальной жизни – после более или менее продолжительного периода расстройства – двух государств, которые, при всех различиях между ними, с переменным успехом занимали первые места в морской истории современной Европы и Америки, т. е., в общем, в морской истории всего мира. Морская история, однако, представляет только один фактор возвышения и упадка наций, которые называются их историей; и если упустить из виду другие факторы, с которыми этот первый фактор так тесно соприкасается, то получится искаженное представление об его важности (либо преувеличенное, либо наоборот). И настоящее исследование предпринято нами именно в том убеждении, что важность этого фактора в наши дни сильно недооценивается, если не совсем утеряна из виду народами, не связанными с морем, и в частности народом Соединенных Штатов.

События 1660 г. произошли вскоре за великим урегулированием европейских дел, придавшим форму договора результатам всеобщей войны, известной в истории под названием Тридцатилетней. Мы имеем в виду Вестфальский, или Мюнстерский, договор, заключенный в 1648 г. В нем независимость голландских Соединенных Провинций, практически обеспеченная задолго до того, получила формальное признание Испании; за ним последовал в 1659 г. Пиренейский трактат между Францией и Испанией, – и оба они обеспечили Европе состояние общего внешнего мира, за которым суждено было последовать серии почти всеобщих войн, продолжавшихся до тех пор, пока жил Людовик XIV, – войн, которые должны были произвести глубокие изменения в карте Европы; войн, результатом которых одни государства должны были подняться, другие – прийти в упадок, и все должны были претерпеть крупные изменения территориального или политического характера. В этих результатах морская сила, прямо или косвенно, принимала большое участие.

Мы должны сначала взглянуть на общее состояние европейских государств в то время, с которого начинается наше повествование. В борьбе, растянувшейся почти на столетие и конец которой отмечен Вестфальским миром, королевская фамилия, известная под названием австрийского дома, была большой, подавляющей силой, грозной для всех других. В течение долгого царствования императора Карла V, который отрекся от престола за столетие до этого, глава этого дома носил короны как Австрии, так и Испании, следствием чего было владение – наряду с другими территориями – теми странами, которые мы называем теперь Голландией и Бельгией, а также преобладающее влияние в Италии. После его отречения две великие монархии, Австрия и Испания, разделились; но хотя ими правили различные лица, они все еще принадлежали одной и той же фамилии и проявляли то единство цели и взаимные симпатии, которые характеризовали династические связи в этом и следующих столетиях. К этим связям присоединялась еще и общность религии.

В течение столетия, предшествовавшего Вестфальскому миру, распространение фамильной власти и исповедуемой религии было важнейшим мотивом политических действий. Это был период великих религиозных войн, которые поднимали нацию против нации, княжество против княжества и, часто, в одной и той же нации партию против партии. Религиозное преследование было причиной возмущения протестантских Голландских Провинций против Испании, которое окончилось, после восьмидесяти лет более или менее постоянной войны, признанием их независимости. Религиозные несогласия, приводившие по временам к гражданской войне, поглощали внимание Франции в течение большей части того же периода и оказали глубокое влияние не только на ее внутреннюю, но и внешнюю политику. Это было время Варфоломеевской ночи, религиозного убийства Генриха IV, осады Ларошели, постоянных интриг между римско-католической Испанией и французскими приверженцами римско-католической церкви. Когда религиозный мотив, действовавший в сфере, к которой он, естественно, не принадлежит и в которой он не имеет законного места, умер, – политические нужды и интересы государств стали приобретать должное значение; не то, чтобы раньше они совершенно упускались из виду, но религиозная вражда либо ослепляла глаза государственных деятелей, либо сковывала их активность. Естественно, что во Франции, бывшей одним из наиболее пострадавших от религиозных страстей государств вследствие численности и характера протестантского меньшинства, – эта реакция проявилась прежде всего и сильнее всего. Для Франции, расположенной между Испанией и германскими государствами, среди которых Австрия занимала первое место, не имея соперников, внутреннее единение и обуздание могущества австрийского дома являлось насущной потребностью ее политического существования. К счастью, провидение дало ей, почти одного за другим, двух великих правителей: Генриха IV и Ришелье, – людей, в которых религиозность не переходила в ханжество и которые, когда им приходилось считаться с религией в сфере политики, делали это как господа, а не как рабы. Под их управлением французская политика получила определенное направление, которое Ришелье сформулировал как традицию и которое в общих чертах можно охарактеризовать следующими моментами: 1) внутреннее объединение королевства, умеряющее или подавляющее религиозную борьбу и централизующее власть в короле; 2) сопротивление могуществу австрийского дома, которое с необходимостью влекло за собой союз с протестантскими германскими государствами и с Голландией; 3) расширение границ Франции на восток за счет главным образом Испании, которая тогда владела не только современной Бельгией, но и другими провинциями, ныне давно уже присоединенными к Франции, и 4) создание и развитие большой морской силы, с целью увеличения богатства королевства и направленной главным образом для опоры против наследственного врага Франции – Англии, для чего опять-таки нужно было иметь в виду союз с Голландией.

Такова была в общих чертах политика, данная выдающимися гениями государственного искусства в руководство стране, народ которой, не без причины, считал, что он является наиболее совершенным представителем европейской цивилизации и двигателем прогресса, соединяя политическое развитие страны с индивидуальным. Эта традиция, усвоенная Мазарини, была перенята от него Людовиком XIV; впоследствии мы увидим, насколько он был верен ей и каковы были результаты его деятельности во Франции. Заметим, между прочим, что морская сила была одним из этих четырех элементов, необходимых для величия Франции; и так как для достижения второго и третьего фактически употреблялись одни и те же средства, вследствие чего они сливались в один, то можно сказать, что морская сила являлась одним из двух великих способов поддержания внешнего величия Франции. Англия на море, Австрия на суше указывали направление для усилий Франции.

Что касается состояния Франции в 1660 г. и ее готовности двигаться вперед по пути, намеченному Ришелье, то можно сказать, что внутренний мир был обеспечен, могущество знати полностью сломлено, религиозная вражда затихла; Нантский эдикт о веротерпимости был все еще в силе, тогда как оставшиеся недовольные протестанты были усмирены силою оружия. Вся власть была абсолютно сосредоточена в руках короны. В других отношениях, хотя королевство находилось в состоянии мира, положение было менее удовлетворительно. Практически не было флота; торговля – внутренняя и внешняя – не процветала; финансы были в беспорядке; армия мала.

Испания, – нация, перед которой все другие трепетали менее чем столетие тому назад, – теперь давно уже находилась в упадке и едва ли представляла грозную силу; слабость центральной власти распространилась на все области управления. Но территория ее все еще была велика. Испанские Нидерланды по-прежнему принадлежали ей; она удерживала Неаполь, Сицилию и Сардинию; Гибралтар не попал тогда еще в руки Англии; ее обширные владения в Америке, за исключением Ямайки, завоеванной англичанами за несколько лет перед тем, были еще не тронуты. О состоянии ее морской силы как в области торгового, так и в области военного флота уже говорилось выше. За много лет до этого Ришелье заключил с Испанией временный союз, в силу которого она предоставила в его распоряжение сорок кораблей; но плохое состояние этих кораблей, по большей части плохо вооруженных и плохо руководимых, заставило вернуть их в Испанию. Военный флот Испании находился тогда в полном упадке, и слабость его не укрылась от проницательного взора кардинала. Столкновение между испанской и голландской эскадрами в 1639 г. в высшей степени ясно показывает состояние деградации, до которого опустился этот некогда гордый флот.

«В этот раз ее военный флот, – говорится в рассказах об этом событии, – получил один из тех ударов, которые в ходе этой войны низвели ее с высокого положения владычицы морей обоих полушарий до унизительного положения среди морских держав. В то время король снаряжал сильный флот, чтобы перенести войну к берегам Швеции, и с этой целью повелел выслать из Дюнкерка подкрепление людьми, а также продовольствие. В соответствии с этим, флот вышел в море, но был атакован Ван Тромпом, захватившим некоторые суда в плен и заставившим остальные ретироваться назад в гавань. Вскоре после того Тромп захватил три английских (нейтральных) судна, перевозившие 1070 испанских солдат из Кадикса в Дюнкерк; он снял с них солдат, но отпустил суда. Оставив семнадцать кораблей для блокады Дюнкерка, Тромп, с остальными двенадцатью, вышел навстречу неприятельскому флоту, который вскоре был замечен входившим в Дуврский канал в числе шестидесяти семи вымпелов; на судах находилось две тысячи солдат. Тромп, по присоединении к нему де Витта с еще четырьмя судами, со своими малыми силами сделал решительное нападение на неприятеля. Сражение продолжалось до четырех часов пополудни, после чего испанский адмирал укрылся в Доунсе. Тромп решил возобновить сражение, если он выйдет оттуда, но Оквендо (Oquendo) со своим сильным флотом, многие из судов которого имели от шестидесяти до ста орудий, допустил, чтобы его блокировали. В это время английский адмирал сообщил Тромпу, что он имеет приказ присоединиться к испанцам, если он начнет против них враждебные действия. Тромп послал на родину за инструкциями, и вмешательство Англии послужило только к вызову из Голландии громадных морских сил. К Тромпу было выслано подкрепление из девяноста шести кораблей и двенадцати брандеров, и он получил приказание начать атаку. Отрядив отдельную эскадру для наблюдения за англичанами и для нападения на них, если они будут помогать испанцам, он начал сражение, застигнутое густым туманом, под покровом которого испанцы обрезали свои якорные канаты и обратились в бегство. Многие из бежавших судов, державшихся слишком близко берега, сели на мель, а большая часть остальных, пытавшихся уйти от голландцев, были потоплены, захвачены в плен или прогнаны к французскому берегу. Никогда победа не была более полной»[18].

Когда флот действует таким образом, то это значит, что он потерял всякую гордость и достоинство; но флот этот только разделял участь общего упадка Испании, вес которой в европейской политике с тех пор все более и более уменьшался.

«При всем блеске своего двора и языка, – Говорит Гизо, – испанское правительство само чувствовало свою слабость и старалось скрыть ее своею неподвижностью. Филипп IV и его министр, уставшие бороться только для того, чтобы быть побежденными, заботились лишь об обеспечении мира и старались устранить все вопросы, могущие вызвать с их стороны усилия, на которые они чувствовали себя неспособными. Разделенный и теснимый австрийский дом имел даже меньше честолюбия, чем могущества, и помпезная инертность сделалась политикой преемников Карла V, за исключением тех случаев, когда уклониться от действия было абсолютно невозможно»[19].

Такова была Испания того времени. Та часть испанских владений, которые были тогда известны как Нидерланды, или римско-католические Нидерланды (современная Бельгия), была обильным источником несогласий между Францией и ее естественным союзником – Голландской республикой. Это последнее государство, официально называвшееся Соединенными Провинциями, достигло тогда апогея своего влияния и могущества, – могущества, основанного, как уже было разъяснено выше, исключительно на море и на использовании этого элемента великим морским и коммерческим гением голландского народа. Один недавно умерший французский автор следующим образом описывает торговую и колониальную деятельность этого народа в начале царствования Людовика XIV; народ этот, более чем любой народ современности, за исключением одного английского, показал, как дары моря могут привести к богатству и могуществу страну, по существу, слабую и лишенную природных ресурсов.

«Голландия сделалась Финикией новых времен. Владея Шельдой, Соединенные Провинции лишили Антверпен выхода к морю и унаследовали торговое могущество этого богатого города, который один венецианский посол в пятнадцатом столетии сравнил с Венецией. Кроме того, они приняли в свои главные города работников из Нидерландов, которые бежали от испанского насилия над совестью. Мануфактуры платья, полотняных материй и т. п., дававшие занятия 600 тысячам душ, открыли новые источники доходов для народа, прежде довольствовавшегося торговлей сыром и рыбой… А уже одно рыболовство обогащало его. Сельдяной промысел кормил почти пятую часть населения Голландии, давая 300 тысяч тонн соленой рыбы и принося более восьми миллионов франков ежегодного дохода.

Морское и коммерческое могущество республики развивалось быстро. Только лишь торговый флот Голландии насчитывал 10 тысяч судов, 168 тысяч моряков и кормил 260 тысяч человек жителей. Голландия завладела большей частью европейской транзитной торговли, а после заключения мира присоединила к этому перевозку всех товаров между Америкой и Испанией и французскими портами: при этом импорт ее оценивался в тридцать шесть миллионов франков. Северные страны: Бранденбург, Дания, Швеция, Московия, Польша, доступ к которым был открыт Провинциям через Балтику, являлись для последних рынком с безграничными возможностями. Они поддерживали эти страны, продавая там различные товары и покупая продукты Севера – пшеницу, лес, медь, пеньку и меха. Общая стоимость товаров, ежегодно перевозившихся на голландских судах во всех морях, превышала один миллиард франков. Употребляя выражение того времени, голландцы стали возчиками всех морей»[20].

Таким развитием своей морской торговли республика была обязана колониям. Она имела монополию на все продукты Востока. Она доставляла в Европу ежегодно на шестнадцать миллионов франков продуктов и пряностей из Азии. Могущественная Ост-Индская компания, организованная в 1602 г., основала в Азии империю из владений, отнятых у Португалии. Завладев около 1650 г. мысом Доброй Надежды, который являлся промежуточной стоянкой для ее судов, она господствовала на Цейлоне и на Малабарском и Коромандельском берегах. Она сделала Батавию своей столицей и распространила свою торговлю до Китая и Японии. Между тем Вест-Индская компания, – более быстро выросшая, но менее долговечная, – снарядила восемьсот военных и торговых кораблей. Она использовала их для ликвидации остатков португальского могущества на побережье Гвинейского залива, а также Бразилии.

Соединенные Провинции превратились, таким образом, в склад, где собирались продукты всех наций.

Колонии голландцев были в это время рассеяны по всем восточным морям – в Индии, Малакке, на Яве, на Молуккских островах и в различных частях обширного архипелага, лежащего к северу от Австралии. Они имели владения на западном берегу Африки, и колония Новый Амстердам тогда еще оставалась в их руках. В Южной Америке голландская Вест-Индская компания владела почти тремястами миль бразильского побережья к северу от Бахии; но значительная часть его незадолго до этого ускользнула из ее рук.

Соединенные Провинции были обязаны значением и силой своему богатству и своим флотам. Море, которое бьется об их берега, подобно остервенелому врагу, было покорено и сделалось полезным слугой; земле суждено было привести их к падению. Шла долгая и суровая борьба с врагом, более жестоким, чем море, – с Испанским королевством; борьба эта закончилась удачно для Голландской республики, что, казалось, сулило ей покой и мир; но именно теперь пробил последний час республики.

До тех пор, пока могущество Испании оставалось непоколебленным или, по крайней мере, достаточно велико для поддержания того страха, который оно так долго внушало, Англия и Франция, пострадавшие от испанских угроз и интриг, были заинтересованы в сохранении силы и независимости Соединенных Провинций. Когда Испания пала, – и повторные унижения показали, что ее слабость была действительная, а не кажущаяся, – другие побуждения заняли место страха. Англия стремилась захватить торговлю Голландии и отнять у нее владычество над морями; Франция желала испанских Нидерландов. Соединенные Провинции имели основание сопротивляться и той и другой.

Под ударами объединенных нападений двух соперничавших наций внутренняя слабость Соединенных Провинции скоро почувствовалась и сделалась заметной. Беззащитные против атак с суши и возглавляемые правительством, неспособным использовать в борьбе все силы народа и в особенности держать страну в состоянии боевой готовности, малочисленная нация и республика должны были пасть с большей быстротой, чем возвысились. Но однако в 1660 г. пока еще никаких признаков близкого падения не замечалось. Республика все еще стояла в первом ряду великих держав Европы.

Если в 1654 г. война с Англией показала состояние неготовности, поразительное для военного флота, который так долго унижал гордую Испанию на морях, то, с другой стороны, Провинции в 1657 г. дали эффективный отпор посягательствам Франции на их торговлю; а год спустя «вмешательством в балтийский конфликт между Данией и Швецией они помешали последней занять на Севере преобладающее положение, что было бы гибельным для них. Они принудили ее оставить открытым вход в Балтику, господами которой продолжали оставаться, так что ни один флот не был способен оспаривать у них контроль над водами последней. Превосходство их флота, доблесть их войск, искусство и твердость их дипломатии заставили признать престиж их правительства. Ослабленные и униженные последней английской войной, они снова заняли место в ряду великих держав. В этот момент в Англии произошла реставрация, и Карл II вступил на престол».

Об общем характере правительства уже говорилось, и здесь необходимо только вкратце напомнить о нем. Это была плохо связанная конфедерация, управляемая сословием, которое с достаточной точностью может быть названо коммерческой аристократией; ей была свойственна вся политическая робость этого класса, подвергающегося такому большому риску в войне. Эти два фактора – соперничество между отдельными провинциями и коммерческий дух – оказывали на военный флот гибельное влияние. Он не содержался надлежащим образом в мирное время, и в этом флоте, который представлял собой скорее морскую коалицию, чем соединенный флот, существовало то же соперничество; к тому же офицерам недоставало подлинного воинского духа. Вероятно, никогда не существовало народа более героического, чем голландцы; летописи голландских морских сражений дают примеры отчаянной предприимчивости и выносливости, ни превосходящих которые, ни даже равных им не было, конечно, проявлено никогда и нигде, но те же летописи содержат также примеры дезертирства и дурного поведения, которые показывают недостаток военного духа, обусловленный, очевидно, недостатком профессиональной гордости и подготовки. Эта профессиональная подготовка едва ли существовала в каком-либо флоте того времени, но в монархических странах она заменялась в значительной мере духом военной касты.

Остается еще заметить, что правительство, довольно слабое вследствие вышеизложенных причин, было еще слабее от разделения народа на две большие партии, горячо ненавидевшие друг друга. Одна из них, партия купцов (бургомистры), бывшая тогда у власти, одобряла описанное выше конфедеративное устройство республики; другая желала монархического режима под скипетром Оранского дома. Республиканская партия желала союза с Францией и сильного флота; оранжистская партия тяготела к Англии, с королевским домом которой принц Оранский был в тесном родстве, и желала сильной армии. При этой системе правления и при малочисленности населения Соединенные Провинции, с их огромным богатством и активной внешней деятельностью, походили в 1660 г. на человека, поддерживаемого возбуждающими средствами. Фиктивное могущество не может продолжаться бесконечно; но достоин удивления факт, что это маленькое государство, численно значительно слабейшее, чем Англия или Франция, выдержало нападение каждой из них в отдельности и двухлетнюю войну с ними обеими, причем не только не было уничтожено, но даже не потеряло своего места в Европе. Оно обязано этим поразительным результатом частично искусству одного или двух людей, но главным образом своей морской силе.

Положение Англии, в смысле ее готовности вступить в предстоящую борьбу, отличалось от положения как Голландии, так и Франции. Хотя правление ее было монархическим и большая часть реальной власти находилась в руках короля, последний не мог направлять политику королевства исключительно по своему усмотрению. В отличие от Людовика, король должен был считаться с настроением и желаниями своего народа. То, что Людовик приобретал для Франции, он приобретал для самого себя; слава Франции была его славой. Карл заботился прежде всего о собственных выгодах, а затем уже о выгодах Англии, но, всегда помня о прошлом, он решился сделать все, чтобы избежать как участи отца, так и повторения собственного изгнания. Поэтому, когда опасность сделалась угрожающей, он уступил чувствам английской нации. Сам Карл ненавидел Голландию; он ненавидел ее как республику; он ненавидел ее правительство, потому что во внутренних делах оно было настроено против его родственников из Оранского дома; он ненавидел ее еще более потому, что в дни его изгнания республика, выполняя одно из условий мира с Кромвелем, изгнала его из своих пределов. Его влекла к Франции политическая симпатия правителя, стремившегося к абсолютной власти, а возможно также и склонность к римско-католической религии, но в особенности деньги, выплачивавшиеся Людовиком и частично освободившие его от контроля парламента. Следуя этим личным стремлениям, Карл должен был считаться с некоторыми ярко выраженными желаниями своего народа. Принадлежа к той же расе, что и голландцы, и находясь в аналогичных условиях, англичане ожесточенно соперничали с ними, добиваясь контроля над морем и торговлей; так как в то время голландцы в этой области шли впереди, то это еще больше ожесточало и озлобляло англичан.

Особой причиной недовольства являлась деятельность Голландской Ост-Индской компании, «которая претендовала на монополию торговли с Востоком и заставила правителей отдаленных стран, с которыми она заключила договоры, закрыть доступ в их государства представителям других наций, которые таким образом исключались из торговли не только с голландскими колониями, но и со всей территорией Индии». Сознавая превосходство собственного могущества, англичане желали также установить контроль над политикой Голландии и в дни Английской республики даже пытались принудить ее к унии. Зависть и враждебность народа к Голландии способствовали осуществлению желаний короля, особенно потому, что Франция в течение ряда лет не была сильна на континенте. Как только, однако, агрессивная политика Людовика XIV была осознана повсюду, английский народ, как знать, так и общины, почувствовал, что главную опасность для них представляет Франция, подобно тому как столетие назад подобную опасность представляла Испания. Передача испанских Нидерландов (Бельгии) Франции означала бы начало подчинения ей Европы и в особенности была бы ударом для морской силы и Голландии и Англии, ибо нельзя было предположить, чтобы Людовик позволил Шельде и Антверпенскому порту оставаться закрытыми, какими они были тогда по трактату, вырванному Голландией у ослабевшей Испании. Открытие этого великого города для купцов других стран явилось бы одинаковым ударом для Амстердама и для Лондона. С возобновлением наследственной вражды к Франции начали сказываться узы родства; вновь вспомнили о прежнем союзе против тирании Испании, и сходство религиозных верований, представлявшее тогда все еще сильный импульс, способствовало сближению и совместным действиям обоих государств. В то же время огромные и систематические усилия Кольбера, направленные к расширению французской торговли и военного флота, возбудили ревность обеих морских держав; соперницы между собой, они инстинктивно обратились против третьей державы, посягавшей на их господство. Карл был не в состоянии сопротивляться давлению своего народа, побуждаемого всеми этими мотивами; войны между Англией и Голландией прекратились и после смерти Карла сменились тесным союзом.

Хотя в 1660 г. торговля Англии была менее обширна, чем торговля Голландии, флот первой превосходил флот второй, – особенно по своей организации и эффективности действий. Суровое правление Кромвеля, основанное на военной силе, наложило свой отпечаток как на флот, так и на армию. Имена нескольких высших офицеров протектора, среди которых особенно выделяется Монк, можно найти в летописях первой из войн с Голландией, происходивших при Карле. Это превосходство в направлении и дисциплине постепенно исчезло под разлагающим влиянием придворного фаворитизма, процветавшего при развратном дворе, и Голландия, которая в 1665 г. в общем терпела на море поражение от одной Англии, в 1672 г. успешно сопротивлялась объединенным флотам Англии и Франции. Что касается материальной части трех флотов, то, по имеющимся сведениям, французские суда имели большее водоизмещение, чем английские, относительно к весу артиллерии и припасов; поэтому, при полной нагрузке, орудия их оказывались на более высоком уровне. Кроме того, их корпуса имели более удобную форму. Эти преимущества являлись естественным следствием обдуманного и систематического порядка, восстановления французского флота, пришедшего было в упадок, и позволяют нам надеяться на будущее, ибо наш флот находится сейчас в аналогичном состоянии. Корабли Голландии, вследствие характера ее берегов, были более плоскодонными и имели менее глубокую осадку, таким образом были способны, в случае необходимости, находить убежище между отмелями; но зато по той же причине они менее мореходны и остойчивы, чем суда других наций.

Таким образом, насколько возможно коротко, мы очертили условия, степень могущества и задачи, которые определяли и направляли политику четырех главных приморских государств того времени – Испании, Франции, Англии и Голландии. С точки зрения морской истории, они имеют наибольшее значение и о них придется упоминать чаще всего; но так как другие государства оказывали сильное влияние на ход событий, а наша цель не исчерпывается только морской историей, но состоит в оценке влияния морской и торговой силы на ход всеобщей истории, то необходимо описать вкратце положение остальной Европы. Америка тогда еще не начала играть выдающейся роли на страницах истории или в политике кабинетов.

Германия была тогда разделена на множество мелких владений, среди которых возвышалась Австрийская империя. Политика меньших государств менялась, и Франция стремилась объединить как можно большее число их под своим влиянием, следуя своей традиционной оппозиции к Австрии. В то время как Франция действовала против Австрии с одной стороны – с другой ей постоянно угрожали нападения Турецкой империи, все еще могущественной, хотя и приходившей в упадок. Франция издавна склонялась к дружественным отношениям с Турцией не только для опоры против Австрии, но и из желания увеличить свою торговлю с Левантом. Кольбер, неустанно заботившийся о морской силе Франции, был расположен к этому союзу. Следует помнить, что Греция и Египет были тогда частями Турецкой империи.

Пруссии, какой она известна теперь, тогда не существовало. Фундамент будущего королевства закладывался тогда курфюрстом Бранденбурга, сильного малого государства, которое еще не было способно существовать совершенно самостоятельно, но уже тщательно избегало положения формальной зависимости. Польское королевство со своим слабым и неустойчивым правительством продолжало оставаться чрезвычайно беспокойным и важным фактором в европейской политике и держало все государства в состоянии постоянного напряжения, ибо каждое из них опасалось, что какой-нибудь непредвиденный поворот событий в этой стране пойдет на пользу сопернику. Поддержание самостоятельности и силы Польши было традиционной политикой Франции. Звезда России еще не взошла. Она уже вступала, но еще не совсем вступила в круг европейских государств и их жизненных интересов. Она и другие державы, граничившие с Балтикой, естественно соперничали за преобладание на этом море, представлявшем большой интерес и для других государств, особенно для морских, как основной источник разного рода материалов для флота. Швеция и Дания находились в это время в состоянии постоянной вражды и в обычных тогда конфликтах всегда примыкали к противным сторонам. Уже в течение немногих лет до того и в первых войнах Людовика XIV Швеция была большей частью в союзе с Францией; ее ориентация вообще была французской.

При вышеописанном общем состоянии Европы пружины, которые должны были приводить в движение различные колеса, были в руках Людовика XIV. Слабость его непосредственных соседей; большие ресурсы его королевства, нуждавшегося только в развитии; единство направления, являвшееся следствием его абсолютной власти; его собственный практический талант и неутомимое трудолюбие, которое в течение первой половины его царствования сочеталось с деятельностью нескольких исключительно одаренных министров, – все это способствовало тому, чтобы привести каждое правительство Европы в большую или меньшую от него зависимость и заставить его считаться с направлением политики Франции, если не следовать ей. Величие Франции было целью Людовика, для достижения которой ему надо было избрать один из двух путей – сухопутный или морской; не то чтобы один путь совсем исключал другой, но Франция, как ни могущественна она была тогда, все же не была достаточно сильна, чтобы двигаться с одинаковой скоростью по обоим этим путям.

Людовик избрал сухопутную экспансию. Он женился на старшей дочери Филиппа IV, тогдашнего короля Испании; и хотя по свадебному договору он отказался от всяких притязаний на наследство ее отца, ему было нетрудно найти причины для нарушения этого условия. Он придрался к техническим формальностям, чтобы аннулировать этот договор в отношении некоторых частей Нидерландов и Франш-Конте (Franche Comté), и вступил в переговоры с испанским двором о полной отмене его. Дело это было особенно важным, ибо наследник престола был настолько слаб здоровьем, что было очевидно, что австрийская династия испанских королей прекратится вместе с ним. Желание видеть на троне Испании французского принца – либо самого себя, что привело бы к объединению двух корон, либо одного из членов своей фамилии, что распространило бы власть Бурбонского дома по обе стороны от Пиренеев – было тем миражем, который во втором периоде царствования Людовика направлял его по ложному пути, приведшему к окончательному уничтожению морской силы Франции и к разорению ее народа, доведенного до нищеты. Людовику недоставало понимания того, что ему следовало считаться со всей Европой. С проектом занятия испанского трона нужно было обождать до его освобождения; но Людовик немедленно подготовился к наступлению на испанские владения, лежавшие к востоку от Франции.

Чтобы достигнуть этой цели наверняка, он лишил Испанию возможных союзников с помощью искусных дипломатических интриг, изучение которых дало бы полезную иллюстрацию применения стратегии в области политики; но он сделал две серьезные ошибки, нанесшие большой вред морской силе Франции. Португалия отделилась от Испании лет за двадцать до этого времени, но испанская корона не отказалась от притязаний на нее. Людовик полагал, что в случае осуществления этих притязаний Испания сделалась бы слишком сильной для того, чтобы позволить ему легко достигнуть намеченной цели. Наряду с другими средствами помешать этому он намечал брак Карла II с инфантой португальской, в результате которого Португалия уступила бы Англии Бомбей в Индии и Танжер в Гибралтарском проливе, считавшийся великолепным портом. Таким образом, в своем стремлении к экспансии на суше французский король пригласил Англию в Средиземное море и побуждал ее к союзу с Португалией. Последнее было тем более курьезно, что Людовик уже предвидел падение испанского королевского дома и должен был бы скорее желать объединения королевств полуострова. В результате Португалия сделалась зависимым форпостом Англии и осталась им до дней Наполеона. В самом деле, при условии независимости от Испании она оказывалась слишком слабой для того, чтобы не быть под контролем державы, господствующей на море и в отношении которой она является особенно уязвимой. Людовик, продолжая поддерживать ее против Испании, обеспечил ей независимость. Он вмешивался также в дела Голландии и заставил ее вернуть Бразилию, которую она отняла у Португалии.

С другой стороны, Людовик добился от Карла уступки Дюнкерка (на Канале), который был захвачен и использован Кромвелем. Эта уступка была сделана за деньги и должна считаться непростительной с морской точки зрения. Дюнкерк был предмостным укреплением Англии, расположенным во Франции; в руках Франции он сделался базой каперов, грозой для торговли Англии в Канале и Северном море. Когда морское могущество Франции стало приходить в упадок, Англия рядом трактатов настояла на разоружении укреплений Дюнкерка, бывшего, можно сказать, базой знаменитого Жана Барта и других великих французских приватиров.

Между тем величайший и умнейший из министров Людовика XIV, Кольбер, прилежно созидал ту систему управления, которая, увеличивая и твердо упрочивая благосостояние государства, должна была вернее привести его к величию и процветанию, чем все эффектные предприятия короля. Мы не должны здесь касаться деталей, относящихся к внутреннему развитию королевства, и потому упомянем только, что он уделял много внимания развитию производительных сил как в земледелии, так и в мануфактурах. На море же он повел искусную политику агрессии против торговли и судоходства Голландии и Англии, результаты которой сказались очень быстро. Были образованы большие торговые компании, направлявшие французскую предприимчивость к Балтике, Леванту, Ости Вест-Индии; таможенные правила были изменены в целях поощрения французских мануфактур и для облегчения устройства складов товаров в больших портах; этими средствами надеялись достигнуть того, чтобы Франция заняла место Голландии в качестве товарного склада для всей Европы, – функция, для выполнения которой географическое положение ее было чрезвычайно благоприятно; вместе с тем сбор с иностранного судоходства, премии судам отечественной постройки и обдуманные строгие декреты, дававшие французским судам монополию торговли с колониями, – все это способствовало росту торгового флота Франции. Англия немедленно ответила контрмерами; Голландия же, положение которой было более угрожаемым, так как она имела меньшие природные ресурсы и бо́льшую транзитную торговлю, чем Англия, некоторое время ограничивалась протестами; но три года спустя она также прибегла к репрессиям. Однако Кольбер, полагаясь на огромное превосходство Франции как действительного и, еще более, как возможного товаропроизводителя, не боялся неуклонно двигаться по намеченному пути, который, ведя к созданию большого торгового флота, должен был стать широкой основой и для военного флота, строительство которого форсировалось и другими государственными мероприятиями. Благосостояние страны быстро росло. В конце двенадцатого года деятельности Кольбера все разбогатело и расцвело в государстве, финансы и флот которого находились в состоянии крайнего расстройства, когда он вступил в управление ими.

«При нем, – говорит один французский историк, – Франция росла в мире, как она росла раньше в войне… Война тарифов и премий, искусно проводимая им, имела целью свести к справедливым границам безмерный рост коммерческого и морского могущества, которое Голландия присвоила себе за счет других наций, и помешать стремлениям Англии, горевшей желанием вырвать у Голландии это превосходство для того, чтобы использовать его с еще большей опасностью для Европы. Сохранение мира в Европе и Америке было, казалось, в интересах Франции, но тайный голос – голос одновременно и прошлого и будущего – звал ее к воинственной деятельности на других берегах»[21].

Этот голос звучал в высказываниях Лейбница – одного из великих людей мира, который указывал Людовику, что обращение оружия Франции против Египта дало бы ей, с достижением господства на Средиземном море и контроля над восточной торговлей, победу над Голландией – бо́льшую, чем самая успешная кампания на суше; и что этот результат, обеспечив весьма необходимый мир внутри королевства, создал бы морскую силу, которая, в свою очередь, обеспечила бы Франции преобладание в Европе. Эта записка Лейбница призывала Людовика отказаться от преследования славы на суше и искать прочного величия Франции в создании большой морской силы, элементы которой, благодаря гению Кольбера, были уже в его руках.

Столетие спустя человек, более великий, чем Людовик, попытался возвеличить себя и Францию, встав на путь, который указывал Лейбниц; но Наполеон не имел, подобно Людовику, флота, соответствующего задуманным им целям. На проекте Лейбница мы остановимся подробнее при изложении событий до тех памятных дней, когда он был отклонен. Когда Людовик, в апогее развития своего королевства и флота, дошел до перекрестка путей, он избрал тот из них, который определял отказ Франции от господства над морями. Последствия этого решения, погубившего Кольбера и разрушившего благосостояние Франции, чувствовались из поколения в поколение, – в эпоху, когда грандиозный флот Англии, в ряде войн, очищал моря от своих соперников, упрочивая в тяжелых боях богатство островного королевства, уничтожал внешнюю торговлю Франции и подвергал ее вытекающим из этого бедствиям. Ложное направление, которое получила политика Франции во времена Людовика XIV, в дни его наследника отвратило также Францию от многообещавшей карьеры в Индии.

Между тем два морских государства, Англия и Голландия, хотя и смотрели на Францию одинаково недоверчиво, в то же время чувствовали все возраставшую взаимную ненависть, которая, заботливо вскормленная Карлом II, привела их к войне. Истинной причиной этой ненависти была, без сомнения, торговая конкуренция, и борьба возникла непосредственно из-за столкновений между торговыми компаниями. Военные действия начались на западном берегу Африки; и в 1664 г. английская эскадра, после подчинения расположенных там голландских станций, отплыла к Новому Амстердаму (ныне Нью-Йорк) и захватила его. Все это произошло до формального объявления войны в феврале 1665 г. Последняя, несомненно, пользовалась популярностью в Англии; инстинкт народа нашел выражение в словах Монка, который, как утверждают, сказал: «Не все ли равно, какой повод мы изберем? Сущность дела в том, что мы желаем захватить бо́льшую часть торговли, находящейся теперь в руках Голландии». И нет оснований сомневаться, что, несмотря на притязания торговых компаний, правительство Соединенных Провинций было бы радо избежать войны; способный человек, стоявший во главе его, слишком ясно видел деликатное положение, которое занимали они между Англией и Францией. Оно, однако, требовало поддержки от последней, в силу оборонительного трактата, заключенного в 1662 г. Людовик уступил этому требованию, но неохотно, и еще молодой французский флот практически не оказал голландцам никакой помощи.

Война между двумя морскими государствами была исключительно морская. В ходе ее состоялись три больших сражения: первое близ Ловестофта (Lowestoft), на Норфолькском берегу, 13 июня 1665 г.; второе, известное под именем Четырехдневного сражения в Дуврском канале и часто упоминаемое французскими авторами как сражение в Па-де-Кале, продолжалось с 11 по 14 июня 1666 г.; наконец, третье происходило близ Норд Форланда (North Foreland) 4 августа того же года. В первом и последнем из них Англия имела решительный успех; во втором – перевес остался за Голландией. И только одно это сражение будет обстоятельно описано нами, ибо только о нем одном дошли до нас подробные и связные рассказы, которые позволяют сделать ясный и точный тактический разбор его. В этих сражениях есть интересные черты, более приложимые к условиям настоящего времени, чем детали каких-либо устарелых тактических маневров.

В первом, Ловестофтском, сражении командующий голландским флотом Опдам, который был не моряк, а кавалерийский офицер, имел, кажется, весьма определенный приказ вступить в бой; самостоятельность решений, подобающая главнокомандующему военными силами на театре военных действий, не была доверена ему. Такое вмешательство в функции командира на суше или на море является одним из самых обычных искушений для правительства и обычно приводит к пагубным последствиям. Турвиль (Tourville), величайший из адмиралов Людовика XIV, был принужден, таким образом, рисковать всем французским флотом, вопреки собственному суждению; а столетие спустя большой французский флот ускользнул от английского адмирала Кейта (Keith) вследствие покорности последнего распоряжениям его непосредственного начальника, который лежал больным в порту.

В Ловестофтском сражении сначала был расстроен авангард голландского флота; а немного позже, когда один из младших адмиралов центра, которым командовал сам Опдам, был убит, экипаж его корабля охватила паника, и он отнял командование от офицеров и вывел корабль из сражения. Этому движению последовали двенадцать или тринадцать других кораблей, оставив большой разрыв в голландской линии. Случай этот показывает (как говорилось уже ранее), что дисциплина в голландском флоте и его офицерский состав стояли невысоко, несмотря на прекрасные боевые качества нации и вероятность того, что среди капитанов голландских кораблей было больше хороших моряков, чем среди английских. Природная стойкость и героизм голландцев не могли всецело возместить профессиональную гордость и чувство военной чести, воспитание которых составляет задачу серьезных военных учреждений.

Опдам, видя, что сражение принимает неблагоприятный для него оборот, кажется, решился на отчаянную попытку. Он попытался схватиться с кораблем главнокомандующего английским флотом, герцога Йоркского, брата короля, и взять его на абордаж. Это ему не удалось, и в отчаянной схватке, последовавшей затем, его корабль взорвался. Вскоре после того три, а по некоторым сведениям – четыре голландских корабля сошлись вместе, и эта группа была сожжена одним брандером; позднее три или четыре других корабля подверглись поодиночке той же участи. Голландский флот был теперь совсем расстроен и отступил под прикрытие эскадры Ван Тромпа (Van Tromp), сына знаменитого старого адмирала, который, в дни республики, плавал в Канале с голиком на грот-мачте.

Брандеры в эту войну играли весьма видную роль, несомненно более значительную, чем в войне 1653 г., хотя в обеих войнах они составляли принадлежность флота. Имеется большое, но поверхностное сходство между ролью прежнего брандера и назначением минного крейсера в современной войне. Страшный характер атаки, сравнительно малая величина судна, осуществляющего ее, и большие требования, предъявляемые к нервам нападающего, представляют главные пункты сходства. Резкие черты различия заключаются в сравнительной уверенности, с которой может быть управляем современный минный крейсер, чему отчасти противодействует аналогичное преимущество броненосца над старым линейным кораблем, и мгновенность действия торпеды, успех или неудача которого выясняются сразу, тогда как действие брандера требует некоторого времени для достижения цели, состоящей в обоих случаях в совершенном уничтожении вражеского корабля, а не в повреждении его или в принуждении к сдаче. Оценка свойств брандеров, обстоятельств, при которых они достигали наибольшей эффективности, и причин, которые привели к их исчезновению, может быть, поможет прийти к тому или иному выводу о том, должны ли современные минные крейсера сохраняться во флоте в их нынешнем виде.

Один французский офицер, изучавший архивы французского флота, утверждает, что брандер как оружие флота впервые появился в 1636 г.

«Построенный с этой целью или будучи специально реконструированным для этого судном другого типа, брандер получил особое вооружение. Командиром его назначался офицер недворянского происхождения, получавший звание капитана брандера. Пять офицеров и двадцать пять матросов составляли его экипаж. Легко узнаваемый по абордажным крючьям, которые были всегда приложены к его реям, брандер стал реже появляться на сцене с первых годов восемнадцатого столетия. Он должен был, наконец, совсем исчезнуть из флотов, скорость которых он замедлял и чьи эволюции он усложнял. По мере того как военные корабли увеличивались в размерах, использование их во взаимодействии с брандерами делалось с каждым днем все более затруднительным. Наряду с этим была совершенно оставлена идея сочетания их с боевыми кораблями для образования нескольких групп, каждая из которых была снабжена всеми средствами нападения и обороны. Образование сомкнутой боевой линии, при назначении брандерам места во второй линии, расположенной на расстоянии полулиги со стороны наиболее удаленной от неприятеля, делало их все более и более непригодными для исполнения той службы, для которой они предназначались. Официальный план Малагского сражения (1704), нарисованный немедленно после последнего, показывает брандер в этом положении, рекомендованном Полем Гостом. Наконец, употребление гранат, дающих возможность поджечь корабли противника более уверенно и быстро и появившихся в рассматриваемый период, хотя широкое распространение они получили значительно позднее, явилось последним ударом для брандеров»[22].

Лица, знакомые с современными теориями и дискуссиями, касающимися тактики и вооружения флотов, найдут в этой старой по времени заметке не совсем устарелые по существу идеи. Брандер исчез из флотов, «скорость которых он замедлял». В бурную погоду малое судно должно всегда идти сравнительно малой скоростью. При умеренном волнении скорость миноносок, как принято теперь считать, должна упасть с двадцати узлов до двенадцати и менее, так что семнадцати-девятнадцатиузловой крейсер может либо совсем уйти от преследующей его миноноски, либо держать ее на дистанции, досягаемой для его тяжелых орудий и скорострельных пушек. Эти миноноски – мореходные, «и полагают, что они могут держаться в море при всякой погоде; но находиться на миноноске длиной в 110 футов при сильном волнении моря далеко не приятно. Жара, шум и непрерывные вибрации машин достигают невыносимой степени. Приготовление пищи немыслимо, да, говорят, если бы последняя и приготовлялась хорошо, то немногие смогли бы оценить это. Иметь необходимый отдых при этих условиях, сопровождаемых еще большой скоростью миноноски, весьма затруднительно». Предполагается строить миноноски большей величины, но фактор потери скорости в свежую погоду останется, если только размер минного крейсера не увеличится до пределов, при которых он будет снабжаться не только торпедами, но и другими орудиями. Подобно брандерам, малые минные крейсера будут замедлять скорость и усложнять эволюции флотов, которые они сопровождают[23]. Исчезновение брандера, как говорят, было ускорено введением разрывных бомб, или гранат; и не невероятно, что передача торпед на суда более крупного класса положит конец существованию специально минных крейсеров для сражений в открытом море. Брандер продолжал употребляться против стоящих на якоре флотов до эпохи гражданской войны в Америке; и миноноска будет всегда полезна на небольшой дистанции от своего порта.

Третья фаза морской практики двухсотлетней давности, о которой упоминается в вышеприведенном извлечении, включает идею, хорошо известную по современным дискуссиям, а именно образование групп судов. «Идея соединения брандеров с боевыми судами для образования нескольких групп, каждая из которых снабжена всеми средствами нападения и обороны», была на время принята, ибо нам известно, что впоследствии от нее отказались. Соединение судов флота в группы по два, по три и по четыре – специально для совместного действия – имеет теперь много сторонников в Англии; но во Франции идея эта встречает сильных противников. Конечно, ни один вопрос этого рода, как бы обстоятельно он ни обсуждался его защитниками или противниками, не может быть решен суждением одного человека, и вообще до тех пор, пока время и опыт не скажут своего веского слова. Можно, однако, заметить, что в хорошо организованном флоте есть две степени командования, сами по себе настолько естественные и необходимые, что их никогда нельзя ни игнорировать, ни уничтожить; это – командование всем флотом как одной единицей и командование кораблем как самостоятельной единицей. Когда флот становится слишком велик, чтобы им мог управлять один человек, он должен быть подразделен, и в пылу сражения практически образуются два флота, стремящиеся к одной цели. Так, Нельсон в своем благородном приказе под Трафальгаром сказал: «Мой помощник, после того как ему станут известны мои намерения (заметьте слово после, так хорошо определяющее функции главнокомандующего и следующего после него офицера), будет самостоятельно руководить линией для нападения на неприятеля и для нанесения ему ударов до тех пор, пока суда его не будут взяты в плен или уничтожены».

Величина и стоимость броненосца наших дней делает маловероятной такую численность флота, которая требовала бы его подразделения; но это не влияет на вопрос о вышесказанной группировке судов. Если смотреть только на принцип, лежащий в основе теории, и игнорировать кажущуюся тактическую неловкость предположенных специальных групп, то вопрос сведется к следующему: нужно ли вводить между двумя естественными инстанциями – адмиралом и капитанами отдельных кораблей – третий искусственный фактор, который, с одной стороны, частично заменит власть верховного начальника, а с другой – стеснит свободу действий командиров кораблей? Дальнейшее затруднение, возникающее из узкого принципа поддержки отдельных судов, на котором покоится групповая система, состоит в том, что когда сигналы не могут более быть видимы, обязанности капитана по отношению к своему кораблю и к флоту в целом усложнятся необходимостью соблюдать известные отношения к определенным кораблям; в конце концов, эти корабли выдвинутся для него на первый план, что является злом. Групповая организация была испытана в стародавние времена и в результате этого испытания исчезла; удержится ли она в реставрированной форме, покажет будущее. Можно сказать, прежде чем оставить этот предмет, что как порядок плавания, соответствующего походному маршу армии, широкое разделение судов на группы имеет свои преимущества: оно сохраняет известный порядок, не требуя строгой точности в позиции, неустанное соблюдение которой днем и ночью должно быть тяжелым бременем для капитана и для палубных офицеров. Такой порядок не должен, однако, дозволяться, пока тактическая подготовка флота не достигнет большой высоты.

Возвращаясь к вопросу о брандерах и миноносках, заметим, что часто говорят, будто последние будут играть главную роль в тех общих свалках (mêlées), которые непременно должны следовать за яростными столкновениями между враждебными флотами. В дыму и смятении этого часа и открывается поприще для миноносок. Это, конечно, звучит правдоподобно, и миноноски несомненно обладают мобильностью, которая отсутствует у брандеров. Однако mêlée двух флотов не была самой благоприятной обстановкой для брандеров. Я цитирую здесь другого французского офицера, рассуждения которого об англо-голландских морских сражениях, недавно напечатанные в одном журнале, особенно ясны и поучительны. Он говорит:

«Правильность и ensemble, достигнутые за последнее время в движении эскадр, не только не помешали прямым действиям брандера, деятельность которого была сведена совсем или почти к нулю в беспорядочных сражениях войны 1652 г., но скорее благоприятствовали им. Брандеры сыграли весьма важную роль в сражениях при Ловестофте, в Па-де-Кале и при Норд-Форланде. Благодаря хорошему порядку, сохраняемому линейными кораблями, артиллерия могла лучше защищать эти зажигательные суда, которые с гораздо большим эффектом, чем прежде, можно было направить к ясной и определенной цели»[24].

Среди хаотических mêlées 1652 г. брандер «действовал, так сказать, один, ища случая сцепиться с неприятелем, подвергаясь риску ошибки, беззащитный против орудий неприятеля, почти уверенный, что он или будет потоплен или сгорит бесполезно. Теперь, в 1665 г., все изменилось. Его добыча обозначилась ясно; он знает ее и легко настигает ее в относительно постоянной позиции, занимаемой ею в линии неприятеля. С другой стороны, корабли соединения, к которому принадлежит брандер, не теряют его из виду. Они сопровождают его насколько возможно дальше, прикрывают его огнем своей артиллерии, пока он не достигнет цели, и освобождают его, не давая ему сгореть, если бесплодность его попытки выясняется своевременно. Как видим, в подобных условиях его действия, хотя и рискованные (это и не может быть иначе), все-таки приобретают больше шансов на успех». Эти поучительные строки нуждаются, быть может, в том добавочном замечании, что нарушение строя у одной стороны, в то время как у другой сохраняется порядок, дает последней лучшие шансы для отчаянной атаки. Тот же автор, излагая историю исчезновения брандера, говорит:

«Здесь, следовательно, мы видим брандер на вершине своего значения. Это значение уменьшается, и деятельность брандера кончается полным исчезновением его из открытого моря, когда морская артиллерия делается более совершенной, более дальнобойной, более меткой и скорострельной[25]; когда корабли, получив лучшее образование и управляемость, большую и лучше уравновешенную парусность, делаются способными избегать почти наверняка столкновения с брандерами, посланными против них; когда, наконец, флоты руководствуются принципами искусной тактики, преобладавшей столетие спустя в течение всей американской войны за независимость, и, чтобы не подвергаться риску расстройства совершенной правильности их берегового строя, избегают сближения и предоставляют одной артиллерии решать судьбу сражения».

В этом рассуждении автор имеет в виду главную черту, которая, помогая действию брандера, в то же время делает эту войну 1665 г. особенно интересной в истории морской тактики. В ходе ее в первый раз уверенно практикуется сомкнутая боевая линия, неоспоримо принятая с тех пор как боевой строй флотов. Ясно, что когда эти флоты достигали, как то часто имело место, численности от восьмидесяти до ста кораблей, такие линии являлись весьма несовершенными как по изломанности их, так и по неправильности промежутков между судами; но общая цель построения была очевидна, несмотря ни на какие несовершенства его исполнения. Заслуга развития этого строя обыкновенно приписывается герцогу Йоркскому (впоследствии Яков II); но вопрос о том, кому обязан флот этим усовершенствованием, имеет несущественное значение для морских офицеров нашего времени, по сравнению с тем поучительным фактом, что прошло так много времени между появлением большого парусного корабля, с его бортовой батареей, и систематическим введением строя, который был наилучшим образом приспособлен к развитию полной силы флота для взаимной поддержки судов. Для нас, знающих элементы задачи, вместе с окончательно достигнутым результатом, этот последний кажется довольно простым, почти само собой разумеющимся. Почему же достижение его потребовало так много времени от способных людей той эпохи? Причина – и в этом и заключается урок для офицеров наших дней – была несомненно та же, вследствие которой вопрос о выборе надлежащего боевого строя остается нерешенным и теперь: дело в том, что нужды войны не требовали от людей чрезвычайного умственного напряжения до тех пор, пока Голландия не встретила, наконец, в Англии равносильного себе соперника на море. Ход мыслей, приведший к принятию боевой линии, ясен и прост; и хотя он достаточно знаком морякам, тем не менее будет нелишним привести здесь выдержку из цитировавшегося уже автора, так как его рассуждения отличаются чисто французским изяществом и точностью:

«С увеличением мощи военных кораблей и с усовершенствованием их мореходных и боевых качеств совпал аналогичный прогресс в использовании этих кораблей… По мере того как морские эволюции делаются более искусными, важность их растет день ото дня. Для этих эволюций нужна была база, точка, от которой они отправлялись и к которой возвращались. Военный флот должен быть всегда готов встретить неприятеля; логично поэтому, чтобы такой базой для морских эволюций был боевой строй. Далее, с исчезновением галер почти вся артиллерия переместилась на борта кораблей, отсюда и явилась задача всегда держать корабль в таком положении, чтобы борт его был обращен к неприятелю. Наконец, необходимо, чтобы ни один корабль своего флота не мог быть смешан с неприятельским кораблем. Только один строй позволяет кораблям одного и того же флота удовлетворить всем этим условиям. Этот строй – линия или колонна. Последняя, поэтому, избрана как единственный боевой строй, а следовательно и как базис для всей тактики флота. Для того чтобы в этом боевом строе длинная тонкая линия орудий не могла быть повреждена и разорвана в точке, слабейшей чем остальные, почувствовалась необходимость вводить в него только суда если не равной силы, то, по крайней мере, с одинаково сильными бортовыми батареями. Отсюда логически вытекает, что одновременно с тем, как колонна окончательно делается боевым строем, устанавливается различие между “линейными кораблями”, которые одни только предназначены для участия в нем, и более мелкими судами, служащими для других целей».

Если к изложенному мы прибавим соображения, которые привели к тому, что боевая линия стала сомкнутой, то задача окажется вполне разработанной. Но двести пятьдесят лет назад цепь рассуждений была так же ясна, как она ясна теперь; почему же она разрабатывалась так долго? Отчасти несомненно потому, что старые традиции, – в те дни традиции галерных сражений, – держались еще в умах людей и сбивали их с толку; главным же образом потому, что люди вообще слишком ленивы для своевременного нахождения истинных начал данного положения и для развития на основании его истинной теории действия. Нижеследующие слова адмирала французского флота Лабрусса (Labrousse), написанные в 1840 г., являются в высшей степени редким примером предвидения фундаментального изменения условий и его результатов: «Благодаря пару, – писал он, – суда будут способны двигаться во всех направлениях с такой скоростью, что последствия столкновения могут, и даже должны, как это было прежде, занять место метательного оружия и свести на-нет расчеты искусно маневрирующего мореплавателя. Таран будет благоприятствовать скорости, не ухудшая мореходных качеств корабля. Как только одна какая-нибудь держава применит это ужасное оружие, все другие должны будут принять его, чтобы не попасть в явно неблагоприятное положение, и таким образом сражения обратятся в борьбу тарана против тарана». Хотя и воздерживаясь от безусловного приписывания тарану значения контролирующего современный бой оружия, как это делается теперь во французском флоте, вышеприведенная короткая выдержка может быть принята как пример того пути, по какому должны идти исследования о боевом строе будущего. Французский писатель, комментирующий статью Лабрусса, говорит:

«Для наших отцов едва достаточно было двадцати семи лет, протекших с 1638 г., – времени постройки Couronne, – до 1665 г., чтобы перейти от тактического строя фронта, строя галер, к строю кильватерной колонны. Нам самим понадобилось двадцать девять лет – с 1830 г., когда в нашем флоте появилось первое паровое судно, до 1859 г., когда применение принципа таранного боя было закреплено спуском на воду Solferino и Magenta, чтобы произвести революцию в противоположном направлении; таким образом справедливо, что истина рождается на свет… всегда медленно. Это преобразование не было внезапным – не только потому, что новые корабли потребовали времени для постройки и вооружения, но больше всего (о чем грустно сказать) потому, что обязательные последствия применения новой движущей силы были упущены из виду большинством людей»[26].

Мы переходим теперь к справедливо прославленному Четырехдневному сражению в июне месяце 1666 г., которое требует специального рассмотрения не только по причине большого числа кораблей, участвовавших в нем со стороны каждого из противников, и не только по необыкновенной физической выносливости людей, которые вели горячее морское сражение в течение стольких дней сряду, но также и потому, что главнокомандующие обеих сторон, Монк и де Рюйтер, были самыми замечательными моряками или, скорее, флотоводцами из всех, какие выдвинулись в их отечествах в семнадцатом столетии. Возможно, что в летописях английского флота Монк уступал Блэку (Blake), но все согласны, что де Рюйтер представляет выдающуюся фигуру не только в голландском флоте, но и среди всех морских офицеров того века. Предлагаемое нами описание упомянутого сражения заимствовано главным образом из журнала «Revue Maritime et Coloniale»[27] и напечатано там в форме открытого письма о нем голландского джентльмена, служившего волонтером на корабле де Рюйтера, к своему другу во Францию. Письмо написано весьма ясно и правдоподобно – качество, не всегда присущее описаниям столь давно прошедших сражений; данные, сообщаемые им, приобрели еще большую ценность после того, как они в основном подтвердились недавно найденными мемуарами графа де Гиша (de Guiche)[28], также служившего волонтером во флоте и доставленного к де Рюйтеру после того, как корабль, на котором он находился, был сожжен брандером. К сожалению, однако, упомянутые описания содержат несколько одинаковых фраз. И сравнение показало, что их нельзя рассматривать как вполне самостоятельные изложения; но так как они в то же время характеризуются и существенным внутренним различием, то можно предположить, что оба автора были очевидцами событий и изложили их сначала самостоятельно, а затем сверили и взаимно отредактировали свои описания, прежде чем послали их своим друзьям или окончательно занесли в свои записки.

У англичан было восемьдесят кораблей, а у голландцев около ста, но это неравенство в значительной мере уравновешивалось большей величиной многих из английских судов. Непосредственно перед сражением лондонским правительством была сделана большая стратегическая ошибка. Король получил извещение, что французская эскадра идет из Атлантики на соединение с голландцами. Он сейчас же разделил свой флот, послав двадцать кораблей под начальством принца Руперта к западу, для встречи французов, а остальную часть флота направил под начальством Монка к востоку, навстречу голландцам. Положение, подобное тому, в каком находился английский флот, которому угрожало нападение с двух сторон, представляет одно из сильнейших искушений для командующего. Является весьма сильное побуждение встретить обоих противников разделением своего флота, как сделал это Карл; но, за исключением случая подавляющего превосходства над силами неприятеля, это надо считать ошибкой, предоставляющей неприятелю возможность разбить флот по частям, что, как мы сейчас увидим, в действительности и имело место в рассматриваемом случае. Результат первых двух дней был неудачным для более крупного соединения английского флота, бывшего под начальством Монка, которому пришлось отступить в сторону Руперта; и вероятно только своевременное возвращение последнего спасло английский флот от весьма серьезных потерь или, по крайней мере, от опасности быть запертым в собственных портах.

Сто сорок лет спустя, в захватывающей стратегической игре, происходившей в Бискайской бухте перед Трафальгаром, английский адмирал Корнуэльс сделал совершенно такую же ошибку, разбив свой флот на две равные части, разделенные большой дистанцией, которую Наполеон сразу охарактеризовал как блестящий образчик глупости, так как она лишала их возможности прийти на помощь друг другу. Урок, одинаково поучительный для всех веков.

Голландцы отплыли к английским берегам с попутным восточным ветром, но он переменился затем на южный и усилился, так что де Рюйтер, боясь быть отнесенным слишком далеко, стал на якорь между Дюнкерком и Доунсом[29]. Флот держал тогда на зюйд-зюйд-вест, причем авангард был с правой стороны, а арьергард, которым командовал Тромп, – с левой. Этот последний занимал самое наветренное положение; центр эскадры, под командой де Рюйтера, был под ветром у него и, наконец, авангард был под ветром у центра[30]. Таково было положение голландского флота на рассвете 11 июня 1666 г.; и по тону вышеупомянутых описаний похоже, что он не был в хорошем порядке, хотя прямые указания на это отсутствуют.

В то же утро Монк, также стоявший на якоре, обнаружил на подветренной стороне голландский флот и, хотя уступал последнему в численности, решился тотчас же атаковать его, надеясь, что при сохранении преимущества в ветре он будет в состоянии прекратить бой, если пожелает этого. Поэтому он пошел вдоль голландской линии на правом галсе, оставив правое крыло и центр неприятеля вне обстрела, пока не пришел на траверз левого крыла эскадры Тромпа. Тридцать пять кораблей Монка были расположены тогда в превосходном порядке, но арьергард рассеялся и отставал, как это часто бывает с длинными колоннами. С этими тридцатью пятью кораблями Монк, положив руль на ветер, ринулся на Тромпа, эскадра которого обрубила якорные канаты и легла на тот же галс (V´); обе сражавшиеся линии были обращены, таким образом, к французскому берегу, и бриз так кренил суда, что англичане не могли пользоваться орудиями нижних палуб (фиг. 2, V´´). Центр и арьергард голландского флота также обрубили канаты (фиг. 1, C´) и последовали маневру Тромпа, но, будучи слишком далеко под ветром, в течение некоторого времени не могли вступить в сражение. Именно в этот момент один большой голландский корабль, отделившийся от своего флота, был зажжен и сгорел, – это, без сомнения, был корабль, на котором находился граф де Гиш.

При прохождении мимо Дюнкерка все суда английского флота, вероятно, стянулись вместе, потому что, сделав поворот на север и на запад, английский авангард столкнулся с голландским центром, которым командовал сам де Рюйтер (фиг. 2, С´´), и был сильно им расстроен. Эта судьба, которая должна была постигнуть скорее арьергард, показывает, что одновременный маневр изменил порядок построения. Сражавшиеся корабли естественно уклонились под ветер, что дало де Рюйтеру возможность догнать их. Два английских флагманских корабля были выведены из строя и отрезаны: один из них, Swiftsure, спустил флаг после того, как был убит адмирал – молодой человек, всего двадцати семи лет от роду.

«Величайшего восхищения, – говорит один писатель того времени, – заслуживает решимость вице-адмирала Бэркли (Bercley), который, несмотря на то, что был отрезан от линии и окружен врагами, что большое число его людей были убиты, что его корабль лишился управления и был абордирован со всех сторон, все-таки продолжал сражаться почти один, убил нескольких человек собственными руками и ни за что не сдавался и, только будучи ранен в горло мушкетной пулей, удалился в капитанскую каюту, где был найден мертвым – распростертым на столе и почти залитым собственной своей кровью».

Совершенно столь же героическим, но более счастливым по своему исходу было поведение другого английского адмирала, отрезанного таким же образом; и подробности его борьбы, хотя и не поучительные в каком-либо другом отношении, все же заслуживают описания, так как дают яркую картину сцен, которые происходили в пылу схваток тех дней, и оживляют дошедшие до нас сухие детали.

«Корабль его очень скоро лишился управления и был настигнут одним из неприятельских брандеров, зацепившимся за его правый борт; однако он был спасен почти невероятными усилиями одного лейтенанта, который, отцепив крючья брандера посреди огня, спрыгнул назад на палубу своего корабля невредимым. Голландцы, твердо решившие уничтожить этот несчастный корабль, послали второй брандер, который сцепился с ним с левого борта и с бо́льшим успехом, чем первый, ибо паруса мгновенно загорелись, и экипаж до того испугался, что почти пятьдесят человек бросились за борт. Адмирал сэр Джон Гарман, видя такое смущение, вбежал со шпагой наголо в толпу оставшихся и угрожал немедленной смертью первому, кто попытается покинуть корабль или кто не употребит всех усилий, чтобы потушить огонь. Экипаж возвратился тогда к своим обязанностям и сбил огонь, но все-таки такелаж успел обгореть настолько, что одна из марса-рей упала и сломала ногу сэру Джону. Посреди стольких несчастий третий брандер приготовился сцепиться с кораблем, но был потоплен огнем орудий, прежде чем успел добиться своей цели. Голландский вице-адмирал Эвертцен (Ewertzen) подошел к нему тогда и предложил сдаться, но сэр Джон отвечал: “нет, нет, до этого еще не дошло” и дал по противнику залп, которым, между прочим, был убит командир голландского судна; после этого другие противники удалились»[31].

Неудивительно поэтому, что в описании, которому мы следовали, говорится о потере англичанами двух флагманских кораблей, из коих один был уничтожен брандером. «Английский главнокомандующий все еще лежал на правом галсе и, – говорит автор, – когда наступила ночь, мы могли видеть его гордо ведущим свою линию мимо эскадр Северной Голландии и Зеландии (оказавшихся в арьергарде, но предназначенных первоначально в авангард), которые с полдня до этих пор не могли настигнуть неприятеля (фиг. 2, R´´) вследствие своего подветренного положения». Значение атаки Монка, как образца смелой тактики, очевидно и весьма сходно со значением атаки Нельсона у устья Нила. Быстро заметив слабость голландского строя, он атаковал намного превосходившие его силы противника таким образом, что только одна часть их могла принять участие в сражении; и хотя англичане понесли более тяжелые потери, они сохранили блестящий престиж и должны были привести голландцев в состояние депрессии и огорчения. Очевидец говорит далее: «Дело продолжалось до 10 часов вечера; друзья и недруги так перемешались, что каждый корабль мог пострадать одинаково как от своих, так и от чужих. Легко заметить, что наш успех и неудачи англичан произошли оттого, что корабли последних были сильно рассеяны, т. е. держались в слишком растянутой линии; в ином случае мы не смогли бы разрезать ее, как сделали это. Ошибка Монка состояла именно в том, что он не держал свои корабли более сплоченно». Замечание это справедливо, а критика – нет; открытие линии в такой длинной колонне парусных судов было почти неизбежно, и Монк сознательно пошел на этот риск, когда предпринял атаку.

Английский флот держался на левом галсе в направлении на запад или на запад-северо-запад, и на следующий день возвратился для боя. Голландцы теперь также держались на левом галсе и на ветре и шли в естественном порядке, правым крылом вперед; но неприятельские суда, обладая большей мореходностью и имея более дисциплинированные команды, скоро выбрались на ветер и заняли более выгодное положение. С английской стороны в этот день участвовали в сражении сорок четыре корабля, в голландском – около восьмидесяти; многие из английских кораблей, как было сказано выше, имели бо́льшие размеры, чем голландские. Враждебные флоты проходили теперь один мимо другого на противоположных галсах: английский флот – на ветре у голландского[32]; но Тромп, находившийся в арьергарде, увидя, что голландский строй невыгоден, так как суда построены в две или три линии, заслоняя одно другое и мешая друг другу вести огонь, повернул на другой галс и вышел на ветер неприятельского авангарда (R´), что удалось ему вследствие длины линии последнего и потому, что англичане шли строем, параллельным голландскому.

«В этот самый момент два флагманских корабля голландского флота вышли из линии, подставив противнику кормы (V´). Рюйтер, сильно удивленный, пытался остановить их, но тщетно, и поэтому счел себя обязанным повторить их маневр, чтобы его эскадра не рассеялась; при этом ему удалось сохранить порядок и удержать вокруг себя несколько кораблей, к которым присоединился один из авангардных кораблей, возмущенный поведением своего непосредственного начальника. Тромп оказался теперь в большой опасности, отделенный (сначала своим собственным маневром, а потом и маневром авангарда) от своего флота английским, и был бы уничтожен, если бы не Рюйтер, который, видя серьезность положения, вышел вперед его», так что авангард и центр расположились сзади арьергарда на галсе, противоположном тому, на котором вступили в сражение.

Это помешало англичанам атаковать Тромпа, так как, если бы они сделали это, то Рюйтер смог бы оказаться у них на ветре, чего они не смели допустить вследствие малочисленности своего флота. Как действия Тромпа, так и поведение младших флагманов в авангарде, хотя и показывали различные степени воинственного пыла, резко обнаруживают недостаток дисциплины и воинского духа среди голландских офицеров, в котором обвиняли голландское офицерство в целом… Никаких признаков подобных недостатков не замечалось в это время в английском флоте.

Как живо чувствовал Рюйтер недопустимость поведения своих подчиненных, видно из того, что, когда Тромп немедленно после своего маневра явился на флагманский корабль, моряки шумно приветствовали его; но Рюйтер сказал: «Теперь не время радоваться; скорее следует плакать». Действительно, наше положение было тяжелым: каждая эскадра действовала различно, не в линии, и в то же время все корабли сбились в кучу, подобно стаду баранов, так тесно, что англичане могли бы окружить их своими сорока кораблями (12 июня, фиг. 2). Английский флот был в исключительном порядке, но почему-то не использовал в полной мере преимущества. Причина, без сомнения, была та же, которая часто мешала парусным судам использовать выгоды своего положения, а именно – неспособность к надлежащему маневрированию, вызванная повреждением их такелажа и рангоута, к чему в данном случае присоединялась еще малочисленность английского флота, делавшая рискованные действия неуместными.

Рюйтер оказался, таким образом, в состоянии снова построить свой флот в линию, хотя последний сильно пострадал от англичан; и оба флота опять прошли один мимо другого противоположными галсами – голландский под ветром, причем корабль Рюйтера был последним в его колонне. Проходя мимо английского арьергарда, он потерял свою грот-стеньгу и грот-рею. После новой стычки англичане ушли на северо-запад, по направлению к своим берегам; голландцы последовали за ними; ветер был все еще юго-западный, но легкий. Английский флот теперь уже открыто отступал, и преследование его противником продолжалось всю ночь; поврежденный корабль Рюйтера далеко отстал от арьергарда.

На третий день Монк продолжал отступать к западу. Согласно английским описаниям, он сжег три выведенных из строя корабля, послал вперед наиболее пострадавшие, а сам составил арьергард вместе с теми судами, которые были способны к бою; число последних определяется, опять-таки английскими источниками, различно – от шестнадцати до двадцати восьми (план II, 13 июня). Один из самых больших и лучших кораблей английского флота, Royal Prince, вооруженный девяноста орудиями, сел на Галлопескую мель и был захвачен Тромпом (план II, a); но отступление Монка совершалось в таком порядке, что иного ущерба он не понес. Это показывает, что голландцы пострадали очень серьезно. К вечеру показалась эскадра Руперта, и все корабли английского флота, за исключением подбитых в сражении, наконец, соединились вместе.

На следующий день ветер опять сильно засвежел с юго-запада, что дало преимущество голландцам. Англичане, вместо того чтобы попытаться лечь на противоположный галс, обошли противника с кормы, полагаясь на скорость хода и управляемость своих кораблей. После этого сражение началось по всей линии, на левом галсе, причем английский флот был под ветром[33].

Голландские брандеры плохо управлялись и не нанесли ущерба, тогда как английские сожгли два неприятельских судна. Оба флота продолжали идти таким образом, обмениваясь залпами в течение двух часов; к концу этого периода главные силы английского флота прошли через голландскую линию[34].

Всякая правильность строя была после того потеряна. «В этот момент, – говорит очевидец, – представлялось необыкновенное зрелище, ибо все были разделены, – английские суда так же, как и наши. Но, к счастью, бо́льшая часть наших судов, окружавших адмирала, осталась на ветре, а бо́льшая часть английских судов, также с их адмиралом, осталась под ветром (фиг. 1 и 2, С и С´). Это обстоятельство и было причиной нашей победы и их поражения. Вокруг нашего адмирала собралось тридцать пять или сорок кораблей его и других эскадр, ибо последние были рассеяны и строй сильно нарушен. Остальные голландские суда оставили его. Командующий авангардом Ван Нэсс (Van Ness) отправился с четырнадцатью кораблями в погоню за тремя или четырьмя английскими, которые, поставив все паруса, выбрались на ветер голландского авангарда (фиг. 1, V). Ван Тромп с эскадрой арьергарда (фиг. 1, R) держался так за Ван Нэссом (под ветром у Рюйтера и главных сил английского флота) с тем, чтобы потом присоединиться к адмиралу, обойдя английский центр». Де Рюйтер и главная часть английского флота завязали жаркий бой, все время пытаясь выйти на ветер. Тромп, поставивший большие паруса, догнал Ван Нэсса и возвратился назад, приведя с собой авангард (V´, R´); но вследствие постоянной лавировки к ветру главных сил противника он оказался под ветром у него и не смог присоединиться к Рюйтеру, бывшему на ветре (фиг. 3, V´´, R´´). Рюйтер, видя это, дал сигнал собравшимся вокруг него судам, и главные силы голландского флота спустились полным ветром (фиг. 3, С´´), который был тогда очень силен. «Таким образом, почти мгновенно мы очутились посреди англичан, которые, будучи атакованы с обеих сторон, пришли в замешательство, причем строй их был нарушен как ходом сражения, так и сильным ветром, который тогда дул. Это был самый горячий момент битвы (фиг. 3). Мы увидели главного адмирала Англии отделенным от флота, в сопровождении одного только брандера. С ним он выбрался на ветер и, пройдя через эскадру Северной Голландии, опять занял место во главе пятнадцати или двадцати присоединившихся к нему кораблей».

Так окончилась эта великая морская битва, замечательнейшая, в некоторых чертах своих, из всех, когда-либо происходивших в океане. При взаимной противоречивости отчетов о ней невозможно сделать больше, чем оценить результаты. Достаточно беспристрастное описание говорит: «Голландцы потеряли в этих сражениях трех вице-адмиралов, две тысячи человек и четыре корабля. У англичан было убито пять тысяч человек и взято в плен три тысячи; кроме того, они потеряли семнадцать кораблей, из которых девять остались в руках победителей»[35]. Нет сомнения, что поражение англичан было ужасно и что оно было всецело вызвано первоначальной ошибкой с ослаблением флота путем отделения от него большого отряда, посланного в другом направлении. Подобные отделения являются иногда необходимым злом; но в данном случае в этом никакой необходимости не было. Имея в виду приближение французского флота, англичанам надлежало атаковать голландцев всем своим флотом, прежде чем их союзники соединились с ними. Урок этот приложим к условиям наших дней, как и к условиям всякой эпохи. Второй урок, также ценный и для нашего времени, указывает на необходимость серьезных военных учреждений для воспитания должного правильного воинского духа, гордости и дисциплины. Как ни велика была первоначальная ошибка англичан и как ни серьезно было их поражение, нет сомнения, что последствия их были бы много хуже, если бы не высокий дух и искусство, с какими подчиненные Монка приводили в исполнение его планы, и если бы Рюйтер не страдал от недостатка подобной поддержки со стороны его подчиненных. В описаниях маневров англичан мы не читаем ничего похожего на выход из линии двух младших флагманов в критический момент или на то, что третий флагман, слишком погорячившись, самовольно занял неправильное положение относительно неприятельского флота. Стройное маневрирование и тактическая точность последнего были замечены уже тогда. Француз де Гиш, очевидец этого Четырехдневного сражения, писал:

«Ничто не сравнимо с прекрасным порядком английского флота в море. Никогда линия не может быть начерчена прямее, чем та, которая образована их кораблями; таким образом, они направляют весь огонь на приближающегося к ним противника…» Английские корабли сражаются подобно линии кавалерии, действующей по правилам и ставящей себе одну цель: отогнать противника; между тем голландский флот движется подобно отряду кавалерии, эскадроны которой произвольно выходят из строя и бросаются в атаку»[36].

Голландское правительство, ненавидящее расходы, лишенное воинского духа и беспечное вследствие длинного ряда легких побед над пришедшим в упадок флотом Испании, допустило свой флот обратиться в сборище вооруженных купцов. Хуже всего обстояло дело при Кромвеле. Наученные горьким опытом этой войны, Соединенные Провинции под руководством способного правителя сделали много для улучшения своего положения, но их флот все еще не сделался вполне эффективным.

«В 1666 и 1653 гг., – говорил один французский морской писатель, – фортуна войны, казалось, склонилась на сторону англичан. Из трех больших сражений два закончились их решительными победами, а третье, хотя и неудачное, только увеличило славу их моряков. Этим они обязаны умной смелости Монка и Руперта, талантам части адмиралов и капитанов и искусству подчиненных им офицеров и матросов. Мудрые и энергичные усилия, предпринятые правительством Соединенных Провинций, и неоспоримое превосходство Рюйтера в опытности и талантливости над всеми его противниками не могли уравновесить слабость и неспособность большинства голландских офицеров и явную неполноценность их экипажей»[37].

Англия, как было сказано выше, все еще чувствовала давление железной руки Кромвеля на свои военные учреждения; но это давление делалось слабее. Монк умер до объявления следующей голландской войны и был неудачно заменен кавалером Рупертом. Расточительность двора ухудшила снабжение флота, подобно тому как сделала это в Голландии близорукая бережливость бургомистров, а придворная коррупция подрывала дисциплину так же верно, как коммерческий индиферентизм. Все это сказалось, когда флоты двух стран снова встретились шесть лет спустя.

Во всех военных флотах того времени была одна хорошо известная черта, которую следует упомянуть, ибо ее настоящий смысл и значение ясны, видимо, не всем. Командование флотом и отдельными судами часто вверялось «солдатам», т. е. офицерам армии, непривычным к морю и не знавшим искусства управления кораблем, которое возлагалось в таком случае на другого офицера. Всматриваясь в дело внимательно, легко видеть, что это обстоятельство вносило разлад между управлением боем и управлением движущей силой корабля. В этом сущность дела, которая не зависит от рода движущей силы.

Неудобство и неэффективность такой системы были тогда столь же очевидны, как и в настоящее время; логика фактов постепенно привела к соединению этих двух функций в руках одного корпуса офицеров, и в результате получился современный флотский офицер, как этот термин понимается ныне[38]. К несчастью, в этом процессе слияния менее важной функции было позволено взять верх; флотский офицер стал более гордиться своей ловкостью в управлении движущей силой судна, чем своим умением развить его боевые возможности. Печальные последствия этого недостатка интереса к военной науке делались особенно очевидны, когда офицеру вверялось управление флотом, так как именно здесь значение военного искусства особенно велико, а предварительная подготовка особенно необходима; но и при управлении отдельным судном недостаток последней также давал себя знать. Вследствие этого, особенно в английском флоте, гордость моряка заняла место гордости военного человека. Английский морской офицер больше заботился о том, что уподобляло его капитану торгового судна, чем о том, что делало его военным человеком. Во французском флоте результат этого не был столь общим, вероятно благодаря более воинскому духу правительства и особенно дворянства, из которого только и вербовалось офицерство. Невозможно было, чтобы люди, все связи которых были военные, все друзья которых смотрели на военную службу как на единственную, достойную дворянина карьеру, могли думать больше о парусах и снастях, чем о пушках и о бое. Английское офицерство было другого происхождения. Следующее хорошо известное выражение Маколея имеет еще большее значение, чем думал сам писатель. «В военном флоте Карла II были моряки и были джентльмены, но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками». Помеха заключалась не в отсутствии или наличии джентльменов, как таковых, а в том, что по условиям того времени джентльмены составляли по преимуществу военный элемент общества; и что моряки после голландских войн постепенно вытесняли из службы джентльменов, а с ними и воинский тон и дух, отличавшийся от простого мужества. Даже «люди такого хорошего происхождения, как Герберт (Herbert) и Рассель (Russel), адмиралы Вильгельма III, – говорит биограф лорда Гауке (Hawke), – которые были настоящими моряками, могли держать в повиновении свои экипажи, только перенимая буйные манеры матросни. Те самые национальные черты, которые делали французов худшими моряками, чем англичан, делали их лучшими воинами, – не по мужеству, но по искусству. Эта тенденция сохраняется до нашего времени; управление движущей силой во флотах латинских нации не имеет такого значения, как военные функции. Прилежание и систематичность французского характера заставляют серьезного французского офицера развивать и разбирать тактические вопросы логическим путем, готовить себя к управлению флотами не только как моряка, но и как военного человека. В результате во время войны за независимость Америки, несмотря на печальную историю правительственного пренебрежения флотом, люди, которые прежде всего были военными, в качестве моряков не имели таких возможностей, как их противники, тем не менее показали равное с ними тактическое искусство, а в управлении флотами стояли выше их. Мы уже говорили о ложной теории, которая направляла действия французского флота не к уничтожению своего врага, а к другой конечной цели; но и она не затрагивает того факта, что в тактическом искусстве военный человек выше простого моряка, хотя тактическое искусство французов преследовало ошибочные стратегические цели. Источник, из которого голландцы пополняли свой офицерский корпус, не выяснен с достоверностью; ибо, если английский морской историк говорит в 1666 г., что большинство капитанов их флота были сыновья богатых бургомистров, назначавшиеся на эти должности Великим Пенсионарием из политических соображений и без всякой проверки их пригодности, то Дюкен (Duquesne), способнейший французский адмирал того времени, восхваляет в 1676 г. точность и искусство тех же голландских капитанов в выражениях, весьма нелестных для подчиненных ему офицеров. Судя по многим данным, весьма вероятно, что они обычно являлись моряками торгового флота, у которых воинский дух первоначально был развит слабо; но строгость, с какой наказывались виновные и государственной властью и народным гневом, видимо, привела этих офицеров, далеких от недостатка величайшей личной храбрости, к сознанию того, что требовала военная покорность долгу и дисциплина. Во всяком случае, в 1666 г. они проявили себя совсем иначе, чем в 1672 г.

Прежде чем оставить Четырехдневное сражение, полезно привести выводы еще одного писателя:

«Таково было кровавое Четырехдневное сражение, или бой в Па-де-Кале, достопамятнейшее из морских сражений нового времени, – и не по результатам, а по развитию различных фаз его, по ярости сражавшихся, по смелости вождей и по новому характеру, который оно придало морской войне. Более чем всякое другое, это сражение ясно отмечает переход от прежних методов к тактике конца семнадцатого столетия. Здесь мы можем в первый раз проследить, как будто по начертанному плану, главные движения сражавшихся флотов. Представляется совершенно очевидным, что голландскому, как и британскому флотам была дана книга по тактике и свод сигналов; или, по крайней мере, обширные и точные письменные инструкции, заменявшие такой свод. При разборе этого сражения мы чувствуем, что каждый адмирал держит эскадру в своих руках, и что даже главнокомандующий во время сражения распоряжается по своему усмотрению различными подразделениями своего флота. Сравните это сражение с битвами 1652 г., и один ясный факт бросается вам в глаза: за этот период в морской тактике произошла революция.

Таковы были перемены, отличающие войну 1665 г. от войны 1652 г. Как и в предшествовавшую войну, адмирал все еще думает о выгодах наветренного положения, забота об этом не является уже более, с тактической точки зрения, главной, можно сказать, единственной, как это было прежде. Теперь он желает прежде всего держать свой флот в хорошем, сплоченном порядке так долго, как возможно, – чтобы во время сражения сохранить возможность комбинирования движений различных эскадр. Посмотрите на Рюйтера в конце Четырехдневного сражения; с большим трудом он удерживается на ветре английского флота, но тем не менее без колебаний жертвует этим преимуществом, чтобы соединить две части флота, разделенные неприятелем. Если в позднейшем сражении под Норд-Форландом и существуют большие промежутки между голландскими эскадрами; если арьергард впоследствии продолжает удаляться от центра, то Рюйтер сетует на такую ошибку, как на главную причину своего поражения; так говорит он в своем официальном рапорте. Он даже обвиняет Тромпа (бывшего его личным врагом) в измене или трусости – обвинение несправедливое, но тем не менее показывающее, какая огромная важность приписывается с тех пор объединению флота в одно тщательно сохраняемое целое»[39].

Эту оценку надо считать справедливой, поскольку она указывает общие цели и направление; но результаты не были так полны, как можно было бы заключить отсюда.

Не прошло и двух месяцев, как английский флот, несмотря на тяжелые потери, понесенные им в Четырехдневном сражении, был уже снова в море, к большому удивлению голландцев; и 4 августа под Норд-Форландом произошла другая жестокая битва, окончившаяся полным поражением голландского флота, отступившего к своим берегам. Англичане последовали за ним и вошли в одну из голландских гаваней, где уничтожили большой флот торговых судов, а также довольно значительной город. К концу 1666 г. обе стороны утомились войной, которая нанесла большой вред их торговле и ослабила их флоты, – к выгоде возраставшего тогда морского могущества Франции. Начались переговоры о мире; но Карл II, настроенный против Соединенных Провинций, уверенный, что усиливающиеся претензии Людовика XIV на испанские Нидерланды разрушат существовавший тогда союз между Францией и Голландией, и полагаясь также на серьезные поражения, понесенные голландцами на море, был слишком притязателен и надменен в своих требованиях. Чтобы оправдать и поддержать эти требования, ему следовало бы сохранять свой флот, престиж которого так поднялся в результате его побед. Но бедность – результат его расточительности и внутренней политики – привела флот в упадок; большое количество кораблей было разоружено; и он с готовностью принял мнение, которое согласовалось с его бедностью и которое должно быть приведено и осуждено здесь, так как оно имело защитников во все периоды морской истории. Вот это мнение, горячо оспаривавшееся Монком:

«Так как Голландия держится главным образом торговлей, так как снабжение ее флота основано на этой торговле, и поскольку по опыту известно, что ничто так не озлобляет народ, как расстройство его торговли, то силы его величества и надлежало бы направить к этой цели, т. е. к действительному унижению наших врагов; этого можно было бы достигнуть с меньшим истощением средств Англии, чем то, которое вызывается ежегодным снаряжением и содержанием каждое лето в море могущественного флота, как это было до сих пор… По этим мотивам король принял роковое решение разоружить свои большие корабли и оставить в море только несколько фрегатов для крейсерства»[40].

Следствием этой теории экономного ведения войны был тот факт, что Великий Пенсионарий Голландии де Витт (de Witt), который за год до того велел сделать промер Темзы, послал в эту реку, под начальством де Рюйтера, флот из шестидесяти или семидесяти линейных кораблей, поднявшихся 14 июня 1667 г. до Грэвзенда, уничтожив корабли в Чатаме и на Медвее (Medway) и овладев Ширнессом (Sheerness). Огни пожаров были видны из Лондона, и голландский флот остался обладателем устья реки до конца месяца. Под силою этого удара, последовавшего вслед за большой чумной эпидемией и великим лондонским пожаром, Карл согласился на мир, который был подписан 31 июля 1667 г. и известен под названием Бредского мира. Самым серьезным результатом войны был переход Нью-Йорка и Нью-Джерси в руки Англии, что позволило ей объединить свои южные колонии в Северной Америке с северными.

Прежде чем вернуться к изложению общего хода истории того времени, будет полезно остановиться на той теории, которая имела такие гибельные последствия для Англии в 1667 г., а именно на вопросе о ведении морской войны, главным образом путем нанесения вреда неприятельской торговле. Этот план, требующий содержания только небольшого количества быстроходных крейсеров и могущий опираться на алчность нации, снаряжающей капера без прямых расходов со стороны государства, имеет ту особую привлекательность, которую всегда представляет экономия. Большой вред, наносимый этим путем богатству и благосостоянию, также неоспорим; и хотя его торговые суда могут недостойно прикрываться во время войны иностранным флагом, эта guerre de course, как называют такую войну французы, или это уничтожение неприятельской торговли, как можем назвать ее мы, должно сильно беспокоить иностранное правительство и приводить в уныние его народ, если она ведется успешно. Такая война, однако, не может вестись самостоятельно; говоря военным языком, она должна быть поддерживаема; несущественная и эфемерная сама по себе, она не может вестись далеко от баз. Такой базой должны быть либо отечественные порты, либо какой-нибудь солидный форпост национальной силы на берегу или на море: отдаленная колония или сильный флот. При отсутствии такой поддержки крейсер может только торопливо отходить на небольшое расстояние от дома, и его удары, хотя и болезненные, не могут быть роковыми. Не политика 1667 г., а сильные линейные флоты Кромвеля в 1652 г. заперли голландские торговые суда в их портах и были причиной того, что на улицах Амстердама росла трава. Когда же, наученные страданиями этих лет, голландцы держали в море большие флоты в течение двух разорительных войн, то хотя их торговля сильно страдала, они все-таки вынесли бремя борьбы с соединенными силами Англии и Франции. Сорок лет спустя Людовик XIV, вследствие истощения средств государства, был вынужден обратиться к политике, принятой Карлом II по скупости. Тогда настали дни великих французских каперов Жана Барта (Jean Bart), Форбэна (Forbin), Дюгэ-Труэна (Duguay-Trouin), Дю-Касса (Du Casse) и других. Регулярные флоты Франции были фактически убраны с океана в течение великой войны за испанское наследство (1702–1712). Французский морской историк говорит:

«Не будучи в состоянии вновь приступить к морским вооружениям, Людовик XIV увеличил число крейсеров на важнейших торговых путях, особенно в Канале и в Немецком море (недалеко от своих портов – следует заметить). В этих местах крейсера были в состоянии перехватить или затруднить движение транспортов, перевозивших войска, или различных конвоев, перевозивших всякого рода припасы. В этих морях, в центре коммерческого и политического мира, всегда есть работа для крейсеров. Несмотря на затруднения, которые они встречали вследствие отсутствия больших дружественных флотов, они сослужили большую службу двум народам (французскому и испанскому). Перед лицом англо-голландской силы крейсера нуждались в удаче, смелости и искусстве. У наших моряков не было недостатка в этих трех условиях; но зато каких начальников и капитанов они имели!»[41]

С другой стороны, один английский историк, хотя и допуская, что народ и торговля Англии жестоко страдали от крейсеров, которые иногда оказывали влияние и на действия правительства, все-таки указывает на неуклонный рост благосостояния страны и особенно ее торговли. Насколько отличен был результат предшествовавшей войны 1689–1697 гг., когда Франция послала в море большие флоты и оспаривала господство над океаном! Тот же английский писатель говорит об этом времени:

«В отношении нашей торговли мы страдали бесконечно более не только чем французы, чего и следовало ожидать вследствие большего числа наших торговых судов, но чем мы сами страдали в какой бы то ни было из предшествовавших войн… Это происходило в значительной мере от бдительности французов, которые вели войну пиратским способом. Говоря вообще, наша торговля, вне всякого сомнения, пострадала чрезвычайно сильно; многие из наших купцов были разорены».[42]

Маколей говорит об этом периоде так: «В течение многих месяцев 1693 г. английская торговля со Средиземным морем была почти совершенно прервана. Торговое судно, шедшее из Лондона или Амстердама без конвоя, не имело никаких шансов достигнуть Геркулесовых Столпов, не будучи абордировано французским капером; а посылать с ними конвой из вооруженных судов было не легко». Почему? Потому что корабли английского военного флота были заняты наблюдением за флотом французским, и это отвлечение их от крейсеров и составляло ту поддержку, которую должна иметь всякая крейсерская война. Французский историк, говоря о том же периоде (1696 г.) в Англии, говорит: «Состояние финансов было плачевно: денег едва хватало; страховая морская премия достигла тридцати процентов. Действие Навигационного акта фактически было приостановлено, и английское судоходство было вынуждено прикрываться шведским и датским флагами»[43].

Полстолетия спустя долгое пренебрежение флотом опять привело французское правительство к крейсерской войне. С какими результатами? Прежде всего, – говорит французский историк, – «с июня 1756 г. по июнь 1760 г. французские каперы захватили более двух с половиной тысяч торговых судов. В 1761 г., можно сказать, хотя Франция не имела в море ни одного линейного корабля и хотя Англия захватила двести сорок наших каперов, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Но, – продолжает он, – поразительный рост английского мореходства объясняет число этих призов»[44].

Другими словами, лишения, понесенные Англией вследствие столь многочисленных захватов, которые должны были нанести большой вред отдельным лицам и вызвать их недовольство, в общем не препятствовали росту благосостояния государства и общества в целом. О том же периоде английский историк говорит: «В то время как торговля Франции была почти уничтожена, торговые флоты Англии покрывали моря. Каждый год ее торговля увеличивалась; деньги, которые уносила война, возвращались в виде продуктов ее промышленности. Английские купцы использовали восемь тысяч судов». И затем, суммируя результаты войны и установив факт ввоза огромного количества монеты в государство вследствие заграничных завоеваний, автор продолжает: «Торговля Англии увеличивалась с каждым годом, и такой картины народного процветания в ходе длительной, кровавой и разорительной войны никогда не представляла ранее жизнь какого-либо другого народа». С другой стороны, историк французского флота, рассматривая ранние фазы тех же самых войн, говорит: «Английские флоты, не встречая никакого себе сопротивления, вымели моря. Наши каперы и одиночные крейсера, не имея поддержки военного флота для борьбы против засилья их врагов, быстро кончали свою карьеру. Двадцать тысяч французских моряков томились в английских тюрьмах»[45]. Когда же в войну за независимость Америки Франция возобновила политику Кольбера и начала царствования Людовика XIV и стала держать в море большие боевые флоты, то это привело к тому же результату, что в дни Турвиля. «В первый раз, – говорит «Annual Register», забывая или игнорируя опыт 1693 г. и помня только славу последующих войн, – английские торговые суда были вынуждены прикрываться иностранными флагами»[46]. Наконец, оставляя эту сторону вопроса, можно заметить, что на острове Мартиника у французов была сильная отдаленная колония, избранная ими базой для крейсерской войны; и в течение Семилетней войны, как потом во время Первой империи, эта колония, вместе с Гваделупой, была убежищем для многочисленных каперов. «По данным английского адмиралтейства, потери англичан в Вест-Индии в течение первого периода Семилетней войны достигали тысячи четырехсот торговых судов, которые были взяты в плен или уничтожены». Английский флот направил поэтому свои действия против этих островов, которые оба пали. Вследствие этого торговля Франции потерпела такие убытки, которые намного превосходили весь ущерб, нанесенный ее крейсерами английской торговле. Кроме того, сама система крейсерства была расстроена. Но в войну 1778 г. большие флоты защищали острова, которым неприятель поэтому даже и не пытался угрожать.

До сих пор мы рассматривали влияние чисто крейсерской войны, не поддерживаемой сильными эскадрами, на тот особый род силы неприятеля, против которого она теоретически направлена, – на его торговлю и общее богатство – на нервы войны.

Приведенные свидетельства, видимо, показывают, что такой способ войны не обеспечивает достижения даже его специальных целей, он изнурителен, но не смертелен; можно почти сказать, что он причиняет ненужные страдания. Каково же, однако, влияние этой политики на общие цели войны, для ведения которой она является одним из вспомогательных средств? Какое воздействие оказывает она, далее, на народ, применяющий ее? Так как исторические доказательства, время от времени приводились и будут приводиться здесь в деталях, то сейчас достаточно лишь суммировать их. Мы видели результаты этой политики для Англии в дни Карла II; ее берега были разграблены, ее флот – сожжен почти в виду столицы.

В войне за испанское наследство, когда целью военных действий было достижение контроля над Испанией, флоты Англии и Голландии, которым ничто не препятствовало, ограничивались крейсерской войной против торговли, стерегли порты полуострова, блокировали порт Тулон, принудили французское подкрепление перейти Пиренеи и, держа открытыми морские пути, нейтрализовали географическую близость Франции к театру войны. Их флоты захватили Гибралтар, Барселону и Менорку и при содействии австрийской армии едва не взяли Тулон. В Семилетней войне английские флоты захватили или помогли захватить все наиболее ценные колонии Франции и Испании и часто высаживали десанты на французский берег. Война за независимость Америки не заключает в себе уроков, так как флоты были почти равные. Следующим наиболее поразительным примером для американцев была война 1812 г. Всякий знает, что множество наших каперов бороздило моря, и что по малочисленности нашего флота война была, по существу, если не всецело, крейсерской войной. За исключением операций на озерах, сомнительно, чтобы за все время ее два наших корабля действовали вместе. Вред, нанесенный английской торговле, так неожиданно атакованной отдаленным врагом, силы которого недооценивались, может быть легко признан; но, с одной стороны, американские крейсера получали сильную поддержку от французского флота, который, будучи собран в больших или меньших отрядах во многих портах от Антверпена до Венеции, находившихся под контролем неприятеля, сковывал флоты Англии службой блокады; с другой стороны, когда падение императора освободило эти флоты, наши берега были атакованы во всех направлениях, неприятельские суда вошли в Чезапик, захватили контроль над ним и поднялись вверх по р. Потомак, а Вашингтон был сожжен. Северная граница держалась в состоянии тревоги, хотя там эскадры – абсолютно слабые, но относительно сильные – поддерживали общую оборону; в то же время флот Англии вошел беспрепятственно в Миссисипи, и Новый Орлеан едва удалось спасти. Когда открылись переговоры о мире, то отношения англичан к американским представителям не были отношениями людей, которые чувствуют, что их стране угрожает невыносимое зло. Недавняя гражданская война, с рейдами Alabama и Sumter и их сотоварищей, оживила традицию войны против торговли неприятеля. Когда такая война является одним из средств достижения главной цели и опирается на мощный флот, то она хороша; но нам не следует ожидать повторения подвигов этих крейсеров перед лицом большой морской силы. Во-первых, те крейсерства сильно облегчались решимостью Соединенных Штатов блокировать не только главные центры южной торговли, но каждую бухту берега, оставив, таким образом, немного кораблей, годных для преследования; во-вторых, если бы даже на месте одного крейсера было десять, они не остановили бы вторжения в южные воды флота Союза, который проник к каждому пункту, доступному с моря; и, наконец, в-третьих, – неоспоримый вред, прямой и косвенный, нанесенный отдельным лицам и учреждениям и одной отрасли национальной промышленности (а как высоко стоит эта отрасль, т. е. судоходство во мнении автора, – нет нужды повторять здесь), ни мало не повлиял на ускорение или замедление хода войны. Такие вредоносные действия, если они не сопровождаются другими, скорее раздражают, чем ослабляют. С другой стороны, вряд ли кто будет сомневаться, что деятельность больших флотов Союза сильно ускорила и повлияла на исход дела, который, по всей вероятности, был неизбежен во всяком случае. В качестве морской державы Юг занимал тогда место Франции в войнах, которые мы обсуждали выше, тогда как положение Севера походило на положение Англии; и как во Франции, в Конфедерации пострадал не один какой-либо класс, а правительство и народ, в широком смысле слова. Не захват отдельных кораблей и конвоев неприятеля, хотя бы и в большом числе, расшатывает финансовое могущество нации, а подавляющее превосходство на море, изгоняющее с его поверхности неприятельский флаг или дозволяющее появление последнего лишь как беглеца; такое превосходство позволяет установить контроль над океаном и закрыть пути, по которым торговые суда движутся от неприятельских берегов и к ним. Подобное превосходство может быть достигнуто только при посредстве больших флотов, – но и при наличии их оно менее действительно на широких водных пространствах, чем это было в дни, когда нейтральный флаг не пользовался такой неприкосновенностью, как теперь. Не невероятно, что, в случае войны между морскими нациями, тою из них, которая обладает большой морской силой и пожелает уничтожить торговлю неприятеля, может быть сделана попытка истолковать термин «эффективная блокада» в таком смысле, какой будет больше всего соответствовать ее интересам, и уверять, что скорость и расположение ее кораблей делают блокаду действительной на гораздо больших дистанциях и с меньшим количеством кораблей, чем прежде. Решение такого вопроса будет зависеть не от слабейшей из воюющих сторон, а от нейтральных держав; права воюющих сторон придут в столкновение с правами нейтралов, и если одна из них будет иметь флот, значительно превосходящий по своей силе другие флоты, то она может настоять на своих требованиях, подобно тому как Англия, когда она господствовала на морях, долго отказывалась признать ту доктрину, что нейтральный флаг ограждает товары.

Глава III. Война блока Англии и Франции против Соединенных Провинций (1672–1674). – Война Франции против объединенной Европы (1674–1678). – Морские сражения при Солебее (Solebay), Текселе (Texel) и Стромболи

Незадолго перед заключением Бредского мира Людовик XIV сделал первый шаг к захвату испанских Нидерландов и Франш-Конте. В то самое время как его армия двигалась вперед, он послал дипломатическую ноту излагавшую его требования относительно упомянутых территорий. Эта нота, так отчетливо обнаружившая честолюбивый характер молодого короля, возбудила беспокойство Европы и, без сомнения, увеличила силу партии мира в Англии. Под главным руководством Голландии, но при сердечном содействии английского министра был образован союз между этими двумя странами и Швецией, до тех пор считавшейся другом Франции, ставивший себе целью ограничить притязания Людовика, прежде чем его сила сделается слишком большой. Нападение сначала на Нидерланды в 1667 г., а затем на Франш-Конте в 1668 г. показали безнадежную слабость Испании в деле защиты своих владений; они были захвачены почти без выстрела.

Политика Соединенных Провинций относительно требований Людовика в это время характеризовалась словами: «Франция хороша как друг, но не как сосед». Они не были склонны разорвать традиционный союз с ней, но еще менее желали граничить с ней. Политика английского народа, но не короля его, симпатизировала Голландии. В возраставшем величии Людовика Англия видела опасность для всей Европы и для себя самой особенно, в случае если бы прочная гегемония на континенте развязала ему руки для развития морской силы Франции. «Раз Фландрия попадет во власть Людовика XIV, – писал английский посол Темпль (Temple), – то Голландия, как это чувствуют сами голландцы, будет только морской провинцией Франции»; и, разделяя это мнение, он защищал политику сопротивления последнему государству, господство которого в Нидерландах он считал угрозой для всей Европы. Он никогда не переставал напоминать своему правительству, как опасно было для Англии завоевание морских провинций Францией, и настойчиво указывал на необходимость скорейшего соглашения с Голландией. «Это было бы лучшей местью Франции за то, что она хитростью вовлекла нас в последнюю войну с Соединенными Провинциями», – писал он. Эти соображения привели обе стороны, вместе со Швецией, к тому Тройственному союзу, о котором было упомянуто и который на время задержал дальнейшее поступательное движение Людовика. Но воспоминание о войнах между двумя морскими нациями было еще слишком свежо, унижение Англии на Темзе еще не было забыто, и соперничество, все еще существовавшее реально, слишком глубоко коренилось в природе вещей для того, чтобы союз этот был длительным. Нужна была опасная сила Людовика и его настойчивость в проведении политики, угрожавшей им обеим, чтобы союз этот двух естественных антагонистов вообще осуществился. Он не мог упрочиться без нового кровавого столкновения.

Людовик было глубоко рассержен на Тройственный союз, и его гнев был обращен главным образом на Голландию, в которой, в связи с особенностями ее положения, он видел самого упорного своего противника. На время, однако, он, казалось, уступил, – тем более охотно, что, вероятно, предвидел прекращение испанской королевской линии и надеялся добиться большего, чем одной только территории, лежавшей к востоку от Франции, когда трон Испании сделается вакантным. Но хотя Людовик притворно уступил, с этого времени он задумал уничтожение республики. Эта политика была прямо противоположна принципам Ришелье и истинному благу Франции. В интересах Англии было, – по крайней мере тогда, – чтобы Соединенные Провинции не были растоптаны Францией; но было еще более в интересах Франции, чтобы они не были подчинены Англии. Последняя, свободная от континентальных дел, могла одна вынести борьбу с Францией на морях; но Франция, поглощенная своей континентальной политикой, не могла надеяться вырвать контроль над морями у Англии без союзников. Этого-то союзника Людовик и собрался уничтожить, причем просил Англию помочь ему. Конечный результат уже известен, но теперь должен последовать очерк хода борьбы.

Прежде чем цели короля начали приводиться в исполнение и пока еще было время направить энергию Франции в другое русло, ему был предложен другой образ действий. Это был уже упомянутый проект Лейбница, о котором говорилось выше. Этот проект имеет специальный интерес для нашей темы, ибо, рекомендуя смотреть на территориальную экспансию как на второстепенную задачу, а на рост заморских владений – как на первейшую цель Франции, он прямо предлагал положить в основу ее величия контроль над морем и над морской торговлей. В качестве непосредственного объекта для экспансии, на котором последняя, однако, не смогла бы остановиться, Лейбниц предлагал Франции Египет. Завоевание этой страны, омываемой и Средиземным и Красным морями, давало контроль над большим торговым путем, который в наши дни дополнен Суэцким каналом. Этот путь много потерял в своем значении вследствие открытия морского пути вокруг мыса Доброй Надежды и еще более вследствие неурегулированных условий навигации и развития пиратства в морях, через которые он проходил. Но, захватив ключевые позиции, действительно сильная морская держава смогла бы в значительной мере восстановить его значение. Принимая во внимание, что Оттоманская империя находилась уже в состоянии разложения, морские силы такой державы, расположенные в Египте, контролировали бы торговлю не только Индии и Дальнего Востока, но также и Леванта; однако этим одним дело ограничиться не могло бы. Необходимость господствовать в Средиземном море и открыть Красное море, закрытое для христианских судов магометанским фанатизмом, потребовала бы занятия опорных пунктов с каждой стороны Египта, и Франция была бы приведена, шаг за шагом, – подобно тому как это случилось с Англией по завладении Индией, к захвату пунктов, подобных Мальте, Кипру, Адену, – короче говоря, к великому морскому могуществу. Теперь это ясно; но интересно познакомиться с аргументами, которыми Лейбниц старался убедить короля Франции два столетия тому назад. Указав на слабость Турецкой империи и на легкость, с какой можно было бы достигнуть дальнейшего ухудшения ее положения с помощью Австрии и особенно Польши – традиционной союзницы Франции; показав, что Франция не имеет вооруженного неприятеля в Средиземном море и что по другую сторону Египта она найдет португальские колонии, жаждущие помощи против голландцев в Индии, Лейбниц продолжает:

«Завоевание Египта, этой Голландии Востока, бесконечно легче, чем завоевание Соединенных Провинций. Франции нужен мир на Западе, война в отдаленных краях. Война с Голландией, по всей вероятности, расстроит новые индийские компании, а также колонии и торговлю, недавно оживленные Францией, и увеличит бремя, несомое народам, уменьшив в то же время его ресурсы. Голландцы соберутся в их приморские города, расположатся там в совершенной безопасности и поведут наступление на море с большими шансами на успех. Если Франция не одержит полной победы над ними, то она потеряет все свое влияние в Европе, а победой она подвергнет это влияние опасности. В Египте, напротив, отпор почти невозможен и, во всяком случае, не будет иметь больших последствий; зато победа даст обладание морями, торговлю с Востоком и Индией, преобладание в христианском мире и даже может привести к созданию восточной империи на развалинах Оттоманской державы. Обладание Египтом открывает путь к завоеваниям, достойным Александра; крайняя слабость обитателей восточных стран уже не составляет более секрета. Тот, кто будет обладать Египтом, будет господствовать также на берегах и островах Индийского океана. Голландия будет побеждена именно в Египте; именно там она лишится того, что одно только и обеспечивает ей благосостояние сокровищ Востока. Она будет поражена, не будучи в состоянии отвести удар. Если она пожелает противодействовать планам Франции относительно Египта, она будет подавлена ненавистью всего христианского мира; атакованная же на своей территории, она, напротив, сможет не только отразить нападение, но еще и отомстить за себя, поддерживаемая мировым общественным мнением, подозрительно относящимся к честолюбивым замыслам Франции»[47].

Докладная записка Лейбница не имела успеха. «Все, что усилия человеческого честолюбия и разума могут положить в основу уничтожения нации, было теперь предпринято Людовиком XIV. Дипломатическая стратегия была пущена в ход в широком масштабе, чтобы изолировать Голландию и создать ей затруднения. Людовик, который был не в состоянии заставить Европу допустить завоевание Бельгии Францией, надеялся теперь принудить ее смотреть без содрогания на падение Голландии». Его усилия в основном увенчались успехом. Тройственный союз был разорван; король Англии, хотя и вопреки желаниям своего народа, заключил наступательный союз с Людовиком; и Голландия, когда началась война, оказалась без союзников в Европе, за исключением истощенной Испании и курфюрста Бранденбурга, тогда далеко не перворазрядного государства. Но для того чтобы заручиться помощью Карла II, Людовик обязался не только выплачивать ему большую сумму денег, но и уступить Англии из своих приобретений в Голландии и Бельгии Вальхерен (Walcheren), Слюис (Sluys) и Кедсенд (Cadsand) и даже острова Гори (Goree) и Вурн (Voorn), а также устья больших торговых рек Шельды и Мааса. По отношению к соединенным флотам двух наций было условлено, что командовать ими будет офицер. Вопрос о первенстве на море с внешней стороны был обойден тем, что Франция не посылает в море своего адмирала, но практически это первенство было уступлено Англии. Очевидно, что в своем пылком стремлении к уничтожению Голландии и к континентальной экспансии Людовик «играл прямо на руку» Англии в качестве морской державы. Французский историк прав, говоря: «Об этих договорах судили справедливо. Часто повторяли, что Карл продал Англию Людовику XIV. Это справедливо только относительно внутренней политики: Карл в самом деле замышлял политическое и религиозное порабощение Англии с помощью иностранной державы; но что касается внешних интересов, то он не продал их, ибо бо́льшая доля выгод от разорения Голландии должна была перейти к Англии»[48].

В течение последних лет, предшествовавших войне, голландцы предпринимали всевозможные дипломатические усилия для предотвращения ее; но ненависть Карла и Людовика мешала им принять какую-либо уступку как окончательную. Английской королевской яхте приказано было пройти мимо голландских военных кораблей в Канале и стрелять по ним, если они не спустят своих флагов. В январе 1672 г. Англия послала Голландии ультиматум, требовавший от нее признания права английской короны на господство в британских морях и обязывавший ее флоты спустить их флаги перед самым малым английским военным судном; и требования подобного рода получили поддержку французского короля! Голландцы продолжали уступать, но, увидев, наконец, что все уступки бесполезны, они в феврале снарядили семьдесят пять линейных кораблей, кроме более мелких судов. 23 марта англичане, не объявляя войны, атаковали караван голландских торговых судов, и 29-го король объявил войну. 6 апреля последовало объявление войны Людовиком XIV, и 28-го числа того же месяца он выехал на фронт для принятия командования своей армией.

Война, которая началась теперь, представляла собой третье и последнее из великих состязаний между Англией и Голландией на океане, но не была, подобно предшествовавшим ей, чисто морской войной; поэтому необходимо нарисовать здесь в общих чертах ход военных событий также и на суше, не только для полноты изложения, но и для выявления отчаянного положения республики, – положения, из которого она была выведена морской силой, находившейся в руках великого моряка де Рюйтера.

Морские операции этой войны отличаются во многих отношениях от операций предшествовавших ей войн, но самая отличительная черта их состоит в том, что голландцы, за исключением одного случая в самом начале войны, не посылали своего флота навстречу неприятелю и, можно сказать, стратегически пользовались своими опасными берегами и отмелями, на которых и базировались их морские операции. К этому они были вынуждены отчаянно неравными для них шансами борьбы; но они не пользовались своими отмелями только для защиты: война, которую они вели, была оборонительно-наступательной. Когда ветер был благоприятен для атаки союзников, Рюйтер держался под прикрытием своих островов или, по крайней мере, в местах, куда неприятель не отваживался следовать за ним; но когда ветер благоприятствовал его собственным атакам, он поворачивал и нападал на противника. Существуют также некоторые признаки того, что им применялись тактические комбинации высшего порядка, чем встречавшиеся до тех пор, хотя возможно, что особенные действия, которые мы здесь имеем в виду (они сводились к отдельным атакам, почти не выходившим за рамки демонстрации против французских сил), вытекали из политических мотивов. Такого толкования бесспорного факта, что голландцы атаковали французов довольно вяло, автор нигде не встречал, но представляется возможным, что правители Соединенных Провинций могли желать не увеличивать раздражения их опаснейшего врага унижением его флота, чтобы таким образом облегчить для его гордости принятие их предложений. Имеется, однако, одинаково удовлетворительное объяснение военного характера; оно состоит в предположении, что поскольку французский флот был еще неопытным, Рюйтер считал только необходимым удерживать его, пока нападал с главными силами на английский флот. Последний сражался со своей прежней доблестью, но уже не со старой дисциплиной, тогда как голландский флот вел атаки с выдержкой и единодушием, которые свидетельствовали о больших успехах в военной подготовке. Действия французов по временам казались подозрительными; некоторые утверждали, что Людовик приказал своим командирам беречь флот, и есть достаточно оснований полагать, что к концу того двухлетнего периода, в течение которого Англия оставалась его союзницей, он поступал именно так.

Власти Соединенных Провинций, зная, что брестский французский флот должен был соединиться с английским флотом, стоявшим на Темзе, сделали большие усилия для того, чтобы приготовить свой флот к атаке последнего, прежде чем состоится упомянутое соединение, но пагубный недостаток централизации в управлении их флотом помешал осуществлению этого проекта. Провинция Зеландия так отстала, что ее отряд, представлявший большую часть целого, не был готов своевременно, и замедление это приписывалось не только дурному управлению, но и недоброжелательству к партии, стоявшей во главе правительства. Напасть с превосходящими силами на английский флот в его собственных водах – до прибытия его союзника – было правильным военным планом; судя по последовавшим за этой войной событиям, она оказала бы глубокое влияние на весь ход борьбы. Рюйтер, наконец, вышел в море и встретился с союзными флотами; но хотя адмирал был полон решимости сразиться, он отступил назад к своим берегам. Союзники, однако, не последовали за ним туда, а удалились, очевидно, в полной безопасности в Соутвольдскую бухту (Southwold Вау) – на восточном берегу Англии, примерно в девяноста милях к северу от устья Темзы. Там они встали на якоре, разделившись на три соединения: два английских – арьергард и центр союзной линии – в северной части бухты и авангард, составленный из французских кораблей, – в южной. Рюйтер последовал за ними, и рано утром 7 июня 1672 г. французский разведывательный фрегат сигнализировал о появлении голландских судов, идущих с севера и востока; с помощью северо-восточного ветра они приближались к союзному флоту, большое количество шлюпок и матросов которого были посланы к берегу за водой. Голландский боевой строй был в две линии, причем передний отряд состоял из восемнадцати судов с брандерами (план III, А). Всего голландский флот имел девяносто один линейный корабль, а союзники – сто один.

Ветер дул к берегу, который здесь тянется почти прямо с севера на юг, и союзники находились в тяжелом положении. Они должны были поднять якоря, но не могли отступить назад, чтобы выиграть место и время, необходимые для построения в боевой порядок. Большая часть кораблей обрубила канаты, и английский флот вышел в море на правом галсе, держа к норд-норд-весту, – курс, который скоро заставил повернуть на другой галс, тогда как французы сразу легли на левый галс (план III, В).

Таким образом, сражение началось разделением союзного флота. Рюйтер послал одно соединение атаковать французов или, вернее, задержать их, ибо эти противники ограничились канонадой с дальней дистанции, хотя голландцы, будучи на ветре, могли бы завязать бой на более близкой дистанции, если бы пожелали этого. Так как их командир Банкерт не получил за это выговора, то надо думать, что он действовал по приказанию; год спустя он командовал в сражении при Текселе, где несомненно действовал с бо́льшим благоразумием и храбростью. Между тем Рюйтер стремительно атаковал две английские эскадры, видимо, с превосходными силами, ибо английские морские историки утверждают, что отношение последних к силам англичан было, как три к двум[49].

Этот факт, если его можно принять на веру, дает замечательные доказательства высоких качеств Рюйтера как величайшего флотоводца того века.

Результаты сражения, как такового, не были решающими, обе стороны понесли тяжелые потери, но вся слава и существенные преимущества достались голландцам или, вернее, де Рюйтеру. Он перехитрил своей тактикой союзников, сделав ложное отступление, и затем, возвратившись, застиг их совершенно врасплох. Ошибочный маневр, вследствие которого английские силы, составляя две трети целого, направились к северу и западу, тогда как французские силы, составлявшие одну треть, держали курс на восток и юг, разделил союзный флот; Рюйтер бросил свои силы в промежуток между ними, обратив к французам фронт эскадры, которая, вероятно, была малочисленнее, но по своему положению на ветре могла по своему усмотрению либо вступить в сражение, либо нет; с остальными же силами он напал на значительно уступавший по численности английский флот (план III, В). Поль Гост[50] говорит, что вице-адмирал д’Эстре (d’Estrées), командовавший французами, принимал меры для поворота на другой галс и для прорыва через противопоставленную ему голландскую эскадру, чтобы соединиться с герцогом Йоркским, главнокомандующим силами союзников. Быть может, это и так, поскольку д’Эстре был весьма храбрым человеком и недостаточно сведущим моряком, чтобы оценить опасность такой попытки; но в действительности французы не начинали такого маневра, и как англичане, так и Рюйтер думали, что они, скорее, избегали, чем добивались боя на близкой дистанции. Однако, если бы д’Эстре со своими еще плохо подготовленными моряками повернул и попытался бы прорваться через линию опытных голландцев, бывших у него на ветре, то результат получился бы столь же бедственный, как тот, какой сопровождал действия испанского адмирала в сражении при Сен-Винценте сто двадцать пять лет спустя, когда он пытался вновь соединить свой рассеявшийся флот прорывом сомкнутого строя Джервиса и Нельсона (см. план III, а). Истина, постепенно проглядывающая сквозь массу противоречивых известий, заключается в том, что герцог Йоркский, хотя и прекрасный моряк и храбрый человек, не был способным военачальником; что флот его не был в хорошем порядке и был захвачен врасплох; что его предварительные приказания не были настолько точны, чтобы французский адмирал формально нарушил их, повернув на галс, противоположный галсу главнокомандующего, и этим разделив эскадры, и что Рюйтер в высшей степени талантливо воспользовался нарочитой внезапностью своего нападения и возможностями, предоставленными ему тупоумием его врагов. Правый галс был избран французским адмиралом потому (если только не было других, неизвестных для нас причин), что при северо-восточном ветре он вел в море и давал место для маневрирования; если бы герцог Йоркский сделал то же самое, то союзные флоты вышли бы вместе, и единственными неудобствами их положения были бы направление ветра и неудачный строй. Однако в этом случае Рюйтер смог бы и, вероятно, сделал бы то же самое, что сделал год спустя под Текселем, т. е. задержал бы малыми силами авангард французов и со всей массой своего флота обрушился бы на центр и на арьергард. Сходство его действий в обоих случаях, при весьма различных обстоятельствах, доказывает, что он и в Соутвольдской бухте намеревался только задержать французов, пока не уничтожит англичан.

В этом сражении, называющемся или Соутвольдским, или Солебейским (Southwold Bay or Solebay), Рюйтер выказал такую степень искусства в соединении с храбростью, подобная которой никем не была проявлена на море после его смерти до дней Сюффрена и Нельсона. Его сражения в войну 1672 г. не были осторожными битвами, хотя он руководил ими с осторожностью. Его целью было не что иное, как полный разгром врага соединением удачных комбинаций с яростью нападения. При Солебее его флот был несколько слабее флота неприятеля, хотя и не намного, впоследствии же – намного.

Существенные результаты битвы при Солебее были всецело благоприятны для голландцев. Союзные флоты должны были помогать операциям французской армии высадкой десанта на берег Зеландии. Атака Рюйтера нанесла такой большой урон и вызвала такой расход боеприпасов, что отплытие упомянутых флотов пришлось отложить на месяц; это была диверсия не только важная, но и жизненно важная, при том почти отчаянном положении, в которое Соединенные Провинции были приведены сухопутными операциями. Можно прибавить, как поучительное замечание к теории уничтожения неприятельской торговли, что после нанесения сокрушительного удара превосходным силам неприятеля Рюйтер встретил и довел до порта назначения фронт голландских торговых судов.

Мы должны теперь изложить вкратце ход сухопутной кампании[51]. В начале мая французская армия, разделенная на несколько отрядов, двинулась вперед, прошла по окраинам испанских Нидерландов и направила свое нападение на Голландию с юга и с востока. Республиканская партия, стоявшая у власти в Голландии, пренебрежительно относилась к армии и теперь сделала ошибку, разделив свои силы между множеством укрепленных городов, в предположении, что каждый из них сделает что-нибудь для задержания французов. Однако Людовик, по совету Тюренна (Turenne), просто обложил наиболее важные стратегические пункты, тогда как второстепенные города сдавались почти немедленно после того, как это им предлагалось; армия Провинций, так же как и их территория, таким образом, быстро переходила по частям во власть неприятеля. Через месяц французы были уже в сердце страны, покоряя все на своем пути и не имея перед собой никакой правильно организованной силы, способной остановить их продвижение. В течение двух недель, последовавших за Солебейским сражением, террор и дезорганизация охватили республику. 15 июня Великий Пенсионарий (Grand Pensionnary) получил разрешение Генеральных штатов послать депутацию к Людовику XIV, чтобы просить его назвать условия, на которых он согласился бы заключить мир; пойти на любое унижение перед иностранцем для политика было легче, чем видеть, как противная партия Оранских приходит к власти после его падения. Пока шли переговоры, голландские города продолжали сдаваться, и 20 июня горсть французских солдат вошла в Мюйден (Muyden), ключ к Амстердаму; это были только разведчики; и хотя крупный отряд, к которому они принадлежали, находился уже недалеко от города, бюргеры, впустившие их под влиянием паники, возобладавшей в стране, увидев, что они были одни, вскоре подпоили их и выгнали вон. Более благородные чувства, воодушевлявшие амстердамцев, вскоре охватили и жителей Мюйдена; из столицы поспешил к ним отряд войск, и маленький городок был спасен. «Расположенный на Зюйдер-Зее, в двух часах езды от Амстердама, при слиянии большого числа рек и каналов, Мюйден не только держал ключ к важнейшим плотинам, с помощью которых Амстердам мог окружить себя затопленными пространствами, но также и ключ к гавани этого большого города, так как все корабли, которые шли из Северного моря к Амстердаму через Зюйдер-Зее, проходили мимо его орудий. Раз Мюйден был спасен, а плотины открыты, Амстердам имел время вздохнуть и мог прервать свои сухопутные сообщения при сохранении морских»[52]. Это было поворотным пунктом в ходе войны; но как почувствовали бы себя голландцы, подавленные поражением и несогласиями в совете, если бы в течение роковых двух недель, предшествовавших этому моменту, союзный флот атаковал их берега? От этого они были спасены битвой при Солебее.

Переговоры продолжались. Бургомистры, – партия, представлявшая капитал и торговлю, – склонялись к подчинению; они боялись разрушения их собственности и торговли. Были сделаны новые предложения, но пока посланцы все еще находились в лагере Людовика, народная и партия Оранских восстали, и дух сопротивления поднялся. 25 июня Амстердам открыл плотины, и его примеру последовали другие города Голландии; это повлекло за собой огромные убытки, но зато затопленная страна и города, уподобившиеся теперь островам, не могли подвергнуться атакам сухопутных сил до замерзания вод. Революция продолжалась. Вильгельм Оранский, впоследствии английский король Вильгельм III, был провозглашен 8 июля штатгальтером и главой армии и флота, а оба де Витта – вожди республиканской партии – были умерщвлены несколько недель спустя.

Сопротивление, порожденное народным энтузиазмом и гордостью страны, было еще усилено чрезмерными требованиями Людовика XIV. Стало ясно, что Провинции должны либо победить, либо погибнуть. Между тем другие государства Европы пробудились, наконец, к сознанию опасности, и император Германии, курфюрст Бранденбургский и король Испании объявили себя на стороне Голландии, тогда как Швеция, хотя и состояла номинально в союзе с Францией, не желала уничтожения Провинций, так как оно послужило бы к укреплению морского могущества Англии. Несмотря на это, начало следующего года, 1673-го, было еще весьма радужным для Франции, и английский король был готов исполнить свои договорные обязательства на море, но голландцы, находившиеся под твердым руководством Вильгельма Оранского и знавшие, что их господство на море непоколебимо, отказались теперь принять условия мира, которые были предложены ими самими за год до этого.

В 1673 г. состоялось три морских сражения – все близ берегов Соединенных Провинций; первые два происходили 7 и 14 июня, близ Схоневельдта (Schoneveldt), от которого они и получили свое название, а третье, известное под названием Тексельского сражения, – 21 августа. Во всех трех случаях атаковал Рюйтер, который сам выбирал для этого время и отступал, когда ему это было выгодно, под защиту берегов. Чтобы достигнуть своих целей и предпринять какую-нибудь диверсию на морском побережье или чтобы подорвать морские ресурсы стесненных Провинций, союзникам было необходимо сначала покончить с флотом Рюйтера. Великий адмирал и его правительство чувствовали это и приняли решение, что «флот должен расположиться в Схоневельдтском проходе или немного южнее, в направлении Остенде, для наблюдения за неприятелем и, в случае нападения последнего или попыток его высадить десант на берега Соединенных Провинций, оказать энергичное сопротивление, противодействуя его планам и уничтожая его корабли»[53].

Английский и французский флоты вышли в море 1 июня, под командой принца Руперта, первого кузена короля, так как герцог Йоркский был вынужден сложить с себя эту обязанность по причине издания тест-акта, направленного против лиц римско-католического исповедания, которым запрещалось занимать какие бы то ни было общественные должности. Французским флотом командовал вице-адмирал д’Эстре, тот самый, который командовал им в битве при Солебее. На случай поражения де Рюйтера в Ярмуте готовы были сесть на суда шесть тысяч английских войск. 7 июня был замечен голландский флот, державшийся близ Схоневельдтских банок. Для вызова его в море была послана отдельная эскадра, но Рюйтер не нуждался в приглашении; ветер благоприятствовал ему, и он последовал за отделенной эскадрой с такой стремительностью, что атаковал ее прежде, чем линия союзников была построена надлежащим образом. В этом случае французы занимали центр. Дело окончилось нерешительно, если так можно выразиться о сражении, в котором слабейшая сила атакует сильнейшую, причиняет ей потери, равные понесенным ею самой, и не позволяет неприятелю достигнуть главной его цели. Неделю спустя Рюйтер снова атаковал противника с результатом, который, хотя и будучи нерешительным (как прежде) по отношению к данному сражению, заставил союзный флот возвратиться к английскому берегу для ремонта и пополнения запасов. Голландцы в этих битвах имели пятьдесят пять линейных кораблей; союзники – восемьдесят один, из которых пятьдесят четыре были английские.

Союзные флоты снова вышли в море лишь в конце июля, и на этот раз на судах находились отряды войск, предназначенные для десанта. 20 августа был замечен голландский флот, шедший между Текселем и Маасом. Руперт немедленно приготовился к сражению, но так как северо-западный ветер обеспечивал союзникам наветренное положение, а с ним и выбор метода атаки, то Рюйтер, воспользовавшись знанием местности, держал так близко к берегу, что неприятель не осмелился последовать за ним, тем более что время было уже позднее. В течение ночи ветер переменился на восточно-юго-восточный, и с рассветом, говоря словами официального французского отчета, «голландский флот поставил все паруса и смело вступил в сражение».

Союзный флот был под ветром, на левом галсе, и держал курс на юг, французы шли в авангарде, Руперт – в центре, и сэр Эдвард Спрэгг (Spragge) командовал арьергардом. Де Рюйтер разделил свой флот на три эскадры, переднюю из которых, состоявшую только из десяти или двенадцати кораблей, он послал против французов, тогда как с остальными своими силами атаковал англичан в центре и арьергарде (план IV, А, А´, А´´).

У последних, по английским источникам, было шестьдесят кораблей, у французов – тридцать, а у голландцев – семьдесят; и если принять эти данные, то план атаки Рюйтера, помешавший французской эскадре соединиться с английским флотом, как и при Солебее, позволил голландцам сражаться с англичанами на равных условиях. Сражение прошло через несколько отличных друг от друга фаз, за которыми поучительно проследить.

Г-н де Мартель, командовавший авангардом французов и, следовательно, передним подразделением союзников, получил приказ лечь к ветру, повернуть на другой галс и затем выйти на ветер авангарда голландцев, чтобы поставить их таким образом между двух огней. Так он и сделал (В). Но как только Банкерт – тот самый, который так разумно маневрировал при Солебее за год до этого, – увидел опасность, он положил руль на ветер и со своими двенадцатью кораблями прошел сквозь линию остальных двадцати кораблей эскадры д’Эстре (С) – подвиг, столько же делающий честь ему, сколько не делающий чести французам, а затем, повернув через фордевинд, спустился к де Рюйтеру, который ожесточенно сражался с Рупертом (С´). Д’Эстре его не преследовал, дав ему возможность таким образом подкрепить главные атакующие силы голландцев. Этим практически и закончилось участие французов в сражении.

Руперт в течение боя с де Рюйтером старался уйти подальше в море и таким образом отвлечь голландцев от их берега, так, чтобы в случае перемены ветра они не смогли вернуться под его защиту. Де Рюйтер последовал за ним, и явившееся следствием этого отделение центра от авангарда (В, В´) было одной из причин, которыми д’Эстре оправдывал свое промедление. Однако то же обстоятельство не помешало Банкерту соединиться со своим начальником.

Необыкновенное поведение сэра Эдварда Спрэгга в арьергарде увеличило замешательство во всем союзном флоте. По некоторым причинам этот офицер считал Тромпа, который командовал голландским арьергардом, своим личным врагом, и для того, чтобы облегчить последнему вступление в бой, он остановил весь английский арьергард в ожидании его. Это неуместное проявление амбиции со стороны Спрэгга, кажется, возникло из данного им королю обещания доставить Тромпа живым или мертвым или лишиться жизни. Остановка, напоминающая бестолковое и недисциплинированное поведение голландских младших флагманов в предшествовавшую войну, конечно, отделила арьергард (А´´, В´´, С´´), который при этом начал быстро дрейфовать под ветер, пока Спрэгг и Тромп вели между собой частный поединок. Эти два адмирала просто искали друг друга, и сражение между двумя флагами было так жестоко, что Спрэгг был вынужден дважды переносить свой флаг на другие корабли; при второй пересадке шлюпка, на которую он сел, была потоплена попавшим в нее ядром, и сам он утонул.

Руперт, покинутый таким образом своим авангардом и арьергардом, остался один со своей эскадрой против Рюйтера (В´), который, усиленный своим авангардом, имел ловкость отрезать затем задний отряд союзного центра и окружить остальные двадцать кораблей его тридцатью или сорока своими (С´).

То, что бой не дал еще более решительных результатов, не делает чести артиллерии того времени; но не следует забывать, что все, что могло обеспечить искусство Рюйтера, за исключением разве только весьма короткого промежутка времени, – был бой с противником на равных условиях; численное превосходство, которым в целом обладал последний, не должно игнорироваться. Вред, нанесенный англичанам и голландцам, был велик и, вероятно, почти одинаков.

Руперт, наконец, вырвался из схватки и, видя, что английский арьергард (С´´) не отвечает надлежащим образом своему непосредственному противнику, спустился к нему; оба враждебных центра шли теперь параллельными курсами и на расстоянии пушечного выстрела, но, – словно по взаимному соглашению, вызванному, вероятно, почти полным израсходованием боезапаса, – воздерживались от огня. В четыре часа пополудни центр и арьергард соединились, и к пяти часам началось новое сражение, которое продолжалось до семи, когда Рюйтер отступил, надо думать, вследствие приближения французов, имевшего место, по их собственным описаниям, около этого времени. Так закончилось сражение, которое, подобно всем предшествовавшим ему в этой войне, может быть названо сыгранным вничью, но относительно которого следующее суждение английского историка должно считаться несомненно справедливым: «Выгоды, извлеченные голландцами из этого сражения, благодаря благоразумию их адмирала, были чрезвычайно велики, ибо они открыли их порты, до тех пор всецело блокированные, и положили конец всяким опасениям, уничтожив возможность вторжения неприятеля»[54].

Характерные черты сражения достаточно проявились в вышеприведенном описании: искусство де Рюйтера; твердость и быстрота действий Банкерта, сначала задержавшего французскую эскадру, а затем прошедшего сквозь нее; явная лояльность или несостоятельность действий последней; недисциплинированность и бестолковость Спрэгга как военачальника; видимый недостаток других качеств, кроме стойкости в бою, у Руперта.

Союзники предались горячим взаимным обвинениям. Руперт порицал и д’Эстре, и Спрэгга; д’Эстре находил, что Руперт совершил ошибку, уйдя под ветер, а помощник самого д’Эстре, Мартель, прямо называет своего начальника трусом в письме, за которое был заключен в Бастилию. Французский король приказал произвести расследование начальнику брестского порта, на отчете которого главным образом и основано приведенное выше описание; этот отчет оставляет мало сомнения в бесчестии французского оружия в этом сражении. «Г-н д’Эстре дал понять, – говорит французский морской историк Труд, – что король желал беречь свой флот и что на англичан нельзя полагаться. Был ли он неправ, не доверяя искренности союза с Англией, когда получал со всех сторон предостережения, что народ и дворянство роптали против этого союза и что Карл II был, быть может, единственным человеком в королевстве, желавшим его?» Возможно, что не был. Но он был определенно неправ, если желал, чтобы какой-либо военный человек или военный отряд сыграл такую двусмысленную роль, какая была предназначена французскому адмиралу в этот день; потеря флота была бы меньшим несчастьем, чем это. Так явна была для очевидцев нечестность или трусость французов (впрочем, последнее предположение невероятно), что один из голландских моряков, говоря с товарищами о том, почему французский флот не принял участия в сражении, сказал: «Эх, вы, дурни! они наняли английский флот сражаться за них, и все их дело заключается в наблюдении, чтобы он зарабатывал свое жалованье». Более трезвое и солидное суждение принадлежит брестскому командиру, так заканчивающему вышеупомянутый отчет свой: «Кажется, что во всех этих морских сражениях Рюйтер никогда не заботился о том, чтобы атаковать французскую эскадру, и что в этом последнем сражении он отделил десять кораблей зеландской эскадры для того, чтобы только занять ее»[55]. Не требуется более сильного свидетельства о мнении Рюйтера относительно несостоятельности и ненадежности этого контингента союзных сил.

Вторая глава в истории морских коалиций была закончена 21 августа 1673 г. сражением при Текселе. В ней, как и в других, полностью оправдались слова, которыми французский морской историк заклеймил эти коалиции: «Соединенные минутным политическим интересом, но в сущности разделенные границей ненависти, никогда не действуя согласно ни в совете, ни в сражениях, они никогда не давали хороших результатов или по крайней мере результатов, пропорциональных усилиям держав, заключивших союз против общего врага. Может показаться, что флоты Франции, Испании и Голландии соединялись несколько раз, в разное время, только для того, чтобы сделать более полным триумф британского оружия».[56] Если эту очень меткую характеристику коалиции дополнить еще всем известной ревностью каждой страны к возрастанию могущества соседа и вытекающим из нее нежеланием видеть, как такое возрастание достигается путем ослабления или уничтожения другого члена семьи народов, то получится близкое приближение к мере морской силы, требующейся для государства. Нет необходимости быть готовым дать отпор всем другим, вместе взятым, как, кажется, думали англичане; необходимо только быть готовым встретить сильнейшего в благоприятных условиях, поскольку другие не примут участия в уничтожении одного из факторов политического равновесия, даже если они держатся в стороне от конфликта. Англия и Испания были союзниками в Тулоне в 1793 г., когда эксцессы революционной Франции, казалось, угрожали общественному строю Европы; но испанский адмирал прямо сказал английскому, что он не может допустить полного уничтожения французского флота, большая часть которого была в их руках, так как это обязательно нанесло бы ущерб интересам Испании. И часть французских кораблей была спасена его поведением, которое было правильно охарактеризовано не только как полное твердости, но также как подсказанное высшим политическим разумом[57].

В сражении при Текселе, завершающем длинную серию войн, в которых голландцы и англичане состязались на равных условиях за обладание морями, голландский флот проявил высшую степень боевой готовности, а его величайшее украшение – де Рюйтер – достиг вершины своей славы. Давно уже обремененный годами (ему было в это время шестьдесят лет), он не потерял ни одного из свойств своего воинского духа; его атака была так же горяча, как восемь лет назад, и его суждения, видимо, еще более созрели под влиянием опыта последней войны, ибо на этот раз в его действиях видно гораздо больше плана и знания дела, чем прежде. Именно его заслугой в управление Великого Пенсионария де Витта с которым его связывала взаимная симпатия, является воспитание дисциплины и здорового воинского духа, очевидно, господствовавшего в это время в голландском флоте. Он вступил в решающую борьбу двух великих морских народов для спасения родной страны в расцвете своего гения, с чрезвычайно мощным оружием в руках и в условиях славного для него численного неравенства. Свою миссию он выполнил благодаря не одному только мужеству, но также и глубокой предусмотрительности и искусству. Атака при Текселе, в общих чертах, имела такой же характер, как и при Трафальгаре; нападение было совершено не на авангард, а на центр и арьергард неприятеля, и авангард атакованной стороны, как и при Трафальгаре, неисполнением своего долга как нельзя более оправдал ожидания атаковавшего; но так как шансы противников Рюйтера были еще серьезнее, чем противников Нельсона, то первый имел меньший успех. Роль Банкерта при Солебее была, по существу, такая же, какую играл затем Нельсон при Сен-Винценте, где он бросился наперерез испанской эскадре со своим единственным кораблем (см. план III, с, с´); но Нельсон сделал этот маневр без приказании со стороны Джервиса (Jervis), тогда как Банкерт выполнял план Рюйтера.

Этот скромный и мужественный человек появится перед нами еще раз, по-прежнему оставаясь самим собой, но при изменившихся к худшему обстоятельствах. Вот почему здесь, для контраста с его славой, кажется уместным привести слова графа де Гиша[58], характеризующие его поведение в Четырехдневном сражении, которое раскрывает одновременно и обыденные, и героические черты его характера.

«Я никогда не видел его (в течение последних трех дней боя) иначе, как в спокойном состояния духа; когда победа была обеспечена, он всегда говорил, что это милосердный бог посылает ее нам. Среди неурядиц флота и при виде потерь он, казалось, скорбел о несчастьях своей страны, но всегда безропотно покорялся воле божией. Наконец, можно сказать, что он имел нечто от прямодушия и недостатка лоска наших патриархов; в заключение того, что я должен сказать о нем, я упомяну, что через день после победы я застал его подметающим свою комнату и кормящим своих цыплят».

Через девять дней после сражения при Текселе, 30 августа 1673 г., был заключен формальный союз между Голландией, с одной стороны, и Испанией, Лотарингией и германским императором – с другой, а французский посланник был выслан из Вены. Людовик почти немедленно предложил Голландии сравнительно умеренные условия; но Соединенные Провинции, получив новых союзников и обеспечив свой тыл со стороны моря, которое благоприятствовало им и поддерживало их, храбро отвергли эти условия. В Англии голос народа и парламента делался все громче. И протестантское чувство и старая вражда к Франции росли с каждым днем, равно как и недоверие нации к королю. Карл, ни на йоту не утративший своей ненависти к республике, должен был уступить. Людовик, видя собирающуюся бурю, согласился, по совету Тюренна, оставить свои чрезмерно выдвинутые позиции, эвакуировав Голландию, и попытался заключить сепаратный мир с Провинциями, продолжая в то же время войну с австрийским домом в Испании и в Германии. Таким образом, он вернулся к политике Ришелье, и Голландия была спасена. 19 февраля 1674 г. был подписан мир между Англией и Провинциями, которые признали абсолютное преобладание английского флага от мыса Финистерре, в Испании, до Норвегии и заплатили контрибуцию.

Выход из коалиции Англии, которая осталась нейтральной в течение остальных четырех лет войны, неизбежно сделал последнюю менее морской. Король Франции считал, что его флот ни по численности, ни по качествам не может состязаться один на один с флотом Голландии, и отозвал его с океана, ограничив свои морские предприятия Средиземным морем да одной или двумя полукаперскими экспедициями в Вест-Индию. Что касается Соединенных Провинций, то, будучи застрахованы от опасности нападения со стороны моря и не думая серьезно (за исключением разве короткого периода) об операциях против французских берегов, они уменьшили свои флоты. Война становилась все более и более континентальной, и в нее втягивалось все больше европейских держав. Постепенно германские государства связали свою судьбу с Австрией, и 28 мая 1674 г. сейм объявил Франции войну. Великие достижения французской политики последних поколений были сведены на нет; Австрия восстановила свое преобладание в Германии, и Голландия не была уничтожена. На Балтике Дания, видя, что Швеция склоняется к Франции, поспешила на помощь Германской империи, выставив пятнадцать тысяч солдат. Теперь в Германии оставались верными союзу с Францией только Бавария, Ганновер и Вюртемберг. Таким образом, почти все державы Европы были вовлечены в сухопутную войну, и, по природе вещей, главный театр столкновения развернулся за восточными границами Франции, по направлению к Рейну и в испанских Нидерландах. В разгар этой сухопутной войны произошел один морской эпизод, вызванный тем фактом, что Дания и Швеция примкнули к противоположным сторонам; о нем, впрочем, нечего сказать, кроме упоминания, что Голландия послала эскадру под начальством Тромпа для соединения с датчанами и что соединенные флоты одержали большую победу над Швецией в 1676 г., захватив у нее десять кораблей. Вполне естественно, что морское превосходство Голландии сильно подорвало значение Швеции как союзника Людовика XIV.

Другая морская борьба возникла в Средиземном море вследствие восстания сицилийцев против Испании[59]. Помощь, которую они просили от Франции, была оказана им и представляла собою диверсию против Испании; но сицилийское предприятие имело только второстепенное значение; с морской точки зрения оно представляет интерес только потому, что в ходе борьбы на сцене еще раз появился де Рюйтер, притом как противник Дюкена (Duquesne), равного, а в некоторых отношениях даже превосходившего Турвиля, имя которого всегда ставилось выше всех других во французском флоте того времени.

Мессина восстала в июле 1674 г., и французский король сейчас же взял ее под свое покровительство. Испанский флот, кажется, все время действовал плохо и, во всяком случае, безуспешно; и в начале 1675 г. французы прочно утвердились в городе. В течение года их морское могущество в Средиземном море значительно возросло, и Испания, неспособная защищать остров своими силами, обратилась к Соединенным Провинциям за флотом, издержки по содержанию которого взяла на себя.

Провинции, «утомленные войной, обремененные долгами, жестоко страдавшие в своей торговле, истощенные необходимостью платить императору и всем германским князьям, не могли уже более снарядить огромных флотов, какие они некогда противопоставляли Англии и Франции». Однако они откликнулись на призыв Испании и послали де Рюйтера с эскадрой, состоявшей, правда, только из восемнадцати кораблей и четырех брандеров. Адмирал, следивший за ростом французского флота, заявил, что силы, вверенные ему, слишком малы, и отплыл в угнетенном состоянии духа, но с обычной для него спокойной покорностью долгу. Он достиг Кадикса в сентябре месяце; к этому времени французы еще больше усилились, захватив Агосту (Agosta) – порт, господствовавший над юго-востоком Сицилии. Де Рюйтер был опять задержан испанским правительством и не достиг северного берега острова до конца декабря, когда встречные ветры помешали ему войти в Мессинский пролив. Он крейсировал между Мессиной и Липарскими островами, с тем чтобы перехватить французский флот под командой Дюкена, конвоировавший суда с войсками и припасами.

7 января 1676 г. голландцы увидели этот флот в составе двадцати линейных кораблей и шести брандеров. Флот де Рюйтера состоял только из девятнадцати кораблей, из которых один был испанский, и четырех брандеров. Нельзя забывать также, что хотя не имеется специального описания голландских кораблей, участвовавших в этом сражении, они, как правило, уступали английским и еще больше французским. Первый день прошел в маневрировании. Голландцы были на ветре; но в течение этой бурной ночи, загнавшей испанские галеры, сопровождавшие голландцев, под защиту Липарских островов, ветер переменился и, перейдя на WSW, дал французам наветренное положение и возможность начать атаку. Дюкен решился воспользоваться этим и, послав конвой вперед, построил линию на правом галсе, на курсе к югу; голландцы сделали то же самое и стали ожидать его (план V, А, А, А).

Нельзя удержаться от чувства изумления перед фактом, что великий голландский адмирал 7-го числа предоставил инициативу противнику. На рассвете этого дня он увидел неприятеля и направился к нему. В 3 часа пополудни, – говорит французское описание, – он стал держать круто к ветру, идя на том же галсе, что и его противник, но за пределами досягаемости его орудий. Как объяснить кажущуюся робость человека, который за три года до того прославился отчаянными атаками при Солебее и Текселе? Причины этого до нас не дошли; возможно, что этот глубокомысленный моряк имел в виду оборонительные преимущества подветренного положения, особенно при превосходстве в силах неприятеля, безудержно храброго, но несовершенного в искусстве мореходства. Если его действиями управляли такие соображения, то они были оправданы результатом. В сражении при Стромболи мы видим черты, которые являются как бы предвестниками тактики, принятой французами и англичанами сто лет спустя; но в этом случае французы ищут наветренного положения и атакуют с горячностью, тогда как голландцы довольствуются обороной. Результаты были в значительной степени таковы, как указал англичанам Клерк в своем знаменитом труде по морской тактике; здесь мы изложим ход битвы всецело по французским источникам[60].

Враждебные флоты, как было сказано, развернулись в боевую линию на правом галсе, держа курс на юг, причем де Рюйтер выжидал атаки, от которой накануне отказался; находясь между французами и их портом, он чувствовал, что они начнут бой. В 9 часов утра французская линия в полном составе спустилась и устремилась на голландцев под некоторым углом к их линии – маневр, трудно выполнимый с точностью и в течение которого огонь неприятеля крайне губителен для нападающего (А´, А´´, А´´´). При этом два корабля во французском авангарде были серьезно повреждены. «Г-н де Лафайетт, командовавший Prudente, начал сражение; но, быстро врезавшись в середину авангарда неприятеля, его корабль получил сильные повреждения и был вынужден выйти из строя» (а). Трудность маневра внесла смущение во французскую линию. «Вице-адмирал де Прельи (de Preuilli), командовавший авангардом, спускаясь, назначил слишком малую дистанцию между судами, так что, выходя снова на ветер, они слишком сблизились и мешали друг другу вести огонь (А). Выход из линии де Лафайетта поставил в опасное положение Parfait. Атакованный двумя кораблями, он потерял грот-мачту и также был вынужден выйти из строя для ремонта. Французы опять вводили свои корабли в бой один за другим, а не все вместе, – обычный и почти неизбежный результат маневра, о котором идет речь. «Среди ужасной канонады», т. е. после того как часть кораблей уже завязала бой, «Дюкен, командовавший центром, занял позицию на траверзе эскадры де Рюйтера».

Французский авангард вступил в сражение еще позднее, после центра (А´´, А´´´). «Ланжерон и Бетюн (Bethune), командовавшие головными кораблями французского центра, были разбиты превосходными силами». Как могло это случиться, если мы знаем, что французских кораблей было больше? Это произошло потому, что, как говорит нам описание, «французы еще не оправились от первоначального беспорядка». Однако, наконец, все суда вступили в сражение (В, В, В), и Дюкен постепенно восстановил порядок. Голландцы, атакованные теперь по всей линии, всюду давали отпор неприятелю, не было ни одного голландского корабля, не вступившего в тесную схватку с противником. Похвальнее этого ничего нельзя сказать об адмирале и капитанах слабейшей из сражающихся сторон. Остальная часть боя описана неясно. О Рюйтере говорят, что он все время отступал с двумя головными отрядами, но было ли это признанием слабости или тактическим маневром – не выяснено. Арьергард был отделен (С´), что явилось следствием ошибки либо Рюйтера, либо его непосредственного начальника. Попытка французов окружить и отделить его еще больше не удалась, очевидно, из-за повреждения рангоутов, ибо один французский корабль обошел вокруг отделившегося отряда. Сражение началось в 4 ч. 30 м. пополудни (арьергард не принимал в нем участия), и вскоре после того пришли испанские галеры и отбуксировали поврежденные голландские суда. То, что они могли безопасно выполнить это, показывает, как велики были повреждения французских кораблей. Позиции С, С´ показывают далеко отошедший от главных сил голландский арьергард и тот беспорядок, которым неизбежно кончается сражение парусного флота в результате потери рангоутов.

Тот, кто знаком с работой Клерка по морской тактике, изданной около 1780 г., узнает в этом описании сражения при Стромболи все черты, на которые он обратил внимание английских моряков в своих тезисах о методике сражения, которой следовали они и их противники в его время и до него. Тезисы Клерка исходят из того положения, что английские матросы и офицеры превосходят французских знанием морского дела или стойкостью, что корабли их в общем так же быстроходны, как и французские, и что они сознавали это превосходство и потому были решительнее в атаках. Напротив, французы, сознавая свою сравнительную слабость или по каким-либо другим причинам, не были склонны к решительным сражениям. Чувствуя, что могут положиться на слепую ярость английской атаки, французы выработали хитрый план: они обманывали противника, делая вид, что сражаются, а на самом деле уклоняясь от сражения, и этим обманом наносили неприятелю большой вред. План этот состоял в том, чтобы занять подветренное положение, которое, как указано выше, является оборонительным, и дожидаться атаки. По словам Клерка, ошибка англичан, на которую французы, как они знали это по опыту, всегда могли рассчитывать, заключалась в их обыкновении строить флот в линию, параллельную или почти параллельную неприятельской, затем, спустившись все вместе, атаковать каждым своим кораблем соответствующий ему по положению корабль противника. Спускаясь таким образом, нападающий терял возможность пользоваться большей частью своей артиллерии, в то же время принимая на себя весь огонь неприятеля, а, приходя к ветру, непременно расстраивал свой порядок, сохранить который было почти невозможно в дыму орудий, при разорванных парусах и падающих мачтах. Именно такая атака была произведена Дюкеном при Стромболи с последствиями, в точности указанными Клерком, т. е. с расстройством линии, нарушенной пострадавшим от огня авангардом, корабли которого, поврежденные огнем противника, внесли смятение в арьергард и т. д. Клерк утверждает далее (и, кажется, справедливо), что по мере развития сражения французы, спускаясь под ветер, в свою очередь, заставляли англичан повторять тот же способ атаки[61].

В сражении при Стромболи мы видим подобное же отступление де Рюйтера, но мотивы, которыми он руководствовался, не ясны. Клерк указывает также, что артиллеристы флота, занявшего подветренное положение по тактическим побуждениям, должны целиться в рангоуты нападающего – носители его движущей силы, чтобы атака его могла быть задержана по желанию обороняющегося… А при Стромболи рангоуты французского флота были очевидно повреждены, ибо после того, как Рюйтер спустился под ветер и не мог более поддерживать свой отделившийся арьергард, он был в сущности оставлен в покое французами, хотя ни один их корабль не был потоплен. Если поэтому нельзя с уверенностью приписать Рюйтеру сознательный выбор подветренного положения (а в те времена подобного прецедента еще не было), то очевидно, что он воспользовался всеми его выгодами и что свойства французских офицеров его времени, неопытных моряков, но отчаянных храбрецов, – представляли как раз те условия, которые давали наибольшие преимущества слабейшему из противников, занявшему оборонительную позицию.

Свойства и характер неприятеля принадлежат к числу важнейших факторов, принимаемых в расчет гениальными людьми, и Нельсон столь же обязан своими блестящими успехами этой черте, как любой другой. С другой стороны, французский адмирал вел атаку совершенно неумело, поодиночке, противопоставляя свои корабли кораблям противника, не пытаясь сосредоточить свои силы против одной какой-нибудь части неприятеля и даже не пробуя занять его до тех пор, пока находившаяся поблизости в Мессине французская эскадра из восьми линейных кораблей смогла бы присоединиться к нему. Правда, такая тактика нигде не применялась ранее, кроме как при Солебее и Текселе, но поскольку Дюкен был лучшим французским адмиралом того столетия, за возможным исключением Турвиля, то это сражение имеет самостоятельное значение и не может быть пропущено при изучении истории тактики. Репутация главнокомандующего служит гарантией того, что в этом сражении французская морская тактика достигла дотоле непревзойденной высоты. Прежде чем покончить с этим вопросом, следует заметить, что способ, рекомендованный для подобных случаев Клерком, состоит в атаке арьергардных кораблей линии неприятеля, предпочтительно подветренных; остальная часть флота противника должна тогда или оставить их без поддержки, или вступить в общее сражение, что, согласно его утверждению, и составляло все, чего желали английские моряки.

После сражения де Рюйтер отплыл в Палермо, причем один из его кораблей по пути утонул. Под Мессиной к Дюкену присоединилась стоявшая там французская эскадра.

Остальные события Сицилийской войны неважны для общего предмета нашего труда. 22 апреля де Рюйтер и Дюкен снова встретились под Агостой. У Дюкена было двадцать девять линейных кораблей, у союзников (испанцев и голландцев) – двадцать семь, в том числе десять испанских. К несчастью, главнокомандующим был испанский адмирал, и эскадра его заняла центр линии вопреки совету Рюйтера, который, зная ненадежность испанских судов и их экипажа, хотел рассеять их по всей линии, чтобы лучше поддерживать их своими судами. Рюйтер принял командование арьергардом, и союзники, будучи на ветре, атаковали противника; но испанский центр держался почти за пределами досягаемости, предоставив голландскому авангарду принять на себя огонь противника. Арьергард, следуя движениям главнокомандующего, также принимал незначительное участие в сражении. При этом печальном, хотя все же славном исполнении безнадежного долга де Рюйтер, который никогда до тех пор в течение своей долгой боевой карьеры не был поражен неприятельским выстрелом, получил смертельную рану. Он умер неделю спустя в Сиракузах, и с ним исчезла последняя надежда на успешное сопротивление на море. Месяц спустя испанский и голландский флоты были атакованы на якоре в Палермо и многие из их судов уничтожены. В то же время соединение, посланное из Голландии для подкрепления средиземноморского флота, было встречено французской эскадрой в Гибралтарском проливе и должно было искать убежища в Кадиксе.

Сицилийское предприятие продолжало быть только диверсией, и тот факт, что ему уделялось так мало внимания, показывает, насколько Людовик XIV был поглощен континентальной войной. Насколько иначе оценил бы он значение Сицилии, если бы глаза его были обращены на Египет и на морскую экспансию! С годами английский народ приходил все в большее и большее возбуждение против Франции, торговое соперничество с Голландией, казалось, временно отошло на задний план, и сделалось вероятным, что Англия, вступившая в войну как союзница Людовика, еще до окончания ее обратит оружие против последнего. В дополнение ко всему она увидела, что численность французского флота превысила численность ее собственного флота. Некоторое время Карл сопротивлялся давлению парламента, но в январе 1678 г. был заключен наступательно-оборонительный союз между морскими державами. Король отозвал из Франции свои войска, входившие до тех пор в состав французской армии, и когда в феврале открылась новая сессия парламента, испросил деньги на снаряжение девяноста кораблей и тридцати тысяч солдат. Людовик, который ожидал этого, приказал немедленно очистить Сицилию. Он не боялся Англии на суше, но на море он не смог бы успешно сопротивляться соединенным усилиям двух морских держав. В то же время он удвоил свои усилия в испанских Нидерландах. Пока имелась надежда удержать английские корабли от сражения, он избегал затрагивать щепетильность английского народа операциями против бельгийского морского побережья; но когда примирение сделалось невозможным, он рассчитал, что лучше испугать Голландию стремительностью нападения на область, где она всего более боялась его.

Соединенные Провинции были поистине главной пружиной коалиции. Будучи по своей территории самым малым из всех враждебных Людовику государств, они были сильнейшим из них по характеру и решительности своего правителя, принца Оранского, и по богатству, которое, содержа армии конфедератов, поддерживало также бедных и жадных германских князей, верных союзу с Голландией. Благодаря могуществу своей морской силы, коммерческим и мореходным возможностям, Соединенные Провинции все же выносили почти одни бремя войны, и хотя они шатались и жаловались, они все-таки продолжали нести его. Как в последующие столетия Англия, так и в описываемое нами время Голландия поддерживала войну против притязаний Франции как великая морская держава, но ее страдания были велики. Ее торговля, служа добычей французских каперов, несла тяжелые потери, и к этому присоединились еще огромные косвенные потери, вызванные переходом в другие руки, транзитной торговли между иностранными государствами, которая столь много способствовала процветанию Голландии. Когда флаг Англии сделался нейтральным, эта выгодная торговля перешла к ее кораблям, бороздившим моря в полной безопасности, благодаря горячему стремлению Людовика быть в мире с английской нацией. Это желание заставило его также сделать большие уступки английским требованиям при заключении торговых договоров и в значительной мере отказаться от протекционизма, которым Кольбер думал питать все еще слабый рост французской морской силы. Эти уступки, однако, охладили лишь на момент страсти, которые волновали Англию; не личный интерес, а более сильные мотивы побуждали ее порвать с Францией.

Еще менее интереса было для Голландии продолжать войну, после того как Людовик выразил желание заключить мир. Континентальная война в самом лучшем случае могла быть для нее только необходимым злом и источником слабости. Деньги, которые она тратила на свою и союзные армии, были потеряны для ее флота, и источники ее благосостояния на море были почти исчерпаны. В какой мере оправдывалась целями Людовика XIV непоколебимая и постоянная враждебность к нему принца Оранского, сказать трудно, да здесь и нет необходимости обсуждать этот вопрос, но не может быть никакого сомнения в том, что борьба обрекала морскую силу Голландии на прямое истощение и вместе с ней расшатывала ее положение среди других народов мира. «Расположенные между Францией и Англией, – говорит один историк Голландии, – Соединенные Провинции, после того как они приобрели независимость от Испании, непрерывно вели войны, истощавшие их финансы, уничтожавшие их флот и вызвавшие быстрый упадок их торговли, мануфактур и промышленности; и в конце концов миролюбивая нация увидела себя раздавленной под тяжестью навязанных ей затяжных военных действий. Часто также дружба Англии была едва ли менее вредна для Голландии, чем ее вражда; по мере роста одной и упадка другой эта дружба обращалась в союз гиганта с карликом»[62]. До сих пор мы видели Голландию открытым врагом или упорным соперником Англии; в дальнейшем она появляется как союзник, но в обоих случаях выступает как страдающая сторона вследствие меньшей величины своей территории, меньшей численности своего народонаселения и менее благоприятного положения.

Истощение Соединенных Провинций и вопли их купцов и мирной партии, с одной стороны, страдания Франции, расстройство ее финансов и угроза присоединения к ее многочисленным врагам английского флота – с другой, склонили к миру обоих главных участников этой долгой войны. Людовик давно желал заключить сепаратный мир с Голландией; сначала Штаты не соглашались на это, во-первых, из верности к тем, которые присоединились к ним в тяжелый для них час, а во-вторых, из-за твердого стремления принца Оранского к своей цели. Но мало-помалу затруднения были устранены взаимными уступками, и 11 августа 1678 г. между Соединенными Провинциями и Францией был подписан Нимвегенский мир. После того к нему присоединились другие державы.

Главным потерпевшим, естественно, оказалась чрезмерно разросшаяся и слабая монархия, центром которой была Испания, уступившая Франции Франш-Конте и многие укрепленные города в испанских Нидерландах, в результате чего границы Франции раздвинулись на восток и северо-восток. Голландия, ради уничтожения которой Людовик начал войну, не потеряла ни фута земли в Европе, а за океаном – только свои колонии на западном берегу Африки и в Гвиане. Она была обязана своей безопасностью в ходе войны и ее сравнительно успешным исходом своей морской силе. Эта сила спасла ее в час крайней опасности и сделала ее способной бодро держаться в общей войне. Эта сила была, можно сказать, одним из главных факторов, определивших исход великой войны, которая формально закончилась Нимвегенским миром, во всяком случае, не менее значительным, чем любой из них в отдельности.

Тем не менее эти усилия подорвали силы Голландии, а последовавшее за ними многолетнее напряжение сломило их совсем. Но каковы же были последствия разорительных войн этого времени для гораздо большего государства, крайнее честолюбие короля которого и было главной причиной их? Среди многих мероприятий, ознаменовавших собой блестящее начало царствования тогда еще молодого короля Франции, ни одно не имело такого значения и не осуществлялось столь разумно, как мероприятия Кольбера, который стремился прежде всего оздоровить расстроенную финансовую систему, а затем утвердить ее на прочном фундаменте национального богатства; в целях увеличения этого богатства, стоявшего в то время на гораздо низшей ступени, чем было возможно для Франции, он стал покровительствовать производству, внес здоровое оживление в торговлю, стремился к созданию большого торгового и военного флота и к колониальной экспансии. Некоторые из этих элементов представляют собою источники, а другие – компоненты морской силы, которая, в свою очередь, должна считаться непременной принадлежностью нации, граничащей с морем, если только не главным источником ее могущества. В течение почти двенадцати лет все шло хорошо, развитие величия Франции во всех названных направлениях подвигалось быстро, хотя и не с одинаковой быстротой, и доходы короля увеличивались скачками. Затем пришел час, когда он должен был решить, должны ли усилия, так или иначе поощряемые его честолюбием, принять такое направление, которое, хотя и требуя больших усилий, не только не поддерживало, но скорее затрудняло естественную деятельность народа и губило торговлю, делая контроль над морем сомнительным, в противном случае он должен был вступить на путь, который, хотя и требуя издержек, обеспечил бы мир на его границах, привел бы его к контролю над морем и, дав толчок торговле и всему, от чего она зависит, возместил бы почти полностью (а может быть, и полностью) все расходы государства. Это не фантастическая картина; своей политикой по отношению к Голландии и ее последствиям Людовик сам толкнул Англию на путь, приведший ее еще при его жизни к результатам, на которые Кольбер и Лейбниц надеялись для Франции. Он направил грузы различных наций, перевозившиеся прежде голландцами, на корабли Англии, позволил ей мирно утвердиться в Пенсильвании и Каролине и захватить Нью-Йорк и Нью-Джерси; и он пожертвовал для обеспечения ее нейтралитета возраставшей до тех пор торговлей Франции. Не сразу, но очень быстро Англия стала передовой морской державой, и как ни тяжело было иногда ее положение или положение отдельных ее граждан при международных столкновениях, можно с уверенностью сказать, что даже в войне ее благосостояние было велико. Конечно, Франция не могла ни забыть своего континентального положения, ни совершенно уклониться от континентальных войн, но можно думать, что если бы она избрала путь морской державы, то могла бы избежать многих конфликтов и с большей легкостью перенести те, которые были неизбежны. Ущерб, нанесенный ко времени Нимвегенского мира, не был непоправим, но «земледельческие классы, торговля, мануфактура и колонии были одинаково поражены войной; и условия мира, столь выгодного для территориального и военного могущества Франции, были гораздо менее выгодны для ее мануфактуры, так как покровительственные тарифы были понижены в пользу Англии и Голландии»[63], двух морских держав. Торговое судоходство было поражено, и прекрасное растение – королевский флот, который возбуждал зависть Англии, уподобилось дереву без корней: оно скоро увяло в палящем дыхании войны.

Прежде чем окончательно расстаться с этой войной с Голландией, полезно сделать краткое замечание о графе д’Эстре, которому Людовик поручил заботу о французском контингенте союзного флота и который командовал им при Солебее и Текселе, так как это замечание бросит некоторый свет на качества французских морских офицеров тех дней, когда опыт еще не сделал многих из них моряками. Д’Эстре в первый раз вышел в море в 1667 г., будучи тогда уже человеком зрелых лет, но в 1672 г. мы находим его главнокомандующим крупной эскадрой, в которой Дюкен занимал подчиненный ему пост, хотя этот офицер был моряком уже в течение почти сорока лет. В 1677 г. д’Эстре получил от короля отряд из восьми кораблей, который он взялся содержать на свой счет, при условии получения половины стоимости всех призов, какие ему удастся захватить. С этой эскадрой он атаковал голландский остров Тобаго с беспечностью, которая показала, что не недостаток мужества вызвал его двусмысленное поведение при Текселе. В следующем году он снова вышел в море и ухитрился посадить на мель всю эскадру у Птичьих островов. Описание этого события, сделанное капитаном флагманского корабля, занятно так же, как и поучительно. В своем рапорте он говорит:

«В день гибели эскадры штурманы, сняв высоту солнца, были созваны, как обыкновенно, в каюту вице-адмирала, чтобы определить местоположение судов. Спускаясь туда узнать, что происходит, я встретил третьего штурмана, Бурдалу (Bourdaloue), который с плачем выходил оттуда. На мой вопрос, в чем дело, он ответил: “За то, что я нашел бо́льший дрейф, чем другие штурманы, адмирал, как обычно, обижает меня и угрожает мне, между тем я всего лишь бедный парень, делающий всё, что он может”. Когда я вошел в каюту, адмирал, который был очень рассержен, сказал мне: “Этот прохвост Бурдалу всегда является ко мне с разной чепухой; я прогоню его с корабля. По его расчетам, мы идем черт знает каким курсом”. Так как я не знал, кто был прав, – говорит довольно наивно капитан корабля, – то и не осмелился возразить адмиралу, чтобы не навлечь такой же бури его гнева на свою голову»[64].

Через несколько часов после этой сцены, которая, как говорит описавший ее французский офицер, «кажется теперь смешной, но которая является только точным изображением поведения моряков того времени, вся эскадра разбилась на группе скал, известных под названием Птичьих островов. Таковы были офицеры». В другой части своего рапорта флаг-капитан говорит: «Крушение было результатом общего характера поведения вице-адмирала д’Эстре. На эскадре всегда господствовали мнения его слуг или других лиц, но только не компетентных офицеров. Этот образ действий неудивителен со стороны графа д’Эстре, который, не имея необходимой подготовки к профессии, избранной им так поздно, всегда был окружен темными советчиками; присваивая себе их мнение, он надеялся пустить пыль в глаза подчиненным»[65]. Д’Эстре сделан был вице-адмиралом через два года после того, как впервые вступил на палубу корабля.

Глава IV. Английская революция. – Война Аугсбургской лиги (1688–1697). – Морские сражения при Бичи-Хэде (Beachy Head) и при Ля Хуге (La Hougue)

За Нимвегенским миром последовал десятилетний период затишья, в течение которого не было ни одной большой войны. Однако эти годы далеко не были периодом политического спокойствия. Людовик XIV и в мирное время стремился к экспансии на восток столь же энергично, как во время войны, и захватывал один за другим те лакомые для него куски территории, которые не были уступлены ему по мирному договору. В притязаниях на них он то опирался на древние феодальные связи, то указывал на то, что они косвенно уступлены ему по мирному договору, ибо зависят от других владений, прямо уступленных ему. Покупкой в одном случае, прямым насилием в другом он продолжал процесс расширения своей территории между 1679 и 1682 гг., поддерживая так называемые мирные методы осуществления заявленных им прав присутствием вооруженных сил. Но более всего вызвал недовольство в Европе и особенно в Германской империи захват имперского города Страсбурга, учиненный Людовиком 30 сентября 1681 г.; а покупка им в тот же день Казаля (Casale), в Италии, у герцога Мантуи, показала, что его претензии простирались так же далеко на север, как и на восток. Оба эти пункта были позициями большого стратегического значения, угрожавшими в случае войны с одной стороны Германии, а с другой – Италии.

Возбуждение во всей Европе было чрезвычайно велико. Людовик, явно полагаясь во всех своих действиях на собственное могущество, создавал себе новых врагов и озлоблял прежних друзей. Король Швеции, прямо оскорбленный его действиями в принадлежавшем ему герцогстве Deux-Ponts, обратился против него, подобно итальянским государствам; сам папа присоединился к врагам короля, который уже показал свое усердие в обращении протестантов и готовился к отмене Нантского эдикта. Но недовольство, хотя оно было глубоким и общим, нуждалось в организации и руководстве. Дух, необходимый для того, чтобы придать ему определенную форму и законченное выражение, нашел свое воплощение в Вильгельме Оранском, т. е. опять-таки в Голландии. Однако для того, чтобы дело созрело, нужно было время. «Никто еще не вооружался, но каждый говорил, писал, агитировал – от Стокгольма до Мадрида… Война пером предшествовала в течение многих лет войне мечом; неутомимые публицисты постоянно обращались с воззваниями к европейскому общественному мнению; в разных формах они распространяли страх перед новой всемирной монархией», которая стремилась занять место, некогда принадлежавшее австрийскому дому. Было известно, что Людовик старался или сделаться сам, или сделать своего сына императором Германии. Но различного рода осложнения, частные интересы, недостаток денег – все это, вместе взятое, замедляло действия недовольных. Соединенные Провинции, вопреки желаниям Вильгельма, все еще не хотели снова взять на себя роль банкира коалиции, а императору Германии настолько угрожало возмущение венгров и действия турок на его восточной границе, что он не решался рискнуть на западную войну.

Между тем военный флот Франции под влиянием забот Кольбера с каждым днем все усиливался и, так сказать, закалялся в военных действиях против варварийских пиратов и их портов. Одновременно с этим как английский, так и голландский флот переживали количественный и качественный упадок. Выше уже было сказано, что в 1688 г., когда Вильгельм нуждался в голландских кораблях для своей экспедиции в Англию, было признано, что флот находился тогда совсем в ином состоянии, чем в 1672 г., «неизмеримо ослабев и лишившись способнейших своих командиров». В Англии за упадком дисциплины последовала политика экономии в отношении материальной части, которая постепенно сократила численность флота и ухудшила его состояние; и после вспышек, обещавших войну с Францией в 1678 г., король вверил попечение о флоте новой группе лиц, относительно которых английский морской историк говорит: «Эта группа лиц оставалась у власти пять лет, и если бы правление ее продолжалось еще пять лег, то окончательным уничтожением флота она, по всей вероятности, исправила бы даже то глубокое и многостороннее зло, какое причинила ему, поскольку в этом случае не осталось бы уже места для новых ошибок. Однако осознание этого факта побудило короля в 1684 г. снова взять управление флотом в свои руки. Большая часть старых офицеров была возвращена к их прежним обязанностям. Но его величество умер (в 1685 г.), прежде чем работа по восстановлению флота успела сколько-нибудь продвинуться вперед»[66]. Перемена правителя имела в высшей степени серьезное значение не только для английского флота и в конечном итоге оказала влияние на проекты Людовика XIV и на исход всеобщей войны, подготовлявшейся агрессией последнего. Яков II много интересовался флотом. Он сам был моряком и командовал флотом в сражениях при Ловестофте и в Соутвольдской бухте и знал его действительно невысокое состояние. Вот почему меры, немедленно принятые им для восстановления его, были глубоко продуманы и целесообразны. За три года его царствования было сделано многое для подготовки оружия, которое было обращено против него и его лучших друзей.

Восшествие на престол Якова II, обещавшее пойти на пользу Людовику, ускорило выступление Европы против него. Дом Стюартов, тесно связанный с королем Франции и сочувствовавший абсолютизму его правления, пустил в ход все еще большую силу своей власти, чтобы умерить политическую и религиозную вражду английской нации к Франции. Яков II с политическими симпатиями к последней соединял еще пыл римско-католической ревности, которая привела его к действиям, задуманным как бы специально для того, чтобы вызвать возмущение национальных чувств английского народа. В конечном итоге это привело к свержению его с английского престола и призванию на последний, голосом парламента, его дочери Марии, чьим мужем был Вильгельм Оранский.

В этом же году, когда Яков стал королем, началось осуществление обширной дипломатической комбинации против Франции. Движение это имело две стороны – религиозную и политическую. Протестантские государства были возмущены все возраставшими преследованиями французских протестантов, и их раздражение все усиливалось по мере того, как в политике Якова английского проявлялась все бо́льшая склонность к Риму. Северные протестантские государства, Голландия, Швеция и Бранденбург, заключили между собой союз, рассчитывая на поддержку императора Австрии и Германии, а также на Испанию и другие римско-католические государства, которые руководствовались и политическими опасениями и раздражением против Франции. Император незадолго до того разбил турок, развязав себе, таким образом, руки для выступления против Франции. 9 июля 1686 г. в Аугсбурге было подписано секретное соглашение между императором, королями Испании и Швеции и многими германскими князьями. Целью его сначала была только оборона против Франции, но оно могло быть легко превращено в наступательный союз. Этот союз сделался известным под именем Аугсбургской лиги, почему и война, последовавшая через два года после него, получила название войны Аугсбургской лиги.

Следующий, 1687 год ознаменовался еще большими успехами Империи в борьбе с турками и венграми. Было очевидно, что Франция ничего больше не могла ожидать от диверсии в этой области.

В то же время все больше и больше проявлялось недовольство англичан и честолюбие принца Оранского, который надеялся при своем восшествии на английский престол не только возвеличиться, но и исполнить свое сильнейшее политическое желание – сломить навсегда силу Людовика XIV. Но для экспедиции в Англию Вильгельму нужны были корабли, деньги и люди из Соединенных Провинций; последние уклонялись от этого, зная, что результатом такого шага была бы война с французским королем, который провозгласил Якова своим союзником. Наконец, они все же были вынуждены на этот шаг поведением Людовика, отрекшегося в этот момент от уступок, сделанных Нимвегенским миром голландской торговле. Серьезный вред, нанесенный таким образом материальным интересам Голландии, перетянул чашу весов. «Это нарушение нимвегенских конвенций, – говорит французский историк[67], – нанесло жестокий удар голландской торговле, сократив ее в одной Европе более чем на четверть, и тем устранило препятствие которое религиозные страсти все еще встречали в материальных интересах, отдав всю Голландию в распоряжение Вильгельма, так как никто не имел более оснований желать мира с Францией». Это было в ноябре 1687 г. Летом следующего года рождение наследника английского престола привело дело к развязке. Английская верность могла помириться с царствованием отца, тогда уже пожилого человека, но не могла вынести перспективы постоянного римско-католического владычества.

Положение вещей привело, наконец, к кризису, который назревал в течение стольких лет. Сильный характер и представляемые ими интересы толкали Людовика и Вильгельма Оранского – исконных врагов, а в рассматриваемый момент – две главные фигуры в европейской политике, на великие деяния, влияние которых должно было чувствоваться в течение многих поколений. Вильгельм, сам обладавший деспотическим темпераментом, стоял на берегах Голландии, глядя с полной надеждой на свободную Англию, от которой был отделен узкой полосой воды, защищавшей островное королевство и грозившей сделаться непреодолимым препятствием для осуществления его собственных великих целей, ибо французский король тогда еще мог обеспечить за собой контроль над морем, если бы захотел. Людовик, держа всю силу Франции в одной своей деснице и глядя, как и прежде, на восток, увидел, что континент собирается в поход против него, в то время как на фланге у него была явно враждебная Англия, исполненная желанием вступить в борьбу, но все еще не имевшая вождя. Ему оставалось только решить, должен ли он оставить свободным путь для присоединения головы к ожидавшему ее телу и для соединения двух морских держав – Англии и Голландии – под одним правлением. Если бы он атаковал Голландию с суши и послал бы свой сильнейший флот в Канал, то он мог бы удержать Вильгельма в его собственной стране, тем более что английский флот, любимый и лелеемый королем, по всей вероятности, чувствовал более, чем обыкновенную преданность к своему начальнику. Но верный стремлениям всей своей жизни, а может быть, и неспособный освободиться от них, Людовик обратился к континенту и 24 сентября 1688 г. объявил войну Германии и двинул свои армии к Рейну. Вильгельм с безмерной радостью увидел в этом устранение последнего препятствия к осуществлению его стремлений. Задержанный на несколько недель встречными ветрами, он наконец отплыл из Голландии 30 октября. Экспедиция состояла более чем из пятисот транспортов, с пятнадцатью тысячами солдат, и прикрывалась конвоем из пятидесяти военных кораблей. Типичной чертой ее смешанного политического и религиозного характера было то, что большую часть армейских офицеров составляли французские протестанты, изгнанные из Франции после последней войны, а главным начальником экспедиции, после Вильгельма, был гугенот Шомберг, бывший маршал Франции. В первый раз отплытие не удалось из-за жестокого шторма, но после вторичного выхода в море, 10 ноября, свежий попутный бриз перенес экспедицию через пролив и Канал, и Вильгельм высадился 15-го числа в Торбэе (Torbay). Еще до конца этого года Яков бежал из своего королевства, а 21 апреля следующего года Вильгельм и Мария были провозглашены государями Великобритании, и Англия и Голландия соединились для отпора Людовику, который объявил Соединенным Провинциям войну, как только услышал о вторжении Вильгельма в Англию. На протяжении многих недель, в течение которых экспедиция снаряжалась и задерживалась встречными ветрами, французский посол в Гааге и министр военного флота просили короля остановить ее своей великой морской силой, – столь большой, что французский флот в первые годы войны численно превышал соединенные флоты Голландии и Англии. Но Людовик не захотел пойти на это.

На королей Англии и Франции как бы нашла слепота. Так, например, Яков, несмотря на окружавшие его опасности, настойчиво отказывался от всякой помощи французского флота, полагаясь на верность английских моряков, хотя его попытки отслужить на кораблях обедню вызвали ропот и возмущение, окончившееся тем, что экипаж чуть не выбросил за борт священников.

Франция, таким образом, вступила в войну Аугсбургской лиги без единого союзника. «То, чего ее политики больше всего боялись, что долго предотвращали, должно было, наконец, случиться. Англия и Голландия соединились, да еще под главенством общего вождя… И Англия вступила в коалицию со всем пылом страсти, долго сдерживавшейся политикой Стюартов».

Что касается морской войны, то различные сражения ее имеют гораздо меньшее тактическое значение, чем сражение де Рюйтера.

Стратегический интерес представляют главным образом неспособность Людовика, имевшего решительное превосходство в морской силе, поддержать Якова II в Ирландии, которая оставалась верна последнему, и постепенное исчезновение с океана больших французских флотов, которые Людовик XIV не мог долее содержать вследствие громадных расходов, требовавшихся для проведения континентальной политики, им самим избранной.

Третья черта, представляющая несколько меньший интерес, – это особый характер и обширные размеры, принятые крейсерской и каперской войной, к которой обратилась Франция после исчезновения ее флотов. Большое влияние, оказанное этой войной, покажется сначала противоречащим тому, что было сказано выше об общей нецелесообразности такой войны, когда она не поддерживается флотами; но исследование условий, которое мы сделаем ниже, покажет, что противоречие это скорее кажущееся, чем действительное.

Наученный опытом предшествовавшей борьбы, король Франции в этой общей войне, которую сам навлек на себя, должен был бы направить свои усилия против морских держав, – против Вильгельма Оранского и англо-голландского союза. Слабейшим пунктом в позициях Вильгельма была Ирландия; да и в самой Англии было много приверженцев изгнанного короля, а те, которые призвали Вильгельма, обставили его правление ревнивыми ограничениями. Его власть не была обеспечена до полного усмирения Ирландии. Яков, бежавший из Англии в январе 1689 г., высадился на берег Ирландии в марте месяце, в сопровождении французской эскадры и французских войск. Его с энтузиазмом приветствовали здесь все, кроме протестантского севера. Он сделал Дублин своей столицей и оставался в этой стране до июля следующего года. В течение этих пятнадцати месяцев французы имели большое превосходство на море; они неоднократно высаживали войска в Ирландии, и англичане, пытавшиеся воспрепятствовать этому, потерпели поражение в морском сражении при бухте Бентри (Bantry Вау)[68]. Но хотя Яков и занял такое удачное положение, поддерживать которое было крайне важно, хотя было одинаково важно не допустить Вильгельма стать твердой ногой в Англии, пока Яков не усилился еще более и не взял Лондондерри, знаменитая осада которого происходила в то время, и хотя французы в 1689 и 1690 гг. были на море сильнее Англии и Голландии, вместе взятых, – несмотря на все это, английский адмирал Рук (Rooke) был допущен без всякой помехи доставить подкрепления и припасы в Лондондерри, после чего маршал Шомберг высадился с небольшим отрядом близ Каррикфергуса (Carrickfergus).

Рук прекратил сообщение между Ирландией и Шотландией, где было много сторонников Стюартов, а затем, с небольшой эскадрой, прошел вдоль восточного берега Ирландии, пытался сжечь флот в Дублинской гавани, но неудачно, так как помешало безветрие, и наконец подошел к Корку, занятому тогда Яковом, овладел одним островом в гавани и в октябре возвратился невредимым в Доунс. Эти действия, снявшие осаду с Лондондерри и открывшие сообщение между Англией и Ирландией, продолжались в течение всего лета; и со стороны французов не было предпринято никакой попытки остановить их. А между тем бесспорно, что если бы летом 1689 г. французский флот изолировал Ирландию от Англии, то это прекратило бы всякое сопротивление Якову в Ирландии и нанесло бы соответствующий ущерб могуществу Вильгельма.

В следующем году была повторена та же стратегическая и политическая ошибка. В самой природе такого рода предприятия, как предприятие Якова, зависевшего от слабейшего народа и иностранной помощи, заложена неизбежность поражения, если оно не прогрессирует; но шансы все-таки были бы еще на его стороне, если бы Франция усердно содействовала ему прежде всего своим флотом. Равным образом, чисто военному флоту, каким был французский, свойственно быть сильнейшим в начале военных действий; флот же союзных держав усиливался с каждым днем, ибо его питали обширные ресурсы их торгового судоходства и национального богатства. В 1690 г. соотношение сил все еще склонялось в пользу Франции, но уже не в такой мере, как раньше. Исключительно важным был вопрос, куда направить эту силу.

Имелись два основных пути, отвечавшие двум точкам зрения морской стратегии. Один приводил к прямым действиям против союзного флота, поражение которого, если бы оно было достаточно серьезно, могло бы привести к свержению Вильгельма в Англии; другой путь должен был превратить флот во вспомогательную силу для ирландской кампании. Французский король решился на первый, бесспорно правильный путь; но при этом не было оснований пренебрегать, как он сделал это, важной задачей прекращения сообщения между двумя островами.

Уже в марте месяце он послал большой флот с шеститысячным войском и необходимыми военными припасами, доставленными без затруднений в южные порты Ирландии. Но, выполнив эту операцию, корабли возвратились в Брест и оставались там в бездействии в течение мая и июня, пока снаряжался большой флот под командой графа Турвиля. В течение этих двух месяцев англичане стягивали армию к западному побережью, и 21 июня Вильгельм посадил свои силы в Честере на двести восемьдесят транспортов, которые конвоировались только шестью военными кораблями. 24-го он высадился в Каррикфергусо (Camckfergus), и военные корабли были отпущены для соединения с главными силами английского флота. Соединение, однако, не состоялось, так как корабли Турвиля вышли, между тем, в море и заняли восточную часть Канала. Не может быть ничего поразительнее беспечного отношения обеих воюющих сторон к сношениям их противников с островом в течение всего времени, когда Ирландия была предметом спора; и эта беспечность была особенно непонятна со стороны французов, так как они обладали большими силами и должны были получать весьма точные сведения обо всем происходившем от лиц, не мирившихся с положением дел в Англии.

Эскадре из двадцати пяти фрегатов, поддерживаемой несколькими линейными кораблями, видимо, была поручена служба в канале Св. Георгия, но они никогда не достигали места своего назначения, и только десять из них дошли до Кинсэля (Kinsale) к тому времени, когда Яков потерял все в сражении при Бойне (Boyne). Английские коммуникации ни часу не были в опасности.

Флот Турвиля, состоявший из семидесяти восьми кораблей, в том числе семидесяти линейных, в полном своем составе вышел в море 22 июня, через день после того как Вильгельм сел на корабль. 30-го французы были близ Лизарда, к стыду английского адмирала, эскадра которого стояла у острова Уайт (Wight) в состоянии такой неготовности, что он даже не выслал ни одного сторожевого судна на запад. Он снялся с якоря и, двигаясь вдоль берега к югу, в течение десяти дней соединялся время от времени с другими английскими и голландскими кораблями. Враждебные флоты продолжали двигаться к востоку, нередко замечая друг друга.

Политическое положение в Англии было критическим. Демонстрации якобитов становились все более открытыми, Ирландия уже больше года была охвачена успешным восстанием, и Вильгельм находился теперь там, оставив в Лондоне только королеву. Решительность действий была так необходима, что совет постановил дать сражение французскому флоту и послал соответствующие приказания английскому адмиралу Герберту (Herbert). По получении инструкций, последний вышел в море 10 июля, находясь на ветре (ветер был северо-восточный), построил свой флот в боевую линию и затем спустился для атаки своего противника, который ждал его с обстененными марселями[69] на правом галсе, держа курс на север и восток.

Последовавшее за этим сражение известно под именем сражения при Бичи-Хэде (Beachy Head). Со стороны французов участвовали в бою семьдесят кораблей, со стороны англичан и голландцев – пятьдесят шесть (по их отчетам) или шестьдесят (по отчетам французов). В союзном строе голландцы были в авангарде, английские корабли, под личной командой Герберта, занимали центр, а арьергард был составлен частью из английских, частью из голландских кораблей.

Вот главные фазы сражения:

1) Союзники, будучи на ветре, спустились всем флотом строем фронта. Как обычно, маневр был исполнен плохо, и, как это всегда бывает в таких случаях, авангард попал под огонь неприятеля раньше центра и арьергарда и понес самый большой ущерб.

2) Адмирал Герберт, хотя и будучи главнокомандующим, не сумел атаковать противника с надлежащей энергией, удержав свой центр на слишком большой дистанции от него. Союзные авангард и арьергард вступили с неприятелем в близкий бой (план VI, А). Судя по описанию этого маневра союзников, сделанному Полем Гостом[70], адмирал намеревался напасть главным образом на французский арьергард. Для этой цели он приблизил центр к арьергарду и держался на ветре на большой дистанции от французов, чтобы помешать им повернуть на другой галс и поставить арьергард между двух огней. Если это действительно так, то его план, в целом довольно целесообразный, был ошибочен в деталях, потому что при таком маневре центр составлял большой промежуток между собой и авангардом. Ему следовало бы атаковать, как сделал это Рюйтер под Текселем, такое число арьергардных кораблей противника, с каким он мог справиться, поручив в то же время своему авангарду отвлечь французский авангард. Можно допустить, что адмирал, который из-за меньшей численности своего флота не может развернуть такую длинную и сомкнутую линию, как неприятель, не должен позволять последнему охватить свой флот; но он должен стремиться к своей цели не путем оставления большого промежутка в центре, как это сделал Герберт, а путем увеличения интервала между отдельными судами авангарда. Союзный флот дал неприятелю возможность обойти его с двух сторон, с авангарда и с центра, которые и были атакованы.

3) Командир французского авангарда, видя, что голландская эскадра близка к его линии и больше пострадала, чем его корабли, послал вперед шесть своих головных кораблей, которые повернули затем на другой галс, поставив этим голландцев между двух огней (план VI, В).

В то же время Турвиль, не имея противника в центре, ибо ему удалось отбить атаку головного отряда неприятельского центра, выдвинул вперед свои головные корабли, которые диспозиция Герберта оставила свободными, и эти свежие корабли усилили атаку голландского арьергарда (В).

Это повело к общей свалке (mêlée) в головах линий, причем голландцы, как слабейшие из противников, сильно пострадали. К счастью для союзников, ветер стих; и пока сам Турвиль и другие французские корабли спускали шлюпки, чтобы выбраться на буксире в надлежащую позицию, союзники догадались отдать якоря при полных парусах; а затем, прежде чем Турвиль успел разобраться в положении, отлив, действовавший в юго-западном направлении, вывел его флот из сражения. Он вынужден был стать на якорь в одной лиге от неприятеля.

В девять часов пополудни, когда начался прилив, союзники подняли якоря и легли на ост. Многие их корабли были так сильно повреждены, что, согласно английским описаниям, решено было скорее потопить потерявшие управление корабли, чем рисковать новым общим столкновением.

Турвиль преследовал их; но, вместо того чтобы предпринять общую погоню, он сохранял боевую линию, сведя скорость флота к скорости самого тихоходного из кораблей. Рассмотренный случай был именно таким, в котором свалка (mêlée) позволительна или даже прямо обязательна. Неприятеля, разбитого и бегущего, должно преследовать с возможной энергией, заботясь о сохранении порядка лишь настолько, насколько это необходимо, чтобы последующие корабли не лишались взаимной поддержки, условие, которое никоим образом не требует таких относительных координат и дистанций, какие требуются в начале или в середине хорошо руководимого боя. Неумение понять необходимость общего преследования указывает на неполноценность Турвиля как флотоводца, и это выявилось, так сказать, в лучший момент его карьеры. Ему уже больше никогда не представлялось такого случая, как это первое большое генеральное сражение, в котором он был главнокомандующим и исход которого Гост, бывший на флагманском корабле, называет самой полной морской победой из всех когда-либо одержанных. В то время она действительно была такой – самой полной, но не самой решительной, какой она, пожалуй, могла бы быть. Согласно Госту, французы не потеряли не только ни одного корабля, но даже ни одной шлюпки; и это обстоятельство, если оно соответствует действительности, делает еще более непростительной вялость преследования ими союзников, которые, посадив на мель шестнадцать своих кораблей, сожгли их на виду у неприятеля, гнавшегося за ними до Доунса. Английские писатели упоминают, впрочем, о потере союзниками только восьми кораблей – оценка, может быть, настолько же уклоняющаяся от истины в одну сторону, насколько оценка французов – в другую. Герберт ввел свой флот в Темзу и помешал неприятелю продолжать преследование, сняв фарватерные буи[71].

Имя Турвиля – единственное великое историческое имя среди моряков, участвовавших в этой войне, если мы исключим прославленных приватиров, во главе которых стоял Жан Барт. Между английскими моряками, командовавшими эскадрами, – людьми храбрыми и предприимчивыми, – нет, однако, ни одного, за кем можно было бы признать исключительные заслуги. Турвиль, прослуживший к тому времени во флоте почти тридцать лет, был одновременно и моряком, и военным человеком. С замечательным мужеством, поразительные примеры которого он часто давал в своей юности, Турвиль соединял боевой опыт, накопленный всюду, где только появлялся французский флаг: в англо-голландской войне, в Средиземном море и в борьбе с варварийскими пиратами. Достигнув чина адмирала, он лично командовал всеми крупнейшими флотами, посылавшимися в море в первые годы этой войны, и внес в командование научное знание тактики, основанное как на теории, так и на опыте и соединившееся с тем практическим знакомством с морским делом, которое необходимо для того, чтобы применять тактические принципы к маневрированию флота в океане. Но при всех этих высоких качествах ему, кажется, недоставало того, в чем так нуждаются многие воины, а именно – способности принимать на себя большую ответственность[72]. Его осторожность в преследовании союзников после сражения при Бичи-Хэде объясняется, хотя это и не кажется так с первого взгляда, той же чертой его характера, которая заставила его два года спустя, при Ля Хуге, вести свой флот на почти верную гибель, потому что он не смел ослушаться лежавшего у него в кармане приказания короля. Он был достаточно храбр, чтобы исполнить все, что ему было поручено, но недостаточно силен, чтобы нести самое тяжелое бремя. Турвиль действительно был предтечей осторожных и искусных тактиков наступавшей тогда эры, но все-таки в нем еще было нечто от горячности, которая характеризовала пылких и храбрых флотоводцев семнадцатого столетия. Он без сомнения считал после Бичи-Хэда, что действовал очень хорошо, и мог чувствовать удовлетворение; но он не смог бы действовать так, если бы проникся чувствами Нельсона, когда тот говорил: «Если мы взяли десять кораблей неприятеля, а одиннадцатый упустили, хотя могли бы взять и его, то я никогда не сказал бы, что мы провели день хорошо».

Через день после морского сражения при Бичи-Хэде, с его большими, но все-таки частными результатами, дело Якова II было проиграно на суше – в Ирландии. Армия, переброску которой Вильгельму было дозволено совершить беспрепятственно, оказалась количественно и качественно сильнее армии Якова, а сам Вильгельм превосходил, как вождь, экс-короля. Людовик XIV советовал Якову уклониться от решительного сражения, удалившись, если это будет необходимо, в Шаннон – в глубь страны, всецело ему преданной. Но требовать от него оставления столицы после почти годичного пребывания в ней, невзирая на моральные последствия такого шага, – значило просить очень многого. Было бы гораздо целесообразнее помешать высадке Вильгельма. Яков решился прикрыть Дублин, заняв долину реки Бойн (Boyne), и здесь произошла встреча двух армий, окончившаяся полным поражением Якова. Сам король бежал в Кинсэль, где из всех фрегатов, предназначавшихся для контроля над каналом Св. Георгия, нашел всего десять. Под прикрытием этой эскадры он опять бежал во Францию и просил там Людовика помочь ему довести до конца победу при Бичи-Хэде, высадив его с другой французской армией в самой Англии. Людовик сердито отказал и распорядился о немедленном отозвании из Ирландии войск, все еще остававшихся там.

Шансы на восстание в пользу Якова II, по крайней мере на берегах Канала, если и существовали, то во всяком случае были сильно преувеличены его собственным воображением. После отступления союзного флота на Темзу Турвиль, согласно данным ему инструкциям, произвел несколько демонстраций в южной Англии, но безрезультатно, так как они не вызвали никакого проявления приверженности делу Стюартов.

В Ирландии обстоятельства сложились иначе. Ирландская армия, с французским контингентом ее, отступила после сражения при Бойне к Шаннону и здесь опять расположилась лагерем. Между тем Людовик, вопреки своему первому суровому побуждению, продолжал посылать туда подкрепления и припасы. Но возраставшие требования континентальной войны не позволили ему продолжать оказание достаточной помощи Ирландии, и немногим более года спустя война там закончилась поражением Агрима (Aghrim) и капитуляцией Лимерика (Limerick). Сражение при Бойне, которое вследствие особой религиозной окраски его приобрело несколько раздутую известность, может считаться тем моментом, когда английская корона прочно утвердилась на голове Вильгельма. Тем не менее будет точнее сказать, что успех Вильгельма, а с ним и успех борьбы Европы против Людовика XIV в войне Аугсбургской лиги был вызван ошибками и неудачей французской морской кампании 1690 г., несмотря на то что в этой кампании французы одержали над англичанами самую выдающуюся морскую победу из всех когда-либо одержанных ими. Что касается выдающихся сухопутных операций, то по поводу их любопытно заметить, что Турвиль вышел в море через день после того, как Вильгельм оставил Честер, и достиг Бичи-Хэда за день до сражения при Бойне; но действительное упущение заключается в том, что Вильгельму было позволено беспрепятственно переправить морем такой большой отряд войск. Может быть, для французской политики была выгодна высадка его в Ирландии – но не с такой большой силой за спиною. Результатом ирландской кампании было прочное утверждение Вильгельма на английском престоле и укрепление англо-голландского союза… И соединение двух морских народов под одной короной было, – вследствие их коммерческих и мореходных способностей, а также богатств, извлекавшихся ими из моря, залогом успешного ведения войны их союзниками на континенте.

1691 год ознаменован только одним большим морским событием, которое впоследствии получило широкую известность как крейсерство Турвиля в открытом море, и память о нем, как о блестящем проявлении тактических и стратегических соображений, живет во французском флоте до наших дней. Та устойчивая сила, о которой выше говорилось как об отличительном свойстве наций морское могущество которых основано не только на военных учреждениях, но и на характере и занятиях народа, выступила теперь на сцену в действиях союзников. Несмотря на поражение и потери при Бичи-Хэде, соединенные флоты вышли в море в 1691 г. в количестве ста линейных кораблей, под командой адмирала Расселя (Russel). Турвиль мог снарядить только семьдесят два корабля, т. е. то же число, что и ранее. «С этим флотом он вышел из Бреста 25 июня. Так как неприятель не показался еще у берегов Канала, то он остался крейсировать у входа в него, разослав разведочные суда по всем направлениям. Извещенный, что союзники расположились у островов Силли для прикрытия ожидавшегося из Леванта конвоя, Турвиль не замедлил направиться к английским берегам, где также ожидалось прибытие другого торгового флота с Ямайки. Обманув английские крейсера ложными курсами, он настиг упомянутый флот, захватил из него несколько кораблей и рассеял остальные, прежде чем Рассель успел подойти для сражения с ним. Когда Турвиль оказался, наконец, в виду союзного флота, он стал так искусно маневрировать, удерживая за собой наветренное положение, что неприятель, увлеченный таким образом в океан, потерял пятьдесят дней, не добившись возможности атаковать его. В течение этого времени французские каперы, рассеянные по Каналу, нападали на торговые суда неприятеля и прикрывали французские конвои, посланные в Ирландию. Измотанный бесплодными усилиями, Рассель направился к ирландскому берегу. Турвиль же обеспечив возвращение французских конвоев, опять стал на якорь на брестских рейдах».

Захваты, сделанные собственно эскадрой Турвиля, были незначительны, но заслуга его в отвлечении союзников от борьбы с каперами, разорявшими их морскую торговлю, очевидна. Все же потери английской торговли в этом году были не так велики, как в следующем. Главные убытки союзников пали, видимо, на долю голландской торговли в Северном море.

Континентальная и морская войны, хотя и велись одновременно, были независимы одна от другой. Предмет нашего изложения не требует упоминания о событиях первой. 1692 год памятен для французского флота большим бедствием, которое известно под названием сражения при Ля Хуге. Само по себе оно имеет мало значения с точки зрения тактики, и действительные результаты его были сильно преувеличены; но народная молва сделала его одним из славнейших морских сражений, а потому его нельзя совсем обойти молчанием.

Введенный в заблуждение донесениями из Англии, а еще более ошибочными представлениями Якова, который любовно лелеял свою веру в то, что приверженность многих английских морских офицеров к его особе превышала их любовь к отечеству или преданность своему долгу, Людовик XIV решился предпринять вторжение в Англию с южного берега, поручив руководство им Якову. Сделать первый шаг к этому – дать сражение английскому флоту – должен был Турвиль, поставленный во главе пятидесяти или шестидесяти линейных кораблей, тринадцать из которых должны были выйти из Тулона. Французы ожидали, что большое количество английских моряков дезертируют и что вызванная этим крайняя деморализация обеспечит им легкую и полную победу. Первой неудачей была задержка тулонского флота противными ветрами, вследствие чего Турвиль вышел в море только с сорока четырьмя кораблями, но с решительным приказанием короля сразиться с вражеским флотом при первой встрече с ним, независимо от того, будет ли он малочисленным или многочисленным, что бы из этого ни вышло.

29 мая Турвиль увидел союзников в направлении на север и на восток; у них было девяносто девять линейных кораблей. Ветер был юго-западный, а потому ему предоставлялся почин сражения, но сначала он созвал на свой корабль всех флагманов и предложил им вопрос, должен ли он вступить в бой? Все они ответили отрицательно, и тогда он передал им приказание короля[73]. Никто не осмелился оспаривать последнее, хотя (если бы они могли только знать это!) вдогонку флоту уже были посланы легкие суда для отмены его. Созванные на совет офицеры возвратились на свои корабли, и весь флот, держась соединенно, спустился на союзников, которые ждали его на правом галсе, держа на SSO; голландская эскадра составляла авангард, а английская – центр и арьергард. Подойдя к неприятелю на близкую дистанцию, французы взяли круто к ветру на том же галсе, сохраняя наветренное положение. Турвиль, вследствие сравнительной малочисленности своего флота, не мог совсем избежать того, чтобы линия последнего подошла к окончанию его линии, которая была неизбежно слаба по причине своей чрезмерной растянутости; но он избежал ошибки Герберта при Бичи-Хэде, сумев задержать авангард неприятеля своим авангардом, построенным с большими интервалами между судами, а затем вступил в бой с центром и арьергардом на близкой дистанции (план VIa, А, А, А). Нет необходимости следить за фазами этой неравной битвы; необыкновенным результатом ее надо считать тот факт, что когда ночью стрельба прекратилась вследствие густого тумана и штиля, то оказалось, что ни один из французских кораблей не был потоплен и не спустил своего флага. Никакой флот не смог бы дать при таких обстоятельствах лучшего доказательства своей воинственности и эффективности, и личные свойства Турвиля как моряка и его тактические способности, разумеется, обусловили в значительной мере результат сражения, служащий, надо сознаться, не к чести союзников. Оба флота стали на якорь с наступлением ночи (В, В, В), причем отряд английских кораблей (В´) расположился к югу и западу от французов. Позднее эти корабли обрубили якорные канаты и продрейфовали через французскую линию для соединения со своими главными силами; во время этого маневра им были причинены большие повреждения.

Поддержав честь своего флага и видя, что продолжать сражение бесполезно, Турвиль решился теперь на отступление, которое началось в полночь, с легким северо-восточным ветром, и продолжалось весь следующий день. Союзники преследовали его; движения французского флота сильно затруднялись тяжелым состоянием флагманского корабля Royal Sun, лучшего из судов французского флота, которое адмирал не мог решиться потопить. Отступление направлялось к островам Канала, причем с адмиралом было тридцать пять кораблей; из них двадцать прошли с приливным течением через опасный проход, известный под названием Альдернейского (Race of Alderney), между островом того же названия и материком, и в безопасности достигли Сен-Мало. Но прежде чем остальные пятнадцать кораблей успели последовать за ними, прилив сменился отливом, и, несмотря на отданные якоря, эти корабли были увлечены на восток, под ветер неприятеля. Три из них укрылись в Шербурге, не имевшем тогда ни мола, ни порта, а остальные двенадцать прошли к мысу Ля Хуг; и все они были сожжены либо своими экипажами, либо союзниками. Французы потеряли, таким образом, пятнадцать лучших кораблей своего флота, самый малый из которых имел шестьдесят орудий; но этот урон лишь не намного превышал потери союзников при Бичи-Хэде. Впечатление, произведенное этим событием на общественное мнение, привыкшее к славе и успехам Людовика XIV, не соответствовало его результатам и затмило память о блестящем самоотвержении Турвиля и его подчиненных.

Сражение при Ля Хуге было также и последним генеральным сражением французского флота, который в следующие за ним годы стал быстро приходить в упадок, так что это бедствие, казалось, нанесло ему смертельный удар. Надо, однако, отметить, что в следующем году Турвиль вышел в море с семьюдесятью кораблями, так что убыль была восполнена. Упадок французского флота был следствием не только поражения его, но и истощения Франции и крупных расходов на ведение континентальной войны; а эта война велась главным образом двумя морскими народами, союз которых был обеспечен успехом Вильгельма в ирландской кампании. Не утверждая, что результат был бы иной, если бы морские операции Франции в 1690 г. имели иное направление, можно с уверенностью сказать, что ошибочность последнего была непосредственной причиной такого поворота событий и первой причиной упадка французского флота.

Последние пять лет войны Аугсбургской лиги, в которой вся Европа боролась против Франции, не ознаменованы ни одним большим морским сражением, ни даже каким-либо морским событием первостепенной важности. Для оценки влияния морской силы союзников необходимо суммировать все данные и дать краткий отчет о настойчивом и спокойном давлении, которое она оказывала на Францию во всех областях.

Главой оппозиции Людовику XIV был Вильгельм III, и его вкусы, будучи скорее военными, чем морскими, соединились с направлением политики Людовика, чтобы придать активной войне характер скорее континентальный, чем морской. В то же время и постепенное исчезновение больших французских флотов действовало в том же направлении, оставив союзные флоты без противников. Далее, английский флот, численно превосходивший голландский флот в два раза, качественно стоял в то время на низком уровне; деморализующие результаты царствования Карла II не могли быть полностью уничтожены в течение трех лет правления его брата; и еще более серьезная причина этого лежала в политическом положении Англии. Выше было сказано, что Яков верил в приверженность к его особе морских офицеров и матросов; и справедливо или несправедливо, – в это верили также и тогдашние правители, что возбуждало в них сомнение в лояльности и преданности многих офицеров и тем вносило расстройство в управление флотом. Подозрительность царила в кабинете и в обществе; раздоры и нерешительность характеризовали действия офицеров, так как каждый боялся, что какая-либо неудача или простая неспособность его может обрушить на него еще более тяжкое обвинение в измене.

После Ля Хуга непосредственные военные действия союзных флотов пошли по трем главным направлениям, из которых первый вел к атаке французских портов, особенно расположенных в Канале и близ Бреста. Эти атаки редко ставили себе более значительные цели, чем нанесение местного ущерба и уничтожение судов, особенно в портах, из которых выходили французские каперы. И хотя в некоторых случаях на корабли сажались большие военные отряды, Вильгельм видел в них только средство произвести диверсии, которыми он предполагал отвлечь войска Людовика с полей битв к берегам моря. Обо всех вообще предприятиях, предпринятых против французского побережья в этой и следующих войнах, следует сказать, что они не имели больших последствий и даже как диверсии не ослабляли французских армий в сколько-нибудь серьезной степени. Если бы французские порты были хуже защищены или если бы французские водные пути открывали доступ в сердце страны, подобно нашим Чезапикской и Делавэрской бухтам и южным заливам, то результат мог бы быть иным.

Во-вторых, когда Людовик XIV решился в 1694 г. сделать свою войну с Испанией наступательной, союзные флоты имели большое и непосредственное военное значение, даже и не вступая в сражение. Испания, хотя и слабая сама по себе, все еще представляла для Франции источник беспокойства, находясь в тылу у нее, и Людовик, наконец, решился принудить ее к миру, перенеся войну в Каталонию, на северо-восточном побережье ее. Движению его армий способствовало движение флота под командой Турвиля, и завоевание этой малодоступной провинции шло быстро, пока приближение союзных флотов, значительно более сильных, чем флот Турвиля, не заставило его отступить в Тулон. Это спасло Барселону: и с этого времени до тех пор, пока две морские нации решились заключить мир, они держали свои флоты у берегов Испании и препятствовали продвижению французов. Когда в 1697 г. Вильгельм склонился к миру, а Испания отказалась пойти на него, войска Людовика опять вторгнулись в эту страну; но союзные флоты уже не пришли к ней на помощь, и Барселона пала. В то же время французская морская экспедиция успешно действовала против Картахены в Южной Америке, и под этими ударами, нанесенными благодаря обладанию морем, Испания уступила.

Третья функция союзных флотов состояла в защите морской торговли. И здесь, как нам сообщает история, они действовали весьма неуспешно. Никогда морская война против торговли не велась в большем масштабе и с бо́льшими результатами, чем в течение этого периода; и операции этой войны были наиболее обширны и наиболее опустошительны именно в то время, когда большие французские флоты начали исчезать, т. е. в годы, непосредственно следовавшие за поражением при Ля Хуге, хотя это на первый взгляд противоречит тому положению, что такая война должна быть основана на сильных флотах или на соседних с районом ее распространения морских портах. Необходимо войти здесь в обстоятельное обсуждение этого предмета, так как ущерб, нанесенный торговле каперами, в немалой степени способствовал пробуждению в морских нациях желания заключить мир с Францией. Наряду с этим предоставлявшаяся им торговлей возможность платить субсидии континентальным армиям, помимо содержания собственных армий, была главным средством продолжения войны и приведения Франции к согласию с предложенными ими условиями. Нападение на торговлю и оборона ее все еще являются насущным вопросом.

Прежде всего следует заметить, что упадок французского флота произошел постепенно и что моральное влияние появления его в Канале, его победа при Бичи-Хэде и доблестное поведение при Ля Хуге долгое время действовали на умы союзников.

Это воздействие заставило последних держать все свои суда вместе, в соединенных флотах, вместо того чтобы рассеять их при преследовании неприятельских крейсеров. Далее, английский флот, как уже сказано выше, находился в очень плохом состоянии, а руководство им, пожалуй, в еще худшем; при этом измена в самой Англии обеспечивала французам преимущество более полной информации. Так, на следующий год после битвы при Ля Хуге французы, получив точные сведения об отправлении большой торговой флотилии в Смирну, в мае месяце послали Турвиля в море, прежде чем союзники успели исполнить свое намерение блокировать его в Бресте.

Это замедление было следствием плохого руководства, так же как и несчастный для английского правительства факт, что оно не узнало об отплытии Турвиля, пока конвой не вышел из гавани с попутным ветром. Турвиль неожиданно напал на этот конвой близ пролива, уничтожил или взял в плен сто из четырехсот кораблей и рассеял остальные. Этот случай не относится прямо к крейсерской войне, ибо французский флот состоял из семидесяти одного корабля; но он показывает несостоятельность английского руководства. Впрочем, правда и то, что действия французских крейсеров стали причинять наибольший вред именно вслед за ля-хугской битвой. Это объяснялось двумя причинами. Во-первых, союзный флот находился в Спитхэде в течение более чем двух месяцев, пока собирались войска, предназначенные для высадки на континенте, и предоставлял таким образом неприятельским крейсерам полную свободу действий; во-вторых, французы, не будучи в состоянии снова послать в море свой флот тем же летом, позволяли своим матросам и офицерам поступать на службу на частные корабли, отчего число последних чрезвычайно увеличилось. Эти две причины, действуя вместе, помогли войне против торговли достигнуть такой безнаказанности и такого распространения, что в Англии поднялся отчаянный крик. «Следует сознаться, – говорит английский морской историк, – что наша торговля гораздо меньше страдала в предшествовавшем году, когда французы были господами моря, чем теперь, когда их Большой флот был блокирован в порту». Но дело-то и заключалось в том, что французы, имея небольшую морскую торговлю и сравнительно большое количество матросов, служивших главным образом в военном флоте, могли освободить их для крейсеров, когда этот флот находился в бездействии. По мере усиления давления войны Людовик продолжал сокращать число кораблей, содержавшихся в боевой готовности, а это способствовало дальнейшему увеличению числа рейдеров. «Корабли и офицеры королевского флота одалживались на известных условиях частным фирмам или компаниям, желавшим заняться каперством, причем даже министры не брезговали входить с ними в долю»; их даже принуждали к подобным сделкам, уверяя, что они сделают приятное королю.

Обыкновенно ставилось условием, чтобы известная часть добычи выделялась королю в уплату за пользование кораблями. Наем на такую службу не мог не деморализовать военного человека; однако это в большинстве случаев происходило с ним сразу; упомянутое условие сообщало каперству такой тон и такую энергию, какие не всегда были присущи ему. В действительности государственная казна, не будучи в состоянии содержать военный флот, входила в сделку с частным капиталом, рискуя только материальной частью, бесполезной без такого применения, и надеясь нажиться при ограблении неприятеля. Уничтожение торговли неприятеля в этой войне не было делом только одиночных крейсеров; эскадры из трех, четырех и даже полдюжины кораблей действовали сообща, под командой одного человека, – и будет только справедливо сказать, что под руководством таких моряков, как Жан Барт, Форбэн и Дюгэ-Труэн, они были даже более готовы сражаться, чем грабить. Самая большая из этих частных экспедиций, и единственная, которая отошла далеко от французских берегов, была направлена в 1697 г. против Картахены в Южной Америке. Она состояла из семи линейных кораблей и шести фрегатов, не считая судов меньшего типа, и на них было две тысячи восемьсот солдат.

Основной целью экспедиции было обложить контрибуцией город Картахену; но она оказала заметное влияние на политику Испании и привела к миру. Такая настойчивость и согласованность действий каперов в значительной мере компенсировали отсутствие поддерживающего их флота, но все-таки не могли заменить его вполне. И хотя союзники продолжали держать свои крупные флоты вместе, тем не менее в ходе войны, в связи с улучшением руководства ими, деятельность каперов была в известной мере ограничена. В то же время для доказательства того, как сильно страдали лишенные поддержки крейсера даже в этих благоприятных условиях, можно указать на тот факт, что англичанами, согласно их отчетам, были взяты в плен пятьдесят девять военных кораблей, тогда как французы считают, что в руки союзников попало только восемнадцать. Такую разницу французский морской историк приписывает, с большой вероятностью, неумению англичан отличить военные корабли, в строгом смысле этого слова, от тех, которые нанимались частными фирмами. В списке, которым мы пользовались, не указаны захваты действительных каперов. «Борьба с торговлей в эту войну была отмечена той особенностью, что крейсера действовали вместе – в эскадре, – неподалеку от своих баз, тогда как неприятель счел за лучшее сосредоточить свой флот в других районах, и, несмотря на это, а также на плохое руководство английским флотом, действия крейсеров стеснялись все более и более, по мере исчезновения больших французских флотов».

Результаты войны 1689–1697 гг. не противоречат поэтому тому общему заключению, что «для того, чтобы война против неприятельской торговли была успешна, необходимо, чтобы одновременно с нею велась война эскадр и соединений линейных кораблей, ибо эта последняя война, заставляя неприятеля держать свои корабли вместе, позволяет крейсерам предпринимать успешные вылазки против его торговли. Без такой поддержки результатом действий крейсеров будет только захват их неприятелем». К концу описанной войны эта тенденция успела уже проявиться, а в следующей войне, когда французский флот еще больше ослабел, она сделалась очевидной.

Несмотря на потери, понесенные морскими нациями, они добились торжества своего дела. Начатая французами как наступательная, эта война повсюду обратилась для них в оборонительную и принудила Людовика разом отказаться как от своих сильнейших предубеждений, так и от своих весьма основательных политических желаний, признав королем Англии того, на кого он смотрел, как на узурпатора и как на своего личного закоренелого врага. С внешней стороны и взятая в целом, эта война может показаться всецело континентальной борьбой, область которой простиралась от испанских Нидерландов, вниз по течению Рейна, до Савойи в Италии и Каталонии в Испании. Взятые в перспективе морские сражения в Канале и борьба в Ирландии кажутся лишь отдельными эпизодами; лежавшие в основе их причины торгового характера обычно упускаются из виду или замечаются только по воплям пострадавших. Между тем торговля и судоходство не только несли бремя страданий, но и оплачивали в основном континентальные армии, сражавшиеся с Францией; и этот поворот потока богатства от обеих морских наций в сундуки их союзников был, возможно, определен и, во всяком случае, ускорен дурным направлением того морского превосходства, с которым Франция начала войну. Тогда было возможно, как вероятно будет возможно и впредь, для действительно хорошего военного флота, располагающего превосходными силами, нанести уничтожающий удар менее готовому к войне сопернику; но случай был упущен, и по существу более крепкое и прочное морское могущество союзников имело время проявить себя.

Мир, подписанный в Рисвике (Ryswick) в 1697 г., был весьма невыгоден для Франции: она потеряла все, что приобрела со времени Нимвегенского мира, за девятнадцать лет перед тем, – за единственным важным исключением Страсбурга. Все, что Людовик XIV приобрел хитростью или силой в течение мирных лет, было у него отнято. Германии и Испании были возвращены огромные территории. Поскольку эти возвраты были сделаны в Нидерландах, они послужили к непосредственной выгоде Соединенных Провинций и, по сути дела, всей Европы, так же как и Испании. Условия договора дали обеим морским нациям коммерческие выгоды, которые были направлены к увеличению их морской силы и, следовательно, во вред морской силе Франции.

Франция перенесла гигантскую борьбу; стоять одной против всей Европы, как она стояла тогда и неоднократно потом, – это большой подвиг. Тем не менее можно сказать, что как Соединенные Провинции показали несостоятельность опоры нации только на внешние ресурсы, если она малочисленна и обладает небольшой территорией, так и Франция показала, что нация не может существовать бесконечно, опираясь только на собственные ресурсы, как бы многочисленна она ни была и как бы велики ни были ее внутренние возможности.

Такая изоляция была уделом Франции в течение последних войн Людовика XIV и чуть не уничтожила ее, тогда как спасение ее от возможности такого упадка было великой целью жизни Кольбера. Но он не имел времени довести до конца эту великую работу; Людовик же не поддержал планов своего министра, поэтому, когда силы народа были напряжены до предела, Франция, вместо того чтобы черпать свежие силы из всевозможных источников, как сделала это Англия в аналогичных обстоятельствах, должна была черпать силу только в самой себе, будучи отрезана от мира флотами Англии и Голландии и поясом врагов, окружавших ее на континенте. Единственным спасением от процесса постепенного истощения было достижение контроля над морем, создание могучей морской силы, которая освободила бы от пут богатства страны и трудолюбие народа. Для достижения этого Франция имела также весьма выгодные естественные условия в своих трех морских границах – на Канале, на Атлантике и на Средиземном море; а политически она имела прекрасный случай присоединить к своей морской силе такую же силу Голландии в дружеском союзе, враждебном или, по крайней мере, недружелюбном Англии.

Гордый своей силой, сознавая абсолютный характер своей власти, Людовик пренебрег этим важным подкреплением своего могущества и продолжал восстанавливать Европу против себя рядом агрессивных действий. В период, который мы только что рассмотрели, Франция оправдала его доверие великолепным и в целом успешным сохранением его позиций в борьбе против всей Европы; она не двинулась вперед, но и не отступила намного. Однако это проявление силы истощило ее; оно съедало жизнь нации, потому что опиралось всецело лишь на нее, а не на внешний мир, общение с которым она могла бы поддерживать морем. В последовавшей затем войне можно усмотреть ту же энергию, но не ту же жизненность… Франция везде была отброшена назад и приведена на край гибели. Урок обеих этих войн одинаков: подобно людям, нации, как бы они ни были сильны, падают, если их изолируют от внешней деятельности и внешних ресурсов, которые одновременно и вызывают к жизни их внутренние силы и поддерживают их. Нация, как мы уже показали, не может жить бесконечно в самой себе, и самый легкий путь, каким она может сообщаться с другими народами и возобновлять свою силу, – это путь через море.

Глава V. Война за испанское наследство (1702–1713). – Морское сражение при Малаге

Прекращение прямой королевской линии в той ветви Австрийского дома, которая владела тогда испанским троном, после смерти правившего в то время короля Карла II поставило вопрос о том, будет ли новый монарх избран из дома Бурбонов или из австрийской фамилии в Германии; и должен ли будет правитель, возведенный таким образом на трон, получить в наследство всю империю Испании, или будет произведено какое-либо разделение последней в интересах равновесия сил в Европе. Но это равновесие сил уже не понималось более в узком смысле континентальных владений, принималось в соображение и то, какое влияние окажет новый порядок вещей на торговлю, судоходство и контроль над обоими океанами и Средиземным морем. Влияние двух морских держав и сущность их интересов становились все более и более очевидными.

Необходимо припомнить, какие страны находились тогда под владычеством Испании, чтобы разобраться в вопросах, которые предстояло урегулировать, – стратегических, как их можно назвать. Это были: в Европе – Нидерланды (ныне Бельгия), Неаполь и юг Италии, Милан и другие провинции на севере; и в Средиземном море – Сицилия, Сардиния и Балеарские острова. Корсика в то время принадлежала Генуе. В западном полушарии, кроме Кубы и Порто-Рико, Испания владела тогда всей той частью континента, которая разделена теперь между испано-американскими государствами; обширные торговые возможности этой области начинали понимать уже тогда. Наконец, в азиатском архипелаге Испании принадлежали обширные владения, которые были, однако, меньше затронуты рассматриваемым конфликтом. Крайняя слабость этой империи, вызванная упадком центрального королевства, была причиной того, что другие нации, занятые более непосредственными интересами, относились индифферентно к ее огромным размерам. Этот индифферентизм не мог, однако, продолжаться долее, ибо теперь появилась перспектива установления более сильной власти, опирающейся на союз с одной из великих держав Европы.

В нашу задачу не входит изложение в деталях действий дипломатии, которая передачей народов и территорий от одного правителя к другому старалась достигнуть политического равновесия мирным путем, а потому мы укажем здесь только главные черты политики каждой нации. Испанский кабинет и народ возражали против всякого решения, которое расчленило бы империю. Англичане и голландцы возражали против всякого посягательства Франции на испанские Нидерланды и против французской монополии на торговлю с испанской Америкой, – в обоих случаях из боязни, что это повело бы к утверждению Бурбонов на испанском троне. В случае раздела империи Людовик XIV хотел получить Неаполь и Сицилию для одного из своих сыновей; это доставило бы Франции сильное положение в Средиземном море, но оно находилось бы в зависимости от морских держав, что и побуждало Вильгельма III не противоречить этому требованию. Император Австрии настойчиво возражал против лишения его фамилии этих средиземноморских позиций и отказывался входить в какие бы то ни было переговоры о разделе. Прежде чем состоялось какое-либо соглашение, Карл II умер; но перед смертью он был вынужден подписать завещание, передававшее все его владения младшему внуку Людовика XIV – Филиппу Анжуйскому, вступившему на испанский престол под именем Филиппа V.

Соединение двух королевств под властью одной фамилии обещало важные выгоды Франции, освобождавшейся теперь от старого врага в тылу, так долго мешавшего ее усилиям раздвинуть свои границы на восток. Другие государства сразу уяснили себе положение дел, и ничто не могло уже предотвратить войну, кроме отступления французского короля. Государственные деятели Англии и Голландии – двух держав, на средства которых должна была вестись война, предлагали, чтобы итальянские государства были отданы сыну австрийского императора, а Бельгия – оккупирована ими самими и чтобы новый король Испании не давал Франции в Индии торговых преимуществ перед другими нациями. Людовик, однако, не уступил; напротив, благодаря потворству испанских губернаторов он занял нидерландские города, в которых, по договору с Испанией, стояли голландские войска. Вскоре после того, в феврале 1701 г., собрался английский парламент, который высказался против любого договора, который обещал бы Франции господство на Средиземном море. Голландия начала вооружаться, а император Австрии двинул свои войска в северную Италию, где началась кампания, принявшая весьма невыгодный для Людовика оборот.

В сентябре того же 1701 г. обе морские державы и император Австрии подписали секретный договор. Согласно этому договору, союзники должны были завоевать испанские Нидерланды, чтобы поставить барьер между Францией и Соединенными Провинциями; завоевать Милан – в обеспечение целостности других провинций императора; завоевать Неаполь и Сицилию – с той же целью, а также для обеспечения безопасности судоходства и торговли подданных его британского величества и Соединенных Провинций. Морские державы имели по договору право завоевать для обеспечения безопасности и торговли страны и города испанских Индий, и все, что они будут в состоянии захватить там, должно было, согласно договору, остаться у них и поступить в их владение. После начала войны ни один из союзников не должен был заключать договор с противником без согласия других и без обеспечения следующих условий: во-первых, запрещение королевствам Франции и Испании когда-либо соединяться под скипетром одного и того же короля; во-вторых, недопущение господства самой Франции над испанскими Индиями или даже отправления туда ее судов для прямого или косвенного участия в торговле, в-третьих, обеспечение подданным его британского величества и Соединенных Провинций торговых привилегий, которыми они пользовались, во всех испанских владениях при покойном короле.

Как видим, в этих условиях нет и намека на какое-либо намерение помешать восшествию на престол короля из династии Бурбонов, который был призван на трон испанским правительством и сначала был признан Англией и Голландией. Но, с другой стороны, император Австрии не отказывался от австрийских притязаний, которые воплощались в его собственной особе. Голос морских держав был решающий в коалиции; об этом свидетельствуют и условия договора, обеспечивавшие их коммерческие интересы. Но так как для ведения войны на континенте эти державы должны были пользоваться германскими армиями, то им приходилось считаться с требованиями немцев. Как указывает французский историк:

«В действительности это был новый договор о разделе… Вильгельм III, который руководил всем, заботился не о том, чтобы за счет истощения Англии и Голландии вернуть испанскую монархию нетронутой императору; его конечная цель состояла в том, чтобы заставить нового короля, Филиппа V, ограничиться только собственно Испанией и одновременно обеспечить Англии и Голландии использование в торговых целях областей, входивших в испанскую монархию, и важные морские и военные позиции против Франции»[74].

Но хотя война была неизбежна, страны, приготовившиеся к участию в ней, колебались. Голландия не хотела начинать дело без Англии, к тому же мануфактуристы-купцы ее еще живо помнили ужасные страдания, причиненные им последней войной. Как раз в тот момент, когда чаши весов колебались, умер Яков II. Людовик формально признал сына Якова королем Англии. Тогда палата лордов объявила, что «безопасность не может быть обеспечена, пока узурпатора испанской монархии не заставят образумиться»; и палата общин вотировала снаряжение пятидесяти тысяч солдат и тридцати пяти тысяч матросов, кроме субсидии за немецкие и датские вспомогательные войска.

Вскоре после этого, в марте 1702 г., умер Вильгельм III; но королева Анна продолжала его политику.

Людовик XIV попытался остановить надвигавшуюся бурю образованием нейтральной лиги из некоторых других германских государств; но император привлек на свою сторону курфюрста Бранденбургского, признав его королем Пруссии и создав таким образом северо-германский протестантский королевский дом, вокруг которого, естественно, сгруппировались другие протестантские государства и который в будущем обещал сделаться грозным противником Австрии. Непосредственным результатом было то, что Франция и Испания, дело которых с тех пор стало известным как дело двух корон, вступили в войну безо всяких союзников, кроме Баварии. Эта война была объявлена в мае месяце: Голландией – против королей Франции и Испании; Англией – против Франции и Испании, так как Анна отказалась признать Филиппа V королем даже в объявлении войны, за то, что он признал Якова III королем Англии; наконец, император провозгласил войну в еще более категорической форме, объявив ее королю Франции и герцогу Анжуйскому. Так началась великая война за испанское наследство.

Далеко не легко, имея дело с войной такого масштаба, продолжавшейся более десяти лет, выделить из общего повествования ту часть, которая специально касается нашего предмета, не теряя в то же время из виду отношения этой части к целому. Последнее было бы пагубно для конечной нашей цели, которая сводится к тому, чтобы дать не простую только хронику морских событий, и даже не тактическое или стратегическое обсуждение известных морских проблем, оторванное от их исторических причин и следствий, а оценку влияния морской силы на общий результат войны и на процветание наций. Для большей ясности укажем еще раз, что Вильгельм III не собирался оспаривать притязания Филиппа V на трон, – дело сравнительно безразличное для морских держав, – а ставил себе целью захватить для блага торговли и колониальной империи возможно большее количество американских владений Испании и в то же время навязать новой монархии такие условия, которые, по крайней мере, не допустили бы потери Англией и Голландией торговых привилегий, которыми они пользовались в правление австрийской линии. Такая политика направляла главные усилия морских наций не на испанский полуостров, а на Америку; и союзные флоты могли бы не входить в Гибралтар. Сицилия и Неаполь должны были перейти не к Англии, а к Австрии. Последующие обстоятельства повели к полной перемене в этом общем плане. В 1703 г. коалицией был выставлен новый кандидат – сын императора Германии, под именем Карла III, и полуостров сделался ареной кровавой войны, причем англо-голландские флоты крейсировали вдоль берегов его. В результате этого морские державы не сделали ничего существенного в испанской Америке, но Англия вышла из борьбы, имея в руках Порт-Маон и Гибралтар, и стала с тех пор средиземноморской державой. В то самое время как Карл III был провозглашен королем, начались переговоры морских держав с Португалией, окончившиеся так называемым Метуэнским трактатом, который дал Англии фактическую монополию на торговлю с Португалией и направил золото Бразилии через Лиссабон в Лондон, – выгода столь большая, что она явилась существенным подспорьем как для ведения войны на континенте, так и для содержания флота. В то же время сила последнего так возросла, что урон, наносившийся торговле союзников французскими крейсерами, хотя все еще тяжелый, не мог уже называться невыносимым.

Когда началась война в осуществление намеченной политики, сэр Джордж Рук (Sir George Rooke) с флотом из пятидесяти линейных кораблей и с транспортами, на которые были посажены четырнадцать тысяч войск, был послан в Кадикс, представлявший тогда главный европейский центр испано-американской торговли; туда доставлялись деньги и продукты с запада и оттуда они расходовались по Европе. Вильгельм III ставил себе также целью и захват Картахены, одного из главных центров той же торговли в другом полушарии; и для этого он, за шесть месяцев до своей смерти, в сентябре 1701 г., послал туда эскадру под начальством типичного моряка старой школы Бэнбоу (Benbow). Бэнбоу встретился с французской эскадрой, посланной для подвоза боеприпасов и для поддержки упомянутой крепости, и вступил с ней в сражение к северу от Картахены; но хотя и имея перевес в силе, он, вследствие измены нескольких его капитанов, вышедших из боя, не выполнил своей задачи, ибо после сражения, в результате которого корабль его был выведен из строя, а сам он получил смертельную рану, французам удалось уйти от него… Картахена была спасена. Перед смертью Бэнбоу получил письмо от французского коммодора, содержавшее, между прочим, следующие строки: «Вчера я не имел иной надежды, как на то, что я буду ужинать в вашей каюте. Что же касается ваших трусливых капитанов, то повесьте их, ибо, клянусь богом, они заслуживают этого!» И действительно, двое из них были повешены.

Экспедиция Рука против Кадикса также не удалась, как это почти наверное можно было предсказать, ибо инструкции возлагали на него обязанность действовать так, чтобы примирить с Англией население и настроить его против короля из династии Бурбонов. Такие неопределенные приказания связали ему руки; но, потерпев неудачу там, он узнал, что в бухту Виго пришли из Вест-Индии галеоны, нагруженные серебром и товарами, под конвоем французских военных кораблей. Он немедленно отправился туда и нашел неприятеля в гавани, вход в которую, всего в три четверти мили шириной, был защищен укреплениями и сильным боном. Но Рук прорвался через последний под жестоким огнем, занял крепость и частью захватил, частью потопил испанские суда с сокровищами. Это дело, известное в истории как сражение галеонов в Виго, является блестящим и интересным подвигом, но не заключает достойных упоминания моментов военного характера, за исключением удара, нанесенного им финансам и престижу двух корон. Однако оно имело важные политические результаты и способствовало той перемене общего плана морских держав, о которой было упомянуто. Король Португалии, движимый боязнью Франции, сначала признал Филиппа V. Но сердце его не было за это, так как он опасался французского влияния и могущества в таком близком соседстве с его маленьким и изолированным королевством. Отрыв его от союза с двумя коронами составлял часть миссии Рука; и дело в Виго, случившееся так близко от его границ, убедило его в могуществе союзных флотов. В самом деле, Португалия ближе к морю, чем к Испании, и естественно должна пасть под давлением силы, обладающей морем. Королю Португалии были к тому же обещаны: императором Австрии – уступка испанской территории и морскими державами – субсидия; но король не желал заявить о своих намерениях, пока австрийский претендент не высадится в Лиссабоне, после чего коалиции пришлось бы вести войну не только на континенте, но и на полуострове. Император передал свои притязания своему второму сыну Карлу; и последний, будучи провозглашен в Вене королем Испании и признан Англией и Голландией, был перевезен под конвоем союзных флотов в Лиссабон, где и высадился в марте 1704 г. Это неизбежно повело к большим переменам в планах морских держав. Поскольку они обязались поддерживать Карла, их флоты были привязаны к берегам полуострова и к защите торговли; война же в Вест-Индии, сделавшаяся второстепенной и ведшаяся в малом масштабе, не привела ни к каким результатам. С этого времени Португалия стала верным союзником Англии, морская сила которой в ходе этой войны приобрела огромный перевес над всеми соперниками. Ее порты служили убежищем и поддержкой для английских флотов, а впоследствии Португалия стала базой полуостровной войны с Наполеоном. В общем и целом, в течение ста лет Португалия получала от Англии выгоды и боялась ее больше, нежели какой бы то ни было другой державы.

Как ни велико было влияние гегемонии двух морских держав на общий результат войны и особенно на достижение Англией того неоспоримого господства над морями, которое она сохраняла еще столетие спустя, рассматриваемая борьба не ознаменовалась ни одним морским сражением, представляющим военный интерес. Крупные враждебные флоты встретились только однажды, да и то результаты боя не были решающими. После этого французы отказались от регулярной борьбы на море, ограничившись только войной против торговли союзников. Эта сторона войны за испанское наследство характеризует и почти все восемнадцатое столетие, за исключением американской революционной борьбы.

Бесшумное, неуклонное, истощающее противника давление, каким действует морская сила, отрезывая неприятеля от его ресурсов, но сохраняя свои собственные, поддерживая войну на театрах, где сама она не показывается или показывается на заднем плане, и нанося открытые удары только изредка, – остается незаметным для большинства людей, но внимательный читатель обнаруживает его в событиях этой войны и следующего за ней полустолетия. Подавляющее морское могущество Англии было руководящим фактором в европейской истории вышеупомянутого периода. В немногих случаях, когда она вызывалась на бой, ее превосходство над противником было так велико, что столкновения с ним едва ли могут назваться сражениями. Таким образом, за некоторыми исключениями, – дело Бинга (Byng) при Менорке и Гауке (Hawke) при Квибероне, причем последнее представляет одну из самых блестящих страниц морской истории, – в период с 1700 по 1778 год не случилось ни одного представляющего военный интерес столкновения между равными силами.

Исходя из этой характеристики, война за испанское наследство, с точки зрения нашего предмета, должна быть изложена только в общих чертах, насколько это необходимо для уяснения влияния действий флотов. К войне во Фландрии, в Германии и в Италии флоты, естественно, не имеют отношения; они сделали свое дело на этих театрах войны, обеспечив торговле союзников такую защиту, что поток субсидий, от которых зависела сухопутная война, не прекращался. Иначе обстояло дело на испанском полуострове. Непосредственно после высадки Карла III в Лиссабоне сэр Джордж Рук отплыл к Барселоне, относительно которой считалось, что она сдастся, как только в ее гавани появится флот союзников; но губернатор ее был верен своему королю и взял верх над австрийской партией. Рук отплыл тогда в Тулон, где стоял на якоре французский флот. На пути он заметил другой французский флот, шедший из Бреста; он погнался за ним, но безуспешно, так что обе эскадры противника соединились в Тулоне. Уместно заметить здесь, что до тех пор английский флот еще не пытался блокировать французские порты зимой, как он делал это в позднейшее время. Тогда флоты, подобно армиям, уходили «на зимние квартиры». Другой английский адмирал, сэр Клаудесли Шовель (Cloudesley Shovel), был послан весной блокировать Брест; но, прибыв туда слишком поздно, он обнаружил, что птичка улетела, и тотчас же отправился в Средиземное море. Рук, не считая себя достаточно сильным для сопротивления соединенным французским эскадрам, отступил к проливу, ибо в то время Англия не имела ни портов, ни базы в Средиземном море, ни даже полезного для нее союзника. Ближайшим убежищем был Лиссабон. Рук и Шовель встретились близ Лагоса и здесь собрали военный совет, на котором первый, будучи старшим в чине, объявил, что данные ему инструкции запрещали ему предпринять что-либо без согласия королей Испании и Португалии. Это действительно связывало руки морских держав. Но, наконец, Рук, раздраженный унизительным бездействием и стыдясь возвратиться домой ничего не сделав, решился атаковать Гибралтар по трем причинам: во-первых, потому, что он слышал, что гарнизон его очень мал; во-вторых, потому, что порт этот был бесконечно важен для данной войны, и, в-третьих, потому, что занятие его прославило бы оружие королевы. Гибралтар был атакован, бомбардирован и затем взят при помощи десанта со шлюпок. Овладение англичанами Гибралтаром произошло 4 августа 1704 г., и это дело навеки сохранит память о Руке, чьей рассудительности и отсутствию страха перед ответственностью Англия обязана ключом от Средиземного моря.

Король Испании из династии Бурбонов сейчас же предпринял попытку отбить обратно этот важный стратегический пункт и обратился за помощью к французскому флоту, стоявшему в Тулоне. Турвиль умер в 1701 г., и флотом командовал граф Тулузский, побочный сын Людовика XIV, всего лишь двадцати шести лет от роду. Рук тоже отплыл на восток, и враждебные флоты встретились 24 августа близ Велец-Малаги (Velez Malaga). Союзники были на ветре, дувшем с северо-востока; оба флота шли левым галсом, держа к югу и к востоку. Относительно численности нет точных указаний, но, кажется, что французы имели пятьдесят два линейных корабля, а противник их, вероятно, полдюжиной больше. Союзники спустились вместе, причем каждый корабль наметил себе противника; по-видимому, со стороны Рука не было никакой попытки к проведению какой-либо тактической комбинации. Сражение при Малаге не представляет иного военного интереса, кроме того, что это первая битва, в которой совершенно ненаучный метод атаки, раскритикованный Клерком и применявшийся англичанами еще в течение целого столетия, получил полное развитие. Поучительно заметить, что результат был совершенно тот же, что и во всех других сражениях, основанных на том же принципе: авангард отделился от центра, оставив большой промежуток; попытка изолировать авангард, воспользовавшись этим промежутком, была единственным тактическим маневром французов. Мы не находим в действиях их при Малаге никакого следа осторожной, искусной тактики, которую Клерк справедливо признавал у них в позднейшее время. Отступление от разумных комбинаций Монка, Рюйтера и Турвиля к эпохе первобытного мореходства ясно отмечается сражением при Малаге, что одно только и придает последнему исторический интерес. В нем был осуществлен первобытный способ сражения, который воспел Маколей и который в течение многих лет оставался идеалом английского флота:

Тогда с обеих сторон вожди

Дали сигнал к нападению;

И с обеих сторон пехотинцы

Устремились вперед с копьем и щитом;

И с обеих сторон всадники

Глубоко вонзили свои шпоры,

И лицом к лицу армии

Сошлись с могучим криком.

Бой при Малаге был жесток и продолжался от десяти часов утра до пяти часов пополудни, но результаты его вовсе не были решающими. На следующий день ветер переменился, дав французам наветренное положение; но они не воспользовались этим случаем для атаки, за что их следует порицать, если их заявления о том, что бой накануне окончился скорее в их пользу, справедливы. Рук не мог сражаться: почти половина его флота – двадцать пять кораблей – израсходовала все боеприпасы. Даже в течение самого сражения некоторые из союзных кораблей были отбуксированы в сторону от линии, потому что у них не осталось пороху и снарядов даже на один залп. Без сомнения, это было следствием нападения на Гибралтар, во время которого было сделано пятнадцать тысяч выстрелов, и отсутствия какого-либо порта, который мог бы служить базой снабжения, – недостаток, который приобретение нового владения должно было устранить в будущем. Рук, решившись на атаку Гибралтара, имел в виду ту же самую цель, которая побудила Соединенные Штаты захватить Порт-Рояль в начале гражданской войны и которая заставила герцога Пармского настаивать перед своим королем, чтобы, прежде чем посылать Великую Испанскую Армаду, он захватил Флиссинген на берегу Голландии, – мысль, осуществление которой исключило бы необходимость ужасного и гибельного плавания к северным берегам Англии. Те же самые причины побудили бы, без сомнения, любое государство – в случае серьезных операций против нашего побережья – захватить, как базы для своих флотов, пункты, отдаленные от больших центров и удобные для обороны, вроде бухты Гардинера (Gardiner’s Вау) или Порт-Рояля; учитывая неполноценность нашего флота, они смогли бы удерживать их для своих эскадр и с их помощью.

Рук спокойно отступил в Лиссабон, выгрузив по пути в Гибралтаре ту часть боеприпасов и провианта, которой он мог пожертвовать. Граф Тулузский, вместо того чтобы воспользоваться своей победой, – если это вообще была его победа, – возвратился в Тулон, послав только десять кораблей для поддержки атаки Гибралтара. Все попытки французов отбить последний у новых владельцев его были, однако, тщетны; осадившая его эскадра была полностью уничтожена, а атака с суши обращена в блокаду. «С этим поражением, – говорит один морской офицер, – и началась во французском народе злополучная реакция против флота. Чудеса, совершенные им, его огромные заслуги были забыты. В его ценность уже не верили больше. Армия, находясь в более близком общении с нацией, привлекла на свою сторону все ее расположение, все симпатии. Господствовавшее тогда ошибочное убеждение, что величие или падение Франции зависело от некоторых позиций на Рейне, могло только благоприятствовать распространению этих враждебных идей, которые обусловили силу Англии и нашу слабость»[75].

В 1704 г. произошло Бленгеймское (Blenheim) сражение, в котором французские и баварские войска были совершенно разбиты английскими и германскими под предводительством Мальборо и принца Евгения. Результатом этого сражения было то, что Бавария отложилась от союза с Францией и Германия сделалась второстепенным театром всеобщей войны, которая велась после того главным образом в Нидерландах, в Италии и на полуострове.

В 1705 г. союзники двинулись против Филиппа V двумя путями – из Лиссабона на Мадрид и через Барселону. Первая атака, хотя и имевшая морскую базу, была главным образом сухопутной и окончилась безрезультатно. Испанский народ в этой области неоспоримо доказал, что он не встретит гостеприимно короля, возведенного на трон иностранными державами. Совершенно иначе обстояло дело в Каталонии. Карл III лично явился туда с союзными флотами. Численно меньший французский флот остался в порту. Французская армия также не появилась. Союзные войска обложили город с помощью трех тысяч матросов и поддерживаемые постоянным потоком продовольствия и боеприпасов с флота, который был для них одновременно и базой снабжения и коммуникационной линией. Барселона сдалась 9 октября; вся Каталония приветствовала Карла, и когда это движение в его пользу распространилось на Арагон и Валенсию, то и столица последней провинции высказалась за Карла.

В следующем 1706 г. французы перешли в наступление на границах Каталонии, защищая в то же время горные подходы, ведущие в Португалию. Вследствие отсутствия союзного флота, который смог бы поддержать страну, сопротивление ее было слабо, и Барселона была снова осаждена, – на этот раз французской партией поддержанной французским флотом из тридцати линейных кораблей и многочисленных транспортов, подвозивших припасы из соседнего порта Тулона. Осада, начавшаяся 5 апреля, подавала большие надежды; сам австрийский претендент находился в осажденном городе, как приз за победу. Но 10 мая показались союзные флоты. Тогда французские корабли ретировались, и осада была поспешно снята. Претендент Бурбонов не осмелился отступить в Арагон и прошел через Руссильон во Францию, оставив Барселону во владении своего соперника. В то же самое время двигалась из Португалии, – этой другой базы, которую морская сила Англии и Голландии одновременно и контролировала и использовала, другая армия, содержавшаяся на субсидии, черпавшиеся из океана. На этот раз атака запада была более успешной: многие города в Эстремадуре и Леоне пали, и как только генералы союзников узнали о снятии осады с Барселоны, они быстро двинулись через Саламанку на Мадрид. Филипп V, после бегства во Францию возвратился в Испанию через западные Пиренеи: но при приближении союзников он должен был снова бежать, оставив им столицу. Португальские и союзные войска вошли в Мадрид 26 июня 1706 г. Союзные же флоты, после падения Барселоны, захватили Аликанте и Картахену.

Успех зашел, таким образом, далеко. Но симпатии испанского народа были ложно истолкованы, а сила его решимости и гордости, опиравшаяся на естественные особенности страны, еще не была понята. Проснулась его национальная ненависть к Португалии, и возмутилось религиозное чувство против еретиков, – тем более что сам английский генерал был эмигрантом-гугенотом. Мадрид и окрестные области были недовольны, и юг послал королю из династии Бурбонов заверения в своей верности. Союзники не могли оставаться во враждебной столице, особенно потому, что окрестности ее не давали продовольствия и были полны партизанами. Они отступили к востоку, направившись к австрийскому претенденту в Арагон. Неудача следовала за неудачей, и 25 апреля 1707 г. союзная армия была разбита наголову при Альмасане (Almansa), потеряв пятнадцать тысяч человек. Вся Испания попала опять во власть Филиппа V, за исключением части Каталонской провинции; здесь в 1708 г. французы хотя и добились некоторых успехов, но не смогли атаковать Барселону; Валенсия и Аликанте были, однако, покорены ими.

1707 год не отмечен никаким важным событием на море. В течение лета союзные флоты в Средиземном море были отвлечены от берегов Испании для содействия атаке на Тулон, предпринятой австрийцами и пьемонтцами. Движение последних из Италии вдоль берега Средиземного моря прикрывалось с фланга флотом, снабжавшим их припасами. Осада, однако, не удалась, и кампания не дала результатов. Возвращаясь домой, адмирал сэр Клаудесли Шовель погиб с несколькими линейными кораблями у островов Силли во время одного из тех кораблекрушений, которые сделались историческими.

В 1708 г. союзные флоты овладели Сардинией, которая по своему плодородию и близости к Барселоне сделалась богатой житницей для австрийского претендента и оставалась таковой, пока с помощью союзного флота он господствовал над морем. В том же году была взята и Менорка с ее ценной гаванью Порт-Маоном, и с этого времени она в течение пятидесяти лет оставалась в руках Англии. Блокируя Кадикс и Картахену из Гибралтара и угрожая Тулону из Порт-Маона, Великобритания стояла теперь на Средиземном море так же твердо, как Франция и Испания; к тому же, благодаря союзу с Португалией, она контролировала базы в Лиссабоне и Гибралтаре, господствующие над торговыми путями как океана, так и внутреннего моря. К концу 1708 г. поражения Франции на суше и на море, ужасные страдания королевства и почти полная бесцельность продолжения борьбы, которая губила Францию и легко переносилась Англией, заставили Людовика XIV предложить самые унизительные для него уступки, чтобы достигнуть мира. Он обязался отречься от притязаний на всю испанскую монархию, оставив за Бурбоном только Неаполь. Союзники отказали; они требовали, чтобы герцог Анжуйский, которого они не желали называть королем, отказался от всей Испанской империи, без исключения, и прибавляли еще к этому разорительные условия для самой Франции. Людовик, в свою очередь, не согласился на это, и война продолжалась.

В течение остальных лет войны неустанная деятельность морской силы союзников, которая свелась к этому времени к силе одной только Великобритании с небольшой лишь помощью со стороны Голландии, бросалась в глаза менее, чем когда-либо. Но влияние ее оставалось вполне реальным. Австрийский претендент, почти запертый в Каталонии, поддерживал связь с Сардинией и итальянскими провинциями Германии через посредство английского флота. Но полное исчезновение французского флота и вообще очевидное намерение Людовика не держать эскадр в море позволили союзникам несколько уменьшить средиземноморский флот и усилить за счет этого охрану торговли. Кроме того, в 1710 и 1711 гг. были посланы экспедиции против французских колоний в Северной Америке. Новая Шотландия была занята, но попытка взять Квебек не удалась.

В течение зимы 1709 и 1710 гг. Людовик отозвал все французские войска из Испании, отказавшись, таким образом, от защиты дела своего внука. Но когда шансы Франции на успех стояли всего ниже и когда казалось, что она должна будет пойти на уступки, которые низведут ее до уровня второстепенной державы, существованию коалиции начала угрожать опала Мальборо, который представлял в ней Англию. Потеря им расположения королевы сопровождалась приходом к власти партии, враждебной войне или, скорее, ее продолжению. Эта перемена произошла летом 1710 г., и стремление к миру усиливалось еще благоприятным для ведения переговоров положением, в котором находилась тогда Англия, а также бременем издержек, которые ей приходилось нести, хотя становилось очевидным, что в дальнейшем они не принесут выгод, соразмерных с их тяжестью. Более слабая союзница, Голландия, постепенно перестала выставлять свою часть флота, и хотя дальновидные англичане могли с удовлетворением взирать на отступление соперничавшей с ними морской державы, люди того времени думали больше о падавшем на них увеличении издержек. Стоимость континентальной и испанской войн также в значительной мере оплачивалась субсидиями Англии; и вместе с тем стало очевидно, что Карлу III не удастся завоевать симпатии испанского народа даже ценой крупных затрат… Скоро начались между Францией и Англией тайные переговоры, получившие еще добавочный толчок вследствие неожиданной смерти императора Германии, брата австрийского претендента на испанский трон. За отсутствием другого мужского наследника Карл сразу же сделался императором Австрии, а вскоре затем был избран и императором Германии. Англия столь же мало желала видеть две короны на голове представителя австрийского дома, как и на голове представителя дома Бурбонов.

Требования, выставленные Англией как условия мира в 1711 г., показали, что ей пришло время сделаться морской державой, в самом точном смысле этого слова, и притом не только в действительности, но и в ее собственном сознании. Она требовала: чтобы одно и то же лицо никогда не было одновременно королем Франции и Испании; чтобы барьер из укрепленных городов был уступлен ее союзникам, Голландии и Германии, как оборонительная линия против Франции; чтобы союзникам ее были возвращены земли, завоеванные у них французами. Для себя же она требовала формальной уступки Гибралтара и Порт-Маона, стратегическое значение которых было указано выше; уничтожения дюнкеркского порта, служившего гнездом для каперов, охотившихся за английской торговлей; уступки французских колоний – Ньюфаундленда, Гудзонова залива и Новой Шотландии (последнюю она уже занимала в то время) и, наконец, торговых договоров с Францией и Испанией и монополии на торговлю рабами с испанской Америкой, торговли, известной под именем Asiento, которую Испания передала Франции в 1701 г.

Переговоры продолжались, хотя военные действия еще не закончились; и в июне 1712 г. четырехмесячное перемирие между Великобританией и Францией оторвало от союзных армий на континенте английские войска, великий вождь которых, Мальборо, был отставлен от командования ими за год до того. Кампания 1712 г. была благоприятна для Франции, но почти во всех случаях уход Великобритании с театра войны делал окончание последней лишь вопросом непродолжительного времени. Голландские представления были встречены возражением, что с 1707 г. она выставляла не более трети условленного числа кораблей, а в течение всей войны – не более половины. Палата общин в адресе, обращенном к трону в 1712 г., жаловалась, что:

«Служба на море в течение всей войны неслась на условиях, крайне невыгодных для королевства вашего величества, ибо необходимость требовала, чтобы ежегодно снаряжались большие флоты для сохранения превосходства в Средиземном море и для сопротивления силе, которую неприятель мог подготовить либо в Дюнкерке, либо в портах западной Франции; готовности вашего величества снаряжать свою долю флота для всех отраслей службы совсем не вторила Голландия, – последняя ежегодно выставляла совершенно недостаточное число кораблей, по сравнению с тем, которое снаряжалось вашим величеством. Поэтому ваше величество были вынуждены восполнять эти пробелы своими кораблями. Из-за этого множество кораблей вашего величества были вынуждены плавать в отдаленных морях и ко вреду своему оставаться там в неудобное для кампании время года. Это обстоятельство ослабило также конвоирование торговых судов; за недостатком крейсеров, берега были открыты для нападения, и вы были не в состоянии вредить неприятелю в самой благодетельной для него торговле с Вест-Индией, откуда он получал те огромные сокровища, без которых он не смог бы нести издержки по ведению войны».

Действительно, между 1701 и 1716 гг. торговля с испанской Америкой дала Франции сорок миллионов долларов звонкой монетой. На эти жалобы голландский посланник в Англии мог возразить только, что Голландия буквально не была в состоянии выполнить свои обязательства. Неудачи 1712 г., присоединившиеся к настойчивому желанию Англии заключить мир, заставили и Голландию решиться на последний. И Англия, несмотря на свои претензии к союзнику, была еще так проникнута старой ненавистью к Франции, что поддерживала все сколько-нибудь резонные требования Голландии. 11 апреля 1713 г. был наконец подписан почти всеобщий мир – между Францией с одной стороны и Англией, Голландией, Пруссией, Португалией и Савойей – с другой стороны, мир, известный под названием Утрехтского и составивший эпоху в истории. Император все еще держался; но потеря британских субсидий сковала движение его армий, и с уходом со сцены морских держав континентальная война могла бы прекратиться сама собой. Однако Франция, у которой были теперь развязаны руки, провела в 1713 г. блестящую и успешную кампанию в Германии. 7 марта 1714 г. был подписан мир между Францией и Австрией. Искры войны продолжали еще тлеть в Каталонии и на Балеарских островах, упорствовавших в своем возмущении против Филиппа V; но они скоро были усмирены, лишь только оружие Франции обратилось против них. Барселона была взята штурмом в сентябре 1714 г.; острова подчинились следующим летом.

Перемены, явившиеся следствием этой долгой войны и закрепленные миром, опуская детали, не имеющие особого значения, могут быть коротко изложены следующим образом: 1. Дом Бурбонов был утвержден на испанском троне, и Испанская империя удержала свои Вест-Индские и американские владения; стремление Вильгельма III уничтожить ее господство там было обречено на неуспех, когда Англия стала поддерживать австрийского принца и, таким образом, привязала большую часть своих морских сил к Средиземному морю. 2. Испанская империя потеряла свои владения в Нидерландах, так как Гельдерланд отошел к новому королевству Пруссии, а Бельгия – к императору; испанские Нидерланды сделались, таким образом, австрийскими. 3. Испания потеряла также главные острова в Средиземном море: Сардиния отдана была Австрии, Менорка с ее великолепной гаванью – Великобритании и Сицилия – герцогу Савойскому. 4. Испания потеряла еще и свои итальянские владения, так как Милан и Неаполь отошли к императору. Таковы, в общих чертах, были для Испании результаты борьбы за ее трон.

Франция вышла из борьбы истощенной и потерявшей значительную территорию. Она добилась утверждения короля из своего королевского дома на троне соседней державы, но ее морская сила была истощена, ее население уменьшилось и финансы пришли в расстройство. В Европе она сделала территориальные уступки на северных и восточных границах; и она отказалась от пользования портом Дюнкерк – базой каперской войны, так устрашавшей английских купцов. В Америке уступка Новой Шотландии и Ньюфаундленда была первым шагом к полной потере ею Канады, происшедшей полстолетия спустя. Но на этот раз она удержала остров Кап Бретон (Cape Breton Island), с его портом Луисбург – ключом к заливу и к реке Св. Лаврентия.

Приобретения, сделанные Англией во время войны и по трактату, примерно соответствовали потерям Франции и Испании; все они способствовали распространению и укреплению ее морской силы. Гибралтар и Порт-Маон в Средиземном море и вышеупомянутые колонии в Северной Америке превратились в новые базы, расширявшие и защищавшие ее торговлю. К выгоде ее послужило также ослабление морских сил Франции и Голландии, расшатанных упадком их флотов, что явилось следствием огромных издержек на ведение сухопутной войны; дальнейшие сведения об этом упадке будут даны ниже. Небрежное отношение Голландии к снаряжению условленного числа кораблей во время войны и плохое состояние снаряженных судов хотя и налагали дополнительное бремя на Англию, но в конечном итоге можно сказать, что они вели к ее благу, побуждая ее флот к большему развитию и большим усилиям. Диспропорция между военно-морскими силами обеих стран была еще усилена уничтожением портовых сооружений в Дюнкерке, так как последний, даже не будучи сам по себе первоклассным портом и не имея глубокой гавани, обладал большой искусственной военной силой, и его положение было особенно благоприятно для того, чтобы французы могли тревожить английскую торговлю. Он отстоит только на сорок миль от южного Форланда и от Доунса, и кратчайшее расстояние от него до английского берега Канала равно только двадцати милям. Дюнкерк был одним из самых ранних приобретений Людовика, который заботился об его развитии, как о своем детище; срытие укреплений и засыпка порта показывает глубину его унижения в это время. Мудрость Англии состояла в том, чтобы не основывать своей морской силы единственно только на военных позициях или даже на боевых кораблях… И только коммерческие выгоды, которые она обеспечила себе во время войны и по мирному договору, были весьма велики.

Торговля рабами с испанской Америкой, приносившая огромные барыши, сделалась для Англии еще более прибыльной, превратившись в базу для обширной контрабандной торговли с некоторыми странами и частично вознаградив англичан за то, что им не удалось овладеть этими странами; вместе с тем уступки, сделанные Португалии Францией в Южной Америке, послужили главным образом к выгоде Англии, которая приобрела контроль над португальской торговлей по договору 1703 г. Уступленные северо-американские колонии были весьма ценны не только и даже не столько как военные базы, но и в торговом отношении; кроме этого, Англией заключены были на выгодных условиях торговые договоры с Францией и Испанией. Один министр того времени, защищая договор в парламенте, сказал: «Выгодность этого мира для нас проявляется в увеличении нашего богатства; в большом количестве слитков металла, перечеканенного за последнее время в монету; в огромном увеличении со времени заключения мира нашего судоходства как рыбопромышленного, так и вообще торгового; в замечательном росте пошлин на предметы ввоза, а также наших мануфактур и нашего вывоза», – одним словом, в оживлении торговли во всех ее отраслях.

В то время как Англия вышла, таким образом, из войны в хорошем состоянии и явно обеспечила за собой ту гегемонию на море, которую она так долго сохраняла, ее старый соперник в торговле и на поле битвы остался безнадежно позади. В результате войны Голландия ничего не приобрела на море – ни колоний, ни станций. Торговый договор с Францией поставил ее в те же условия, что и Англию; но она не получила никаких уступок, которые дали бы ей в Южной Америке такое же положение, как приобретенное ее союзником. Больше того, за несколько лет до заключения мира, когда коалиция все еще действовала в пользу Карла, британским послом заключен был с последним тайно от Голландии трактат, фактически предоставлявший британцам монополию на испанскую торговлю с Америкой. Эту монополию англичане делили с одними только испанцами, что было равносильно тому, чтобы не делить ее ни с кем. Договор случайно сделался известен голландцам и произвел на них большое впечатление, но Англия была тогда так необходима для коалиции, что совершенно не рисковала быть оставленной другими ее членами. Приобретения Голландии на суше состояли только в военной оккупации некоторых укрепленных пунктов в австрийских Нидерландах, известных в истории как «барьерные города»; ничего не прибавилось к ее доходам, к населению или ресурсам; ничего – к той национальной силе, которая должна лежать в основе военных учреждений.

Голландия сошла (что, возможно, было неизбежно) с того пути, по которому двигалась сначала к богатству и главенству между нациями. Нужды ее континентального положения привели ее к пренебрежению своим флотом, что в те дни войн и каперства влекло за собой потери в транзитной морской торговле. И хотя она высоко держала голову во время войны, симптомы слабости уже проявлялись в недостаточности ее вооружений. Поэтому, хотя Соединенные Провинции достигли главной цели, для которой начали войну, и спасли испанские Нидерланды от Франции, успех не стоил цены, которая была за него заплачена. С тех пор они уклонялись в течение долгого периода от участия в войнах и дипломатии Европы, – отчасти, быть может, потому, что видели, как мало они выиграли, но еще более вследствие действительной слабости и несостоятельности. После напряженных усилий войны наступила реакция, которая беспощадно показала неизбежную слабость государства, незначительного по своей территории и численности населения. Видимый упадок Провинций начинается с Утрехтского мира; действительный – начался ранее. Голландия перестала считаться одной из великих держав Европы, ее флот не был уже более военным фактором в дипломатии, и ее торговля разделила общий упадок государства.

Остается еще только коротко указать на общий результат войны для Австрии и для Германии. Франция уступила им рейнский барьер, с укрепленными пунктами на восточном берегу реки. Австрия получила, как было упомянуто выше, Бельгию, Сардинию, Неаполь и испанские владения в северной Италии. Неудовлетворенная в других отношениях, Австрия была сначала особенно недовольна тем, что не приобрела Сицилии, и продолжала затем переговоры до тех пор, пока ей не достался этот остров. Более важным обстоятельством для Германии и для всей Европы, чем это временное приобретение Австрией отдаленных и чуждых ей стран, было возвышение Пруссии, на которую со времени этой войны стали смотреть как на протестантское и военное королевство, предназначенное быть противовесом Австрии.

Таковы были главные результаты войны за испанское наследство, «самой большой из войн, когда-либо виденных Европой со времен крестовых походов». Это была война, главный военный интерес которой сосредоточился на суше; война, в которой сражались два из величайших генералов всех времен, Мальборо и принц Евгений, прославившиеся в Бленгеймской, Рамильесской, Мальплакетской и Туринской битвах, знакомых даже самому случайному читателю исторических трудов; в то же время множество других способных людей отличились на других театрах войны – во Фландрии, в Германии, Италии и Испании. На море же произошло только одно большое сражение, и то едва достойное упоминания. Но кому же пошла на пользу эта война, если мы взглянем только на непосредственные и очевидные результаты ее? Франции ли, единственным приобретением которой было утверждение Бурбона на испанском троне? Испании ли, которая увидела на своем троне короля из дома Бурбонов вместо короля австрийского дома, что обеспечило ей тесный союз с Францией? Голландии ли с ее линией укрепленных городов, пришедшим в упадок флотом и истощенным народом? Наконец, может быть, Австрии, которая сражалась на деньги морских держав и приобрела такие приморские государства, как Нидерланды и Неаполь?.. Одним словом, тем, кто вел войну почти исключительно на суше, все больше стремясь к территориальным приобретениям, или же Англии, которая, в сущности, платила за эту континентальную войну и даже поддерживала ее своими войсками, но которая в то же время строила свой флот, усиливая, распространяя и оберегая свою торговлю, захватывая морские позиции, короче говоря, создавая и пестуя свою морскую силу на развалинах морского могущества своих соперников, безразлично к тому же, были ли они ее друзьями или врагами? Для Франции было выгоднее иметь друга в тылу, чем недруга, хотя ее военный и торговый флоты пришли в упадок. Для Испании было выгодно тесное общение с такой страной, как Франция, после целого столетия политической смерти; к тому же она сохранила бо́льшую часть своих владений, подвергавшихся внешней угрозе. Для Голландии было выгодно окончательно освободиться от французской агрессии и видеть, что Бельгия перешла из рук слабого государства в руки сильного. И, без сомнения, было выгодно для Австрии не только остановить, – главным образом за чужой счет, – успехи своего наследственного врага, но также и получить такие провинции, как Сицилия и Неаполь, которые при мудром правительстве могли сделаться основанием серьезного морского могущества. Но ни одна из этих выгод, ни все они вместе взятые не могли сравниться по своим масштабам и тем более по своей прочности с выгодой, которую получила Англия от непревзойденного морского могущества, которое начало развиваться во время войны Аугсбургской лиги и достигло расцвета в войне за испанское наследство. Она контролировала большую океанскую торговлю военным флотом, который не имел соперника, да и не мог иметь его, учитывая истощение других наций; и эта торговля опиралась теперь на сильные позиции во всех спорных областях света. Хотя Индийская империя Англии тогда еще не существовала, но огромное превосходство ее флота уже давало ей возможность контролировать сообщения других наций с этими богатыми и отдаленными странами и настаивать на своей воле во всех спорах, возникавших между торговыми станциями различных национальностей. Торговля, поддерживавшая ее процветание и военное могущество ее союзников в течение войны, хотя и терпела ущерб от крейсеров неприятеля (которым Англия могла уделить только второстепенное внимание вследствие множества предъявлявшихся к ней требований), ожила в одно мгновение, как только война была окончена. Народы всего цивилизованного мира, истощенные своим участием в общих бедах, жаждали возвращения мирного процветания и мирной торговли, и не было ни одной страны, столь же способной, как Англия, – по своему богатству, по капиталам и по судоходству, – подготовить и пожать плоды всякого предприятия, облегчавшего обмен товаров законными и незаконными путями. Благодаря и ее мудрой политике, и истощению других наций, в войне за испанское наследство не только ее флот, но и ее торговля неуклонно росли, да и в самом деле, при опасном состоянии морей, пересекавшихся самыми смелыми и неутомимыми крейсерами, когда-либо посылавшимися Францией, эффективность военного флота означала более безопасные, а следовательно, и более частые рейсы для ее торговых судов. Британские торговые суда, лучше защищаемые, чем голландские, приобрели репутацию более надежных, и таким образом транзитная торговля мало-помалу переходила в руки Англии; обычай же отдавать предпочтение ее судам, раз установившись, имел все шансы сохраниться и на будущее время.

«Рассматривая вопрос в целом, – говорит один историк британского флота, – я сомневаюсь, чтобы престиж английской нации или дух ее народа стояли когда-либо выше, чем в этот период. Успех нашего оружия на море, необходимость защиты нашей торговли и популярность каждого шага, предпринимавшегося для увеличения нашей морской силы, вызывали такие меры, которые ежегодно что-либо прибавляли к последней. Отсюда возникла огромная перемена, обнаружившаяся в королевском флоте около 1706 г., когда корабли стали много лучше и число их сильно увеличилось против периода революции или даже предшествовавших ей времен. Этим объясняется, что наша торговля скорее увеличилась, чем уменьшилась в течение прошлой войны, и что мы выиграли так много благодаря тесным сношениям с Португалией»[76].

Таким образом, морская сила Англии не заключалась в одном лишь большом флоте, с которым мы обыкновенно слишком исключительно связываем ее; Франция имела такой флот в 1688 г., и он съежился и исчез, подобно листу в огне. Морская сила Англии не основывалась также на одном только процветании торговли. Через несколько лет после рассматриваемой эпохи торговля Франции достигла солидных размеров; но первое дуновение войны смело с морей ее судоходство, подобно тому как некогда флот Кромвеля смел с морей флот Голландии. Только соединением названных двух элементов, тщательно выпестованных ею, достигла Англия морской силы, превосходившей морскую силу других государств; и это превосходство прочно устанавливается со времен войны за испанское наследство, с которой оно тесно связано. До этой войны Англия была одной из морских держав; после нее она сделалась морской державой, не имеющей себе равной. И она удерживала это могущество, не деля его с друзьями и вопреки врагам. Она одна была богата, и в своем обладании морем и обширном судоходстве она имела такие источники богатства, которые устраняли всякую возможность соперничества с ней на океане. Таким образом, ее приобретения в области морской силы и богатства были не только велики, но и прочны, так как источники их всецело находились в ее руках; приобретения же других государств были не только ниже по степени, но и слабее по своему характеру, потому что они зависели, более или менее, от доброй воли других народов.

Могут спросить, не считаем ли мы, что одна лишь морская сила может создать величие и богатство какого-либо государства? Конечно, нет. Пользование морем и контроль над ним составляют только одно звено в цепи обмена, которым накопляется богатство. Но это звено главное, и обладающий им как бы налагает контрибуцию на другие нации и, как показывает история, вернее всего собирает богатства. В Англии использование моря и контроль над ним возникли, естественно, из стечения многих обстоятельств; кроме того, годы, непосредственно предшествовавшие войне за испанское наследство, ознаменовались рядом фискальных мер, способствовавших процветанию страны; Маколей говорит о них, как «о глубоком и прочном основании, на коем должно было возникнуть самое гигантское здание коммерческого процветания, какое только когда-либо видел мир». Могут спросить, однако: разве гений народа, склонный к торговле и развитый ею, не облегчил принятие таких мер, разве эти последние, по крайней мере частично, не возникали из морской силы нации в такой же мере, в какой увеличивали ее? Как бы то ни было, известно, что на противоположном берегу Канала существует нация, вступившая в соревнование раньше Англии, – нация, особенно хорошо приспособленная по своему положению и ресурсам к достижению контроля над морем как войною, так и торговлею. Положение Франции имеет ту особенность, что из всех великих держав она одна имела свободный выбор: другие нации в вопросе расширения своих границ были более или менее привязаны либо к земле, либо к морю; у Франции же к длинной континентальной границе присоединились побережья трех морей. В 1672 г. она окончательно избрала путь сухопутной экспансии. К этому времени минуло уже двенадцать лет, как Кольбер управлял финансами и, выведя их из состояния ужасного расстройства, так поправил их, что доход короля Франции более чем вдвое превышал доход короля Англии. В те дни субсидии Европе выплачивались Францией. Но планы и надежды Кольбера основывались на создании морской силы. Война с Голландией разрушила эти планы; поступательное движение по пути к процветанию остановилось, и нация замкнулась в самой себе, отрезанная от внешнего мира. Нет сомнения, что многие причины способствовали бедственным результатам, отметившим конец царствования Людовика XIV: постоянные войны, плохое управление во вторую половину этого периода, всеобщая расточительность… Но собственно Франция ни разу не подверглась вторжению; за немногими исключениями, война велась за пределами ее границ; ее промышленность мало страдала от военных действий. В этом отношении она почти равнялась Англии и находилась в лучших условиях, чем ее враги… Чем же объяснить такую разницу в результатах? Почему Франция была угнетена и истощена, тогда как Англия ликовала и процветала? Почему Англия продиктовала, а Франция приняла условия мира? Причина, видимо, заключалась в различии богатства и кредита. Франция стояла одна против многих врагов; но эти враги были подняты английскими субсидиями, которые и приводили их в движение. Лорд казначей Англии в письме своем к Мальборо в 1706 г. говорил:

«Хотя и земледелие и торговля как Англии, так и Голландии несут чрезмерное бремя, тем не менее кредит обеих стран продолжает стоять высоко, тогда как финансы Франции настолько истощены, что она принуждена добавлять двадцать и двадцать пять процентов на каждый пенс, посылаемый ею за пределы королевства, если только она не посылает его прямо в монете».

В 1712 г. издержки Франции равнялись 240 миллионам франков, тогда как налоги давали только 113 миллионов валового дохода, из которых, за вычетом убытков и необходимых расходов, в казначействе оставалось только 37 миллионов; дефицит старались покрыть займами в счет поступлений будущих лет и рядом чрезвычайных операций, которые не легко назвать или даже понять.

«Летом 1715 г. (через два года после заключения мира) казалось, что положение уже не может стать хуже: не было больше ни общественного, ни частного кредита; ни определенных государственных доходов! Не заложенные еще статьи дохода взыскивались за много лет вперед; ни труд, ни потребление не оживали за недостатком средств обращения; на развалинах общества царствовало ростовщичество. Переходы от высоких цен к обесценению товаров и обратно окончательно истощили народ. В среде его и даже в армии разражались бунты; мануфактуры чахли и закрывались; в городах процветало вынужденное нищенство. Поля были покинуты и лежали под паром из-за недостатка орудий удобрения и рогатого скота; дома разваливались. Монархическая Франция, казалось, была готова испустить дух вместе со своим престарелым королем»[77].

Так обстояли дела во Франции, с ее населением в девятнадцать миллионов (в то время как на всех Британских островах насчитывалось только восемь миллионов) и с землею гораздо более плодородною и производительною, чем в Англии; к тому же это было до наступления великих дней угля и железа. «Огромные ассигнования английского парламента в 1710 г. поразили Францию, потому что, в то время как ее кредит стоял низко или даже был совсем потерян, наш достиг своего зенита». В течение той же войны «среди наших купцов проявился тот мощный дух, который сделал их способными выполнять все свои планы с энергией, поддерживавшей постоянное обращение денег в королевстве и дававшей такой стимул всем мануфактурам, что о тех временах следует вспоминать с благодарностью».

«Договор с Португалией принес нам огромные выгоды… Португальцы начали чувствовать благодетельное влияние своих бразильских золотых рудников, и громадная торговля, которую мы несли с собой, сделала их удачу в значительной мере нашей удачей… И с тех пор это всегда оставалось так; не будь этого, я не знаю, как мы смогли бы нести военные издержки… Денежное обращение в государстве возросло весьма значительно, что также должно быть в значительной мере приписано нашей португальской торговле; а этой последней, как я уже заявлял, мы были всецело обязаны нашей морской силе (которая оторвала Португалию от союза с двумя коронами и отдала ее под покровительство морских держав). Наша торговля с испанскими владениями в Вест-Индии, через Кадикс, конечно, была почти полностью прервана в начале войны; но потом она была в значительной мере восстановлена и шла как прямым путем через несколько провинций, находившихся под властью эрцгерцога, так и через Португалию, через которую велась весьма крупная, хотя и контрабандная торговля. Торговля с испанцами в Вест-Индии (также контрабандная) приносила нам весьма большие выгоды… Наши колонии, хотя и жаловавшиеся на пренебрежение ими, становились богаче, населеннее и распространяли свои торговые операции дальше, чем в предшествующие времена… Наша национальная цель в этой войне была значительной мере достигнута, – я подразумеваю уничтожение французской морской силы, – потому что после сражения при Малаге мы не слышим более о больших флотах Франции; и хотя вследствие этого число ее каперов значительно увеличилось, тем не менее потери наших купцов в последнее царствование были гораздо менее тяжелыми, чем в предшествовавшем царствовании… Конечно, чувствуешь большое удовлетворение, когда припоминаешь, что, имея перед собой такую большую морскую силу, как собранная королем Франции в 1688 г., выдержав борьбу при таких затруднительных обстоятельствах и выйдя из этой тяжелой войны в 1697 г. с долгом, слишком значительным для погашения его в течение кратковременного мира, мы уже к 1706 г. не только не видели флота Франции у наших берегов, но сами ежегодно посылали сильный флот для нападения на французский и одолели последний как в океане, так и в Средиземном море, откуда он был изгнан, как только там появился наш флаг… Этим мы не только обеспечили нашу торговлю с Левантом и усилили свои позиции в сношениях со всеми итальянскими государствами, но и поразили ужасом варварские государства и отвратили султана от принятия каких бы то ни было предложений Франции. Таковы были плоды увеличения нашей морской силы и способа ее применения. Такие флоты были необходимы, они одновременно защищали и наш флаг, и флаг наших союзников и привязывали их к нашим интересам… Наконец, – и это имеет еще бо́льшую важность, чем все остальное, – они установили престиж нашей морской силы так прочно, что мы чувствуем даже поныне (1740 г.) счастливые последствия приобретенной таким образом славы»[78].

Нет нужды прибавлять к этому что-нибудь еще. Таково было положение «владычицы морей» в те годы, когда, как утверждают французские историки, французские крейсера подрывали ее торговлю. Английский писатель признает, что потери были тяжелые. В 1707 г., т. е. через пять лет после начала войны, статистика, согласно отчету комитета палаты лордов, «показывала, что с начала войны Англия потеряла 30 военных кораблей и 1146 торговых, из которых 300 были отбиты, тогда как мы взяли у французов или потопили 80 военных кораблей и 1346 торговых; было также взято 175 каперов». Большая часть военных кораблей, как было объяснено выше, вероятно, действовали в качестве каперов. Но каково бы ни было соотношение потерь, не нужно никаких аргументов, кроме указанных заявлений, чтобы доказать, что одной только крейсерской войной, не базирующейся на крупные флоты, невозможно сломить большую морскую силу. Жан Барт умер в 1702 г., но в Форбэне, дю Кассе и других, а всего более в Дюгэ-Труэне он оставил достойных последователей, не уступавших самым грозным разрушителям неприятельской торговли, каких когда-либо видел мир.

Имя Дюгэ-Труэна заставляет остановиться, прежде чем проститься окончательно с войною за испанское наследство, на его крупнейшей каперской экспедиции, действовавшей на таком расстоянии от родины, которое редко проходилось моряками его профессии, и являвшейся любопытной иллюстрацией к аналогичным предприятиям того времени, а также к тем сделкам, до каких дошло французское правительство.

Небольшая французская эскадра атаковала Рио-де-Жанейро в 1710 г.; но, будучи отбита, потеряла несколько человек пленными, которые, как говорили, должны были подвергнуться смертной казни. Дюгэ-Труэн просил позволения отомстить за это оскорбление Франции. Король, согласившись, снарядил корабли и укомплектовал экипажи. И между ним, с одной стороны, и компанией Дюгэ-Труэна, с другой стороны, заключен был формальный контракт, точно определявший участие сторон в издержках. В этом контракте мы находим, между прочим, странное условие, требовавшее от компании уплаты тридцати франков штрафа за каждого солдата или матроса, который умрет, будет убит или дезертирует во время крейсерства. Король должен был получить одну пятую часть чистой прибыли и должен был принять на свой счет убытки от аварий кораблей или от повреждения их в сражениях. По этому контракту Дюгэ-Труэн получил шесть линейных кораблей, семь фрегатов и более двух тысяч войск, с которыми и отплыл в Рио-де-Жанейро; овладев после ряда операций городом, он позволил выкупить его примерно за четыреста тысяч долларов (вероятно, около миллиона на современные деньги), сверх чего потребовал еще пятьсот ящиков сахару. Каперская компания выручила на этом предприятии около девяноста двух процентов на затраченный ею капитал. Так как два линейных корабля этой экспедиции на обратном пути пропали без вести, то прибыли короля, вероятно, были невелики.

В то время как война за испанское наследство охватила всю Западную Европу, на востоке последней происходила борьба, которая могла оказать глубокое влияние на исход ее. Между Швецией и Россией начались военные действия; венгры выступили против Австрии, и если бы Турция помогла венграм, то она оказала бы этим большую услугу Франции. Английский историк полагает, что она была удержана боязнью английского флота. Во всяком случае, она не двинулась с места, и Венгрия была усмирена. Война между Швецией и Россией привела к преобладанию последней на Балтийском море и низвела Швецию, старую союзницу Франции, на положение второразрядного государства. С этого времени Россия определенно приобщилась к европейской политике.

Глава VI. Регентство во Франции. – Альберони в Испании. – Политика Вальполя и Флери. – Война за польское наследство. – Английская контрабандная торговля в испанской Америке. – Великобритания объявляет войну Испании. – 1715–1739 гг.

Вскоре после Утрехтского мира последовала смерть правителей двух стран, которые играли выдающуюся роль в войне за испанское наследство. Королева Анна умерла 1 августа 1714 г., Людовик XIV – 1 сентября 1715 г.

На английский престол вступил Георг I. В нем Англия получила короля-протестанта вместо короля римско-католического вероисповедания. Наряду с холодностью и даже нелюбовью собственных приверженцев Георг I нашел и весьма значительную партию недовольных людей, которые желали видеть на троне сына Якова II. Его положение характеризовалось, таким образом, недостатком прочности, – быть может скорее видимым, чем реальным, но все-таки и реальным.

Во Франции, напротив, порядок престолонаследия был неоспорим; но наследником был пятилетний ребенок, и множество лиц ревниво стремилось к регентской власти, более абсолютной, чем власть короля Англии. Регентство было вверено племяннику умершего короля, герцогу Филиппу Орлеанскому; но он должен был встретиться не только с попытками соперников пошатнуть его положение в самой Франции, но и с активной враждой короля Испании, Филиппа V, Бурбона, – враждой, которая, кажется, началась в течение последней войны интригами Орлеанских, стремившихся вырвать у Филиппа испанский трон. Таким образом, в правительствах Англии и Франции жило чувство неустойчивости и опасения, которое влияло на политику обеих. Что касается отношений между Францией и Испанией, то взаимная ненависть их правителей некоторое время мешала установлению дружеского согласия, на которое надеялся Людовик XIV.

Регент герцог Орлеанский, по совету способнейшего и знаменитейшего французского государственного деятеля того времени, кардинала Дюбуа (Dubois), предложил союз королю Великобритании. Он начал с торговых уступок, носивших приятный для Англии характер, а именно запретил французам под страхом смертной казни торговое судоходство в южных морях и понизил пошлины на ввоз английского угля. Англия сначала приняла эти авансы с холодной сдержанностью, но регент не упал духом и предложил затем принудить претендента, Якова III, удалиться за Альпы. Он обязался также прекратить работы по устройству порта в Мардике (Mardyck), которым французское правительство пыталось вознаградить себя за потерю Дюнкерка. Эти уступки, которые, кроме одной, были направлены в ущерб морской силе и торговым интересам Франции, побудили Англию подписать договор, которым она и Франция взаимно гарантировали выполнение условий Утрехтского мира, поскольку они касались их интересов, особенно же тот пункт, по которому французский трон, если бы Людовик XV умер бездетным, должен был перейти Орлеанскому дому. Протестантское престолонаследие в Англии также было гарантировано. Голландия, истощенная войной, не хотела сначала брать на себя новые обязательства, но была, в конце концов, склонена к этому уменьшением некоторых пошлин на ввозимые ею во Францию товары. Договор, подписанный в январе 1717 г., был известен под именем Тройственного союза и на несколько лет связал Францию с Англией.

Пока Франция заискивала, таким образом, перед Англией, Испания, под руководством другого способного духовного лица, также искала союза с нею и в то же время увеличивала свою национальную мощь, надеясь вернуть свои потерянные итальянские владения. Новый министр, кардинал Альберони, обещал Филиппу V дать ему возможность завоевать Сицилию и Неаполь, если будет гарантирован в течение пяти лет мир с другими государствами. Он много трудился для увеличения доходов государства, перестраивал флот и восстанавливал армию, поощряя в то же время развитие мануфактур, торговли и мореходства, и сделал во всем этом замечательные успехи. Но законная претензия Испании – возвратить свои потерянные владения и с ними свое могущество на Средиземном море, которому потеря Гибралтара нанесла столь тяжелый удар, встретила помеху в несвоевременном намерении Филиппа низвергнуть регентство герцога Орлеанского во Франции. Альберони был принужден вызвать враждебность Франции, для морской силы которой, так же как и для силы Испании, было выгодно видеть Сицилию в дружеских руках, и вместо естественного союза с нею должен был заискивать у морских держав – Англии и Голландии. Он также стремился достигнуть этого торговыми уступками, обещая тотчас же предоставить Англии привилегии, определенные Утрехтским миром, с выполнением условий которого Испания до тех пор медлила. Взамен этого он просил содействия ее в Италии. Георг I, который был в душе германец, холодно принял предложения относительно итальянских владений германского императора. Обиженный Альберони взял их назад, гарантировав принятый во Франции порядок престолонаследия. Тройственный союз нанес новую обиду Филиппу V, который мечтал заявить о своих правах на французский трон. Результатом всех этих переговоров было соединение Англии и Франции против Испании.

Сущность положения, созданного этими различными целями и страстями, состояла в том, что император Австрии и король Испании – оба заявили претензию на Сицилию, которая, по Утрехтскому договору, была отдана герцогу Савойскому, и что Франция и Англия обе желали сохранения мира в Западной Европе, потому что война дала бы повод для выступлений недовольных в том и другом королевствах. Поскольку положение Георга было более прочно, чем положение герцога Орлеанского, то политика последнего имела тенденцию подчиняться политике первого, и это стремление увеличивалось еще деятельным недоброжелательством короля Испании. Георг, как германец, желал успеха императору, а английские государственные деятели, естественно, предпочитали видеть Сицилию в руках их старого союзника и испытанного друга, чем в руках Испании. Вопреки своей естественной политике, Франция под давлением позиции, занятой регентом, сочувствовала тем же самым воззрениям, – и в конце концов было предложено изменить Утрехтский договор, передав Сицилию из рук Савойи в руки Австрии и вознаградив первую Сардинией. Было, однако, необходимо считаться и с Испанией, ибо последняя, под руководством Альберони, достигла такой степени военного могущества, которая изумляла тех, кто знал ее слабость в течение последней войны.

Она не была еще готова сражаться, потому что прошла только половина пятилетнего срока, испрошенного кардиналом; но еще менее была она готова отказаться от своих притязаний. Ничтожный случай вызвал разрыв. Высокопоставленный испанский чиновник, совершавший путешествие из Рима в Испанию по суше и проезжавший, таким образом, через итальянские владения императора, был арестован как мятежный подданный по приказанию императора, который все еще именовал себя королем Испании. При этом оскорблении Альберони не смог сдержать Филиппа. Экспедиция из двенадцати военных кораблей, с 8600 солдатами, была послана против Сардинии, передача которой Савойе еще не состоялась, и покорила остров в течение нескольких месяцев. Это произошло в 1717 г.

Без сомнения, испанцы сразу двинулись бы против Сицилии; но Франция и Англия вмешались теперь более деятельно для предотвращения всеобщей войны. Англия послала флот в Средиземное море, и начались переговоры между Парижем, Веной и Мадридом. Результатом этих конференций было соглашение между Англией и Францией совершить вышеупомянутый обмен Сардинии и Сицилии, вознаградив Испанию передачей ей Пармы и Тосканы в северной Италии и потребовав, чтобы император отрекся навсегда от своего абсурдного притязания на испанскую корону. Это соглашение в случае необходимости должно было быть приведено в исполнение силой оружия. Император сначала отказался дать согласие, но размеры военных приготовлений Альберони заставили его принять такое выгодное предложение, а затем к договору присоединилась и Голландия, что дало ему в истории название Четверного союза. Испания, однако, упорствовала; для успехов Альберони в развитии ее силы и для рвения, чтобы не сказать беспокойства, Георга I характерен тот факт, что было выдвинуто предложение купить ее согласие уступкой Гибралтара. Если регент – герцог Орлеанский знал это, то начатые им переговоры получают некоторое оправдание.

Альберони пытался подкрепить свое военное могущество дипломатическими интригами во всей Европе. Россия и Швеция были привлечены им к участию в проекте вторжения в Англию в интересах Стюартов; подписание Голландией договора о Четверном союзе было замедлено его агентами; во Франции был организован заговор против регента; турки были возбуждены против императора; по всей Великобритании раздувалось недовольство, и была сделана попытка привлечь на сторону Испании герцога Савойского, рассерженного отнятием у него Сицилии. 1 июля 1718 г. тридцатитысячная испанская армия, эскортируемая двадцатью двумя линейными кораблями, появилась у Палермо. Савойские войска очистили город и почти весь остров, сосредоточив сопротивление в Мессинской цитадели. Беспокойство, охватившее даже Неаполь, продолжалось до тех пор, пока английский адмирал Бинг (Byng)[79] не стал здесь на якорь со своей эскадрой через день после начала осады Мессины. Так как король Сицилии согласился теперь на условия Четверного союза, то Бинг принял на свои корабли две тысячи австрийских войск для высадки их в Мессине. Когда же, появившись перед последнею, он нашел ее осажденной, то потребовал письменно от испанского генерала прекращения военных действий на два месяца. В этом ему, разумеется, было отказано; тогда австрийские войска снова были высажены в Реджио (в Италии), и Бинг прошел через Мессинский пролив, чтобы нагнать испанский флот, направившийся к югу.

Столкновение, происшедшее затем между двумя флотами, едва ли может назваться сражением. Испанские морские офицеры не имели никакого определенного плана действий, так как число их судов было значительно меньше, чем у противника. К тому же, и это вполне естественно, флот, наскоро восстановленный Альберони, не мог стать таким же действенным, каким стала за тот же период его армия. Когда английские корабли подошли опасно близко, один или больше испанских открыли огонь, после чего англичане, будучи на ветре, спустились и живо покончили с ними; только несколько атакованных ими судов укрылись в гавани Валетта. Испанский флот был, в сущности, уничтожен. Трудно понять, почему некоторыми писателями приписывается серьезное значение тому факту, что Бинг атаковал противника, не построив флота в боевую линию: он имел перед собой беспорядочную силу, значительно уступавшую его силе и численно и по дисциплине. Его заслуга, кажется, заключается скорее в готовности принять на себя ответственность, от которой более щепетильный человек мог бы уклониться. Но в этом деле, как и в течение всей кампании, он сослужил добрую службу Англии, морская сила которой получила новое подкрепление, в результате уничтожения, если не действительного, то возможного соперника; за эти заслуги он получил титул пэра. В связи с событиями этого дня была послана депеша, которая пользуется большой популярностью у английских историков. Один из старших капитанов был отряжен с соединением флота в погоню за ушедшими неприятельскими кораблями. Его рапорт адмиралу был таков: «Мы захватили или уничтожили все испанские корабли, находившиеся у этого побережья, число их показано на полях. С почтением и т. д. Г. Вальтон». По этому поводу один английский писатель сделал, а другой повторил ничем не вызванное, но характерное замечание, являющееся насмешкой над французами; он указал, что корабли, выселенные таким образом на поля английского рапорта, заполнили бы целые страницы французского описания битвы[80]. Можно, однако, допустить, что так называемое сражение при мысе Пассаро не заслуживает длинного описания, и возможно, что капитан Вальтон чувствовал это; но если бы все отчеты о морских подвигах составлялись по этому образцу, то историки флота не зависели бы от официальных документов.

Таким образом, 11 августа 1718 г. близ мыса Пассаро испанский флот был повергнут во прах. Это решило судьбу Сицилии, если до того ее можно было считать сомнительной. Английский флот крейсировал вокруг острова, поддерживая австрийцев и изолировав испанцев, которые не смогли эвакуироваться до заключения мира. Дипломатические проекты Альберони роковым образом терпели один за другим неудачи. В следующем году французы, выполняя условия союза, вторглись в северную часть Испании и по подстрекательству английского attaché, сопровождавшего французский штаб, уничтожили верфи и сожгли девять больших кораблей на стапелях, не считая материалов еще для семи других.

Таким образом, было завершено уничтожение испанского флота, которое, как говорит английский историк, было приписано ревности Англии. «Это было сделано, – писал французский командир, герцог Бервик, побочный отпрыск дома Стюартов, – для того, чтобы английское правительство могло показать на очередной сессии парламента, что оно не остановилось ни перед чем, чтобы уменьшить флот Испании». Деяния сэра Джорджа Бинга, как их описывает английский морской историк, еще более выясняют цели Англии в то время. Когда город и Мессинская цитадель были осаждены австрийцами, англичанами и сардинцами, возник спор относительно того, кому принадлежат испанские военные корабли, стоявшие за молом. Бинг, предвидя возможность того, что гарнизон пожелает сдаться на капитуляцию, чтобы обеспечить возвращение этих кораблей в Испанию, – чего он решил не допустить, – что, с другой стороны, право обладания кораблями может возбудить в критический момент нежелательные пререкания между государями и, наконец, что если спор будет решен не в пользу Англии, то лучше, чтобы они не достались никому, предложил австрийскому генералу графу де Мерси построить батарею и уничтожить корабли на месте их стоянки»[81]. После некоторых колебаний со стороны других начальников это было сделано.

Непрерывный ряд неудач и безнадежность борьбы за отдаленные морские владения, при отсутствии флота, сломили наконец сопротивление Испании. Англия и Франция настояли на отставке Альберони, и Филипп уступил условиям Четверного союза. Австрийская держава, по необходимости дружественная Англии, таким образом, крепко утвердилась в центральной части Средиземного моря, в Неаполе и Сицилии, как сама Англия утвердилась в Гибралтаре и Порт-Маоне. Сэр Роберт Вальполь, английский министр, входивший тогда в силу, не сумел впоследствии поддержать это благоприятное для его страны сочетание, изменив традиционной политике ее. Установившееся тогда господство Савойского дома в Сардинии продолжалось долго, и только в наши дни титул короля Сардинии исчез в титуле короля Италии.

Одновременно с коротким эпизодом министерства Альберони и в течение некоторого времени после того происходила борьба на берегах Балтики. Длительное состязание между Швецией и Россией было на время прервано в 1718 г. переговорами, имевшими в виду мир и заключение союза между названными государствами для улажения спора о престолонаследии в Польше и для реставрации Стюартов в Англии. Этот проект, на котором покоились многие надежды Альберони, был окончательно уничтожен гибелью шведского короля в сражении. Война продолжалась, и царь, видя истощение Швеции, решился полностью подчинить ее. Это нарушение равновесия сил в Балтийском море, угрожавшее сделать последнее русским озером, не отвечало интересам ни Англии, ни Франции, особенно первой, морская сила которой как в мирное время, так и во время войны зависела от доставки морских материалов, поступавших главным образом из Прибалтийских стран.

Оба западных королевства вмешались дипломатическим путем, а Англия послала в Балтику свой флот. Дания, которая тогда также вела войну со своим традиционным врагом Швецией, быстро уступила. Но Петр Великий рассердился на оказанное на него давление и сначала не уступал, пока наконец не были посланы английскому адмиралу приказания соединить свой флот с флотом шведов. Царь отозвал свой флот. Это произошло в 1719 г. Но Петр, хотя и уступивший, не был покорен. В следующем году вмешательство Англии повторилось с бо́льшим эффектом, хотя она и не успела спасти шведское побережье от серьезного ущерба. Французы заявляют притязания на сильное влияние их дипломатии в этом счастливом результате и говорят, что Англия поддерживала Швецию слабо, желая, чтобы она лишилась своих провинций на восточном берегу Балтики, потому что Россия, основавшись таким образом на морском берегу, могла бы легче открыть для английской торговли доступ к своим обширным внутренним ресурсам. Очень возможно, что это было справедливо, и можно с уверенностью сказать, что британские интересы, особенно по отношению к торговле и морской силе, были приняты во внимание; но характер Петра Великого служит гарантией, что самым сильным аргументом в его глазах была боевая сила британского флота и способность последнего дойти до его дверей при первом к тому поводе. По Ништадтскому миру 30 августа 1721 г. Швеция уступила Ливонию, Эстонию и другие провинции на восточном берегу Балтики. Такой результат был неизбежен; для малых государств с каждым годом становилось все труднее удерживать свои владения.

Испания была крайне недовольна условиями, навязанными ей Четверным союзом. Последующие двенадцать лет называются годами мира; но мир этот был весьма непрочен и изобиловал элементами будущих войн. Три большие обиды были нанесены Испании: Австрия сохранила в своих руках Сицилию и Неаполь; Гибралтар и Маон перешли в распоряжение Англии, и, наконец, широкий размах получила контрабандная торговля, практиковавшаяся английскими купцами и кораблями в испанской Америке. Англия была деятельным поборником этих обид и потому являлась главным врагом Испании… Но Испания была не единственным врагом Англии.

Спокойствие (каково бы оно ни было), наступившее после падения Альберони, было обусловлено главным образом характером и политикой двух министров Франции и Англии, которые сошлись в желании общего мира. Политика и побуждения французского регента уже известны. Движимый теми же самыми побуждениями и желая загладить случайную обиду, нанесенную Англии, Дюбуа добился для нее еще одной уступки от Испании, вдобавок к торговым привилегиям, данным ей по Утрехтскому миру, а именно права ежегодной посылки английского торгового судна в Вест-Индию. Говорят, что этот корабль, стоя на якоре, постоянно снабжался другими, так что свежий груз поступал на него с одного борта столь же быстро, как старый выгружался на берег с другого. Дюбуа и регент умерли во второй половине 1723 г., после восьмилетнего управления страной, в течение которого они изменили политике Ришелье, заключив союз с Англией и Австрией и пожертвовав им интересы Франции.

Регентство и номинальное управление Францией перешло к другому члену королевской фамилии; но действительным правителем был кардинал Флери, наставник молодого короля, которому было теперь тринадцать лет. Попытки сместить наставника привели только к дарованию ему звания, а также и власти министра в 1726 г. В это время сэр Роберт Вальполь сделался первым министром Англии, с влиянием и властью, которые обеспечили за ним почти безраздельное руководство политикой государства. Главным желанием обоих – Вальполя и Флери – был мир, особенно в Западной Европе. Франция и Англия поэтому продолжали действовать вместе для достижения этой цели, и хотя им не удалось совершенно заглушить всякий ропот, тем не менее в течение нескольких лет они успешно предотвращали взрыв. Но если цели двух министров, таким образом, совпадали, то мотивы, побуждавшие их к одинаковому образу действий, были различны. Вальполь желал мира из-за все еще не решенного вопроса об английском престолонаследии и ради мирного роста английской торговли, которая, так сказать, всегда была перед его глазами, а вероятно, также и потому, что дух его, не терпевший равных ему в правительстве, опасался войны, которая могла бы выдвинуть более сильных людей. Флери, достаточно уверенный в поддержке трона и в своей собственной власти, желал, подобно Вальполю, мирного развития своей страны и уклонялся от войны из-за любви к отдыху, естественной в его преклонном возрасте, ибо ему было семьдесят три года, когда он вступил в должность, и девяносто, когда он потерял ее вместе с жизнью. При его мягком правлении к Франции вернулось благосостояние. Случайный путешественник мог даже заметить перемену в физиономии страны и народа. Тем не менее может явиться сомнение, была ли эта перемена вызвана правлением спокойного старца или только естественной приспособленностью народа, не разорявшегося более войной и не изолированного от остального мира. Французские авторитеты говорят, впрочем, что земледелие не ожило. Несомненно, однако, что процветание Франции на море сделало замечательный шаг вперед, благодаря главным образом отмене торговых ограничений в годы, непосредственно последовавшие за смертью Людовика XIV. Вест-Индские острова особенно разбогатели, и их процветание естественно разделялось портами метрополии, которые вели с ними торговлю. В Вест-Индии Франция получила в то время решительное преобладание над Англией; ценность одной лишь французской половины Гаити была равна ценности всех английских владений в Вест-Индии, и французские кофе и сахар вытесняли английские с европейских рынков. Французские историки заявляют также о подобном же превосходстве французов над англичанами в средиземноморской и левантийской торговле. В то же время ожила Ост-Индская компания, и ее французская база, самое название которой (Бретонский город Востока) говорит о сношениях с Востоком, быстро сделалась блестящим городом. Пондишери на Коромандельском берегу и Чандернагор на Ганге, главные центры французского могущества и торговли в Индии, быстро развивались; Иль-де-Бурбон (Isle de Bourbon) и Иль-де-Франс (Isle de France) – теперь о-в Св. Маврикия, положение которых так благоприятно для контроля над Индийским океаном, сделались – один богатой земледельческой колонией, а другой – сильной морской станцией. Монополия компании распространялась только на торговлю между отечественными портами и главными станциями в Индии; торговое судоходство по индийским морям было открыто для частной предприимчивости и развивалось еще быстрее. Это великое движение, чисто самопроизвольное и даже встречавшееся с недоверием правительства, так сказать, олицетворялось двумя деятелями: Дюплэ (Dupleix) и Ля Бурдоннэ (La Bourdonnais), которые, первый в Чандернагоре, а второй в Иль-де-Франсе, вызывали к жизни и направляли все предприятия, созидавшие силу и престиж Фракции в восточных морях. Начавшемуся движению, которому после того как оно сделало Францию соперником Англии на Индостанском полуострове и на мгновение обещало было ей ту великую империю, которая украсила новым титулом королеву Великобритании, было суждено, в конце концов, зачахнуть и погибнуть перед лицом морского могущества Англии. Размеры этого расширения французской торговли, явившиеся следствием мира и отмены ограничений, а никак не правительственного покровительства, объяснялись ростом французского торгового флота, в котором в годы смерти Людовика XIV насчитывалось только триста судов, а двадцать лет спустя имелось тысяча восемьсот. Это, говорит французский историк, опровергает «порожденные нашими несчастьями печальные предрассудки, будто Франция не приспособлена к морской торговле, – единственной торговле, которая безгранично расширяет силу нации вместе со сферой ее деятельности»[82]. Это свободное движение народа не вызывало одобрения со стороны Флери, который, казалось, смотрел на него с недоверием курицы, высидевшей утят. Он и Вальполь были одинаковыми сторонниками мира, но Вальполь был обязан считаться с английским народом, который чутко относился ко всякого рода соперничеству на море и в торговле. Сверх того, Флери унаследовал злосчастную политику Людовика XIV; его глаза были обращены на континент. В самом деле, он не желал следовать линии регентства в ссоре с Испанией и скорее склонялся к сближению с ней; и хотя некоторое время он не был способен достигнуть этого, не пожертвовав своей мирной политикой, из-за неугомонной вражды Испании к Англии, тем не менее его мысль постоянно была занята усилением положения Франции на суше через утверждение повсюду, где это было возможно, принцев дома Бурбонов, связанных фамильными узами. Он допускал все больший и больший упадок военного флота. «Французское правительство покинуло море в тот самый момент, когда нация через посредство частных предпринимателей пыталась вновь завоевать его». Численность флота упала до пятидесяти четырех линейных кораблей и фрегатов, находившихся большей частью в плохом состоянии, и даже после того, как война с Англией угрожала Франции в течение пяти лет, последняя все еще имела только сорок пять линейных кораблей против девяноста английских. Разница эта предопределила результаты четверти столетия непрерывных войн.

В течение рассматриваемого периода Вальполь, полагаясь на сотрудничество Флери, решительно выступал против открытой войны между Англией и Испанией. На трудности, обусловленные вызывающими и угрожающими действиями последней страны и тех союзников, которых она иногда имела, Англия некоторое время успешно отвечала морскими демонстрациями, напоминавшими о той морской силе, которую чувствовала и перед которой склонялась одна нация за другой. В 1725 г. испанский король и император согласились прекратить свою продолжительную ссору и подписали в Вене трактат, в котором заключалось секретное обязательство поддержать притязания Испании на Гибралтар и на Порт-Маон силой оружия, если это будет необходимо. Россия также обнаружила склонность присоединиться к этой конференции. Контрсоюз был заключен между Англией, Францией и Пруссией, и английские флоты были посланы: один – в Балтику для устрашения царицы, другой – к берегам Испании, чтобы помешать действиям ее правительства и защищать Гибралтар, и третий – в Порто-Белло (испанская Америка), для блокады собравшихся там галеонов и для того, чтобы прекращением подвоза напомнить испанскому королю одновременно и об его зависимости от американского золота и об английском контроле над путем, по которому оно доставлялось ему.

Отвращение Вальполя к войне было ясно выражено данным им адмиралу приказанием не сражаться при Порто-Белло, а только блокировать его; следствием этого было долгое пребывание эскадры у берегов этой нездоровой местности и большая смертность среди экипажей, которая поразила нацию и наряду с другими причинами привела много лет спустя к падению министра. Там умерло от трех до четырех тысяч человек – матросов и офицеров, включая самого адмирала Гозьера (Hosier). Цель Вальполя была, однако, достигнута, хотя Испания и предприняла безрассудное нападение на Гибралтар с суши, присутствие английского флота обеспечило последнему снабжение провиантом и боевыми припасами и предотвратило формальное объявление войны. Император вышел из коалиции и под английским давлением аннулировал хартию Ост-Индской компании, которая образовалась с его разрешения в австрийских Нидерландах и получила свое название от порта Остенде. Английские купцы требовали устранения этого конкурента, а также другого соперника, обосновавшегося в Дании; и в обеих странах эта уступка была достигнута английским министерством при поддержке Голландии. До тех пор, пока английская торговля не была серьезно затронута, мирная политика Валь-поля, сопровождавшаяся, что было весьма естественно, годами достатка и общего довольства, легко могла продолжаться несмотря на то, что Испания угрожала и требовала возврата Гибралтара, но, к несчастью, последняя стала теперь серьезно тревожить английскую торговлю. Об уступке Asiento, или торговли рабами, а также и об ежегодной посылке корабля в Южную Америку мы уже упоминали, но эти привилегии были только частью английской торговли в тех странах. Система Испании по отношению к торговле с ее колониями носила крайне узкий и в высшей степени исключительный характер: пытаясь запретить им сношения с иностранцами, она не заботилась об удовлетворении их нужд. Следствием этого была та громадная тайная или контрабандная торговля, которая распространилась во всех ее американских владениях, главным образом при посредстве англичан, пользовавшихся законным правом Asiento и посылки одного корабля в год для ведения торговли незаконной или, по крайней мере, недозволенной. Эта система была, без сомнения, выгодна большинству испанских колонистов и поощрялась ими, тогда как губернаторы колоний смотрели на нее сквозь пальцы, иногда за деньги, иногда уступая местному общественному мнению и собственному пониманию затруднительности положения. Но Испания имела и таких подданных, дела которых страдали от использования англичанами своих привилегий и злоупотребления ими, а уклонение от уплаты пошлин било как по карману, так и по гордости национального правительства. Теперь оно стало натягивать вожжи. Устаревшие правила вновь стали проводиться в жизнь.

Следующие слова, взятые из описания деятельности Испании в этой старой борьбе, вполне приложимы к некоторым спорам, в которых Соединенные Штаты принимали участие. «Букве трактата следовали, но дух, продиктовавший его, игнорировался. Хотя английские корабли все еще пользовались свободой входа в испанские гавани для ремонта и пополнения запасов, тем не менее они уже не имели прежних возможностей для поддержания дружественных торговых сношений. За ними наблюдали теперь с мелочной ревностью; они строго осматривались таможенной стражей, и были приняты всевозможные меры, чтобы помешать их торговле с колониями, кроме дозволенной через посредство одного корабля в год». Если бы Испания смогла ограничиться большей бдительностью и применением в собственных водах стеснительных таможенных правил, несущественно отличавшихся от тех, какие были санкционированы общими экономическими идеями того времени, то возможно, что это не имело бы вредных результатов; но положение вещей и характер ее правительства не позволили ей остановиться на этом. Было невозможно стеречь торговлю и прекратить доступ к побережью с бесчисленными бухтами, простиравшемуся на сотни миль. Равным образом, ни страх перед карами, ни боязнь уколоть самолюбие испанцев не могли остановить торговцев и моряков, преследовавших свои выгоды, которые они считали принадлежащими им по праву. Сила Испании не была достаточно велика для того, чтобы при тогдашних настроениях купечества принудить английское министерство к каким-либо мерам, направленным к регулированию судоходства и прекращению злоупотребления договорными правами; и таким образом, слабейшее государство, обиженное и терпевшее ущерб, было вынуждено принять совершенно незаконные меры. Военным кораблям и таможенной страже было предписано, или по крайней мере дозволено, останавливать и обыскивать английские корабли в открытом море, за пределами испанской юрисдикции, и надменный испанский темперамент, не сдерживаемый слабым центральным правительством, превратил многие из этих осмотров – как законных, так и незаконных – в сцены оскорбления и даже насилия. Рассказы об этих актах насилия, доходя до Англии, так же как и убытки от конфискации и задержания товаров, конечно, раздражали народ. В 1737 г. вест-индские купцы жаловались на это в палату общин, говоря,

«что в течение многих лет их корабли не только часто останавливались и обыскивались, но также насильственно и произвольно захватывались в открытом море испанскими кораблями, снаряженными в крейсерство под благовидным предлогом охраны своих берегов, что командиры и экипажи английских судов подвергались бесчеловечному обращению и что суда эти уводились в некоторые из испанских портов, где они конфисковывались вместе с грузами, в явное нарушение договоров, существующих между двумя коронами; что представления послов его величества в Мадрид оставляются без внимания и что оскорбления и грабежи скоро совсем уничтожат их торговлю».

В течение десяти лет, следовавших за 1729 г., Вальполь ожесточенно боролся, чтобы предотвратить войну. В этом году был подписан в Севилье трактат, направленный к урегулированию положения: он возвращал торговлю к условиям, существовавшим за четыре года до того, и предусматривал, что шесть тысяч испанских войск тотчас же займут территорию Тосканы и Пармы. Вальполь доказывал своему народу, что война лишит его коммерческих привилегий, которыми он уже пользовался в испанских владениях; с Испанией же он вел постоянные переговоры, добиваясь уступок и компенсаций, которые могли бы умиротворить нацию. В середине этого периода разразилась война за престолонаследие в Польше. Тесть французского короля был одним претендентом; Австрия поддерживала его противника. Всеобщая вражда к Австрии еще рая сблизила Францию и Испанию, и к ним присоединился также и король Сардинии, который надеялся через этот союз вырвать Милан из рук Австрии и присоединить его к своей Пьемонтской территории. Нейтралитет Англии и Голландии был обеспечен обещанием не нападать на австрийские Нидерланды, переход какой-либо части которых во владение Франции считался опасным для морской силы Англии. Союзные государства объявили войну против Австрии в октябре 1733 г., и их армии вместе вошли в Италию, но испанцы, увлеченные долго лелеявшимся ими проектом отвоевания Неаполя, и Сицилии, оставили другие планы и обратились к югу. Оба королевства были легко и быстро завоеваны, так как нападавшие господствовали на море и пользовались расположением населения. Второй сын короля Испании был провозглашен королем под именем Карла III, и таким образом возникло Бурбонское королевство обеих Сицилий. Отвращение Вальполя к войне, заставившее его покинуть давнишнего союзника, имело, следовательно, результатом переход центральной части Средиземного моря под контроль страны, откровенно враждебной Великобритании.

Но в то время как Вальполь, таким образом, покинул императора, он сам был предан своим другом Флери. Вступив в открытый союз с Испанией против Австрии, французское правительство согласилось также на секретный пункт, направленный против Англии. Это обязательство заключалось в следующем: «Всякий раз, как обе нации найдут это для себя полезным, злоупотребления, которые вкрались в торговлю, особенно через англичан, будут уничтожаться; и если Англия станет возражать, то Франция будет стараться преодолеть ее сопротивление всеми своими силами на суше и на море». «И это соглашение состоялось, – как указывает биограф лорда Гауке, – в период тесного и открытого союза Франции с Англией»[83]. «Таким образом, политика, против которой Вильгельм III призвал к оружию Англию и Европу, наконец, стала проводиться в жизнь». Если бы Вальполь знал об этом секретном соглашении, то оно могло бы показаться ему дополнительным аргументом в пользу мира, ибо, когда его острая политическая проницательность предостерегла его об опасности, которой он еще не мог видеть, он заявил в палате общин, что «если бы Испания не имела тайного поощрения со стороны держав более значительных, чем она сама, то она никогда бы не осмелилась наносить нам обиды и оскорбления, изложенные с этой трибуны», и он выразил мнение, что справиться с Англией окажется не по плечу как французам, так и испанцам.

Флери весьма некрасиво рыл яму для своего старого друга и товарища по государственной деятельности. Частный вопрос, возбудивший двухлетнюю войну за польское наследство – выбор правителя для находившегося в упадке королевства, которому было суждено вскоре исчезнуть из списка европейских государств, сам по себе, кажется, не имел большой важности; но направление, принятое европейской политикой, вследствие деятельности участвовавших в этой войне держав, имеет, напротив, серьезное значение. В октябре 1755 г. Франция и Австрия пришли к соглашению, к которому впоследствии присоединились Сардиния и Испания; главные пункты его следующие: французский претендент на польский трон отказался от него и получил вместо того герцогства Бар и Лотарингию на востоке Франции, с условием, что после его смерти они должны были перейти в полное владение его зятя, короля Франции; оба королевства, Сицилия и Неаполь, были утверждены за испанским принцем из дома Бурбонов – дон-Карлосом; Австрия получила назад Парму. Сардинская монархия также получила увеличение своей итальянской территории. Таким образом, Франция, под управлением миролюбивого Флери, получила в упомянутых герцогствах то увеличение своего могущества, которого тщетно домогались более воинственные правители, и в то же время ее внешнее положение было укреплено за счет Англии передачей командных позиций в центральной части Средиземного моря ее союзнику. Тем не менее сердце Флери не могло быть спокойно, когда он вспоминал тайное соглашение против английской торговли и думал о могущественной морской силе Англии, сопоставляя ее с пришедшим в упадок флотом Франции. Это соглашение между Францией и Испанией, к которому впоследствии присоединилось и королевство обеих Сицилий, носило в себе, при натянутых тогда отношениях между Англией и Испанией, зародыш больших войн между Англией и домом Бурбонов, которые привели к созданию Британской империи и независимости Соединенных Штатов.

Возмущение в Англии против насилий Испании продолжалось и тщательно разжигалось оппозицией к Вальполю. Министру теперь было уже более шестидесяти лет, и он едва ли был способен изменить политику и убеждения, установившиеся в его молодые годы. Он стоял теперь перед одним из тех неудержимых столкновений между нациями и расами, к которым политика умиротворения и компромиссов может быть приложима только на короткое время. Англия настаивала на открытии ей доступа в Вест-Индию и испанскую Америку; испанское правительство столь же упорно препятствовало этому. К несчастью для политики последнего, незаконные обыски английских кораблей в открытом море, а возможно также и оскорбления английских моряков усиливали врагов Вальполя. Некоторых из упомянутых моряков приводили на заседания палаты общин, где они свидетельствовали, что их не только грабили, но и подвергали пыткам, запирали в тюрьмы и принуждали жить и работать в отвратительных условиях. Самым замечательным было дело некоего Дженкинса, шкипера коммерческого брига, который рассказал, что испанский офицер оторвал у него одно ухо, приказав отнести его своему королю, и сказал, что если бы король оказался там, то он и с ним поступил бы так же. Будучи спрошен, что он чувствовал в момент опасности и страданий, он, говорят, отвечал: «я поручил мою душу богу, а дело мое стране моей». Этот удачный драматический оборот в устах человека его класса возбуждает подозрение, что вся эта история была значительно прикрашена, но тем не менее позволяет легко представить себе, какой прекрасный лозунг она могла доставить народному движению. Волна возмущения, наконец, смыла кропотливую работу сторонника компромиссов Вальполя, и 19 октября 1739 г. Великобритания объявила войну Испании. Английский ультиматум потребовал формального отказа от права обыска британских судов в той форме, в какой оно практиковалось испанцами, и на немедленном признании притязаний Великобритании в Северной Америке. Среди этих притязаний было одно, касавшееся границ Георгии, тогда еще недавно учрежденной колонии, соприкасавшейся с испанской территорией Флориды.

Вопрос о том, насколько война, начатая Англией, таким образом, вопреки убеждению ее способного министра, является нравственно оправданной, горячо обсуждался английскими писателями. Законы Испании относительно торговли ее колоний не отличаются по своему духу от законов самой Англии, что доказывается ее Навигационным актом, и испанские морские офицеры сами находились в положении, почти тождественном с тем, в каком оказался Нельсон, будучи капитаном фрегата в Вест-Индии полвека спустя. Американские корабли и купцы после отделения от метрополии продолжали торговлю, правом на которую они пользовались как колонисты; Нельсон, ревниво оберегая коммерческие выгоды Англии, как они тогда понимались, взялся провести в жизнь этот акт и этим восстановил против себя вест-индцев и колониальные власти. Мы не считаем, что он или те, которые поддерживали его, обыскивали незаконно, потому что сила Англии была достаточно велика, чтобы защитить интересы ее судоходства, не прибегая к незаконным мерам, тогда как Испания между 1730 и 1740 гг. и в позднейшее время, будучи слаба, захватывала те суда, которые наносили вред ее торговле, где бы она ни находила их, даже за пределами ее законной юрисдикции. По ознакомлении с делом, как его излагает в биографии лорда Гауке профессор Бэрроуз, всецело симпатизирующий противникам Вальполя, настаивавшим на войне, иностранец не может не прийти к заключению, что испанцам наносились серьезные оскорбления о точки зрения прав метрополии над колониями, как они обычно понимались в то время; хотя, конечно, ни одна нация не могла бы признать за Испанией такого права обыска, на котором она настаивала. Нашего предмета касается главным образом то обстоятельство, что рассматриваемый спор был чисто морским вопросом и что он возник из-за самопроизвольного стремления английского народа к расширению своей торговли и колониальных интересов. Некоторые английские писатели утверждали, что Франция действовала по тем же побуждениям, но характер и общая политика Флери, так же как и гений французского народа, заставляют считать это невероятным. В то время во Франции не было никакого парламента и никакой оппозиции, способных отразить мнение ее народа, и с тех пор были даны весьма различные оценки характера и правления Флери. Английские писатели говорят больше о его способностях, благодаря которым он приобрел Лотарингию для Франции и Сицилию для дома Бурбонов, и порицают Вальполя за то, что он допустил перехитрить себя. Французы говорят о Флери, что «он жил сегодняшним днем, ища только спокойствия на старости лет, что он одурманил Францию усыпительными средствами, вместо того чтобы стараться вылечить ее; что он не мог даже продолжить этот молчаливый сон до своей смерти»[84]. Когда между Англией и Испанией разразилась война, «последняя потребовала от Франции исполнения обязательств оборонительного союза. Флери, совершенно против своего желания, был вынужден снарядить эскадру; но сделал это крайне скупо». Эта эскадра из двадцати двух кораблей конвоировала в Америку испанский флот, собравшийся в Ферроле, что помешало англичанам напасть на него[85]. «Тем не менее Флери дал объяснение своего поступка Вальполю и надеялся на компромисс, – мало основательная надежда, имевшая бедственные результаты для наших морских интересов и помешавшая принятию тех мер, которые могли бы дать Франции с начала войны превосходство в восточных морях». Но, «по низложении Вальполя, – говорит другой французский писатель, – Флери заметил ошибку, которую сделал, допустив упадок военного флота Франции. Тогда, наконец, он уяснил себе его значение. Он узнал, что короли Неаполя и Сардинии отложились от союза с Францией единственно потому, что английская эскадра угрожала бомбардировкой Неаполя и Генуи и перевозкой армии в Италию. За отсутствием этого элемента могущества, Франция молчаливо глотала величайшие оскорбления и могла только жаловаться на насилия английских крейсеров, которые грабили нашу торговлю, нарушая международное право»[86], в течение нескольких лет номинального мира, протекших между моментом посылки Францией флота на помощь Испании против Англии и объявлением последней формальной войны. Объяснение этого различия во мнениях кажется не очень трудным. Оба министра молчаливо согласились следовать по путям, которые, очевидно, не могли встретиться. Франции было предоставлено свободно расширять свои территориальные владения, лишь бы она не возбуждала ревности английского народа соперничеством с ним на море и не шла вразрез с английскими интересами, как их понимал сам Вальполь. Такая политика отвечала воззрениям и желаниям Флери. Одна страна добивалась могущества на море, вторая – на суше. Что было более мудро – должна была показать война; ибо, раз Испания делалась союзницей одной из сторон, война была неизбежна и притом война на море. Ни тот, ни другой из министров не увидели результатов своей политики. Вальполь лишился власти в 1742 г. и умер в марте 1745 г. Флери умер на своем посту 29 января 1743 г.

Глава VII. Война между Великобританией и Испанией (1739). – Война за австрийское наследство (1740). – Франция соединяется с Испанией против Великобритании (1744). – Морские сражения Мэтьюза (Matthews), Ансона (Anson) и Гауке. – Аахенский мир (1748)

Мы дошли теперь до начала ряда великих войн, которым суждено было продолжаться, с короткими промежутками мира, почти полстолетия и которые среди множества вводящих в заблуждение деталей имеют одну общую характерную черту, отличающую их как от предшествовавших им войн, так и от многих последовавших за ними. Эта борьба охватила все четыре страны света, повсюду сопровождаясь не только второстепенными операциями, хотя центром ее все-таки была Европа. Решавшиеся этой борьбой великие всемирно-исторические вопросы имели предметом обладание морем и контроль над отдаленными странами, обладание колониями и связанными с ними источниками богатства. Довольно странно, что не ранее как только почти в конце этого продолжительного состязания выступили на сцену большие флоты, и борьба была перенесена на подобающее поле, т. е. на море. Влияние морской силы на исход ясно обозначилось с самого начала, но в течение долгого времени борьба не сопровождалась сколько-нибудь значительными военными действиями на море, потому что сущность дела не была своевременно понята французским правительством. Движение в пользу колониальной экспансии во Франции было чисто народным, хотя оно и связано с несколькими великими именами; отношение правителей было холодным и недоверчивым; отсюда произошло пренебрежение к военному флоту, предопределившее поражение Франции на главном театре войны и уничтожение на время ее морской силы.

Имея в виду характер войн, которые нам предстоит рассмотреть, важно уяснить себе положение трех великих держав в тех частях света, вне Европы, где должна была завязаться борьба.

В Северной Америке Англия владела теперь тринадцатью колониями – первоначальной территорией Соединенных Штатов, от Мэна до Георгии. В этих колониях должна была получить высшее развитие та форма колонизации, которая свойственна Англии и характеризуется сообществами свободных людей, самостоятельными, самоуправляющимися и в то же время пламенно преданными родине, с населением, занимающимся одновременно и земледелием, и торговлей, и мореходством. В характере страны и ее продукции, в ее длинной береговой линии и в защищенных гаванях, и наконец, в собственном характере британцы имели все элементы морской силы, которая уже получила, как мы знаем, к рассматриваемому времени широкое развитие. На такой стране и на таком народе прочно базировались королевский флот и королевская армия в западном полушарии. Английские колонисты чрезвычайно ревниво относились к французам и канадцам.

Франция владела Канадой и Луизианой (Луизианой называлась тогда страна гораздо более обширная, чем теперь) и заявляла притязания по праву первооткрытия на всю долину Огайо и Миссисипи, являвшуюся необходимым звеном между заливами св. Лаврентия и Мексиканским. Тогда еще ни одна нация не занимала прочно этой промежуточной области и никакие притязания на нее не признавались Англией, колонисты которой настаивали на своем праве безгранично распространять свои владения на запад. Сила позиции французов была в Канаде; река Св. Лаврентия давала им доступ в сердце страны, и хотя Ньюфаундленд и Новая Шотландия были потеряны ими, в острове Кап Бретон они все-таки имели ключ и к заливу и к реке. Канада имела ту характерную черту, что здесь французская колониальная система применялась в стране, климат которой меньше всего соответствовал ей. Отеческое, военное и монашеское управление тормозило развитие индивидуальной предприимчивости и образования товариществ для общих целей. Колонисты отвернулись от торговли и земледелия и, производя лишь столько продовольствия, сколько требовалось для их непосредственных нужд, предались охоте. Главным предметом их торговли был мех. Между ними было так мало развито ремесленное искусство, что даже часть судов для внутренней навигации они покупали в английских колониях. Главным элементом силы был воинственный характер населения, любившего оружие; там каждый мужчина был солдатом.

Кроме вражды, унаследованной от метрополий, здесь, как правило, существовал еще антагонизм между двумя социальными и политическими системами, прямо противоположными друг другу. Отдаленность Канады от Вест-Индии и суровые зимы делали ее с морской точки зрения менее важной для Франции, чем были английские колонии для Англии, притом же и ресурсы страны и население ее были значительно меньше, чем в английских колониях. В 1750 г. население Канады составляло восемьдесят тысяч, а население английских колоний – миллион двести тысяч. При таком неравенстве в силе и ресурсах единственный шанс Канады заключался в поддержке ее морской силой Франции, либо через посредство прямого контроля над соседними морями, либо такой сильной диверсией в каком-либо другом месте, которая освободила бы Канаду от давления на нее.

Испания владела на континенте Северной Америки, в придачу к Мексике и странам, лежащим к югу от нее, еще Флоридой; под этим названием был известен не только полуостров, но и соседние с ним обширные территории, не имевшие точно определенных границ, впрочем, они почти не играли роли на всем протяжении этих длительных войн.

В Вест-Индии и в Южной Америке Испания владела главным образом теми странами, которые все еще известны под названием испано-американских, а также Кубой, Порто-Рико и частью Гаити. Франция владела Гваделупой, Мартиникой и западной половиной Гаити; Англия – Ямайкой, Барбадосом и некоторыми из меньших островов. Плодородие почвы, производимые продукты и менее суровый климат, казалось, должны были сделать эти острова предметом особенных вожделений в колониальной войне, но в действительности не было сделано ни одной попытки, ни даже выражено намерения завоевать какой-либо из упомянутых больших островов, за исключением Ямайки, которую Испания желала возвратить себе. Причина, вероятно, заключалась в том, что Англия, морская сила которой обеспечивала ей инициативу в наступательных действиях, направлялась в своих усилиях желаниями многочисленного английского населения на Северо-Американском континенте. Меньшие Вест-Индские острова просто слишком малы для того, чтобы ими могла владеть какая-либо держава, кроме господствующей на море. Они имели двоякое значение в войне: во-первых, как военные позиции для такой державы и, во-вторых, как позиции экономические, обладание которыми либо увеличивало средства владевшей ими страны, либо уменьшало ресурсы ее врага. Военные действия против них можно сравнить с войной против торговли неприятеля, а самые острова – с кораблями или караванами, нагруженными богатствами последнего. Поэтому они и переходили из рук в руки и обыкновенно возвращались к прежним владельцам, когда наступал мир, хотя в конечном счете большая часть их осталась за англичанами. Несмотря на это, тот факт, что каждая из великих держав была заинтересована в этом средоточии торговли, привлекал туда как большие флоты, так и малые эскадры, особенно в те времена года, которые были неблагоприятны для военных операций на континенте; и в Вест-Индии произошло большое число тех морских сражений, которые ознаменовали собой этот длинный ряд войн.

Еще в одной отдаленной стране должна была завязаться борьба между Англией и Францией, и здесь, как и в Северной Америке, исход ее был окончательно решен этими войнами. В Индии соперничавшие нации представлялись их ост-индскими компаниями, в которых совмещались и правительственные и коммерческие функции. Конечно, эти компании опирались на свои метрополии, но в непосредственном соприкосновении с туземными правителями находились назначавшиеся ими президенты и чиновники. В то время главными поселениями англичан были: на западном берегу Бомбей, на восточном – Калькутта на Ганге, несколько удаленная от моря, и Мадрас, тогда как несколько южнее Мадраса был основан другой город и станция, обыкновенно известные у англичан под именем форта Св. Давида, хотя иногда называвшиеся Куддалором (Cuddalore). Три президентства – Бомбейское, Калькуттское и Мадрасское – были в то время независимы друг от друга и подчинялись только совету директоров в Англии.

Франция утвердилась в Чандернагоре (Chandernagore) на Ганге, выше Калькутты; в Пондишери – на восточном берегу, в восьмидесяти милях южнее Мадраса; и еще на западном берегу, далеко к югу от Бомбея, она имела третью менее важную станцию, называвшуюся Махе (Mahé). Франция, однако, имела большое преимущество в обладании уже упоминавшейся промежуточной станцией в Индийском океане, а именно соседними островами Иль-де-Франс и Иль-де-Бурбон. Она была счастлива также в личных свойствах двух деятелей, которые руководили в то время ее интересами на Индийском полуострове и на островах; это были Дюплэ и Ля Бурдоннэ, люди, равных которым по способностям и силе характера до той поры не появлялось между английскими чиновниками в Индии. Тем не менее в этих двух лицах, дружное товарищеское сотрудничество которых могло бы уничтожить английские поселения в Индии, также проявилось то странное столкновение идей, то колебание между сушей и морем, как опорами могущества, которое кажется предсказанным географическим положением самой Франции. Дюплэ, хотя и не безучастный к коммерческим Интересам, сосредоточил свои помыслы главным образом на создании великой империи, в которой Франция царила бы над множеством вассальных туземных князей. В преследовании этой цели он обнаружил большой такт и неутомимую энергию в соединении, быть может, с несколько пылким и причудливым воображением; но когда он встретился с Ля Бурдоннэ, более простые, но более глубокие взгляды которого были направлены к достижению превосходства на море и господства в Индии, основанного на свободном и обеспеченном сообщении с метрополией, а не на зыбких песках восточных интриг и союзов, то между ними сразу возникло несогласие. «Сравнительная слабость морских сил, – говорит французский историк, считающий, что Дюплэ преследовал более высокие цели, – было главной причиной, остановившей его движение…»[87] Но превосходство на море было именно той целью, к которой стремился Ля Бурдоннэ – сам моряк и губернатор острова. Возможно, что при слабости Канады, сравнительно с английскими колониями, морская сила не смогла бы изменить исход борьбы в этой стране, но в тех условиях, в которых находились соперничавшие нации в Индии, все зависело от обладания морем.

Таково было положение трех стран на главных заморских театрах войны. Мы ничего не упоминали о колониях на западном берегу Африки, потому что они были торговыми станциями, без всякого военного значения. Мысом Доброй Надежды владела Голландия, которая не принимала деятельного участия в первых войнах, но сохраняла выгодный для Англии нейтралитет – пережиток ее союза с ней в предшествовавших войнах столетия. Необходимо упомянуть коротко о состоянии военных флотов, которые должны были получить большое значение, вначале не вполне осознанное. Ни точной численности, ни точного описания боевых и мореходных качеств кораблей дать нельзя, но можно составить себе представление о соотношении сил флотов.

Английский морской историк того времени Кэмпбелл говорит, что в 1727 г. английский флот насчитывал восемьдесят четыре линейных корабля, имевших от 10 пушек и выше; сорок 50-пушечных кораблей и пятьдесят четыре фрегата, а также малые суда. В 1734 г. это число упало до семидесяти линейных кораблей и девятнадцати 50-пушечных кораблей. В 1744 г., после четырех лет войны с одной только Испанией, численность флота составляла девяносто линейных кораблей и восемьдесят четыре фрегата. Тот же историк насчитывает около этого времени во французском флоте сорок четыре линейных корабля и пятьдесят семь фрегатов. Он же говорит, что в 1747 г., незадолго до конца первой войны, королевский флот Испании уменьшился до двадцати двух военных кораблей, Франции – до тридцати одного, тогда как флот Англии увеличился до ста двадцати шести линейных кораблей. Французские писатели, к которым обращался автор, приводят менее точные цифры, но согласны с тем мнением, что не только флот их уменьшился до печально малого числа кораблей, но что последние были в дурном состоянии, а верфи не имели необходимых материалов. Такое пренебрежение к флоту во Франции продолжалось в большей или меньшей степени в течение всех этих войн, до 1760 г., когда нация осознала необходимость восстановления его, – слишком поздно, однако, для того, чтобы предотвратить наиболее серьезные потери Франции. В Англии, так же как и во Франции, дисциплина во флоте и управление им были подорваны долгим миром; несостоятельность вооружения посланных кораблей бросалась в глаза и напоминает скандалы, которые ознаменовали начало Крымской войны; только гибель ряда французских кораблей привела, вследствие необходимости замены их, к спуску на воду судов, превосходивших старые корабли того же класса в Англии, так как они были более современными.

Нужно, однако, относиться осторожно к жалобам отдельных писателей и не доверять им слишком легко; некоторые французские авторы утверждают, что английские корабли быстроходнее, тогда как в тот же самый период англичане жалуются, что их корабли движутся медленнее французских. Однако можно считать установленным, что в общем французские корабли, построенные между 1740 и 1800 гг., были крупнее и лучше, чем английские корабли соответствующих классов. Но зато английский флот несомненно имел преимущество и по численности и по качествам матросов и офицеров. Поскольку Англия всегда имела в море несколько эскадр, ее офицеры, по крайней мере, не могли совсем оторваться от своей профессии, тогда как во Франции в 1744 г. на действительной службе находилась одна пятая часть всего количества офицеров. Это превосходство Англии поддерживалось и увеличивалось утвердившейся в то время практикой блокады французских военных портов превосходными силами; неприятельские эскадры, выходя в море, тотчас же убеждались в сравнительной невыгодности своего положения в отношении практической выучки. С другой стороны, требования английской торговли были так значительны, что как ни велико было число ее матросов, война застигала их рассеянными по всему миру, и часть флота всегда была парализована недостатком людей. Постоянная практика матросов обеспечивала выработку в них качеств хороших мореходов; но столь значительная нехватка должна была пополняться с помощью неразборчивого принудительного набора, вследствие чего в военный флот попадали жалкие, больные люди, которые сильно ухудшали качества личного состава в целом.

Чтобы представить себе свойства личного состава флота того времени, надо только прочитать описания экипажа, посланного Ансону, отправлявшемуся в кругосветное плавание, и Гауке, готовившемуся к военной кампании. Эти сведения теперь почти невероятны, и результаты всего этого были в высшей степени печальны; дело шло не только о состоянии здоровья команд; посланный вышеупомянутым адмиралом контингент людей был совершенно не приспособлен к морской жизни, даже при самых благоприятных обстоятельствах. Как во французском, так и в английском флотах ощущалась необходимость в чистке офицерского состава. Это были дни расцвета придворного и политического протекционизма, и кроме того после долгого мира невозможно было сразу выбрать из людей, казавшихся наиболее подходящими для этого, тех, кто лучше всего способен выдержать испытания войны. В обеих нациях имелось стремление положиться на офицеров, молодость которых прошла при старшем поколении, – и результаты этого не были удачны.

Когда в октябре 1739 г. Англия объявила войну Испании, усилия ее, естественно, направились прежде всего на причину спора – испано-американские колонии, в которых ожидали найти легкую и богатую добычу. Первая экспедиция отплыла под начальством адмирала Вернона в ноябре месяце того же года и взяла Порто-Белло внезапным и смелым нападением, но нашла в этом порту, откуда отплывали галеоны, только незначительную сумму в десять тысяч долларов. Возвратившись на Ямайку, Вернон получил подкрепление из большого числа кораблей, и к нему присоединились еще двенадцать тысяч сухопутных войск. С этими увеличенными силами им были сделаны попытки взять Картахену и Сант-Яго де Куба в 1741 и 1742 гг., но обе они закончились плачевно: адмирал и генерал поссорились, что не было редкостью в те дни, когда ни первый, ни второй не обладали разумным пониманием дела другого. Марриэт, характеризуя такие недоразумения юмористическими преувеличениями, кажется, имел в виду это нападение на Картахену: «Армия думала, что флот может пробиться через каменные валы десятифутовой толщины, а флот удивлялся, почему армия не взобралась на эти же самые валы, поднимавшиеся отвесно на тридцать футов в вышину».

Другая экспедиция, справедливо прославленная за выносливость и настойчивость, выказанные ее вождем, и знаменитая также перенесенными трудностями и замечательным конечным успехом, была послана в 1740 г. под начальством Ансона. Ее миссия состояла в том, чтобы обойти вокруг мыса Горн и атаковать испанские колонии на западном берегу Южной Америки. После многих проволочек, вызванных очевидно плохой организацией, эскадра наконец вышла в море в конце 1740 г. Обогнув мыс в самое неблагоприятное время года, корабли встретили ряд жесточайших бурь: эскадра была рассеяна, чтобы никогда не собраться в полном составе; и Ансон, после бесконечных опасностей, сумел собрать лишь часть ее в Хуан-Фернандесе. Два корабля повернули назад в Англию, а третий погиб к югу от Чилоэ. С тремя остальными Ансон крейсировал вдоль южноамериканского побережья, взяв несколько призов, разграбив город Паита (Payta) и намереваясь высадиться близ Панамы и соединиться с Верноном для захвата этого места и овладения перешейком. Узнав, однако, о бедствии при Картахене, он решил пересечь Тихий океан и подстеречь два галеона, которые ежегодно совершали плавание от Акапулько к Маниле. При переходе через океан один из двух оставшихся теперь при нем кораблей оказался в таком безнадежном состоянии, что его пришлось потопить. С другим он успел в своем последнем предприятии, захватив большой галеон с полутора миллионами долларов в монете. Экспедиция из-за обилия постигших ее несчастий не достигла никакого военного результата, кроме того, что получила испанские колонии и внесла в них некоторое расстройство; но самые ее несчастья и спокойная настойчивость руководителя ее, увенчавшаяся в конце концов большим успехом, принесли ей совершенно заслуженную славу.

В течение 1740 г. произошли два события, которые привели к общеевропейской войне, так сказать, ворвавшейся в войну между Англией и Испанией. В мае этого года Фридрих Великий сделался королем Пруссии, а в октябре умер император Карл VI, бывший претендент на испанский престол. Он не имел сына и завещал свои владения старшей дочери – знаменитой Марии-Терезии, к обеспечению за которой этого наследства в течение многих лет были направлены усилия его дипломатии. Этот порядок престолонаследия был гарантирован европейскими державами; но кажущаяся слабость положения Марии-Терезии возбудила притязания других правителей. Курфюрст Баварский заявил претензию на все наследство, в чем его поддержала Франция, тогда как прусский король требовал и захватил провинцию Силезию. Другие державы, большие и малые, присоединились к той или другой стороне; наконец, положение Англии усложнялось тем, что ее король, будучи также курфюрстом Ганновера, поспешил заявить о нейтралитете своего княжества, хотя симпатии Англии определенно склонялись на сторону Австрии.

Между тем неудача экспедиций в испанскую Америку, огромные убытки английской торговли возбудили всеобщее негодование против Вальполя, который вышел в отставку в начале 1742 г. При новом министерстве Англия сделалась открытым союзником Австрии; и парламент не только вотировал субсидию императрице-королеве, но также и послал вспомогательный отряд в австрийские Нидерланды. В то же время Голландия, под влиянием Англии и связанная подобно ей прежними трактатами, обязывавшими ее поддерживать Марию-Терезию, также вотировала последней субсидию. Здесь опять встречается тот курьезный взгляд на международные отношения, о котором упоминалось выше. Обе эти державы вступили в войну против Франции, но только как помощницы императрицы, а не самостоятельно; как нации, за исключением войск, находившихся на театре войны, они все еще считались в мирных отношениях. Такое двусмысленное положение могло иметь в конце концов только один результат. На море Франция уже заняла точно такое же положение помощницы Испании, в силу оборонительного союза между двумя королевствами, хотя все еще считалась в мире с Англией; и курьезно видеть серьезность, с какой французские писатели жалуются на нападения английских судов на французов, ссылаясь на то, что между этими двумя государствами еще не было открытой войны. Уже было упомянуто, что в 1740 г. французская эскадра охраняла соединение испанских кораблей по пути в Америку. В 1741 г. Испания, втянутая теперь в континентальную войну как неприятель Австрии, послала пятнадцатитысячный отряд войск из Барселоны для нападения на австрийские владения в Италии. Английский адмирал Хэддок (Haddok) искал и нашел в Средиземном море испанский флот; но с ним было соединение из двенадцати французских кораблей, начальник которого известил Хэддока, что он принимает участие в той же экспедиции и имеет приказание вступить в бой с англичанами, если только ими будет атакован флот Испании, хотя последняя и ведет войну с Англией. Так как силы союзников превосходили почти вдвое силы английского адмирала, то он должен был возвратиться в порт Маон. Вскоре после этого он был сменен, и новый адмирал Мэтьюз занял сразу же две должности – командующего морскими силами в Средиземном море и английского посланника в Турине, столице короля Сардинии. В 1742 г. один английский капитан, служивший в его флоте, погнался за испанскими галерами, загнал их во французский порт С.-Тропец (St. Tropez) и, последовав за ними в гавань, сжег их, несмотря на так называемый нейтралитет Франции. В том же году Мэтьюз послал соединение кораблей, под начальством коммодора Мартина, в Неаполь, чтобы принудить бурбонского короля отозвать его двадцатитысячный отряд войск, помогавший испанской армии против австрийцев в северной Италии. На попытки завязать с ним переговоры Мартин отвечал только тем, что вынул свои часы и предоставил правительству на размышление один час. Тому оставалось только подчиниться, и английский флот оставил гавань после суточного пребывания в ней, избавив императрицу от опасного неприятеля. После этого стало ясно, что испанцы смогут продолжать войну в Италии, только посылая туда войска через Францию: Англия контролировала море и действия Неаполя. Эти два инцидента, в С.-Тропеце и Неаполе, произвели глубокое впечатление на престарелого Флери, который слишком поздно понял возможности и значение прочного морского могущества. Причины к неудовольствиям множились с обеих сторон, и быстро приближался тот момент, когда и Франция и Англия должны были перестать делать вид, что они являются только вспомогательными силами в войне. Однако, прежде чем дело дошло до этого, морская сила и богатство Англии опять дали себя знать привлечением на сторону Австрии короля Сардинии. Колебания этого короля между опасностями и выгодами, которые представлял союз как с Францией, так и с Англией, разрешались в пользу последней, так как Англия предоставила ему субсидию и обещала держать сильный флот в Средиземном море; взамен этого он обязался вступить в войну с сорокапятитысячной армией. Это соглашение было подписано в сентябре 1743 г. В октябре, когда Флери уже умер, Людовик XV заключил с Испанией договор, которым обязывался объявить войну Англии и Сардинии и поддержать испанские требования как в Италии, так и по отношению к Гибралтару, Маону и Георгии. Открытая война, таким образом, была уже у порога; но с объявлением ее все еще медлили. Большое морское сражение произошло в то время, когда номинально еще существовал мир.

В конце 1743 г. инфант Филипп Испанский пытался высадить десант на побережье Генуэзской республики, которая относилась недружелюбно к австрийцам, но английский флот воспрепятствовал его попыткам, и испанские корабли принуждены были отступить в Тулон. Они простояли там в течение четырех месяцев, не имея возможности выйти в море, вследствие превосходства английского флота. В конце концов испанский двор обратился к Людовику XV и добился того, что последний приказал французскому флоту, под командой адмирала де Курта (de Court), восьмидесятилетнего старца, ветерана времен Людовика XIV, сопровождать испанцев либо к Генуэзскому заливу, либо в их собственные порты, – неясно, куда именно. Французскому адмиралу дана была инструкция не стрелять, пока он не будет атакован. Чтобы лучше обеспечить содействие испанцев, которым он, вероятно, не доверял, де Курт предложил, – как сделал это де Рюйтер в давно прошедшие дни, – рассеять их корабли между французскими; но так как испанский адмирал Наварро отказал в этом, то построена была боевая линия из девяти французских кораблей в авангарде, шести французских и трех испанских в центре и девяти испанских в арьергарде, – всего из двадцати семи судов. Построившись таким образом, соединенные флоты отплыли из Тулона 19 февраля 1744 г. Английский флот, который крейсировал близ Гиер (Hyeres) для наблюдения за противником, погнался за ним, и 22-го его авангард и центр встретились с союзниками; но арьергард находился в нескольких милях позади, притом на ветре, и на таком расстоянии не мог поддерживать в бою передние суда (план VII, левый верхний угол).

Ветер был восточный, и оба флота держали на юг, причем английский был на ветре. Противники были почти равночисленны: у англичан было двадцать девять кораблей против двадцати семи у союзников; но это преимущество первых было уничтожено отставанием их арьергарда. Поведение контр-адмирала, командовавшего арьергардом, приписывалось некоторыми его недоброжелательному отношению к Мэтьюзу; ибо, хотя он доказал, что поставил все паруса для соединения с адмиралом, он все-таки не принял участия в атаке позднее, когда мог уже сделать это, – под тем предлогом, что сигнал построиться в боевую линию был поднят в то же самое время, как и сигнал вступить в бой; он заявил, что не мог выйти из линии для вступления в бой, не нарушив приказа построиться в линию. Эта техническая отговорка была учтена состоявшимся над ним впоследствии военным судом.

При создавшихся условиях Мэтьюз, возмущенный и рассерженный бездеятельностью своего помощника и боясь, что неприятель уйдет от него, если он будет медлить дольше, поднял сигнал вступить в бой, когда его собственный авангард был на траверзе неприятельского центра, и тотчас же атаковал на своем флагманском девяностопушечном корабле самый большой корабль в неприятельской линии, стодесятипушечный Royal Philip, несший флаг испанского адмирала (а). В проведении этого маневра он был храбро поддержан кораблями, шедшими передним и задним. Момент атаки, кажется, был избран весьма разумно; пять испанских кораблей сильно отстали, оставив своего адмирала только с двумя, тогда как три других испанских корабля продолжали держаться с французскими. Английский авангард вступил в бой с союзным центром, тогда как союзный авангард остался без противников. Будучи, таким образом, свободным, этот последний намеревался выбраться лавировкой на ветер английской линии, чтобы этим поставить ее между двух огней; но он встретил препятствие в умном поведении капитанов трех передовых английских кораблей, которые, несмотря на сигнал спуститься, сохранили свое командующее положение и помешали таким образом попытке неприятеля обойти их. За это они были сначала разжалованы постановлением военного суда, но потом восстановлены в своих званиях. Их достойному оправдания пренебрежению сигналами последовали уже без всякого оправдания все капитаны английского центра, за исключением уже упомянутых командиров двух соседних с адмиралом судов, а также и некоторые капитаны авангарда, которые поддерживали канонаду с дальней дистанции, в то время как их главнокомандующий жестоко атаковал противника с близкой. Одно замечательное исключение представлял капитан Гауке, впоследствии знаменитый адмирал, который последовал примеру своего начальника и, выведя из строя своего первого противника, покинул свое место в авангарде (b), подошел на близкую дистанцию к другому прекрасному испанскому кораблю (b´), который сопротивлялся пяти английским, и захватил его – единственный трофей этого дня. Командир английского авангарда и капитаны двух соседних с ним судов вели себя так же умно и храбро, сражаясь на близкой дистанции. Нет необходимости описывать сражение дальше; как военное событие, оно не заслуживает никакого внимания, и самым важным его результатом надо считать заслугу Гауке, которую король и правительство всегда помнили. Общая несостоятельность и дурное поведение английских капитанов после пяти лет войны объясняют отчасти, почему Англия не добилась в этой войне, при своем несомненном морском превосходстве, таких результатов, каких она могла бы ожидать от этого первого акта сорокалетней драмы; они дают также офицерам наглядный урок того, насколько необходимо обогащать свой ум изучением условий войны в мирное время, если они не хотят оказаться неподготовленными и, может быть, даже обесчещенными в час сражения[88]. Не следует думать, что столь многие английские моряки нарушили дисциплину из-за такого вульгарного и редкого среди них порока, как трусость; это фиаско было вызвано неподготовленностью умов, недостатком боевой выучки у капитанов и плохим руководством адмирала, а возможно, также недружелюбным отношением к нему подчиненных, как к человеку грубому и властному. Здесь уместно обратить внимание на значение сердечности и приязни со стороны начальника к подчиненным. Разумеется, само по себе такое отношение не может гарантировать военный успех, но оно несомненно придает другим элементам этого успеха тот дух, то дыхание жизни, которые делают возможными вещи, которые иначе были бы немыслимы, и приводят к таким высотам преданности, к таким достижениям, которых невозможно достигнуть мертвой дисциплиной, даже самой строгой. Наивысшим примером этого среди моряков был, вероятно, Нельсон. Когда он присоединился к флоту, перед самым Трафальгаром, капитаны, собравшиеся на палубе флагманского корабля, казалось, забыли чин их адмирала в желании выразить свою радость по поводу встречи с ним. «Этот Нельсон, – писал капитан Дафф (Duf), который пал в сражении, – такой обаятельный и превосходный человек, такой добрый начальник, что мы все старались превзойти его желания и предупредить его приказания». Он сам сознавал это свое обаяние и его ценность, когда в письме лорду Гоу (Howe) о сражении на Ниле написал: «Я имел счастье командовать семьею братьев».

Известность, приобретенная действиями Мэтьюза при Тулоне, обусловлена, конечно, не его искусством и не результатами сражения; она возникла из взрыва негодования, поднявшегося в Англии главным образом вследствие многочисленности лиц, преданных военному суду, и установленных им фактов. Адмирал и офицер, следовавший за ним в порядке командования, а также одиннадцать капитанов из двадцати девяти были привлечены к судебной ответственности. Адмирал был разжалован за то, что разорвал линию, т. е. потому, что его капитаны не последовали за ним, когда он вышел из нее для атаки неприятеля. Это решение напоминает скорее ирландскую небылицу об ирландской драчливости. Второй в порядке командования был оправдан по упомянутым уже выше техническим причинам: он избежал ошибки и не разорвал линии, держась довольно далеко в стороне. Из одиннадцати капитанов один умер, один дезертировал и семь получили отставку или были отрешены от должности; только двое были оправданы. Но испанцы и французы были довольны не больше англичан, между ними имели место взаимные пререкания. Адмирал де Курт был лишен командования, тогда как испанский адмирал был награжден своим правительством титулом маркиза де ла Виктория – самая необыкновенная награда за сражение, окончившееся в лучшем случае вничью. К тому же французы утверждают, что он сошел вниз с палубы под предлогом весьма легкой раны и что в действительности боем руководил французский капитан, которому случилось быть на корабле.

Это первое генеральное сражение со времени боя при Малаге, происходившего за сорок лет до того, говоря общепринятым языком, «разбудило» английский народ и вызвало здоровую реакцию. Чистка офицерства, начатая, так сказать, самим сражением, продолжалась, но результат был достигнут слишком поздно для того, чтобы он мог оказать надлежащее влияние на ход данной войны. И именно этой недостаточной действенностью в рассматриваемое время, – скорее чем видными успехами предшествовавших и позднейших времен, – было выявлено общее значение морской силы Англии – подобно тому как человек часто не ценит какую-нибудь драгоценную способность, пока она у него есть, но живо чувствует ее потерю, если почему-либо лишается ее. Оставаясь в рассматриваемую эпоху владычицей морей – но скорее вследствие слабости своих неприятелей, чем благодаря собственной дисциплинированной силе, – Англия не извлекла на этот раз достаточных выгод из своего положения; самый серьезный успех – взятие острова Кап Бретон в 1745 г. – был достигнут колониальными силами новой Англии, которым королевский флот, правда, оказал ценную помощь, так как для расположенных таким образом войск флот служит единственной коммуникационной линией.

Столь же нехорошо, как участники Тулонского сражения, вели себя и офицеры, командовавшие флотом в Вест-Индии и Ост-Индии, причем в последнем случае это имело результатом потерю Мадраса. Наряду с неудовлетворительным состоянием морского офицерства, действие морской силы вдали от ее базы затруднялось также и другими причинами. Положение в самой Англии было неспокойно; дело Стюартов все еще не умерло, и хотя грозное вторжение в королевство 15 тысяч войск, под начальством маршала Саксонского (Saxe), в 1744 г. не удалось благодаря действиям флота Английского канала и шторму, который разбил несколько транспортов, собравшихся в Дюнкерке, погубив много людей, – серьезность опасности была доказана, и в следующем году, когда претендент высадился в Шотландии всего с несколькими сторонниками, все северное королевство встало за него. Его успешное вторжение проникло далеко в глубь самой Англии, и беспристрастные историки полагают, что одно время шансы окончательного успеха скорее были за, чем против него. Другим серьезным препятствием для полного использования силы Англии было направление, данное французским операциям на суше, и ошибочность средств, употребленных для противодействия им. Игнорируя Германию, Франция обратилась против австрийских Нидерландов, страны, которую Англия, исходя из своих морских интересов, не желала видеть завоеванной. Ее торговому преобладанию прямо угрожал бы переход Антверпена, Остенде и Шельды в руки ее крупнейшего соперника; и хотя лучшим способом воспрепятствовать этому был бы захват каких-нибудь ценных французских владений в другом месте и удержание их в качестве залога, слабость правительства и несостоятельность флота мешали Англии поступить так. Далее, положение Ганновера тормозило действия Англии; ибо, хотя с Англией его связывала только персональная уния, любовь к этому континентальному владению правителя, для которого оно было отечеством, сильно сказывалась на заседаниях слабого и раболепного министерства. Именно пренебрежение к Ганноверу, проявленное Вильямом Питтом старшим, как следствие его сильного чувства патриотизма, раздражило короля и заставило его так долго сопротивляться настояниям нации, требовавшей, чтобы Питт был поставлен во главе ее дел. Эти различные причины – раздор в самом королевстве, интересы в Нидерландах, заботы о Ганновере – соединились для того, чтобы помешать слишком услужливому и второразрядному министерству, среди членов которого к тому же не было согласия дать надлежащее направление морской войне и вдохнуть в нее надлежащий дух; хотя правда и то, что лучшее состояние самого флота и более удовлетворительные результаты его деятельности смогли бы сами сгладить действие упомянутых причин. В действительности исход войны почти не отразился на спорах между Англией и ее врагами. На континенте все вопросы после 1745 г. свелись к двум: 1) какая часть австрийских владений должна быть отдана Пруссии, Испании и Сардинии и 2) каким образом должен быть вырван Францией мир у Англии и Голландии? Морские державы все еще, как и в старину, несли издержки войны, которые, однако, теперь падали главным образом на Англию. Маршал Саксонский, командовавший французами во Фландрии в течение этой войны, характеризовал положение в полдюжине слов, обращенных им к своему королю: «Государь – говорил он, – мир находится за стенами Маастрихта». Этот укрепленный город открывал течение Мааса и путь для французской армии в Соединенные Провинции с тыла; ибо английский флот в соединении с голландским препятствовал атаке с моря. К концу 1746 г., вопреки усилиям союзников, почти вся Бельгия была в руках французов; но около этого времени, хотя голландские субсидии и поддерживали австрийское правительство и голландские войска в Нидерландах сражались за него, между Францией и Соединенными Провинциями существовал номинальный мир. В апреле 1747 г. «король Франции вторгся в голландскую Фландрию, объявив, что он был обязан послать свою армию на территорию республики для того, чтобы прекратить покровительство, оказывавшееся Генеральными Штатами австрийским и английским войскам, но что он не имеет никакого намерения порвать с ними и что занятые им крепости и местности Соединенных Провинций будут очищены немедленно, как только они дадут доказательства того, что перестали помогать врагам Франции». Это была фактическая, но не формальная война. В течение этого года многие крепости сдались французскому оружию, успехи которого склонили Голландию и Англию начать переговоры; они тянулись, однако, без результата в течение целой зимы; но в апреле 1748 г. Саксонский обложил Маастрихт. Это заставило согласиться на мир.

Между тем морская война, хотя и скудная событиями, все-таки не была вовсе лишена их. В течение 1747 г. имели место две встречи между английской и французской эскадрами, завершившие уничтожение военного флота французов. В обоих случаях за англичанами было решительное превосходство в силах, но несмотря на это отдельные французские капитаны дрались блестяще, и французы не раз проявляли геройскую стойкость, сопротивляясь до последнего. Из этих сражений можно извлечь только один тактический урок, а именно: если неприятель, вследствие ли результатов сражения или первоначального неравенства сил, настолько слабее, что обращается в бегство, не сохраняя соответствующего строя, то следует предпринять общую погоню за ним, также отбросив совсем или в известной мере обязательную в иных условиях заботу о строе. О сделанной в этом отношении ошибке Турвиля после Бичи-Хэда выше уже упоминалось. В первом из рассматриваемых теперь случаев английский адмирал Ансон имел четырнадцать кораблей против восьми французских, причем каждый французский корабль был еще вдобавок слабее кораблей английской эскадры; во втором сэр Эдуард Гауке имел четырнадцать против девяти французских, каждый из которых, взятый в отдельности, был сильнее английских. В обоих случаях был дан сигнал общей погони, и в результате сражение превратилось в свалку (mêlée). Поступить иначе не было возможности, необходимо было только задержать убегающего неприятеля, чего, конечно, можно было достигнуть не иначе, как пустив вперед самые быстроходные или наиболее удобно расположенные корабли, в уверенности, что скорость самого быстроходного из преследующих больше скорости самого тихоходного из преследуемых и что поэтому преследуемым придется либо покинуть отстающие суда, либо принять бой. Во втором случае французского командующего, коммодора л’Этендюэра (l’Etenduère), не надо было преследовать далеко. Он имел с собой конвой из двухсот пятидесяти торговых судов; отрядив один из линейных кораблей для продолжения путешествия с конвоем, он расположил остальные восемь кораблей между последним и неприятелем, ожидая атаки под марселями. Подходя один за другим к французской колонне, английские корабли становились по обе стороны ее, так что французы оказались между двух огней. После упорного сопротивления шесть французских кораблей были взяты, но конвой был спасен. Английская эскадра понесла в бою такой урон, что уцелевшие два французских военных корабля благополучно достигли Франции. И если сэр Эдуард Гауке проявил в своей атаке благоразумие и стремительность, которые всегда отличали этого выдающегося офицера, то относительно коммодора л’Этендюэра можно утверждать, что хотя его противник обладал неоспоримым превосходством сил, он также сыграл ведущую роль в этой драме и сыграл ее благородно. Один французский офицер справедливо замечает, что «он защищал свой конвой так, как на берегу защищают позицию, чтобы спасти какую-нибудь часть или обеспечить проведение маневра; он прямо дал раздавить себя. После сражения, продолжавшегося от полудня до восьми часов вечера, конвой был спасен благодаря упорству обороны: двести пятьдесят кораблей были сохранены для их владельцев самоотвержением л’Этендюэра и подчиненных ему капитанов. В этом самоотвержении не может быть сомнений, ибо восемь кораблей имели мало шансов выдержать сражение с четырнадцатью… И командир восьми не только принял сражение, которого он, вероятно, мог избежать, но и сумел внушить своим подчиненным веру в себя; ибо все выдержали бой с честью, уступив только после прекрасной и энергичной защиты. Четыре корабля потеряли все мачты, а на двух остались только фок-мачты»[89]. Все дело, как оно велось с обеих сторон, представляет поучительный, прекрасный пример того, как можно воспользоваться преимуществом, начальным или приобретенным, и какие результаты могут быть достигнуты храброй, хотя бы и безнадежной самой по себе обороной в преследовании частной цели. К этому можно прибавить, что Гауке, лишенный возможности сам продолжать преследование, поспешно послал военный шлюп в Вест-Индию, с извещением о приближении конвоя, – мера, которая повела к захвату части последнего и придала характер законченности всему делу, что не может не быть приятным для изучающего военное дело, заинтересованного в том, чтобы исторические деятели полностью сознавали свои важные задачи и выполняли их.

Прежде чем закончить историю этой войны и изложить условия мира, надо рассказать о событиях в Индии, где Франция и Англия находились тогда почти в равном положении. Было уже сказано, что там господствовали ост-индские компании обеих наций и что представителями Франции были: на полуострове – Дюплэ, а на островах – Ля Бурдоннэ. Последний был назначен на свой пост в 1735 г., и его неутомимый гений чувствовался во всех областях управления, особенно же в превращении острова Иль-де-Франс в крупную морскую базу, – работа, которую надо было проделать с самого начала; до него там не было ничего, все было в большей или меньшей степени создано им самим – склады, верфи, укрепления, моряки. В 1740 г., когда война между Англией и Францией сделалась вероятной, он получил от Ост-Индской компании эскадру, – хотя и меньшую, чем он просил, – с которой предполагал уничтожить английскую торговлю и судоходство; но когда война действительно началась в 1744 г., он получил приказание не нападать на англичан, так как французская компания надеялась, что в этой отдаленной стране между ею и английской компанией может существовать нейтралитет, хотя обе нации находились в состоянии войны между собой. Предположение это не кажется абсурдным ввиду курьезных отношений между Голландией и Францией, из которых первая, при номинальном мире со второю, посылает в то же время войска на помощь австрийской армии; но оно было весьма выгодно для англичан, которые были слабее французов в индийских морях. Их компания приняла предложение, заявив, однако, что оно, конечно, не может связывать ни правительство метрополии, ни королевский флот.

Таким образом, преимущество, приобретенное благодаря предусмотрительности Ля Бурдоннэ, было потеряно: хотя он первый вышел в поле и долгое время оставался там один, руки его были связаны. Между тем английское адмиралтейство послало в океан эскадру и начало захватывать французские корабли между Индией и Китаем; только тогда компания пробудилась от иллюзий. Сделав эту часть своей работы, английская эскадра отплыла к берегам Индии и в июле 1745 г. появилась близ Пондишери, политической столицы французской Индии, готовая поддержать атаку, которую губернатор Мадраса предпринял с суши… Теперь пришло время Ля Бурдоннэ.

Между тем на материке Дюплэ приводил в исполнение свои широкие замыслы и закладывал фундамент французского владычества. Поступив на службу компании в качестве второстепенного чиновника, он, благодаря своим способностям, быстро поднялся до руководства коммерческими учреждениями Чандернагора, огромному расширению которых он так много содействовал, серьезно пошатнув и, как говорят, даже уничтожив некоторые отрасли английской торговли. В 1742 г. он был назначен генерал-губернатором и в качестве такового перемещен в Пондишери. Здесь он начал проводить свою политику, которая имела целью привести Индию в подчинение Франции. Он хотел, чтобы Франция «выиграла этот приз», и видел в Англии единственную соперницу. Его план сводился к вмешательству в индийскую политику: сначала как главы иностранной и независимой колонии, каким он уже был, а затем как вассала Великого Могола, которым он намеревался сделаться. Разделять и властвовать; расширять французские владения и усиливать свое влияние разумными союзами; перетягивать колеблющиеся чаши весов в пользу Франции, своевременно бросая на них французское мужество и искусство, – таковы были его цели. Пондишери, хотя и плохая гавань, был хорошо приспособлен для его политических планов. Находясь далеко от Дели – столицы Могола, Дюплэ мог незаметно проводить свою агрессивную политику захватов до тех пор, пока не почувствовал себя достаточно сильным, чтобы вынести ее на свет. Ближайшей целью его было поэтому основание большого французского княжества на юго-востоке Индий, вокруг Пондишери, при сохранении прежних позиций в Бенгалии.

Следует заметить, однако, – и это замечание необходимо для того, чтобы оправдать изложение упомянутых планов в связи с нашим предметом, хотя связь эта, возможно, незаметна с первого взгляда, – что суть вопроса, вставшего теперь перед Дюплэ, заключалась не в том, как создать французскую империю из индийских провинций и племен, а как освободиться от англичан, притом окончательно.

Самые фантастические мечты о власти, какие он только мог лелеять, не могли превзойти того, что осуществила Англия несколько лет спустя. Свойства европейцев должны были сказаться, если бы этому не помешало противодействие других европейцев, а успех этого противодействия с той или другой стороны зависел от обладания морем. В климате, столь смертельном для белой расы, многочисленные войска, героически выдержавшие войну на многих фронтах, при самых ужасных обстоятельствах, должны были непрерывно пополняться. Как везде и всегда, морская сила действовала здесь спокойно и незаметно; но нет никакой необходимости умалять достоинства и достижения Клайва (Clive), английского героя того времени и основателя Британской империи, чтобы показать решающее влияние этой силы на события, несмотря на несостоятельность английских морских офицеров, действовавших в первое время в этих странах, и на то, что состоявшиеся здесь, морские сражения[90] не дали решительных результатов. Если бы в течение двадцати лет после 1743 г. французские флоты контролировали вместо английских берега полуострова и моря между ним и Европой, то можно ли думать, что планы Дюплэ окончились бы такой совершенной неудачей? «Слабость наших морских сил сравнительно с английскими, – справедливо замечает французский историк – была главной причиной, остановившей успех Дюплэ. Французский королевский флот не появлялся в Ост-Индии» в его дни. Остается теперь коротко изложить историю дела.

Англичане в 1745 г. делали приготовления к осаде Пондишери, при которой королевский флот должен был поддерживать сухопутные силы; но последствия политических планов Дюплэ обнаружились сейчас же. Набоб Карнатика пригрозил атакой Мадраса, и англичане отступили. В следующем году Ля Бурдоннэ появился на сцене, и произошло сражение между его эскадрой и эскадрой коммодора Пейтона (Peyton), после которого, хотя оно и не было решительным, англичане удалились, укрывшись на Цейлоне и оставив господство над морем французам. Ля Бурдоннэ стал на якорь в Пондишери, где вскоре возникли ссоры между ним и Дюплэ, усложнившиеся противоречивым тоном инструкций, полученных ими на родине. В сентябре Ля Бурдоннэ отправился в Мадрас, атаковал его с суши и с моря и взял город, но заключил с губернатором условие, по которому он мог быть выкуплен англичанами; в соответствии с этим последние внесли выкуп в два миллиона долларов. Когда Дюплэ услышал об этом, он сильно рассердился и потребовал уничтожения соглашения о капитуляции на том основании, что раз город был взят, он должен был поступить под его управление. Ля Бурдоннэ счел, что поскольку он уже дал обещание, это требование несогласно с его честью. Пока тянулась эта ссора, сильнейший циклон разбил два его корабля и снес мачты у остальных; вскоре после этого он возвратился во Францию, где его деятельность и рвение были «награждены» трехлетним предварительным заключением, в результате которого он умер. После его отбытия Дюплэ нарушил условия капитуляции, захватил и удержал Мадрас, изгнал оттуда английских колонистов и занялся усилением укреплений. Из Мадраса он двинул войска против форта Св. Давида, но приближение английской эскадры принудило его снять осаду в марте 1747 г.

В течение этого года неудачи французского флота в Атлантическом океане, о которых уже упомянуто было выше, оставили за англичанами неоспоримое господство над морем. Следующей зимой англичане послали в Индию самый большой европейский флот, какой когда-либо появлялся на Востоке, с большим отрядом войск, под общей командой адмирала Боскауэна (Boskawen), который соединял со своим морским званием также и звание генерала. Флот появился близ Коромандельского берега в августе 1748 г. Пондишери был атакован с суши и с моря, но Дюплэ успешно сопротивлялся. Английский флот при этом, в свою очередь, пострадал от урагана, и осада была снята в октябре месяце. Вскоре после этого пришли вести об Аахенском мире, которым закончилась европейская война. С восстановлением сообщения с метрополией Дюплэ мог возобновить свои хитрые и настойчивые усилия, направленные к созданию территориальной базы, чем он надеялся по возможности защитить себя от случайностей морской войны. Жаль, что так много ума и терпения было затрачено на усилия, совершенно тщетные; ничто не помогло защитить его от нападения с моря, кроме помощи флота, которую правительство метрополии не могло, однако, предоставить ему. Одним из условий мира было возвращение Мадраса англичанам, в обмен на Луисбург, захваченный северо-американскими колонистами и возвращенный ими так же неохотно, как Мадрас Дюплэ. Этот обмен, в самом деле, иллюстрирует заявление Наполеона, что он отвоюет Пондишери на берегах Вислы; но, хотя превосходство Англии на море сделало Луисбург в ее руках гораздо более сильным пунктом, чем Мадрас или любая другая позиция в Индии, находившаяся в руках французов, выгода обмена была решительно на стороне Великобритании. Английские колонисты не были людьми, которые могли удовольствоваться этим образом действий; но они знали морскую силу Англии и то, что сами они были способны повторить однажды проделанное ими в каком-либо пункте, отстоящем недалеко от их берегов. Они поняли положение вещей. Не то было с Мадрасом. Как глубоко должно было быть удивление туземных князей при возвращении его англичанам и как вредно отразился на авторитете Дюплэ тот факт, что в самый час победы они увидели его вынужденным покинуть свою добычу под действием силы, которую они не могли понять. Эти туземные князьки были вполне правы: таинственная сила, которую они узнавали по результатам ее действия, хотя она оставалась для них невидимой, заключалась не в том или другом человеке – короле или государственном деятеле, но в том господстве над морем, которое, как это знало французское правительство, отнимало надежду удержать эту отдаленную колонию вопреки флотам Англии. Дюплэ и сам не видел этого, ибо в течение еще нескольких лет он продолжал строить свое здание на песке восточных интриг и связей, тщетно надеясь, что оно сможет выдержать бури, которые должны были обрушиться на него.

Аахенский договор, закончивший эту всеобщую войну, был подписан 30 апреля 1748 г. Англией, Францией и Голландией, а в октябре того же года и всеми другими державами. За исключением того, что некоторые части были отторгнуты от Австрийской империи, – Силезия в пользу Пруссии, Парма в пользу инфанта Филиппа Испанского и часть итальянской территории к востоку от Пьемонта в пользу короля Сардинии, – условия мира в основном сводились к восстановлению довоенного положения. Возможно, что ни одна другая война не оканчивалась возвращением воевавших наций в положение, почти тождественное с тем, при каком они начали борьбу, после такого множества великих событий и такой большой потери крови и денег.

Действительно, если мы посмотрим на Францию, Англию и Испанию, то вопрос об австрийском наследстве, возникший вскоре после разрыва между двумя последними державами, совершенно отвратил военные действия от их истинного направления, и разрешение споров, которые касались этих стран гораздо ближе, чем восшествие на престол Марии-Терезии, оказалось отсроченным на целых пятнадцать лет. Видя несчастье своего старого врага – Австрийского дома, Франция легко увлеклась возобновлением нападений на него, а Англия была столь же легко увлечена противодействием попыткам Франции приобрести влияние или даже диктатуру в германских делах, – образ действий, которому способствовали германские интересы короля. Могут спросить, что соответствовало правильной политике Франции: направить ли войну в сердце Австрийской империи, через Рейн и Германию, или, как она сделала это в конце концов, перенести военные действия на отдаленные владения в Нидерландах? В первом случае она опиралась на дружественную территорию в Баварии и подавала руку Пруссии, военная сила которой впервые дала себя почувствовать. С другой стороны, в Нидерландах, куда позднее переместился главный театр военных действий, Франция наносила поражение не только Австрии, но также и морским державам, всегда ревниво относившимся к ее вторжению туда. Последние были душой войны против нее, уплачивая субсидии прочим ее врагам, нанося убытки ее торговле и торговле Испании. Бедствия Франции были приписаны Людовиком XV королю Испании, как заставившему его заключить мир; и очевидно, что велики должны были быть страдания его страны, если они заставили его согласиться на такие легкие для противников условия мира, когда он уже держал в руках Нидерланды и часть самой Голландии. Но хотя он действовал с таким успехом на континенте, флот его был уничтожен, а пути сообщения с колониями перерезаны; и если можно сомневаться, что французское правительство того времени лелеяло такие колониальные планы, какие приписывались ему некоторыми историками, то несомненно, что французская торговля терпела огромные убытки.

Хотя положение Франции побуждало ее заключить мир, но и Англия в 1747 г. обнаружила, что споры о торговле в испанской Америке и неудачные действия ее флота вовлекли ее в континентальную войну, в которой она претерпела большие бедствия, наделала около 80 миллионов фунтов стерлингов долгу и увидела свою союзницу Голландию на пороге неприятельского вторжения. Самый мир был подписан под давлением угрозы французского посланника, что малейшее промедление послужит для Франции сигналом разрушить укрепления занятых ею городов и тотчас же начать вторжение. В то время как ее собственные ресурсы истощались, разоренная Голландия искала возможности сделать у нас заем. «Деньги, – читаем мы, – никогда не были так дороги в городе и не могли быть заняты даже из двенадцати процентов». Поэтому, если бы Франция в то время имела флот, способный состязаться с английским, хотя бы несколько и уступающий ему по силе, то, наложив уже лапу на Нидерланды и Маастрихт, она смогла бы настоять на предложенных ею условиях. С другой стороны, Англия, хотя и припертая к стенке на континенте, сумела добиться мира на равных условиях только вследствие того, что господство на море принадлежало ее флоту.

Торговля всех трех наций пострадала ужасно, но призовой баланс был активным для Великобритании, и актив этот составлял 2 миллиона фунтов стерлингов. Иными словами, общие потери французской и испанской торговли в течение войны определялись 3434 судами, а английской – 3238 судами; но при рассмотрении этих данных не следует забывать соотношения между размерами торгового флота этих трех наций. Тысяча судов составляла значительно большую часть французского флота, чем английского, и являлась гораздо более тяжелой потерей для первого, чем для второго.

«После поражения эскадры л’Этендюэра, – говорит французский писатель, – французский флот не появлялся в море. Двадцать два линейных корабля составляли весь флот Франции, который за шестьдесят лет до того имел их сто двадцать. Каперы захватывали мало призов; повсюду преследуемые, беззащитные, они почти все сделались добычей англичан. Британские морские силы, не имея соперника, беспрепятственно бороздили море. За один год англичане захватили на французских торговых судах добычу в 7 миллионов фунтов стерлингов. Тем не менее эта морская сила, которая смогла бы захватить французские и испанские колонии, сделала мало завоеваний, за недостатком единства и упорства в достижении поставленной цели»[91].

Резюмируя все изложенное, можно сказать, что Франция принуждена была отдать назад свои завоевания за недостатком флота, а Англия спасла свое положение своею морскою силою, хотя и не сумела употребить ее наилучшим образом.

Глава VIII. Семилетняя война (1756–1763). – Подавляющая сила Англии и завоевания ее на морях, в Северной Америке, Европе и в Ост– и Вест-Индии. – Морские сражения: Бинга (Byng) при Менорке, Гауке и Конфланса (Confans), Покока и Д’аше (Рососк and D’aché) в Ост-Индии

Настойчивость, с какою жаждали мира главные участники войны за австрийское наследство, возможно, объясняет пренебрежение к достижению твердого и окончательного соглашения по многим из важнейших вопросов, и особенно по поводу тех самых споров, из-за которых началась война между Англией и Испанией. Казалось, будто державы боялись обсуждать как следует дела, которые заключали зародыши будущих ссор, дабы это обсуждение не продлило происходившей тогда войны. Англия заключила мир, потому что в ином случае падение Голландии было бы неизбежно, а не потому, что она добилась выполнения своих требований к Испании, предъявленных в 1739 г., или отказалась от них. Вопрос о праве непрерывной навигации в вест-индских морях, свободной от всяких обысков, остался неразрешенным, так же как и другие, связанные с ним дела. И не только это, но и границы между английскими и французскими колониями в долине Огайо, по направлению к Канаде, и на обращенной к материку стороне Ново-Шотландского полуострова остались столь же неопределенными, как были раньше. Было ясно, что мир не мог продолжаться долго; и если Англия и спасла им Голландию, то она отказалась от контроля над морем, который завоевала во время войны. Истинный характер борьбы, скрытый на время континентальной войной, был раскрыт так называемым миром; хотя формально и законченный, конфликт, в сущности, продолжался во всех частях света.

В Индии Дюплэ, не будучи больше в состоянии нападать на англичан открыто, старался подкопаться под их силу с помощью описанной уже выше политики. Искусно вмешиваясь в ссоры окружавших его владетельных князей и раздвигая этим границы своего могущества, он быстрыми шагами дошел к 1751 г. до контроля над южною оконечностью Индии, – страною почти столь же большою, как и сама Франция. Получив титул набоба, он занял теперь место среди туземных князей. «Политика чисто торговая была в его глазах заблуждением; для него не было среднего пути между завоеванием и эвакуацией страны». В течение того же года дальнейшие успехи распространили власть французов на обширные области к северу и востоку, обнимавшие весь берег Ориссы, и сделали Дюплэ правителем трети Индии. Для прославления своих триумфов, а также, возможно, в соответствии со своей политикой воздействия на туземные умы, он основал теперь город и установил столб, на котором была высечена история его успехов. Но эти деяния его причинили директорам компаний только беспокойство; вместо подкреплений, которых он просил у них, они посылали ему увещания сохранять мир. Около этого времени Роберт Клайв, тогда еще только двадцатишестилетний молодой человек, начал проявлять свой гений. Успехи Дюплэ и его союзников стали перемежаться с неудачами; англичане, под главным руководством Клайва, стали поддерживать туземных противников Франции: компания во Франции была мало заинтересована в политических планах Дюплэ и встревожена отсутствием дивидендов. В Лондоне открылись переговоры для улажения затруднений, и Дюплэ был вызван домой; английское правительство, говорят, поставило это отозвание непременным условием длительного мира. В 1754 г., через два дня после отъезда Дюплэ, его преемник подписал с английским губернатором договор, представлявший собой полный отказ от политики Дюплэ и содержавший условие, что ни та, ни другая компания не будут вмешиваться во внутреннюю политику Индии и что все владения, приобретенные во время войны в Карнатике, будут возвращены Моголу. Франция уступила территорию и население целой империи, и французские историки заклеймили эти уступки эпитетом позорных… Но как могла быть эта страна удержана французами в своей власти, когда английский флот отрезал доступ к ней подкреплениям, ожидавшимся ими с таким нетерпением.

В Северной Америке за обнародованием мира последовало возобновление агитации, которая возникла из глубокого сознания и острого понимания положения колонистов и местных властей обеих сторон. Американцы стремились к своим целям со всем упорством этой расы. «Нет покоя для наших тринадцати колоний, – писал Франклин, – пока французы владеют Канадой». Обоюдные притязания на центральную незаселенную область, которую с достаточной точностью можно назвать долиной Огайо, влекли за собой, в случае успеха англичан, отделение Канады от Луизианы в военном отношении; с другой стороны, занятие ее французами, соединив окраины их признанных владений, заперло бы английских колонистов между Аллеганскими горами и морем. Но в то время как местные французы достаточно ясно видели приближение конфликта и весьма невыгодное для Канады неравенство в численности и силе флота, правительство метрополии было слепо и не понимало ни значения своей колонии, ни того факта, что за обладание ею нужно было сражаться; при этом характер и свойства французских колонистов, неискусных в политической деятельности и непривычных к принятию и проведению направленных к защите собственных интересов, не могли исправить результатов пренебрежения к ним метрополии. Отеческая, централизующая система французского правительства приучила колонистов полагаться на метрополию, но затем оно перестало заботиться о них. Губернаторы Канады того времени действовали как заботливые и способные военные люди, делая, что могли, для устранения дефектов и недостатков; возможно даже, что их деятельность была более последовательна и планомерна, чем деятельность английских губернаторов; но при беспечности правительств обеих метрополий ничто, в конце концов, не могло заменить способности английских колонистов самим заботиться о своих нуждах. Странно и забавно читать противоречивые утверждения английских и французских историков о целях и намерениях государственных деятелей противоположных лагерей в те годы, когда послышались первые раскаты грома; простая истина заключается, видимо, в том, что столкновение было неизбежно, но что оба правительства были бы рады избежать его. Границы могли быть неопределенными, но английские колонисты не были такими.

Французские губернаторы учредили всюду, где могли, посты на спорной территории, и именно в ходе дискуссии об одном из них в 1754 г. впервые появляется в истории имя Вашингтона. Другие недоразумения произошли в Новой Шотландии, и оба правительства начали пробуждаться. В 1755 г. состоялась неудачная экспедиция Брэддока (Braddock) против форта Дюкен (Duquesne) – ныне Питтсбург, – где Вашингтон сдался за год перед этим. Позднее в том же году произошло другое столкновение между английскими и французскими колонистами, близ озера Георга. Хотя экспедиция Брэддока отправилась первой, французское правительство также не бездействовало. В мае того же года большая эскадра военных кораблей, вооруженных большею частью en fûte[92], отплыла из Бреста в Канаду с тремя тысячами войск и с новым губернатором де Водрэем (de Vaudreuil). Адмирал Боскауэн уже предупредил этот флот и ожидал его близ устья реки Св. Лаврентия. Открытой войны еще не было, и французы несомненно были вправе послать гарнизон в свои собственные колонии; но Боскауэну было приказано остановить их. Туман, рассеявший французскую эскадру, одновременно прикрывал ее в плавании, однако английский флот заметил два французских корабля и захватил их 8 июня 1755 г. Как только весть об этом достигла Европы, французский посланник в Лондоне был отозван оттуда; но объявления войны все еще не последовало. В июне сэр Эдуард Гауке был послан в море с приказанием крейсировать между Уэссаном (Ushant) и мысом Финистерре и стараться захватить всякий французский линейный корабль, какой он только увидит в море. В августе месяце к этому было прибавлено приказание захватывать при каждом возможном случае французские корабли всякого рода – военные, катера и торговые – и отсылать их в английские порты. До конца года было захвачено триста торговых судов, оцененных в шесть миллионов долларов, а в английском плену находилось шесть тысяч французских матросов – число, почти достаточное для укомплектования десяти линейных кораблей. Все это было сделано, пока еще существовал номинальный мир. Война была объявлена лишь шесть месяцев спустя.

Франция все еще, казалось, шла на уступки, но на самом деле она выжидала удобного момента и тщательно готовилась к нанесению жестокого удара, для чего имела полное основание. Небольшие отряды или эскадры кораблей продолжали посылаться в Вест-Индию и Канаду, в то время как на Брестской верфи делались шумные приготовления, а к берегам Канала стягивались войска. Англия увидела, что ей угрожает вторжение – угроза, к которой народ ее был всегда особенно чувствителен. Тогдашнее правительство, в лучшем случае слабое, было особенно неспособно для ведения войны и легко терялось перед действительной опасностью. Кроме того, Англия была озабочена, как всегда в начале войны, не только многочисленностью пунктов, которые она должна была защищать вдобавок к своей торговле, но также и отсутствием большого числа матросов, рассеянных на торговых судах по всему свету. Средиземноморские интересы поэтому были оставлены без внимания; и Франция, произведя шумные демонстрации на Канале, спокойно снарядила в Тулоне двенадцать линейных кораблей, которые отплыли 10 апреля 1756 г., под командой адмирала Ля Галиссоньера (La Galissonière), конвоируя сто пятьдесят транспортов с пятнадцатью тысячами войска, под начальством герцога Ришелье. Неделю спустя армия была благополучно высажена на Менорке и осадила Порт-Маон, флот же блокировал гавань.

Все это было совершенным сюрпризом для Англии, ибо хотя у ее правительства и возникли, наконец, подозрения, действия его оказались запоздалыми. Гарнизон, не успевший получить подкрепления, насчитывал едва три тысячи человек, из которых тридцать пять офицеров, в том числе губернатор и полковники всех полков, отсутствовали, находясь в отпуске. Адмирал Бинг (Byng) отплыл из Портсмута с десятью линейными кораблями только за три дня до того, как французская эскадра вышла из Тулона. Шесть недель спустя, когда он был уже близ Порт-Маона, его флот увеличился до тринадцати линейных кораблей, и с ним было четыре тысячи солдат. Но было уже поздно: серьезная брешь была пробита в стенах крепости за неделю до того. Когда английский флот появился в виду ее, Галиссоньер уже приготовился встретить его и загородить вход в гавань.

Последовавшее затем сражение всецело обязано своей исторической славой необычайному и трагическому событию, явившемуся его следствием. В противоположность сражению Мэтьюза при Тулоне, оно содержит и некоторые тактические уроки, впрочем, приложимые главным образом к устарелым условиям войны под парусами; но оно особенно связано с Тулонским сражением тем влиянием, которое оказал на дух несчастного Бинга приговор суда над Мэтьюзом. В ходе сражения он неоднократно намекал на осуждение адмирала за выход из линии, и последнее, кажется, оправдывало в его глазах, если не определяло, собственное поведение. Ограничиваясь кратким изложением дела, достаточно сказать, что враждебные флоты, завидев друг друга утром 20 мая, оказались после ряда маневров на левом галсе, при восточном ветре, держа к югу, – французский флот под ветром, между английским и гаванью. Бинг спустился в кильватерной колонне, а французы остались в бейдевинде, так что, когда первый дал сигнал начать сражение, линии, образованные флотами, были не параллельны, а сходились между собою под углом от 30 до 40 градусов (план VIIa, А, А). Атака, которую Бинг, по собственному признанию, рассчитывал произвести по принципу – корабль против противоположного корабля в неприятельской линии, – трудно выполнимая при любых обстоятельствах, была теперь еще особенно затруднена тем, что расстояние между враждебными арьергардами было значительно больше, чем между авангардами, так что вся его линия не могла вступить в сражение в один и тот же момент. Когда был дан сигнал, то во исполнение его авангардные корабли спустились и близко подошли к французским, почти касаясь носом их бортов (B, В), и, следовательно, пожертвовали в значительной степени возможностью действия своей артиллерии. Они приняли на себя три губительных залпа, серьезно повредившие их. Шестой английский корабль, считая от авангарда, потерял под огнем противника свою фок-мачту, вышел на ветер и подался назад, задержав авангард линии и обойдя его. Теперь для Бинга, начавшего сражение, без сомнения, настало время подать пример и спуститься на неприятеля точно так, как сделал это Фаррагут при Мобиле, когда его линия была расстроена остановкой шедшего впереди него корабля; но, по свидетельству флаг-капитана, приговор над Мэтьюзом помешал ему поступить так. «Вы видите, капитан Гардинер, что сигнал держаться в линии уже дан и что я впереди кораблей Louise и Trident [которые должны были бы быть впереди него]. Не захотите же вы, чтобы я, адмирал флота, вышел по линии как будто для того, чтобы схватиться с одним только кораблем. Несчастье Мэтьюза состояло в том, что он не удержал своих сил вместе, я должен стараться избегать этой ошибки». Дело, таким образом, становилось совершенно нерешительным; английский авангард был отделен от арьергарда и вынес всю тяжесть сражений (С). Один французский авторитет упрекает Галиссоньера в том, что он не вышел на ветер неприятельского авангарда, чтобы сокрушить его. Другой говорит, что он приказал выполнить этот маневр, но что последний не мог быть исполнен вследствие повреждения такелажа; это, впрочем, кажется невероятным, так как единственное повреждение этого рода, понесенное французской эскадрой, состояло в потере одного марса-рея, тогда как англичане пострадали весьма сильно. Истинная причина указана, вероятно, одним из французских военно-морских авторитетов, который говорит, что Галиссоньер считал поддержку сухопутной атаки Маона равносильной уничтожению английского флота, для которого ему пришлось бы подвергнуть риску свой собственный. «Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения континентального завоевания или сохранения его, может быть, и более блестящей, но менее существенной славе захвата нескольких неприятельских кораблей, и через это более приближался к истинной цели, поставленной войной»[93]. Справедливость этого заключения зависит от взгляда на истинную цель морской войны. Если она состоит только в обеспечении одной или нескольких позиций на берегу, то флот делается лишь одним из видов оружия армии и, согласно этому, подчиняет ей свои действия; но если истинная цель морской войны заключается в достижении преобладания над флотом неприятеля и в завоевании господства над морем, то тогда враждебные корабли и флоты становятся истинными объектами для нападения при любых обстоятельствах. Морог, видимо, отчасти понимал это, когда писал, что в море нет поля сражения, которое надо удерживать, и нет крепостей, которые надо брать. Если морская война есть война позиционная, то действия флота должны быть подчинены атаке и обороне этих позиций; если же ее цель состоит в том, чтобы сломить силу неприятеля на море, перерезая его коммуникации с остальными его владениями, истощая источники его торгового богатства и делая возможной блокаду его портов, тогда предметом атаки должны быть его организованные силы на воде, короче говоря, его флот. Именно этому последнему направлению своих действий, по какой бы причине оно ни было принято, обязана Англия приобретением ею господства над морем, которое заставило неприятеля возвратить ей Менорку в конце этой войны. Франция же обязана принятию ею первого взгляда на морскую войну недостаточным престижем ее флота. Возьмем для примера хотя бы тот же случай с Меноркой: если бы Галиссоньер был разбит, то Ришелье и пятнадцать тысяч его войск были бы потеряны для Франции, запертые на Менорке, подобно тому как испанцы в 1718 г. были заперты в Сицилии. Французский флот поэтому обеспечил занятие острова; но министерство и общество так мало сознавали это, что один французский морской офицер говорит нам: «Может показаться невероятным, что после славного дела при Маоне морской министр, вместо того чтобы поддаться порыву просвещенного патриотизма и воспользоваться импульсом, который эта победа дала Франции для восстановления флота, нашел более целесообразным продать корабли и такелаж, которые еще оставались в наших портах. Мы скоро увидим печальные последствия этого трусливого поведения наших государственных деятелей»[94]. Слава и победа тут не очень заметны, но вполне вероятно, что если бы французский адмирал меньше думал о Маоне и воспользовался бы большим преимуществом, данным ему судьбой для захвата или потопления четырех или пяти неприятельских кораблей, то французский народ раньше бы проникся к флоту тем энтузиазмом, который он проявил слишком поздно – в 1760 г. В течение остальной части этой войны французские флоты, за исключением действовавших в Ост-Индии, появляются только как преследуемые. Образ действий, навязанный французскому флоту, соответствовал, однако, общей политике французского правительства, и Джон Клерк был, вероятно, прав, говоря, что в этом сражении при Менорке проявилась тактика, слишком определенная для того, чтобы можно было считать ее случайной, – тактика оборонительная как по самой сущности своей, так и по целям[95]. Заняв подветренное положение, французский адмирал не только прикрыл Маон, но избрал хорошую оборонительную позицию, возлагая на своего противника необходимость атаки и связанного с ней риска. Клерк приводит, очевидно, достаточные доказательства того, что французские головные корабли, причинив большой урон нападавшим на них судам, хитроумно вышли из боя, чтобы этим заставить последних снова атаковать их с теми же результатами. Та же самая тактика неоднократно применялась в течение американской войны двадцать лет спустя, примерно, с одинаковым успехом; и это настолько очевидно, что, хотя формальное признание этой политики отсутствует, мы все-таки можем заключить, что осторожность, экономия, оборонительная война оставались постоянной целью французских властей, основывавшихся, без сомнения, на доводах, высказанных адмиралом их флота Гривелем (Grivel):

«Если происходит борьба между двумя морскими державами, то та, которая имеет меньшее число кораблей, должна всегда избегать столкновений с сомнительным исходом; ее флот не должен подвергать себя никакому риску кроме того, который прямо необходим для исполнения его назначения; он должен избегать сражения маневрированием, а в худшем случае, если будет вынужден сражаться, обеспечить себе благоприятные условия. Положение, которое надлежит занять, зависит, в основном, от силы противника. Мы не устанем повторять, что в зависимости от того, с превосходящей ее или с уступающей ей силой имеет дело Франция, она должна соответственно следовать двум различным стратегиям, радикально противоположным и по средствам и по целям: стратегии большой войны или стратегии крейсерской войны».

Такое формальное заявление высокопоставленного офицера должно быть принято с уважением, тем более что оно выражает твердую политику, проводившуюся великой и воинственной нацией; тем не менее позволительно спросить, может ли быть таким образом достигнута морская сила, достойная этого названия. Логически из занятой им позиции вытекает, что сражении между равными силами следует избегать потому, что значение потерь относительно больше для французов, чем для англичан. «Действительно, – говорит Раматюэль, поддерживая французскую политику, – что значит для Англии потеря нескольких кораблей?» Но следующим неизбежным шагом в этой аргументации является вывод, что лучше вовсе не встречать неприятеля. Как говорит другой знаменитый французский моряк[96], уже цитированный выше, французы считали несчастьем встречу своих кораблей с неприятелем; когда же такая встреча происходила, они были обязаны избегать сражения, если возможно было сделать это с честью. Они имели конечные цели большей важности, чем сражение с флотом неприятеля. По такому пути нельзя настойчиво следовать в течение многих лет без того, чтобы это не отразилось на духе и характере офицеров; и именно этот путь привел к тому, что храбрейший из офицеров, когда-либо командовавших флотами, граф де Грасс упустил в 1782 г. случай разбить английскую эскадру под командой Роднея (Rodney): 9 апреля упомянутого года, когда де Грасс был преследуем англичанами между Наветренными островами, случилось так, что шестнадцать английских кораблей оказались у него под ветром, тогда как главные силы флота заштилели у Доминика. Хотя и будучи значительно сильнее этих отделившихся кораблей, де Грасс в течение тех часов, пока продолжалось это положение вещей, ограничивался только обстрелом их орудиями своего авангарда с дальней дистанции, и его действия были оправданы разбиравшим их военным судом, в составе которого было много несомненно выдающихся высших офицеров, «как акт благоразумия со стороны адмирала, предписанный ему конечными задачами его крейсерства». Знаменательно, что три дня спустя он был разбит флотом, атаковать который упустил случай при выгодных для себя условиях, и вместе с ним погибли и все конечные цели его крейсерства.

Но возвратимся теперь к Менорке. После сражения 20 мая Бинг созвал военный совет, который решил, что ничего больше нельзя сделать и что английский флот должен идти к Гибралтару для защиты его от атаки. У Гибралтара Бинг был сменен адмиралом Гауке и послан на родину, где был отдан под суд. Военный суд хотя и совершенно оправдал Бинга от обвинения в трусости или измене, признал его виновным в том, что он не сделал всего, что было в его силах, для поражения французского флота или для освобождения гарнизона в Маоне; и так как военный устав предусматривал за такое преступление одну только смертную казнь, то суд счел себя обязанным приговорить его к смерти. Король отказал в помиловании, и Бинг был расстрелян.

Экспедиция против Менорки вышла из Тулона, когда существовал еще номинальный мир. 17 мая, за три дня до сражения Бинга, Англия объявила войну; Франция ответила на нее 20 июня. 28-го Порт-Маон сдался, и Менорка перешла в руки Франции.

Характер распри между двумя нациями и той арены, на которой она разыгралась, достаточно ясно предопределял театр военных действий, и мы могли бы законно ожидать начала морской войны, ознаменованной крупными морскими сражениями и сопровождавшейся большими изменениями в колониальных и иностранных владениях обеих держав. Но из них одна Англия поняла истину; Франция опять отвернулась от моря, по причинам, которые будут вкратце изложены. Ее флоты едва появлялись в море; и теряя контроль над ним, она отдавала противнику одну за другой свои колонии, а с ними и все надежды в Индии. Позднее, в ходе этой борьбы, она привлекла на свою сторону Испанию, но как будто только для того, чтобы увлечь эту страну в пропасть, вслед за собой. С другой стороны, Англия, обороняемая и питаемая морем, повсюду с триумфом бороздила его. Обеспечив свою безопасность и процветание, она поддерживала своими деньгами врагов Франции. К концу Семилетней войны королевство Великобритания сделалось Британской империей.

Нельзя с уверенностью утверждать, что Франция смогла бы успешно состязаться с Англией на море без союзника. В 1756 г. французский флот имел шестьдесят три линейных корабля, из которых сорок пять были в хорошем состоянии; но и для них недоставало артиллерии и другого оборудования. У Испании было сорок шесть военных кораблей; но на основании предшествовавших и последующих деяний испанского флота позволительно сомневаться, чтобы «ценность» его соответствовала такой численности. Англия в это время имела сто тридцать военных кораблей; четыре года спустя сто двадцать из них фактически находились в море. Конечно, когда нация допускает, что превосходство сил неприятеля над ее силами – на суше или на море – делается так велико, как это случилось теперь с Францией, то она не может надеяться на успех. Однако, несмотря на это, вначале она добилась ряда преимуществ. За завоеванием Менорки последовало в ноябре того же года приобретение Корсики. Генуэзская республика сдала Франции все укрепленные гавани острова. Владея Тулоном, Корсикою и Порт-Маоном, она имела теперь сильные позиции на Средиземном море. В Канаде операции французов под начальством Монткальма (Montcalm) в 1756 г. были успешны, несмотря на численное превосходство англичан. В то же время удачные атаки одного туземного князя в Индии отняли от Англии Калькутту и тем дали лишний шанс французам.

Еще и другой инцидент способствовал укреплению французских позиций на океане. Голландия обещала Франции не возобновлять своего союза с Англией и оставаться нейтральной. Англия, в отместку за это, объявила «все порты Франции блокированными и все суда, направлявшиеся в эти порты, подлежащими захвату». Такое грубое нарушение права нейтральных стран может быть предпринято только нацией, которая чувствует, что ей нечего бояться их выступления против нее. Порожденная сознанием силы агрессивность, которая характеризовала Англию, могла быть использована Францией для привлечения на свою сторону Испании, а возможно, и некоторых других государств.

Но вместо того чтобы сосредоточить все силы против Англии, Франция начала другую континентальную войну, – на этот раз с новым и необычным для нее союзником. Императрица Австрии, играя на религиозных предрассудках короля и на раздражении его любовницы, которая была уязвлена сарказмами, расточавшимися против нее Фридрихом Великим, склонила Францию к союзу с Австрией против Пруссии. К этому союзу впоследствии присоединились Россия, Швеция и Польша. Императрица настаивала на том, чтобы обе римско-католические державы соединились для отнятия Силезии от протестантского короля, и выразила свою готовность уступить Франции часть своих владений в Нидерландах, которых последняя не переставала желать.

Фридрих Великий, узнав о замышлявшейся против него комбинации, не стал ждать ее развития, а привел свои армии в движение и вторгнулся в Саксонию, правитель которой был также и королем Польши.

Это событие, разыгравшееся в октябре 1756 г., явилось началом Семилетней войны, отвлекшей, подобно войне за австрийское наследство, хотя и не в такой степени, некоторых из участников ее от первоначальной причины разногласий. Но в то время как Франция, уже ввязавшись в крупную ссору со своим соседом за Каналом, без всякой необходимости вступала в другую борьбу, с целью возвышения той Австрийской империи, которую более мудрая политика долго стремилась унизить, Англия на этот раз ясно видела, где лежат ее истинные интересы. Сделав континентальную войну чисто вспомогательной, она обратила свои усилия на море и на колонии, поддерживая в то же время Фридриха и деньгами и сердечной симпатией в войне за оборону его королевства, которая так серьезно отвлекала и разделяла силы Франции. Таким образом, Англия, в сущности, вела только одну войну. В том же году ведение последней было передано из рук слабого министерства в руки смелого и энергичного Вильяма Питта, который удержался на своем посту до 1761 г., когда достижение целей войны было фактически уже обеспечено.

При нападении на Канаду были избраны два главных направления – через озеро Шамплэн и через залив Св. Лаврентия. Первое было целиком внутренним и, как таковое, не касается нашего предмета. В 1757 г. не удалась попытка захвата Луисбурга, так как английский адмирал не захотел дать сражение шестнадцати линейным кораблям, которых он нашел здесь, со своими пятнадцатью, которые были сделаны, как говорил он, «из худшего материала». Был ли он прав или нет, но негодование, поднявшееся в Англии, ясно указывает на различие политики, лежавшей в основе действий французского и английского правительств. В следующем году более смелый адмирал Боскауэн был послан туда с двенадцатью тысячами войск, и справедливость требует сказать, что он нашел в порту только пять кораблей. Войска были высажены на берег, а флот прикрывал осаду со стороны моря, откуда только и могла прийти опасность, и перерезал единственно возможный путь для подвоза припасов осажденным. Остров сдался в 1758 г., открыв путь через залив Св. Лаврентия к сердцу Канады и дав англичанам новую базу для флота и для армии.

В следующем году была послана экспедиция против Квебека, под начальством Вульфе (Wolfe). Все его операции были основаны на флоте, который не только доставил его армию на место, но и передвигался вверх и вниз по реке, когда необходимы были ложные диверсии. Десант, который привел к решительному сражению, был произведен прямо с кораблей. Монкальм, искусство и решительность которого предотвратили нападения через озеро Шамплэн в течение двух предшествовавших лет, настойчиво требовал подкреплений; но в них было отказано военным министром, который отвечал, что англичане, по всей вероятности, перехватят их в пути и что чем больше войск пошлет в Канаду Франция, тем больше оснований будет иметь Англия для увеличения своих сил там.

Поэтому Монкальм, ввиду ожидавшегося им с уверенностью нападения на Квебек речным путем, был вынужден ослабить свое сопротивление на шамплэнском направлении; несмотря на это, англичане не пошли в этом году дальше берега озера, – их операции, хотя и серьезные, не отразились на результатах, достигнутых под Квебеком.

В 1760 г. Англия уже владела всем течением реки Св. Лаврентия от Луисбурга до Квебека и казалась прочно утвердившейся в этом районе. Но французский губернатор де Водрейль все еще держался в Монреале, и колонисты еще надеялись на помощь Франции.

Английский гарнизон в Квебеке, хотя и уступая численно силам канадцев, имел неблагоразумие выйти из города и встретить последних в открытом поле. Разбитый здесь, он преследовался неприятелем, который едва не ворвался в Квебек на плечах английских солдат и затем, осадив город, начал рыть траншеи. Однако несколько дней спустя появилась английская эскадра, и город был освобожден от осады. «Таким образом, – говорит старый английский историк флота, – неприятель увидел, что значит быть слабее на море, но если бы французские эскадры поднялись вверх по реке раньше английской, Квебек должен был бы пасть, совершенно отрезанный от своих. Маленький отряд французов, оставшийся в Монреале, был окружен тремя английскими армиями, подходившими одна через озеро Шамплэн, а другие – из Освего и из Квебека. Сдача Монреаля 8 сентября 1760 г. навсегда положила конец французскому владычеству в Канаде.

После того как Питт взял в свои руки бразды правления, счастье одинаково сопутствовало английскому оружию во всех частях света, за исключением только мелких неудач вначале. Не так было на континенте, где героизм и искусство Фридриха Великого с трудом выдерживали борьбу против Франции, Австрии и России. Однако ни трудности его положения, ни связанные с этим военные и политические комбинации не являются предметом нашего изучения. Морская сила не проявляется здесь прямо в своем воздействии на борьбу, но косвенно она давала себя знать двояко: во-первых, субсидиями, предоставлявшимися Англией Фридриху, в бережливых и искусных руках которого они значили так много; и, во-вторых, затруднениями, причинявшимися Франции нападениями Англии на ее колонии и морское побережье, уничтожением ее торговли и принуждением ее к денежным затратам на флот, которые, правда, были слишком малы и делались весьма неохотно. Уязвляемая постоянными ударами морской державы, Франция, вопреки слепоте и нежеланию своих правителей, была вынуждена, наконец, предпринять что-либо против нее. Поскольку флот ее был значительно слабее неприятельского и не мог бороться с последним во всех частях света, было правильно сосредоточиться на одном каком-нибудь объекте; таковым была избрана сама Великобритания, в которую задумано было вторжение. Это решение, о котором быстро догадалась устрашенная им английская нация, было причиной того, что морские операции сосредоточились на несколько лет около берегов Франции и в Канале. Прежде чем описывать их, полезно будет изложить общий план, каким руководствовалась Англия в использовании своей подавляющей морской силы.

Кроме уже описанных операций на Североамериканском континенте, этот план сводился к следующим четырем положениям:

1. Французские порты Атлантического побережья, особенно Брест, находились под постоянным наблюдением крупных сил, чтобы ни большие флоты, ни малые эскадры не могли выходить из них без боя.

2. Летучие эскадры предпринимали нападения на Атлантическое побережье и берега Канала, сопровождавшиеся по временам высадками небольших отрядов войск. Эти нападения, направление которых неприятель не мог предвидеть, имели главной целью принудить его держать наготове силы во многих пунктах и тем ослабить армию, действовавшую против короля Пруссии. Но следует заметить, что эта в общем совершенно правильная тактика не имела важных последствий, мало влияла на общий ход войны, и потому ниже не встретится особого упоминания о ней.

3. В Средиземном море и близ Гибралтара постоянно держался флот, чтобы воспрепятствовать Тулонскому флоту пройти в Атлантику. Но, кажется, не было сделано серьезной попытки прекратить сообщение между Францией и Меноркой. Действия средиземноморского флота, хотя и имевшего самостоятельное руководство, были вспомогательными по отношению к действиям флота атлантического.

4. Дальние экспедиции посылались против французских колоний на Вест-Индских островах и на побережье Африки, а в Ост-Индии находилась эскадра, которая обеспечивала господство над тамошними морями, поддерживала англичан на полуострове и перерезала коммуникации французов. Эти никогда не прерывавшиеся операции в отдаленных водах стали вестись в бо́льших размерах и с большей активностью после того, как уничтожение французского флота освободило англичан от страха вторжения, а необдуманное вступление Испании в войну (1762) дало предприимчивым англичанам возможность захватывать еще более богатую добычу.

Тесная блокада неприятельского флота в Бресте, которая в эту войну впервые поддерживалась систематически, может рассматриваться скорее как оборонительная, чем как наступательная операция, ибо, хотя англичане, конечно, имели намерение сразиться, когда к этому представится случай, главной целью блокады была нейтрализация наступательного оружия в руках неприятеля; уничтожение же этого оружия было в данном случае делом второстепенным. Неправильность этого замечания доказывается волной страха и гнева, охвативших Англию, когда вызванный необходимостью уход блокировавшего Брест флота в 1759 г. позволил французским кораблям уйти в море. Постоянная блокада французского флота в этой и в последовавших за нею войнах привела к тому, что в искусстве управления своими кораблями французы отставали от англичан, даже если флот их выглядел блестяще и по численности не уступал английскому. Положение Брестского порта было таково, что блокированный флот не мог выйти в море при сильных западных штормах, которые были опасны для блокировавших; последние поэтому имели обыкновение уходить тогда в Торбей или Плимут, в уверенности, что смогут возвратиться к месту блокады прежде, чем большой и плохо управлявшийся французский флот успеет значительно опередить их.

В конце 1758 г. Франция, удрученная сознанием неудач на континенте, обеспокоенная многочисленными английскими десантами на ее берега, которые были особенно докучливы в этом году, и убедившись, что с ее денежными ресурсами невозможно было вести одновременно и континентальную и морскую войны, решилась нанести удар по самой Англии. Ее торговля гибла, тогда как неприятельская расцветала. Лондонские купцы хвастались, что при управлении Питта торговля соединилась с войною и обогащалась ею[97]; и эта процветавшая торговля была также душою борьбы на суше через посредство денег, которые она расточала врагам Франции.

В это время Людовиком XV был призван к управлению новый министр, с умом деятельным и энергичным – Шуазель (Choiseul). С начала 1759 г. начались приготовления в портах океана и Канала. В Гавре, Дюнкерке, Бресте и Рошфоре строились плоскодонные суда для перевозки войск. Предполагалось посадить на них до пятидесяти тысяч человек для вторжения в Англию и высадить еще двенадцать тысяч в Шотландии. Снаряжены были две эскадры, – каждая значительной силы, – одна в Тулоне, другая в Бресте. Соединение обеих эскадр в Бресте должно было быть первым шагом великого предприятия.

Но здесь-то оно и потерпело крах вследствие обладания англичанами Гибралтаром и их превосходства на море. Кажется невероятным, что даже непреклонный и смелый Вильям Питт еще в 1757 г. предлагал сдать Испании сторожевую башню, с которой Англия наблюдает за водным путем из Средиземного моря в Атлантику, за помощь в деле отвоевания Менорки. К счастью для Англии, Испания отказалась. В 1759 г. адмирал Боскауэн командовал английским средиземноморским флотом. При атаке им французских фрегатов на Тулонских рейдах некоторые из его кораблей были так повреждены, что он отплыл со всей эскадрой в Гибралтар для необходимого ремонта; он, однако, обеспечил себя от неожиданности со стороны неприятеля, расставив через известные интервалы сторожевые фрегаты, обязав их заблаговременно известить его о приближении врага условными пушечными сигналами.

Воспользовавшись его отсутствием и в исполнение полученных приказаний, французский коммодор де ля Клю (de la Clue) вышел из Тулона с двенадцатью линейными кораблями 5 августа и 17 августа уже был в Гибралтарском проливе, при свежем восточном ветре, который быстро вынес корабли в Атлантику. Все, казалось, благоприятствовало французам, так как густой туман и наступившая ночь скрывали их корабли от береговых наблюдателей, не препятствуя им в то же время видеть друг друга, как вдруг в близком от них расстоянии вырисовался неожиданно английский фрегат. Завидев флот и зная, что это должен был быть неприятель, он направился к берегу и начал сигнальную стрельбу из орудий. Преследование было бесполезно; оставалось одно только – бегство. Надеясь избежать погони, которая, как он знал, должна была последовать, французский коммодор взял курс на WNW, в открытое море, погасив при этом огни; но по беспечности или вследствие измены (на последнее намекает один французский морской офицер) пять из двенадцати кораблей взяли курс на север и на следующее утро вошли в Кадикс, потеряв коммодора из виду. Де ла Клю был сильно озадачен и смущен, когда увидел на рассвете, что силы его настолько уменьшились. В восемь часов вдали показались паруса, и несколько минут он думал, что это были его недостававшие корабли. Но это были разведочные фрегаты флота Боскауэна, который в числе четырнадцати линейных кораблей спешил в погоню за неприятелем. Французы, построившись в сомкнутую линию, бежали; но их эскадренная скорость была, конечно, меньше скорости самого быстроходного из английских кораблей. Общее правило во всех погонях, в которых преследующий решительно сильнее преследуемого, – а именно, что строй нужно соблюдать лишь настолько, насколько это необходимо для удержания головных кораблей на такой дистанции, чтобы они могли прийти на помощь тихоходным и помешать противнику осилить их поодиночке, – было на этот раз хорошо понято в английском флоте, равно как и то, что теперь было как раз время для общей свалки (mêlée). Боскауэн действовал согласно этому. С другой стороны, арьергардный корабль французов благородно последовал примеру л’Этендюэра, спасшего свой конвой. Настигнутый в два часа головным английским кораблем и окруженный вскоре после того четырьмя другими, его капитан оказывал им в течение пяти часов отчаянное сопротивление, которым он мог надеяться не спасти себя, а лишь задержать неприятеля достаточно долго для того, чтобы лучшие ходоки французского флота сумели уйти. Он настолько успел в этом, что благодаря повреждениям, нанесенным неприятелю, и большей скорости упомянутых французских судов последние избежали в этот день сражения на близкой дистанции, которое могло бы окончиться только пленением их. Когда он спустил свой флаг, у него уже были сбиты все три стеньги; бизань-мачта упала немедленно после того, и корпус корабля уже настолько наполнился водою, что корабль с трудом держался на воде. Г-н де Сабран (de Sabran) – это имя достойно запоминания – получил одиннадцать ран при этом благородном сопротивлении, которым он так замечательно продемонстрировал обязанности и значение арьергарда в деле задержки преследования. В эту ночь два из французских кораблей успели отойти далеко на запад и таким образом ускользнули от неприятеля. Другие четыре по-прежнему продолжали свое бегство; на следующее утро коммодор, отчаявшись в спасении, направился к Португалии и посадил все свои корабли на мель между Лагосом и мысом С.-Винцент. Английский адмирал последовал за ними и атаковал их, захватив два и сжегши остальные, несмотря на нейтралитет Португалии. За это оскорбление Англия не дала никакого удовлетворения, кроме формальных извинений: Португалия была в слишком большой зависимости от Англии, чтобы последняя стала считаться с нею. Говоря об этом деле в письме к английскому посланнику в Португалии, Питт указал ему, что, успокаивая негодование португальского правительства, он не должен давать последнему повод предполагать, что ему будут отданы корабли или что отличившийся адмирал будет осужден[98].

Уничтожение, или рассеяние, тулонского флота остановило вторжение в Англию, хотя пять кораблей, укрывшихся в Кадиксе, оставались предметом беспокойства для сэра Эдуарда Гауке, который крейсировал перед Брестом. Шуазель, лишенный возможности достигнуть своей главной цели, все еще цеплялся за надежду на вторжение в Шотландию. Французский флот в Бресте, под командою маршала де Конфлана, – морского офицера, несмотря на его титул, – состоял из двадцати линейных кораблей, не считая фрегатов. Конфлан настаивал на том, что весь флот должен выйти в море. Морской министр полагал, напротив, что адмирал недостаточно искусный тактик для того, чтобы суметь задержать движение неприятеля и тем обеспечить благополучное прибытие конвоя к месту его назначения близ Клайда без риска решительного столкновения. Полагая поэтому, что должно состояться генеральное сражение, он предпочитал, чтобы оно имело место до отплытия войск, исходя из того, что в случае неудачного для французов исхода его конвой не будет принесен в жертву, а в случае победы путь для него будет расчищен. Транспорты были собраны не в Бресте, но в портах, лежащих к югу от него до самого устья Луары. Таким образом, французский флот вышел в море с намерением и даже с целью сразиться с неприятелем; но не легко увязать его последующее поведение ни с этой целью, ни с тщательно разработанными боевыми инструкциями[99], выпущенными адмиралом перед отплытием.

Около 5 или 6 ноября подул сильнейший западный ветер. Продержавшись против урагана в течение трех дней, Гауке наконец поднялся и вошел в Торбей, где пережидал ветер, держа свой флот наготове для отплытия при первой возможности. Тот же шторм задержал в Бресте уже находившиеся там корабли и дал возможность маленькой эскадре под начальством Бомпара (Bompart), которая ожидалась тогда из Вест-Индии, проскользнуть туда, пользуясь отсутствием Гауке. Конфлан готовился весьма деятельно. Распределив экипажи Бомпара между своими кораблями, которые были плохо укомплектованы, он 14-го числа вышел в море с восточным ветром и сейчас же взял курс на юг, льстя себя надеждой, что ушел от Гауке. Последний, однако, отбыл из Торбея 12-го; и хотя опять был отогнан ветром назад, вторично вышел в море 14-го, в тот же самый день, когда Конфлан оставил Брест. Он скоро достиг своего поста и узнал, что неприятель был замечен к югу от него идущим на восток; из этого он легко заключил, что Конфлан направляется в Квиберонскую бухту, и сообразно этому взял курс туда же, поставив все паруса. 19-го, около 11 часов вечера, французский адмирал установил, что находится в семидесяти милях на SWtW от Белль-Иля[100]; и так как задул свежий ветер с запада, то он пошел в том же направлении, убавив паруса; ветер между тем продолжал крепчать и отходить на WNW. На рассвете впереди показались несколько кораблей, в которых признали английскую эскадру коммодора Даффа (Duf), блокировавшего Квиберон. Был дан сигнал к погоне, и англичане обратились в бегство, разделившись на два отряда: один спустился по ветру, а другой круто взял к нему и пошел на юг. Большая часть французского флота осталась на своем прежнем курсе, идя за первым отрядом, т. е. к берегу; но один корабль поднялся вслед за вторым. Непосредственно после этого арьергардные французские корабли дали сигнал о том, что показались паруса на ветре, которые заметили также и с флагманского корабля. Это, очевидно, случилось примерно в то же время, когда разведывательный фрегат, шедший впереди английского флота, известил своего адмирала о появлении парусов под ветром. Усердие Гауке позволило ему нагнать Конфлана, который в своих официальных рапортах говорит, что считал невозможным, чтобы в соседстве с ним мог находиться неприятель с силами, превосходящими или хотя бы равными его собственным. Конфлан теперь приказал своему арьергарду взять к ветру для поддержки корабля, преследовавшего противника в направлении на юг и на восток. И почти сразу же удалось установить, что флот на ветре состоит из двадцати трех линейных кораблей (против двадцати одного французского), из которых некоторые были трехпалубными. После этого Конфлан немедленно отозвал ушедшие в погоню корабли и начал готовиться к сражению. Ему надлежало определить свой образ действий при обстоятельствах, которых он не предвидел. С WNW дул сильный ветер, и имелись все признаки того, что он еще усилится; французский флот находился недалеко от подветренного берега, а неприятель был гораздо многочисленнее его, ибо кроме двадцати трех линейных кораблей Гауке приходилось еще считаться с четырьмя 50-пушечными кораблями Даффа. Конфлан поэтому решил вести свою эскадру в Квиберонскую бухту, возлагая большие надежды на то, что Гауке, учтя неблагоприятные условия погоды, не осмелится последовать за ним в бухту, изобилующую мелями и банками и опоясанную рифами, которые мореплаватель редко видит без страха и никогда не минует без волнения. И вот среди таких грозных опасностей сорок четыре больших корабля были уже близки к тому, чтобы сразиться в хаотической свалке, ибо место было слишком тесно для маневрирования флотов. Конфлан утешал себя надеждой, что войдет в бухту первым и сможет подняться под защиту ее западного берега, заставив неприятеля, если бы тот все же последовал за ним, занять позицию между ним и берегом в шести милях в подветренном направлении. Ни одно из этих ожиданий не сбылось. При отступлении он занял место в голове своего флота, желая точно показать, чего именно он хотел, но это было весьма невыгодно для его репутации, так как ставило адмирала впереди бегущего флота. Гауке смело шел навстречу предстоявшим ему опасностям, размеры которых он, как искусный моряк, полностью сознавал; но он обладал спокойным темпераментом, был храбр и решителен и правильно оценивал риск, нисколько не умаляя и не преувеличивая его. Гауке не оставил нам своих соображений, но мы имеем все основания думать, что он смотрел на шедших впереди французов, как на лоцманов, и ожидал, что они первые сядут на мель, он полагался на дух и опытность своих офицеров, испытанных в суровой школе блокады, рассчитывая на превосходство их перед французскими; Гауке знал, что правительство и страна требовали, чтобы флот неприятеля не достиг благополучно другого дружественного порта. В тот самый день, когда он таким образом преследовал французов посреди опасностей и в условиях, которые сделали это морское сражение одним из самых драматических сражений, портрет его был предан в Англии сожжению за то, что он дал уйти французам.

Когда Конфлан, во главе своего флота, огибал Кардиналы, – так называются самые южные скалы у входа в Квиберонскую бухту, – головные английские корабли заставили французский арьергард вступить в сражение. Это был другой случай общей погони, закончившийся свалкой (mêlée), но в исключительно интересной и величественной обстановке штормового ветра, большого волнения, близости подветренного берега, большой скорости судов, зарифленных парусов и множества сражающихся кораблей. Один французский семидесятичетырехпушечный корабль, настигнутый многочисленными противниками, отважился открыть порты нижней палубы, и тогда вкатившиеся через них волны потопили корабль со всеми находившимися на нем людьми, кроме двадцати человек. Другой был потоплен огнем с флагманского корабля Гауке. Еще два корабля, один из которых нес вымпел коммодора, спустили флаги. Остальные были рассеяны. Семь бежали по направлению к северу и востоку и стали на якорь в устье маленькой реки Вилены (Vilaine), в которую успели войти в высокую воду двух приливов, – подвиг, никогда до тех пор не совершавшийся. Семь других кораблей, взяв на юг и восток, искали убежища в Рошфоре. Один из них, будучи сильно поврежден, сел на мель и погиб близ устья Луары. Флагманский корабль, носивший то же название, что и корабль Турвиля, сгоревший при Ля Хуге (Солнце короля), с наступлением ночи стал на якорь у Круазика, немного к северу от Луары, где простоял благополучно до рассвета. На следующее утро адмирал увидел себя одиноким и – возможно, слишком поспешно – выбросился на берег, чтобы не отдаться в руки англичан. Этот поступок осуждался французами несправедливо, так как Гауке никогда бы не позволил ему уйти. Большой французский флот был уничтожен, ибо четырнадцать кораблей, не взятых неприятелем и не потопленных, разделились, как мы видели, на два отряда; и те, которые вошли в Вилену, смогли постепенно выйти оттуда только в промежуток времени между пятнадцатью месяцами и двумя годами после сражения. Англичане потеряли два корабля, которые сели на мель (а) и были безнадежно разбиты; потери же их в сражении были очень незначительны. С наступлением ночи Гауке поставил свой флот и призы в положение, показанное на плане буквой b.

Вместе с поражением Брестского флота Франция лишилась какой бы то ни было возможности вторжения в Англию. Сражение 20 ноября 1759 г. было Трафальгаром этой войны; и хотя блокада остатков французского флота, стоявших в Вилене и Рошфоре, поддерживалась английским флотом, последний получил теперь полную возможность действовать против колоний Франции, а позднее против колоний Испании, причем в большем масштабе, чем когда-либо до тех пор. Год, видевший это большое морское сражение и падение Квебека, был также свидетелем взятия Гваделупы в Вест-Индии, Гори на западном берегу Африки и исчезновения с ост-индских морей французского флота после трех нерешительных сражений между коммодором д’Аше и адмиралом Пококом, что неизбежно должно было привести к падению французского могущества в Индии, которое затем никогда уже не возрождалось. В том же году умер король Испании, и ему наследовал брат его, принявший имя Карла III. Этот Карл был королем Неаполя как раз в то время, когда английский коммодор дал его правительству только один час для решения вопроса об отозвании неаполитанских войск из испанской армии. Он никогда не забывал этого унижения и принес с собою и на трон Испании нерасположение к Англии. Эти его чувства способствовали сближению Франции и Испании. Первым шагом Карла было предложение своего посредничества, но Питт был против этого. Глядя на Францию как на главного врага Англии, а на моря и на колонии как на главный источник силы и богатства, Питт желал теперь, когда Франция была разбита, ослабить ее совершенно на будущее время, как это было сделано в настоящем, и на развалинах ее прочнее утвердить величие Англии. Позднее он предложил некоторые условия, но влияние фаворитки Людовика, привязанной к императрице Австрии, заставило последнего настаивать на исключении Пруссии из переговоров, а Англия не согласилась на это. Да Питт, в действительности, и не был еще готов к миру. Год спустя, 25 октября 1760 г., Георг II умер, и влияние Питта начало падать, так как новый король был менее склонен к войне. В течение 1759 и 1760 гг. Фридрих Великий все еще продолжал смертоносную и разорительную войну своего маленького королевства против великих государств, ополчившихся на него. Был момент, когда дело его казалось так безнадежно, что он готов был на самоубийство; но продолжение им войны отвлекало значительные силы Франции от Англии и от моря.

Быстро приближался час для больших колониальных экспедиций, которые ознаменовали последний год войны триумфом морской силы Англии над объединившимися Францией и Испанией. Но сперва необходимо рассказать совершенно аналогичную историю влияния, оказанного морской силой на Индостанском полуострове.

Об отозвании Дюплэ и о совершенном отказе Франции от его политики, в результате чего обе ост-индские компании были уравнены в правах, уже говорилось. Однако условия этого договора 1754 г. полностью не выполнялись. Маркиз де Бюсси (de Bussy), храбрый и способный солдат, бывший помощник Дюплэ, совершенно согласный с его политикой и притязаниями, оставался в Декане – большой области на юге центральной части полуострова, где Дюплэ был некогда правителем. В 1756 г. возникли трения между англичанами и туземным князем в Бенгалии. Набоб этой провинции умер, и его преемник, молодой человек девятнадцати лет, атаковал Калькутту. Город сдался после недельного сопротивления, в июне месяце, и за взятием его последовала знаменитая трагедия, известная под именем калькуттской Черной Дыры. Вести об этом достигли Мадраса в августе месяце, и Клайв, имя которого уже упоминалось, отплыл туда с флотом адмирала Ватсона, после долгой и досадной проволочки. Флот вошел в реку в декабре месяце и появился перед Калькуттою в январе, когда она перешла опять в руки англичан так же легко, как была потеряна ими.

Набоб сильно разгневался и двинулся против англичан, послав в то же время приглашение французам в Чандернагоре присоединиться к нему. Хотя было известно о войне между Англией и Францией, но французская компания, вопреки опыту 1744 г., еще надеялась, что между нею и англичанами может быть сохранен мир. На приглашение набоба французы ответили отказом и одновременно заявили английской компании о своем нейтралитете; Клайв двинулся навстречу индийским силам и разбил их; набоб сразу запросил мира и стал искать союза с Англией, уступив всем ее требованиям, из-за которых он сначала совершил нападение на Калькутту. После некоторых размышлений его предложение было принято. Клайв и Ватсон обратились тогда против Чандернагора и принудили французское поселение к сдаче.

Набоб, который не хотел допустить этого, вошел в сношения с де Бюсси, находившимся в Декане. Клайв, имея точные сведения о различных интригах набоба, решил лишить его трона и организовал против него обширный заговор, в детали которого здесь нет нужды входить. В результате война разразилась снова, и Клайв, с тремя тысячами человек, треть которых были англичане, встретил набоба, стоявшего во главе пятнадцати тысяч всадников и тридцати пяти тысяч пехотинцев. Перевес неприятеля в артиллерии был почти так же велик. И вот, при таких неравных шансах, Клайв дал и выиграл сражение при Плесси (Plassey) 23 июня 1757 г. Этот день и принято считать днем основания Британской империи в Индии. За свержением набоба последовало возведение на бенгальский престол одного из участников заговора, который, будучи ставленником Англии, был полностью от нее зависим. Бенгалия, перешедшая таким образом под контроль Великобритании, была первым плодом, сорванным ею в Индии. «Клайв, – говорит один французский историк, – понял и применил систему Дюплэ».

Это правда. Но тем не менее можно сказать, что положенное таким образом основание никогда не было бы ни поддержано, ни увенчано зданием, если бы английская нация не обеспечила за собою господства над морем. Условия в Индии были таковы, что горсть европейцев под руководством энергичных и находчивых людей, – разделяя то, что собиралась завоевывать, и заключая выгодные союзы, – была способна сохранять свои позиции и даже больше, несмотря на огромное численное превосходство противника. Однако нельзя было допустить, чтобы там появились другие европейцы, кучка которых могла бы перетянуть колеблющуюся чашу весов на другую сторону. В то самое время, когда Клайв действовал в Бенгалии, Бюсси вторгся в Ориссу, захватил английские фактории и подчинил себе значительную часть побережья между Мадрасом и Калькуттой; между тем французская эскадра из девяти кораблей, бо́льшая часть которых, впрочем, принадлежала Ост-Индской компании и не представляла собой первоклассных военных кораблей, находилась на пути к Пондишери с двенадцатью сотнями регулярных солдат, что в те дни представляло для операций в Индии огромную европейскую армию.

Английские морские силы, находившиеся у берегов Индии, хотя численно и уступали приближавшейся французской эскадре, могли, однако, считаться примерно равной ей по боевым данным. Едва ли будет преувеличением сказать, что ближайшее будущее Индии было тогда еще неизвестно, и первые операции показали это.

Французская эскадра появилась близ Коромандельского берега, к югу от Пондишери, 26 апреля 1758 г. и 28-го стала на якорь перед английской базой, называвшейся фортом Св. Давида. Два корабля направились к Пондишери, так как на одном из них был новый губернатор, граф де Лалли (Lally), который спешил поскорее обосноваться в своей резиденции. Между тем английский адмирал Покок, получив сведения о появлении неприятеля и особенно боясь за эту базу, находился уже в пути и подошел к ней 29 апреля, прежде чем корабли с губернатором скрылись из виду. Французы сейчас же снялись с якоря и направились в море на левом галсе (план Va), курсом на северо-восток, так как ветер был юго-восточный, и дали сигналы, отзывавшие назад корабль и фрегат (а), которые сопровождали Лалли. Но по приказанию последнего на сигнал не было обращено внимания, что увеличило, если не породило вражду между губернатором и коммодором д’Аше, обусловившую неудачу французской кампании в Индии. Английский флот, построившись в линию на ветре, на том же галсе, что и французский, атаковал его обычным в то время путем и с обычными же результатами. По сигналу семь английских кораблей должны были одновременно спуститься для атаки восьми французских; и четыре головных корабля, в том числе адмиральский, вступили в бой в полном согласии; последние же три почему-то запоздали выполнить маневр; однако надо помнить, что в таких атаках подобное запаздывание почти всегда имело место. Французский коммодор, видя образовавшийся таким образом интервал между авангардом и арьергардом противника, составил план разделения их и дал своим кораблям сигнал повернуть все вдруг через фордевинд, но в своем нетерпении не дождался ответа. Положив немедленно руль на борт, он повернул через фордевинд, и этот маневр повторили один за другим арьергардные корабли, тогда как авангард остался на том же галсе. Английский адмирал, мнение которого заслуживает внимания, оценивает д’Аше выше, чем французские писатели, ибо описывает этот маневр следующим образом:

«В 4½ часа пополудни арьергард французской линии подошел весьма близко к флагманскому кораблю. Нашим трем арьергардным кораблям был дан сигнал сблизиться с противником. Вскоре после этого д’Аше разорвал линию и спустился в фордевинд; следовавший за ним корабль, который бо́льшую часть сражения держался за кормой Yarmouth (английский флагманский корабль), прошел тогда по борту его, дал залп и затем ушел в сторону; а несколькими минутами позже ушел также и неприятельский авангард».

Согласно этому описанию, которое отнюдь не противоречит описаниям французов, последние совершили маневр концентрации по отношению к главному английскому кораблю, продефилировав мимо него. Французы отправились теперь к своим двум отделившимся кораблям, тогда как участвовавшие в сражении английские суда не могли последовать за ними вследствие нанесенных им повреждений. Это сражение помешало английскому флоту освободить форт Св. Давида, который сдался французам 2 июня.

После этого эскадры противников, сделав необходимые исправления в соответствующих портах, снова встретились в августе месяце, причем второе сражение произошло почти при таких же обстоятельствах и во многих отношениях напоминает первое. Французский флагманский корабль встретился с рядом неприятных случайностей, которые заставили коммодора выйти из сражения; но изложение прочих причин его поведения в высшей степени важно для уяснения причин падения французского владычества в Индии. «Благоразумие, – говорит его отечественный писатель, – предписывало ему не продолжать сражения, из которого его корабли могли выйти не иначе, как с повреждениями, весьма трудно исправимыми в стране, где невозможно было пополнить запас жизненно необходимых материалов».

Возвратившись в Пондишери, д’Аше нашел, что, хотя повреждения рангоута и мачт на этот раз могли быть исправлены, стал ощущаться недостаток провианта и что корабли необходимо было проконопатить. Хотя ему были даны приказания оставаться около этих берегов до 15 октября, он воспользовался мнением военного совета, который решил, что корабли не могут оставаться там дольше, ибо в случае третьего сражения в Пондишери не останется больше ни такелажа, ни прочих материалов, – и, несмотря на протесты губернатора Лалли, отплыл 2 сентября в Иль-де-Франс. Известно, что скрытым побуждением к этому поступку д’Аше была вражда между ним и губернатором, с которым он постоянно ссорился. Лалли, лишенный помощи эскадры, обратил свое оружие внутрь страны, вместо того чтобы направить его против Мадраса.

Прибыв на острова, д’Аше застал там положение вещей, которое чрезвычайно наглядно характеризует немощность и близорукость общей морской политики Франции в рассматриваемый период. Его прибытие туда было столь же нежелательно, как нежелателен был для Лалли его уход из Индии. Острова находились тогда в состоянии крайней нужды. Эскадра, увеличенная еще прибытием трех линейных кораблей из Франции, так истощила их, что коммодора настоятельно просили о немедленном отплытии. Ремонт произвели очень быстро, и в ноябре несколько кораблей отплыли к мысу Доброй Надежды – тогда голландской колонии – за провиантом; но доставленный провиант был быстро съеден, и требования об отплытии возобновились. Положение кораблей было не менее критическим, чем положение колонии, и коммодор отклонил эти требования, сославшись на почти полное отсутствие провианта и других припасов. Положение в самом деле было таково, что вскоре пришлось плести бегучий такелаж из расплетенных якорных канатов и совсем разоружить некоторые корабли для того, чтобы усилить другие. Еще до возвращения в Индию д’Аше писал морскому министру, что он «готовится к отплытию только для того, чтобы спасти экипаж от голодной смерти, и что ничего нельзя ожидать от эскадры, если не будут присланы необходимые припасы, так как люди и материальная часть находятся в плачевном состоянии».

При таких обстоятельствах д’Аше отплыл с островов в июне месяце 1759 г. и прибыл к Коромандельскому берегу в сентябре. За год его отсутствия Лалли два месяца держал Мадрас в осаде во время северо-восточного муссона. Обе эскадры отсутствовали, так как время года было неподходящим для морских операций у этого берега, но английская эскадра возвратилась первой и по французским сведениям вызвала, а по английским – ускорила снятие осады. Д’Аше возвратился в Индию с флотом, превосходившим английский и по числу и по величине кораблей, но когда противники встретились, Покок не задумался атаковать одиннадцать французских кораблей своими девятью. Это кровопролитное сражение, состоявшееся 10 сентября 1759 г., также не было решающим, как и два первые, но д’Аше все-таки отступил. По поводу этого Кэмпбелл в его «Жизнеописании адмиралов» делает смешное, но кажущееся серьезным замечание: «Покок сильно повредил французские корабли и убил на них большое количество людей; но что указывает на необычайную талантливость обоих адмиралов, так это то, что в течение 18 месяцев они три раза сходились в жарких боях, не потеряв ни единого корабля». Однако плоды победы достались слабейшему флоту, ибо д’Аше возвратился в Пондишери и оттуда отплыл 1-го числа следующего месяца на острова, предоставив Индию ее судьбе. С этого времени результат определился. Англичане продолжали получать подкрепления с родины, а французы нет; люди, с которыми приходилось бороться Лалли, превосходили его по способностям; крепости сдавались одна за другой, и в январе 1761 г. сдался даже Пондишери, окруженный с суши и отрезанный от моря. Это было концом французского могущества в Индии, ибо, хотя Пондишери и другие владения были возвращены Франции по мирному договору, английская гегемония в Индии никогда уже не была поколеблена даже атаками искусного и смелого Сюффрена (Sufren), который двадцать лет спустя встретил точно такие же затруднения, как и д’Аше, с такой энергией и находчивостью, которых последний не проявил и в более благоприятный момент.

Франция, таким образом, потеряла и Канаду и Индию, вследствие очевидной неподготовленности и неспособности ее сил к действиям далеко за морем; и казалось почти невозможным, чтобы Испания, при ее слабом флоте и далеко разбросанных владениях, избрала именно этот момент для вступления в войну. Тем не менее это было так. Ослабление Франции на море было ясно всем и неоднократно засвидетельствовано ее морскими историками. «Средства Франции были истощены, – говорит один из них. – В 1761 г. только немногие единичные корабли вышли из портов, и все они были захвачены англичанами. Союз с Испанией пришел слишком поздно. Случайные корабли, которые вышли в море в 1762 г., также были захвачены, и колонии, все еще остававшиеся у Франции, не могли быть спасены»[101]. Еще в 1758 г. другой французский писатель писал: «Недостаток денег, уничтожение торговли английскими крейсерами, недостаток хороших кораблей, недостаток припасов и т. д. принудили французское министерство, неспособное снарядить большие силы, прибегать к разным уловкам и заменить единственно рациональную систему войны, – большую войну мельчайшею из мелких войн, – родом игры, в которой большая цель не может быть достигнута. Даже тогда прибытие в Луисбург четырех линейных кораблей, избежавших встречи с неприятелем, считалось очень счастливым событием. В 1759 г. благополучное прибытие вест-индского конвоя вызвало столько же удивления, сколько и радости. Мы видим отсюда, как редки были для французов подобные удачи на морях, где господствовали эскадры Англии»[102].

Это было до поражений Ля Клю и Конфлана. Расстройство французской торговли неприятелем, начавшееся захватом судов, было завершено оккупацией колоний. Едва ли поэтому может быть признано, что фамильный договор, заключенный теперь между двумя дворами и содержавший не только обещание взаимной поддержки, но и секретный пункт, обязывавший Испанию объявить войну Англии до истечения года, если мир не будет заключен раньше этого срока, – «делал честь мудрости обоих правительств». Трудно извинить не только испанское правительство, но даже и Францию, вовлекшую родственный народ в такую невыгодную сделку. Франция, тем не менее, надеялась оживить свой флот и создать союз нейтральных держав, из которых многие (не говоря уже об Испании) имели причины жаловаться на Англию. «В ходе войны с Францией, – признается один английский историк, – испанский флаг не всегда встречал уважение со стороны британских крейсеров»[103]. «В течение 1758 г., – говорит другой, – не менее ста семидесяти шести нейтральных судов, нагруженных богатыми произведениями французских колоний или военными и морскими материалами, попали в руки Англии»[104].

Очевидно, тогда уже действовали те причины, которые двадцать лет спустя привели к «вооруженному нейтралитету» балтийских держав, направленному против притязаний Англии на море. Обладание неограниченной силой, а именно такой силой и было морское могущество Англии, редко сопровождается глубоким почтением к правам других. Англия, не имевшая соперника в океане, следовала принципу, что имущество неприятеля, находящееся на нейтральных кораблях, подлежит захвату. Из-за этого торговля нейтральных наций не только подвергалась обидным придиркам, но и несла значительные убытки; совершенно так же в начале войны она сочла для себя выгодным установить на бумаге блокаду французских портов. Нейтральные державы, конечно, возмущались против такого произвола, но 1761 г. был неподходящим для вооруженного протеста, и из всех держав Испания наиболее рисковала в войне. Англия имела тогда в строю сто двадцать линейных кораблей, кроме состоявших в резерве, с экипажем в семьдесят тысяч матросов, обученных и закаленных пятью годами непрерывной войны на море, избаловавшей их победами. Флот Франции, который в 1758 г. насчитывал семьдесят семь линейных кораблей, в 1759 г. потерял из них двадцать семь, захваченных англичанами, и еще восемь, уничтоженных ими, не считая и множества погибших фрегатов. Действительно, как уже было указано, сами французские писатели признавали, что флот их был разрушен до основания. Испанский флот насчитывал около пятидесяти кораблей; но личный состав его, если только он не отличался весьма сильно от того, каким был до и после рассматриваемого времени, должен был стоять на весьма низком уровне. О слабости Испанской империи, не имевшей полноценного флота, выше уже говорилось. Нейтралитет, хотя иногда и нарушаемый, был для нее гораздо выгоднее, позволяя ей восстанавливать свои финансы и торговлю и увеличивать внутренние ресурсы, – но для этого ей требовался еще большой промежуток времени. Несмотря на это, король, под влиянием семейных чувств и затаенной обиды против Англии, поддался доводам хитрого Шуазеля, и 15 августа 1761 г. был подписан фамильный договор между двумя коронами. Этот договор, к которому должен был также присоединиться король Неаполя, гарантировал их взаимные владения всей мощью обоих королевств. Это было само по себе серьезное предприятие; но кроме того имелся секретный пункт, согласно которому Испания обязалась объявить войну Англии 1 мая 1762 г., если к тому времени последняя не заключит мира с Францией. Переговоры такого характера не могли держаться совершенно в тайне, и Питт узнал достаточно для того, чтобы убедиться, что Испания таит против Англии враждебные намерения. Со своей обычной надменной решительностью он хотел предупредить ее объявлением войны, но влияние оппозиции против него в совете нового короля было слишком сильно. Не сумев склонить на свою сторону министерство, он отказался от своего поста 5 октября 1761 г. Вскоре после того его предсказания оправдались. Испания горячо желала не нарушать мира только до тех пор, пока не пришли из Америки корабли с золотой монетой, столь необходимой для ведения войны. 21 сентября флот галеонов благополучно стал на якорь в Кадиксе, и 2 ноября британский посланник известил свое правительство, что «два корабля благополучно прибыли из Вест-Индии с необыкновенно ценными грузами, так что все богатство, которое ожидалось из испанской Америки, находится теперь в старой Испании»; в той же депеше он доносил об удивительной перемене в обращении с ним испанского министра, речи которого сделались весьма надменными[105].

Жалобы и притязания Испании приняли весьма резкий характер, и ссора углублялась так быстро, что даже новое английское министерство, горячо желавшее мира, отозвало своего посланника до конца года и объявило войну 4 января 1762 г. Политика Питта была, таким образом, принята, но слишком поздно, чтобы пожать богатую жатву, на которую он рассчитывал.

Однако никакая проволочка со стороны Англии не могла изменить существенное неравенство в силе и подготовленности к войне между двумя нациями. Планы, составленные Питтом, были в основном приняты его преемником и приводились в исполнение со всей быстротой, какую дозволяла готовность английского флота. 5 марта Покок, который возвратился из Ост-Индии, отплыл из Портсмута, конвоируя флот транспортов для действий против Гаваны, в Вест-Индии он взял еще подкрепления из находившихся там войск, так что под его командой было теперь девятнадцать линейных кораблей, кроме меньших судов, и десять тысяч солдат.

В январе предшествовавшего года вест-индский флот, под командой хорошо известного Роднея, участвовал вместе с сухопутными силами в покорении Мартиники, этой жемчужины среди французских островов и базы обширной каперской организации.

Уже было сказано, что тысяча четыреста английских торговых судов были захвачены в течение этой войны в вест-индских морях крейсерами, главным портом которых был Форт-Рояль на Мартинике. С падением этого порта неизбежно должна была пасть базировавшаяся на него каперская организация. Мартиника была сдана 12 февраля, и за потерей Францией этого главного коммерческого и военного центра немедленно последовала и потеря меньших островов – Гренады, С.-Лючии и С.-Винцента. Этими завоеваниями английские колонии на Антигуа (Antigua), С.-Китсе (St. Kitts) и Невисе (Nevis), так же как и суда, торговавшие с этими островами, были обеспечены от посягательств неприятеля. Английская торговля значительно увеличилась, и все Малые Антильские или Наветренные острова сделались британскими владениями.

27 мая к адмиралу Пококу присоединилось у мыса Св. Николая вест-индское пополнение, и так как время было уже позднее, то он повел свой большой флот через старый Багамский канал, вместо того чтобы идти обыкновенным путем, вокруг южного берега Кубы. Это справедливо считалось большим подвигом в те дни скудных гидрографических сведений и было осуществлено без аварий. Вперед были посланы разведочные и промерные суда, за ними фрегаты, а на отмелях были поставлены на якоря шлюпы, причем была тщательно разработана система дневных и ночных сигналов. Используя хорошую погоду, флот благополучно прошел через канал в одну неделю и появился перед Гаваной. Подробно описывать эту операцию мы не будем.

30 июля, после сорокадневной осады, был взят замок Моро, и город сдался 10 августа. Испанцы потеряли не только город и порт, но и двенадцать линейных кораблей, кроме 3 000 000 фунтов стерлингов деньгами и товарами, принадлежавшими испанскому королю. Важность Гаваны измерялась не только ее величиной и положением в центре большой и хорошо возделанной области; она была также портом, командовавшим над единственным проходом, которым в те дни обязательно должны были пользоваться корабли с сокровищами, а также и другие, совершавшие плавание от Мексиканского залива до Европы. При переходе Гаваны в руки неприятеля эти корабли неизбежно должны были собираться в Картахене и оттуда двигаться против пассатных ветров – операция всегда трудная и долго задерживавшая корабли в тех водах, где они подвергались риску захвата их английскими крейсерами. Даже нападение на берега перешейка не было бы таким серьезным ударом для Испании. Таких больших успехов могла добиться только нация, уверенная в том, что морские пути контролируются ее морской силой, которой целиком должен быть приписан благополучный исход операции и значение которой можно еще иллюстрировать таким ярким фактом, как своевременная доставка четырех тысяч американских войск для подкрепления английских рядов, сильно опустошенных сражениями и лихорадкой. Говорят, что к тому времени, когда город пал, у осаждавших оставалось на ногах только две тысячи пятьсот человек, годных к службе.

В то время как энергия и активная деятельность морской силы Англии привели к таким блестящим результатам в Вест-Индии, в Португалии и на Дальнем Востоке происходили события, также представлявшие собой иллюстрацию деятельности этой силы. Союзные короны в начале войны пригласили Португалию присоединиться к ним против тех, кого они называли «тиранами морей», напомнив ей, как английская монополия на ее торговлю высасывала золото из страны и как грубо был нарушен ее нейтралитет флотом под командой Боскауэна. Португальский министр хорошо знал и горячо переживал все это; но хотя приглашение сопровождалось ясным намеком на то, что Португалии не позволят сохранять нейтралитет, который она не могла обеспечить, он правильно рассудил, что его стране следовало больше бояться Англии и ее флота, чем испанской армии. Союзники объявили Португалии войну и вторглись в нее. Некоторое время они имели успех, но «тираны морей» откликнулись на призыв Португалии, послали туда флот и высадили в Лиссабоне восемь тысяч солдат, которые прогнали испанцев за границу и даже перенесли войну в самую Испанию.

В то же время была атакована Манила. При таком большом количестве одновременных операций было сочтено невозможным посылать туда войска или корабли из Англии. Успехи в Индии и полная безопасность тамошних поселений, а также господство на море позволили индийским властям самим предпринять эту колониальную экспедицию. Она отплыла в августе 1762 г. и, достигнув Малакки 19-го, была снабжена в этом нейтральном порту всем необходимым для предполагавшейся осады; голландцы, хотя и ревниво относившиеся к успехам англичан, не решились отвергнуть их требования. Экспедиция, которая опиралась всецело на флот, закончилась покорением всей группы Филиппинских островов, сдавшихся в октябре и заплативших затем выкуп в четыре миллиона долларов. Около того же времени этот флот захватил галеон из Акапулько, на котором находилось три миллиона долларов, а английская эскадра в Атлантике взяла корабль, шедший из Лимы с четырьмя миллионами долларов в серебре для испанского правительства.

«Никогда колониальная империя Испании не получала таких ударов. Испания, своевременное вмешательство которой могло бы изменить исход войны, вступила в нее слишком поздно, чтобы помочь Франции, но вовремя для того, чтобы разделить с нею ее несчастья. Были основания бояться еще большего. Панама и Сан-Доминго находились в опасности, и англо-американцы готовились к вторжению во Флориду и в Луизианну… Завоевание Гаваны нарушило в значительной мере связь между богатыми американскими колониями Испании и Европой. Покорение Филиппинских островов удалило теперь Испанию из Азии. Оба эти обстоятельства преградили все пути испанской торговле и нарушили всякую связь между отдельными частями ее обширной, но несплоченной империи»[106].

Выбор пунктов, атаки, намеченных министерством Питта, был стратегически хорош, так как он перерезывал артерии могущества врага; и если бы планы Питта были выполнены полностью и Панама также была бы взята, то успех был бы еще более решительным. Англия потеряла также преимущество неожиданности, которое имела бы, предупредив Испанию в объявлении ей войны; но так или иначе она неизменно оставалась победителем в этой короткой борьбе благодаря быстроте, с которой приводились в исполнение ее планы, что было возможно только при высоком уровне организации ее морских сил и руководства.

С завоеванием Манилы закончились военные операции. Девяти месяцев, истекших с момента формального объявления войны Англией в январе, было достаточно для того, чтобы разбить последнюю надежду Франции и привести Испанию к миру, при заключении которого она уступила по всем пунктам, служившим обоснованием ее враждебной позиции и требований. После краткого изложения вышеописанных событий вряд ли нужно указывать, что быстрота и тщательность, с которыми Англия решила свою задачу, были всецело обусловлены ее морской силой, позволявшей ей одновременно действовать на отдаленных и разбросанных театрах войны, как, например, на Кубе, в Португалии, в Индии и на Филиппинских островах, не страшась серьезного перерыва своих коммуникаций.

Прежде чем излагать условия мира, которые должны бы суммировать результаты войны, но в действительности делают это несовершенно, вследствие недостаточной энергии тогдашнего английского министерства, тянувшего с заключением мира, необходимо дать очерк влияния войны на торговлю и на основы морской силы и национального благосостояния.

Одна замечательная черта этой войны особенно поражает ум вследствие удивительного по своей парадоксальности утверждения, что о благосостоянии Англии можно заключить по размерам ее потерь.

«С 1756 по 1760 год, говорит один французский историк, “французские каперы захватили у англичан более двух тысяч пятисот торговых судов. В 1761 г., хотя Франция не имела, можно сказать, ни одного линейного корабля в море и хотя англичане захватали двести сорок наших каперов, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Объяснение такого большого числа призов лежит в поразительном росте английского судоходства. Утверждают, что в 1760 г. Англия имела в море восемь тысяч кораблей; из них французы захватили почти одну десятую, несмотря на охранявшие их эскадры и крейсера. За четыре года, с 1756 по 1760 год, французы потеряли только девятьсот пятьдесят судов”»[107].

Но такая разница справедливо приписывается одним английским писателем «сокращению французской торговли и страху перед англичанами, который удерживал многие из ее торговых судов от выхода в море». И далее он указывает, что захват судов не был наиболее выгодным следствием эффективности английских флотов. «Захваты, подобные захватам Дюкэна, Луисбурга, острова Принца Эдуарда, покорения Сенегала и, позднее, Гваделупы и Мартиники, были событиями настолько же пагубными для французской торговли и колоний, насколько выгодными для торговли и колоний Англии»[108]. Увеличение числа французских каперов для понимающего глаза было грустным свидетельством того, что торговый флот страны был принужден к праздности и что экипаж и владельцы торговых судов должны были прибегнуть к рискованному грабежу, чтобы добывать себе пропитание. Правда, это не был совершенно бесплодный риск. Тот же английский автор признается, что в 1759 г. потери торгового флота превысили потери военного. В то время как французы тщетно пытались восстановить равенство на море и пополнить свои потери (но бесцельно, ибо, «строя вооруженные суда, они работали только для английского флота»), французские каперы, несмотря на смелость и бдительность английских крейсеров, кишели в таком огромном количестве, что в этом году они взяли двести сорок британских судов, главным образом мелких и каботажных. Тот же авторитет подсчитал, что в 1760 г. англичане потеряли 300 торговых судов, а в 1761 г. – свыше 800, т. е. в три раза больше, чем французы; но, прибавляет он, «было бы неудивительно, если бы они захватили еще большее количество более богатых кораблей, ибо, в то время как их торговля была уничтожена и они посылали в море мало торговых судов, торговые флоты Англии бороздили моря. Каждый год ее торговля увеличивалась; деньги, которые уносила у нее война, возвращались продуктами ее промышленности. Восемь тысяч судов использовались купцами Великобритании». Размеры ее потерь приписываются трем причинам, из которых только первую можно было предотвратить: 1) невниманию торговых судов к распоряжениям конвоиров, 2) огромному количеству английских судов во всех морях и 3) сосредоточению неприятелем всего остатка своей силы в каперстве. В течение того же 1761 г. военный флот потерял один линейный корабль, который был отнят обратно, и один катер. В то же время, несмотря на различные обмены, англичане все еще держали у себя в плену двадцать пять тысяч французов, тогда как пленных англичан во Франции было только тысяча двести человек. Таковы были результаты морской войны.

Наконец, суммируя торговые успехи королевства в конце войны, писатель говорит, после упоминания об огромных суммах денег, отнятых у Испании:

«Все это усиливало торговлю и питало промышленность. Иностранные субсидии большей частью оплачивались векселями купцов, находившихся за границей и выдававших их в уплату за британские изделия. С каждым годом торговля Англии постепенно возрастала; такая картина национального благосостояния во время длительной дорого стоящей и кровавой войны, никогда до тех пор не была видана ни в одной стране».

Неудивительно, что при таких достижениях английской торговли и неизменном успехе, сопутствовавшем английскому оружию, а также при фактическом уничтожении французского флота соединение Франции и Испании, которое сначала угрожало будущему Англии и внушало некогда опасения всей Европе, не вызвало теперь в Великобритании ни страха, ни уныния. Испания была по своей организации и по распределению своих владений особенно уязвима для нападений великого морского народа, и каковы бы ни были воззрения правительства того времени, Питт и нация видели, что пришел час, наступления которого тщетно ожидали в 1739 г., потому что тогда годы мира и упорство великого министра ослабили мускулы ее флота. Теперь она только протянула свою руку и схватила то, что желала; но добыча ее была бы беспредельной, если бы министерство не стало опять действовать во вред интересам страны.

О положении Португалии по отношению к Великобритании уже говорилось, но оно заслуживает еще некоторого специального внимания, как дающее пример приобретения элемента морской силы не колониями, но союзом, необходимым или подсказанным благоразумием. Вышеуказанные торговые связи «были усилены крепчайшими политическими. Два королевства эти были так расположены, что у них было мало оснований бояться друг друга, но зато польза от их дружбы была взаимной. Гавани Португалии давали защиту английским флотам и снабжали их разными запасами, а эти флоты, в свою очередь, защищали богатую торговлю Португалии с Бразилией. Антипатия между Португалией и Испанией привела первую к необходимости иметь союзника сильного, хотя и отдаленного. Не было страны более подходящей для этой цели, чем Англия, которая в свою очередь могла извлекать и всегда извлекала огромные выгоды из Португалии в войне с какой бы то ни было державой южной Европы».

Такова английская точка зрения на образ действий Англии, который со стороны напоминает союз льва с ягненком. Абсурдно называть страну с таким флотом, как английский, «отдаленной» от маленькой морской нации, подобной Португалии. Англия находится, и еще более находилась в те дни, везде, где только способен появиться ее флот. Противоположная точка зрения, показывающая равным образом значение союза, была хорошо изложена в меморандуме, которым – под скромным названием приглашения – короны Франции и Испании предписывали Португалии объявить войну Англии.

Причины, породившие этот меморандум, а именно неравная выгодность этого союза и нарушение Англией португальского нейтралитета, уже излагались. Король Португалии отказался порвать союз с Англией под тем предлогом, что он имел за собой большую давность и был исключительно оборонительным. На это короны возражали:

«Оборонительный союз в действительности есть наступательный – по положению португальских владений и по характеру английского могущества. Английские эскадры не могут во всякое время года находиться в море или крейсировать у важнейших берегов Франции и Испании для борьбы с судоходством этих стран, не опираясь на порты и помощь Португалии. И эти островитяне не могли бы оскорблять всю приморскую Европу, если бы все богатства Португалии не проходили через их руки, давая им средства вести войну и превращая этот союз в чисто наступательный».

Из этих двух аргументов логика положения и сила взяли верх. Португалия нашла Англию более близкой и опасной, чем Испанию, и в течение ряда поколений при всех испытаниях оставалась верной союзу с ней. Эта связь была также полезна для Англии, как любое из ее колониальных владений, в зависимости, разумеется, от театра, на котором разыгрывались важнейшие операции в тот или иной период.

Предварительные условия мира были подписаны в Фонтенебло 3 ноября 1762 г., а окончательный договор – 10 февраля следующего года в Париже, почему он и называется Парижским.

По условиям этого договора Франция отказалась от всех притязаний на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Св. Лаврентия; вместе с Канадой она уступила долину Огайо и всю свою территорию на восточном берегу Миссисипи, за исключением города Новый Орлеан. В то же время Испания, в обмен на Гавану, которую Англия возвратила ей, уступила Флориду, причем под этим понятием подразумевались все ее континентальные владения к востоку от Миссисипи. Таким образом, Англия приобрела целую колониальную империю, включавшую Канаду от Гудзонова залива, и всю территорию современных Соединенных Штатов, расположенную к востоку от Миссисипи. Возможности развития этой обширной области в то время предвиделись только отчасти, и тогда еще не было никаких признаков возмущения тринадцати колоний.

В Вест-Индии Англия возвратила Франции имеющие важное значение острова Мартинику и Гваделупу. Четыре так называемых нейтральных острова из группы Малых Антильских островов были разделены между двумя державами: остров С.-Лючиа перешел к Франции, а острова С.-Винцент, Тобаго и Доминика – к Англии, которая удержала также и Гренаду.

Менорка была возвращена Англии; а так как возвращение этого острова Испании было одним из условий союза ее с Францией, то последняя, не будучи в состоянии выполнить теперь это условие, уступила Испании Луизиану, к западу от Миссисипи. В Индии Франция вернула себе владения, которые она имела до того, как Дюплэ начал строить свои планы экспансии; но она потеряла право воздвигать укрепления или содержать войска в Бенгалии и, таким образом, оставила базу в Чандернагоре беззащитной. Одним словом, Франция снова получила возможность вести торговлю, но практически отказалась от своих претензий на политическое влияние. Английская компания сохранила все свои завоевания, хотя это не было официально оговорено.

Право рыбной ловли у берегов Ньюфаундленда и на тех участках залива Св. Лаврентия, которым пользовалась прежде Франция, было по этому договору оставлено за нею; но в нем было отказано Испании, которая требовала его для своих рыболовов. Эта уступка, сделанная Франции, была в числе тех, на которые более всего нападала английская оппозиция.

Бо́льшая часть нации и любимец ее Питт категорически возражали против условий трактата. «Франция, – говорит Питт, – грозна для нас главным образом как морская и торговая держава. То, что мы выигрываем в этом отношении, ценно для нас более всего потому, что наносит вред Франции. А вы оставляете Франции возможность возродить свой флот». Действительно, с точки зрения морской силы и национального соперничества, отвечавшего духу того времени, эти слова, хотя и не либеральные, были совершенно справедливы. Возвращение Франции ее колоний в Вест-Индии и ее баз в Индии, вместе с ценным правом рыбной ловли в ее прежних американских владениях, открывали перед ней широкие возможности, являлись стимулом к восстановлению ее судоходства, торговли и военного флота и, таким образом, способствовали отвлечению ее с пути континентальных притязаний, который был так пагубен для ее интересов и так благоприятен для беспримерного роста могущества Англии на океане. Оппозиция и некоторые члены министерства также думали, что такая командующая и важная позиция, как Гавана, была слишком скупо оплачена уступкой тогда еще пустынной и непроизводительной страны – Флориды. На уступке Порто-Рико настаивали, Флориду приняли. Были еще и другие второстепенные разногласия, но входить в их рассмотрение нам нет надобности. Едва ли можно отрицать, что при том военном контроле над морем, которым располагала Англия, захватившая теперь так много важных позиций, при подавляющем превосходстве своего флота и, наконец, при процветании ее торговли и прекрасном внутреннем положении было бы возможно и даже благоразумнее поставить противникам более суровые условия. Министерство объясняло свою поспешность и уступчивость огромным ростом долга, достигшего тогда 122 000 000 фунтов стерлингов, – суммы, которая со всех точек зрения значила тогда гораздо больше, чем теперь; но так как этот вексель на будущее вполне оправдывался успехом войны, то раздавались категорические требования извлечь из военного положения того времени решительно все выгоды, какие только было возможно. Это-то именно и не было сделано министерством. Что касается долга, то, как тонко подметил один французский автор, «в этой войне и в течение ряда последующих лет Англия имела в виду не менее, как завоевание Америки и прогрессивное развитие своей Ост-Индской компании. В этих двух странах ее торговля и мануфактуры приобретали более чем достаточные рынки сбыта, что вознаграждало ее за многочисленные жертвы, которые она несла. Видя морской упадок Европы, – уничтожение ее торговли, малый успех ее мануфактур, – разве могла английская нация чувствовать страх перед будущим, которое открывало такие широкие перспективы?» К несчастью, нация не имела представительства в правительстве, а ее избранный оратор, возможно единственный человек, способный подняться до уровня великих возможностей того времени, был в немилости при дворе.

Несмотря на это, приобретения Англии были очень велики не только в территориальном отношении и даже не только в преобладании на море, но и в престиже и в положении, приобретенном ею в глазах других наций, отчетливо увидевших теперь ее огромные ресурсы и могучую силу.

Исход континентальной войны представлял характерный и внушительный контраст с этими победами, одержанными через посредство моря. Франция уже отказалась, наряду с Англией, от всякого участия в этой борьбе, а мир между другими участниками ее был подписан через пять дней после Парижского мира. Условия его сводились к восстановлению Status quo ante bellum. По оценке короля Пруссии, в этой войне пали в бою или от болезней сто восемьдесят тысяч его солдат, население же его королевства составляло пять миллионов человек. Потери России, Австрии и Франции, вместе взятых, составляли четыреста шестьдесят тысяч человек. Результат же был таков, что положение осталось прежним[109]. Приписывать это только различию между возможностями сухопутной и морской войн было бы, конечно, абсурдом. Гений Фридриха, поддерживаемый деньгами Англии, оказался достойным соперником коалиции, хотя и имевшей огромное численное превосходство, но плохо направлявшей свои усилия, не всегда к тому же усердные.

Нам представляется правильным сделать то заключение, что государства, имеющие хорошее морское побережье или хотя бы удобный доступ к океану одним или двумя путями, будут считать для себя более выгодным строить свое благополучие и расширять свои границы при помощи морской силы и торговли, чем пытаться расстраивать и изменять существующую политическую организацию в странах, где более или менее продолжительное господство той или иной державы установило признанные права и создало национальные традиции приверженности к ней или же политические связи. Со времени Парижского трактата 1763 г. пустовавшие до тех пор части земного шара быстро заселились, доказательством чего может быть наш собственный континент, Австралия и даже Южная Америка. Номинальное и более или менее определенное политическое господство теперь, вообще говоря, существует и в наиболее заброшенных странах, хотя из этого общего положения существуют некоторые исключения; но во многих местностях это политическое господство носит почти чисто номинальный характер, а в других оно настолько слабо, что не может обойтись без помощи или покровительства извне. Всем знакомый и известный пример Турецкой империи, держащейся только силами, давящими на нее с противоположных сторон, и взаимной завистью держав, не имеющих к ней никаких симпатий, представляет образец такой слабой политической власти; и хотя вопрос этот чисто европейский, но все знают достаточно, чтобы видеть, что интересы и контроль морских держав являются одними из главных, если не самыми главными из всех элементов, которые определяют теперь положение Турции, и что эти элементы, если только ими воспользуются разумно, определят направление неизбежных в будущем перемен. На западных континентах политическое положение центрально-американских и тропических южно-американских государств настолько неустойчиво, что причиняет постоянное беспокойство в связи с заботами о сохранении внутреннего порядка и серьезно мешает торговле и мирному развитию их ресурсов. До тех пор, пока, употребляя распространенное выражение, эти страны вредят только самим себе, это может продолжаться; но уже давно граждане стран с более устойчивыми правительствами ищут возможности эксплуатировать ресурсы этих государств и несут убытки, являющиеся следствием их беспокойного состояния. Северная Америка и Австралия все еще широко раскрывают ворота для переселения и предприимчивости, но они заполняются быстро. И поскольку соответствующие возможности их уменьшаются, должна начаться кампания за создание в указанных неорганизованных государствах более устойчивого правительства, способного защитить жизнь граждан и обеспечить разумную стабильность учреждений, что дало бы коммерсантам и другим лицам возможность рассчитывать на будущее.

В настоящее время нет надежды, чтобы такие требования могли быть выполнены существующими местными средствами; если то же самое будет иметь место и тогда, когда эти требования в самом деле возникнут, то никакие теоретические положения, подобные доктрине Монро, не удержат заинтересованные нации от попыток врачевать зло какими-либо мерами, которые, как бы они ни назывались, непременно будут политическим вмешательством. Такое вмешательство должно повести к столкновениям, которые иногда будут разрешаться третейским судом, но иногда, несомненно, явятся причинами войн. Даже при мирном разрешении вопроса наиболее сильные аргументы будет иметь нация, обладающая наибольшей организованной силой. Вряд ли нужно доказывать, что успешное прорытие Центрально-Американского перешейка, в каком угодно пункте, может приблизить этот момент, который безусловно наступит раньше или позже. Коренное изменение торговых путей, ожидаемое от этого предприятия, и политическая важность для Соединенных Штатов такого пути сообщения между их атлантическим и тихоокеанским побережьем не представляют, однако, всей или даже главной части вопроса. Насколько можно предвидеть будущее, надо думать, что придет время, когда существующие ныне сильные и устойчивые государства Америки и Европы должны будут создать устойчивые правительства в американских тропических странах. Географическое положение этих стран и их климатические условия сразу делают ясным, что морская сила решит здесь в еще большей степени, чем даже в Турции, какое иностранное государство будет здесь господствовать, если не через установление своего владычества, то через свое влияние на местные правительства. Географическое положение Соединенных Штатов и их внутренняя сила дают им неоспоримое преимущество; но это преимущество не будет иметь цены, если они будут сильно отставать в отношении грубой силы, которая все еще остается последним аргументом республик, как и королей. В этом лежит для нас великий и все еще жизненный интерес Семилетней войны. Мы видели, как в этой войне Англия с маленькой, по сравнению с другими государствами, армией (что имеет место еще и теперь) сперва успешно защищала свои берега, затем переносила свое оружие по всем направлениям, распространяя свою власть и влияние на отдельные страны, не только заставляя их повиноваться себе, но и превращая их в источники своего богатства, силы и престижа. В том, как она ослабляет власть и нейтрализует влияние Франции и Испании в заморских странах, заложено, быть может, предсказание того, что в грядущие дни какая-либо другая великая нация склонит на свою сторону чашу весов в какой-либо будущей войне, чтобы, как это станет ясно потомкам (если не современникам), обеспечить политическое будущее и экономическое развитие странам, до тех пор потерянным для цивилизации; но этой нацией не будут Соединенные Штаты, если момент застигнет их, как теперь, равнодушными к гегемонии над морями.

Направление, данное тогда усилиям Англии инстинктом нации и пылким гением Питта, продолжалось и после войны и глубоко повлияло на ее последующую политику. Будучи теперь хозяйкой в Северной Америке и госпожой Индии, благодаря компании территориальные завоевания которой были признаны туземными князьями; господствуя над двадцатью миллионами жителей, т. е. населением, превышающим население самой Великобритании и приносящим доход, значительный даже по сравнению с доходом правительства метрополии, Англия, владея к тому же другими богатыми колониями, рассеянными по всему земному шару, никогда не забывала о судьбе Испании, этой огромной разбросанной империи, в крушении которой была повинна и она сама. Слова английского морского историка этой войны, относящиеся к Испании, приложимы с незначительными изменениями и к Англии наших дней.

«Испания представляет именно ту державу, с которой Англия может успешно состязаться, будучи всегда уверена, что выгоды и почести будут на ее стороне. Эта обширная монархия истощена в самой основе своей, ее ресурсы находятся на далеком от нее расстоянии, и всякая держава, господствующая на море, может захватить в свои руки богатства и торговлю Испании. Владения, из которых она черпает свои ресурсы, находясь на громадном расстоянии от столицы и одно от другого, заставляют ее, больше чем какое бы то ни было другое государство, ждать того времени, когда она сможет вдохнуть жизнь во все части своей гигантской, но расчлененной империи»[110].

Было бы неверно сказать, что Англия истощена в своей основе, но ее зависимость от внешнего мира такова, что вышеприведенные слова должны звучать для нее предостережением.

Эта аналогия положений не оставлялась без внимания Англией. С тех пор и до наших дней ее владения, завоеванные морской силой, вместе с этой силой контролировали ее политику. Путь в Индию – в дни Клайва дальнее и опасное плавание без возможности зайти в какой-либо принадлежащий Англии промежуточный пункт – был облегчен, когда представился случай, приобретением острова Св. Елены, мыса Доброй Надежды и острова Св. Маврикия. Когда пар сделал Красное море и средиземноморский путь удобопроходимыми, Англия приобрела Аден, а еще позднее утвердилась на Сокотре. Мальта попала в ее руки уже в период войн Французской революции; и ее господствующее положение, будучи основой, на которой покоились коалиции против Наполеона, позволило ей потребовать закрепления за нею этого острова в числе прочих условий мира 1815 г. В настоящее время участок пути от Мальты до Суэцкого перешейка, на котором Англия раньше не имела баз, охраняется уступленным ей Кипром. Египет, несмотря на зависть Франции, попал под контроль Англии. Важность этой позиции по отношению к Индии, понимавшаяся Наполеоном и Нельсоном, заставила последнего немедленно после сражения при Ниле послать офицера по суше в Бомбей с вестью о крушении надежд Бонапарта. Даже теперь ревность, с которой Англия смотрит на успехи России и Средней Азии, является результатом тех дней, когда ее морская сила и средства восторжествовали над слабостью д’Аше и над гением Сюффрена и вырвали полуостров Индии у заявлявших на него притязания французов.

«Впервые со времен средневековья, – говорит Мартэн в своем исследовании о Семилетней войне, – Англия победила Францию одна, почти без союзников, тогда как Франция имела сильных помощников. Она победила исключительно превосходством своего правительства».

Да! Но превосходством правительства, пользовавшегося сильнейшим оружием – морской силой. Это орудие сделало Англию богатой и, в свою очередь, защищало торговлю, с помощью которой она создала свое богатство. Своими деньгами она поддерживала немногих своих сторонников, главным образом Пруссию и Ганновер, в их отчаянной борьбе. Ее сила была везде, куда ее корабли могли проникнуть; и не было никого, кто бы оспаривал у нее море. Она шла куда хотела, и с нею шли ее войска и пушки. Этой подвижностью ее силы умножались, а силы врагов рассеивались. Господствуя на морях, она всюду преграждала морские пути. Флоты ее врагов не могли соединиться. Ни один большой вражеский флот не мог выйти в море, а если выходил, то только затем, чтобы тотчас же встретить, со своими неопытными офицерами и командами, ветеранов штормов и морских войн. За исключением Менорки, она тщательно сохраняла свои собственные морские базы и энергично захватывала морские базы неприятеля. Каким львом был Гибралтар для французских эскадр на пути между Тулоном и Брестом! Как могла Франция помочь Канаде, когда английский флот имел Луисбург у себя под ветром?

Единственной нацией, выигравшей в этой войне, была та, которая пользовалась морем в мирное время для стяжания своих богатств и господствовала над ним во время войны благодаря размерам своего флота, многочисленности своих подданных, живших на море или морем, и множеству баз, рассеянных по всему земному шару. Однако надо заметить, что эти базы сами по себе потеряли бы свою цену, если бы сообщение между ними было нарушено. Именно из-за этого Франция потеряла Луисбург, Мартинику, Пондишери, а сама Англия потеряла Менорку. Услуги, оказываемые друг другу различными базами, а также портами и флотами, взаимны[111]. В этом отношении флот представляет собой летучий отряд; он поддерживает свободу сообщений между своими портами и он же уничтожает ее у неприятеля; но он также бороздит моря для потребностей суши; он контролирует пустыню, чтобы человек мог жить и преуспевать в удобообитаемых частях земного шара.

Глава IX. Ход событий от Парижского мира до 1778 г. – Морская война, последовавшая за Американской революцией. – Морское сражение при Уэссане (Ushant)

Если Англия имела основание жаловаться на то, что она не получила от Парижского трактата всех выгод, на которые могла рассчитывать благодаря своим военным достижениям, то Франция тем более имела все основания быть недовольной тем положением, в какое поставила ее война. Приобретения Англии были почти равны потерям Франции; даже уступка Флориды, сделанная победителю Испанией, была куплена Францией ценой Луизианы. Естественно, что мысли ее государственных деятелей и ее народа, поставленных теперь в необходимость нести бремя побежденных, обратились к будущему, с его возможностями отмщения и вознаграждения. Герцог де Шуазель оставался на своем посту еще в течение многих лет и настойчиво работал над восстановлением силы Франции, подавленной последствиями трактата. Союз с Австрией не был делом его рук, он был уже заключен и находился в силе, когда Шуазель вступил в должность в 1758 г.; но Шуазель уже с самого начала понял, что главным врагом была Англия, и пытался, насколько возможно, направить силы нации против нее. Поражение Конфлана опрокинуло его проекты вторжения в Англию; после этого в полном соответствии со своей главной целью он стал искать повода возбудить Испанию и заручиться ее союзом. Соединенные усилия двух королевств с их прекрасной береговой линией могли бы при хорошей организации и при наличии достаточного времени для подготовки снарядить флот, который явился бы достаточным противовесом флоту Англии. Также несомненно верно и то, что более слабые морские государства, если бы они видели успешные плоды деятельности такого союза, набрались бы смелости объявить войну против правительства, величие которого возбуждало зависть и страх и которое действовало с пренебрежением к правам и в ущерб благосостоянию других, что присуще всякой бесконтрольной силе. К несчастью и для Франции и для Испании, союз между ними были заключен слишком поздно. Сразу за уничтожением французского флота в 1759 г. последовал взрыв национального энтузиазма в пользу морских сил, энтузиазма, искусно поддерживавшегося и направлявшегося Шуазелем. «Народное чувство вылилось в единый возглас, прокатившийся с одного конца Франции до другого, – «флот должен быть восстановлен». Пожертвования городов, корпораций и частных лиц доставили средства для этого. Гигантская деятельность закипела в недавно еще мертвых портах. Везде строились и ремонтировались корабли». Министр понял также, что вместе с материальной частью флота необходимо было восстановить дух и дисциплину личного состава. Час, однако, был слишком поздний; середина большой и неуспешной войны – не время для начала приготовлений. «Лучше поздно, чем никогда» – пословица не столь надежная, как «Хочешь мира – готовься к войне». Положение Испании было лучше. Один английский морской историк подсчитал, что при объявлении войны у нее было сто судов различной величины, из них примерно шестьдесят были линейные корабли. Несмотря на это, хотя присоединение Испании к многочисленным врагам Англии могло, казалось, сделать положение последней критическим, действовавшее в ее пользу сочетание численного превосходства, искусства, опытности и престижа не было непреодолимым. С семьюдесятью тысячами моряков-ветеранов ей надо было только сохранить уже приобретенные позиции. Результаты нам известны.

После мира Шуазель мудро остался верен своим прежним идеям. Восстановление флота продолжалось, оно сопровождалось и усиливалось упоминавшимся уже духом профессионального честолюбия и стремлением отличиться, характеризовавшими офицеров флота; при своеобразном состоянии флота Соединенных Штатов в наше время эти качества могут быть поставлены ему в пример. Постройка военных кораблей продолжалась с огромной энергией и в большом масштабе. К концу войны, благодаря движению, начавшемуся в 1761 г., имелось уже сорок линейных кораблей, находившихся в хорошем состоянии. В 1770 г., когда Шуазель вышел в отставку, королевский флот насчитывал шестьдесят четыре линейных корабля и пятьдесят фрегатов. Арсеналы и склады были наполнены; были также созданы запасы корабельного леса. В то же время министр пытался повысить уровень офицерства подавлением надменного духа тех офицеров-дворян, которые проявляли его по отношению к офицерам незнатного происхождения, способности коих делали желательной их службу во флоте. Шуазель добился значительного улучшения личного состава флота. В 1767 г. он реорганизовал артиллерию флота, создав корпус из десяти тысяч артиллеристов, которые систематически раз в неделю обучались практике своего дела на протяжении десяти лет, вплоть до следующей войны с Англией.

В заботах о морской и военной силе Франции Шуазель, не теряя из виду ни одной из частей своего плана, особенное внимание обращал на союз с Испанией. Был сохранен и все еще существовавший союз с Австрией. Рассудительность и глубокое понимание дела заставили Шуазеля обратить максимум внимания на Англию как на средоточие вражды к Франции, и опасения его подтвердились всем ходом Семилетней войны. Испания же была самым верным и, при хорошем управлении, самым сильным союзником. Близкое соседство этих двух стран и расположение их портов делали их позиции на море особенно сильными, и прочность этого союза, который подсказывался разумной политикой, фамильными связями и совершенно законной боязнью английской морской силы, еще более обеспечивалась для Франции недавними еще существовавшими тогда обидами, которые должны были распалять Испанию. Гибралтар, Менорка и Флорида все еще были в руках Англии; ни один испанец не мог успокоиться, пока этот упрек не был вырван с корнем.

Нетрудно поверить французским историкам, утверждающим, что Англия с беспокойством смотрела на развитие французского флота и была бы рада задушить его в зародыше; однако сомнительно, чтобы из-за этого она стремилась к войне. В течение ряда лет, последовавших за Парижским миром, смена недолговечных министерств, уделявших главное внимание вопросам внутренней политики или маловажным партийным интересам, приводила к тому, что ее иностранная политика представляла резкий контраст с энергичным, надменным, но прямолинейным путем, которому следовал Питт. Внутренние неурядицы, которые обычно следуют за большими войнами, а главное – конфликт с северо-американскими колониями, вызванный уже в 1765 г. хорошо известным законом о гербовом сборе, соединились с другими причинами, чтобы связать руки Англии. В годы министерства Шуазеля, по крайней мере, дважды представлялись случаи, которые решительное и не слишком разборчивое правительство смогло бы легко обратить в повод к войне, тем более что эти поводы касались той морской силы, которая для Англии более чем для всех других наций была предметом справедливой и ревнивой заботы. В 1764 г. генуэзцы, после неудачных попыток установить свое господство на Корсике, снова обратились к Франции с просьбой оккупировать порты, которые однажды уже были заняты ее гарнизонами в 1756 г. Корсиканцы также отправили посла во Францию с тем, чтобы ходатайствовать о признании независимости острова с уплатой ими дани, равной той, какую они вносили прежде Генуе. Последняя, чувствуя, что она не в силах подчинить себе этот остров, наконец решилась фактически отказаться от него. Сделка свелась к формальному разрешению королю Франции пользоваться всеми правами суверенитета над всеми местечками и гаванями Корсики, как бы в обеспечение долгов республики. Эта уступка, замаскированная формой обеспечения долга, для того чтобы не так подчеркивать в глазах Австрии и Англии усиление Франции, напоминает условную и едва прикрытую уступку острова Кипра Англии девять лет назад, – уступку, которой, вероятно, суждено быть такой же окончательной и полной, как передача Корсики. Англия тогда заговорила сердито и угрожающе; но хотя Бэрке (Burke) заявил: «Корсика как провинция Франции страшна мне» только один член палаты общин, старый адмирал сэр Чарльз Саундерс (Sir Charles Saunders), решился заметить по этому поводу, «что было бы лучше вступить в войну с Францией, чем согласиться на приобретение ею Корсики»[112]. Учитывая хорошо тогда сознававшиеся интересы Англии в Средиземном море, ясно, что переход острова, так удобно расположенного для воздействия на берегах Италии и для противодействия флоту, базирующемуся на Менорку, в руки сильного хозяина не был бы допущен Англией, если бы она чувствовала себя готовой и склонной к войне.

Далее, в 1770 г. возник спор между Англией и Испанией относительно владения Фальклендскими островами. Мы не будем входить здесь в сущность притязаний той и другой стороны на обладание этой группой пустынных островов, небогатых как военными, так и естественными преимуществами. Но дело в том, что обе они – и Англия и Испания – имели там поселения, на которых развевался их национальный флаг, и на английской станции начальником был капитан флота. Перед этим поселением, называвшимся портом Эгмонт, в июне 1770 г. внезапно появилась испанская экспедиция, снаряженная в Буэнос-Айресе и состоявшая из пяти фрегатов, с шестнадцатью сотнями солдат. Такой силе горсть англичан не могла оказать серьезного сопротивления, и в результате, после нескольких выстрелов, сделанных колонией ради чести флага, они сдались на капитуляцию.

Вести об этом достигли Англии в октябре месяце того же года, и то, как они были приняты там, показывает, насколько оскорбление серьезнее, чем материальный урон, и насколько живее оно воспринимается. Передача Корсики едва ли возбудила волнение за стенами государственных учреждений, а нападение на порт Эгмонт подняло народ и парламент. Английскому посланнику в Мадриде было приказано потребовать немедленного возвращения островов и дезавуирования действий офицера, по распоряжению которого было сделано нападение. Не дожидаясь ответа, правительство дало распоряжение о мобилизации флота; отряды для вербовки матросов засновали по улицам городов, и в короткое время была собрана сильная эскадра, готовая отомстить за нанесенное оскорбление. Испания, полагаясь на фамильный договор Бурбонов и на поддержку Франции, была склонна твердо стоять на своем; но старый король Людовик XV был против войны, и Шуазель, среди придворных врагов которого находилась и последняя фаворитка короля, получил отставку. С его падением исчезли надежды Испании, которая немедленно согласилась на требования Англии, оставив, однако, открытым вопрос о суверенитете. Такой исход дела ясно показывает, что Англия, хотя все еще обладавшая эффективной морской силой, способной сдерживать Испанию, не стремилась к войне ради полного уничтожения соперничавших с нею флотов.

Некоторое отношение к вопросу о морской силе имеет и одно большое событие, которое произошло в то время, хотя внешне оно совершенно не было связано с морем. Первый раздел Польши между Пруссией, Россией и Австрией в 1772 г. был облегчен увлечением Шуазеля морской политикой и союзом с Испанией. Дружба с Польшей и Турцией и поддержка их, как средства сдерживать австрийский дом, были частью традиций, завещанных Франции Генрихом IV и Ришелье; уничтожение первого государства было прямым ударом по гордости и интересам Франции. Что сделал бы Шуазель, если бы он владел еще тогда министерским портфелем, сказать трудно; но если бы результат Семилетней войны был иной, то Франция смогла бы вмешаться в это дело и оказать влияние на его исход.

10 мая 1774 г. умер Людовик XV, в то время, когда волнения в северо-американских колониях быстро шли к своему апогею. При его юном преемнике, Людовике XVI, политика мира на континенте, дружественного союза с Испанией и количественного и качественного восстановления флота продолжалась. Это была внешняя политика Шуазеля, направленная против морского могущества Англии, как против основного врага Франции, и в пользу морской силы последней, как главной опоры нации. Инструкции, данные, как утверждает один французский морской историк, новым королем своим министрам, характеризуют дух его царствования вплоть до революции, независимо от того, исходили ли они непосредственно от короля.

«Наблюдать за всеми признаками приближающейся опасности; следить с помощью крейсеров за подступами к нашим островам и за входом в Мексиканский залив; следить постоянно за тем, что происходит на Ньюфаундлендских отмелях, и за направлением английской торговли, наблюдать в Англии за состоянием войск, вооружении и общественного кредита и за министерством; ловко вмешиваться в дела британских колоний, предоставлять колонистам-инсургентам средства на приобретение оружия, сохраняя при этом строжайший нейтралитет; строить флот активно, но бесшумно; ремонтировать военные корабли; наполнять наши склады и постоянно иметь наготове средства для быстрого снаряжения флотов в Бресте и Тулоне, в то время как Испания будет готовить свой флот в Ферроле; наконец, при первой серьезной опасности разрыва собрать многочисленные войска на берегах Бретани и Нормандии и приготовить все для вторжения в Англию, чтобы принудить ее сосредоточить свои силы в метрополии и таким образом ограничить возможность ее сопротивления на окраинах империи»[113].

Такие инструкции, – давались ли они сразу, как выражение всесторонне и хорошо обдуманного плана, или от случая к случаю, – показывают, что все было точно предусмотрено, и дышат убежденностью, которая, если бы Франция прониклась ею раньше, сильно изменила бы историю ее и Англии. Но исполнение было менее совершенно, чем замысел.

Однако в деле развития флота пятнадцать лет мира и настойчивой работы дали хорошие результаты. Когда война разразилась открыто в 1778 г., Франция имела восемьдесят линейных кораблей в хорошем состоянии и шестьдесят семь тысяч матросов были занесены в списки морского рекрутского набора. Испания, вступив в войну в 1779 г. в качестве союзницы Франции, имела в своих портах около шестидесяти линейных кораблей. Этим соединенным силам Англия противопоставила двести двадцать восемь кораблей всех классов, из которых около ста пятидесяти были линейные. Однако кажущееся равенство сил нарушалось, к невыгоде Англии, большей величиной французских и испанских судов и наличием на них более сильной артиллерии, но, с другой стороны, ее сила как принадлежавшая одной нации, сохраняла за собой превосходство единства цели. Союзникам суждено было прочувствовать общеизвестную слабость морских коалиций, так же как вырождение органов управления Испании и недостаток привычки, можно даже сказать, не боясь впасть в ошибку, склонности к морскому делу у обеих наций. Морская политика, при которой Людовик XVI начал свое царствование, была доведена до конца; в 1791 г., через два года после созыва Генеральных Штатов, французский флот насчитывал восемьдесят шесть линейных кораблей, превосходивших как по размерам, так и по конструкции английские корабли того же класса.

Таким образом, мы подошли к началу истинно морской войны подобной которой, – как с этим согласится всякий, кто будет внимательно следить за нашим повествованием, – не было со дней Рюйтера и Турвиля. Величие морской силы и ее значение, быть может, более ясно выказывалось бесконтрольным господством и вытекавшим из него возвеличением одной воюющей стороны, но урок преподанный этим, хотя и более поразительный, не представляет такого живого интереса, как зрелище той же морской державы, встретившей достойного ее врага и вынужденной проявить максимум энергии в борьбе, угрожавшей не только ее самым ценным колониям, но и ее собственным берегам. Вследствие обширного и разбросанного характера Британской империи борьба эта велась во всех частях света, и внимание изучающего ее привлекается то к Ост-Индии, то к Вест-Индии, то к берегам Соединенных Штатов, то к берегам самой Англии, к Нью-Йорку и Чезапикской бухте, то к Гибралтару и Менорке, островам Зеленого Мыса, мысу Доброй Надежды и Цейлону. Флоты одной стороны встречаются теперь с равновеликими им флотами противников, и общая погоня и mêlée (свалка), которые характеризовали сражения Гауке, Боскауэна и Ансона, хотя изредка все еще имеют место, сменяются теперь осторожными и сложными маневрами, очень часто ни к чему не приводящими, что составляет главную особенность этой войны. Превосходство французов в тактическом искусстве придало этому столкновению ту особенную черту их морской политики, которая подчиняла задачу достижения контроля над морем путем уничтожения флотов неприятеля, его организованной силы обеспечению успеха определенных операций, удержанию определенных пунктов достижению определенных конечных стратегических целей. Нет нужды стараться навязать другим убеждение автора этого труда, что такая политика, – хотя и применимая в исключительных случаях, – как правило, ошибочна; но в высшей степени желательно, чтобы все лица, ответственные за ведение морских дел, признали, что существуют эти два направления политики, прямо противоположные друг другу. В одном имеется прямая аналогия с войной за обладание определенными позициями, тогда как объектом операций другого является та сила, уничтожение которой оставляет такие позиции беззащитными и неизбежно обрекает их на падение. Установив различие между этими двумя противоположными направлениями, надлежит рассмотреть результаты их обоих, взятые из истории Англии и Франции.

Не такими, однако, осторожными воззрениями хотел сначала связать своих адмиралов новый король. В инструкциях, адресованных графу д’Орвилье (d’Orvilliers), командовавшему первым флотом, посланным из Бреста, министр от имени короля говорит:

«Ваша обязанность состоит теперь в том, чтобы вернуть французскому флагу тот блеск, который он некогда имел; несчастья и ошибки прошлого не должны повториться; только блестящими сражениями может надеяться флот достигнуть этого. Его величество имеет право ожидать величайших усилий от своих офицеров… В какие бы обстоятельства ни был поставлен флот короля, распоряжения его величества, которые он настоятельно обязал меня внушить зам, так же как и всем, подчиненным вам офицерам, требуют, чтобы его корабли атаковали неприятеля с величайшей энергией и защищались во всех случаях до последней крайности».

И далее в том же духе; один французский офицер, воззрений которого на эту фазу французской морской политики мы еще не приводили, говорит:

«Как отличен этот язык от того, которым говорили с нашими адмиралами в течение последней войны, ибо было бы ошибкой полагать, что они следовали добровольно и в соответствии со своим темпераментом робкой и оборонительной системе, которая преобладала в тактике флота. Правительство, всегда считавшее чрезмерными издержки на содержание флота, слишком часто приказывало (предлагало) адмиралам держаться в море как можно дольше, не вступая в настоящие сражения или даже в стычки, которые всегда очень дороги, так как следствием их может быть потеря трудно заменимых кораблей. Часто им предписывалось, даже при необходимости принять сражение, не ставить на карту судьбу своих эскадр слишком решительными схватками. Вот почему они считали себя обязанными отступать, лишь только бой начинал принимать серьезный характер. Таким образом, французы приобретали пагубную привычку добровольно уступать поле сражения, если только неприятель, даже слабейший, чем они, смело оспаривал его у них. Выходило, следовательно, что наши флоты посылались навстречу неприятелю только для того, чтобы постыдно отступать под его напором, принимать бой, вместо того чтобы предлагать его; начинать сражение только для того, чтобы потерпеть кажущееся поражение; разрушать моральную силу, с тем чтобы спасти силу материальную, – таков был дух, который, как было справедливо сказано Шарлем Дюпэном (Charles Dupin), руководил французским министерством той эпохи. Результаты известны»[114].

За храбрыми словами Людовика XVI последовали почти немедленно другие, иного, более мягкого тона, обращенные также к адмиралу д’Орви-лье накануне его отплытия. Адмирала известили, что король, узнав о силе английского флота, полагается на его благоразумие в момент, когда под его командой состоят все морские силы, какими располагает Франция. В сущности, оба враждебных флота были почти равны, и без детальных сведений о вооружении каждого отдельного корабля невозможно было решить, который из них сильнее. Д’Орвилье оказался, подобно многим ответственным лицам до него, между двумя противоположными приказаниями, причем исполнение любого из них в случае неудачи грозило ему опалой, тогда как правительство, во всяком случае, было обеспечено козлом отпущения.

Рассмотрение относительной силы двух флотов, материальной и моральной, неизбежно привело бы нас к изложению событий американской войны за независимость. Прежде чем описывать эту борьбу, будет уместно дать приблизительную оценку всей морской силы Англии, основанную, за неимением более точных данных, на докладе первого лорда адмиралтейства, сделанном в палате лордов в ноябре 1777 г., всего лишь за несколько месяцев до того, как началась война с Францией.

Возражая оппозиции, жаловавшейся на слабость флота Канала, он сказал:

«Мы имеем теперь в Великобритании сорок два линейных корабля (не считая находящихся за границей), тридцать пять из которых вполне укомплектованы командами и готовы выйти в море в любой момент, когда это потребуется… Я не думаю, чтобы Франция и Испания питали враждебные намерения по отношению к нам, но, во всяком случае, то, что я сейчас сказал, дает мне право утверждать, что наш флот – более чем равный соперник флоту всего дома Бурбонов»[115].

Однако надо сказать, что эта уверенность не разделялась адмиралом Кеппелем, который в марте месяце следующего года был назначен командующим флотом и взглянул на последний, употребляя его собственное выражение, «глазом моряка»[116]; в июне месяце он вышел в море только с двадцатью кораблями.

Совершенно нежелательно вводить в наше изложение какое-либо рассмотрение политических вопросов, которые привели к отпадению Соединенных Штатов от Британской империи. Уже было замечено, что это отделение последовало за рядом ошибок английского министерства, которые нельзя считать неестественными, учитывая идеи, преобладавшие в то время в вопросе об отношении колоний к метрополии. Нужен был человек выдающегося гения, чтобы признать не только справедливость притязаний американцев, – это сделали многие, – но также и военную силу их положения, о которой говорилось выше. Она заключалась в отдаленности колоний от метрополии, в их взаимной близости, независимой от господства над морем, в характере колонистов, главным образом английского и голландского происхождения, – и в вероятной враждебности Франции и Испании. К несчастью для Англии, люди, наиболее способные считаться с таким положением во времена революции, были в меньшинстве и не у дел.

Выше уже говорилось, что, будь эти тринадцать колоний островами, морская сила Великобритании сумела бы так изолировать их, что падение их одной за другой было бы неизбежным. К этому можно прибавить, что узость полосы, занимавшейся тогда в Америке цивилизованным человеком, и характер пересечения ее морскими рукавами и судоходными реками практически ставили в положение островов (поскольку речь шла о взаимной поддержке) большие области восставшей страны, которые были недостаточно велики, чтобы бороться самостоятельно, но в то же время слишком велики, чтобы падение какой-либо из них не явилось роковым ударом для общего дела. Самый известный случай относится к линии реки Гудзон, где бухта Нью-Йорк с самого начала удерживалась британцами, которые в сентябре 1776 г., через два месяца после издания «Декларации Независимости», взяли также и город. Передвижение вверх и вниз по такой реке было, без сомнения, гораздо труднее для парусных судов, чем для современных паровых; тем не менее представляется невозможным сомневаться в том, что если бы морской силой Англии управляли тогда деятельные и способные люди, можно было бы настолько овладеть рекой и озером Шамплэн при посредстве военных кораблей, расставленных через известные промежутки и при достаточном числе сопровождавших их галер, – чтобы поддержать передвижение достаточной армии между верховьями Гудзона и озером, препятствуя в то же время всякому водному сообщению между Новой Англией и штатами, расположенными к западу от реки. Эта операция близко напоминала бы ту, при посредстве которой во время гражданской войны флоты и армии Соединенных Штатов постепенно разрезали надвое Южную конфедерацию, овладев течением Миссисипи, и политические результаты этого были бы даже еще более важны, чем военные; ибо в тот ранний период войны дух независимости был гораздо более общим и горячим в области, которая была бы отрезана, т. е. в Новой Англии, чем в Нью-Йорке и Нью-Джерси и даже, может быть, в любом другом штате, за исключением Южной Каролины[117].

В 1777 г. британцы пытались достигнуть этой цели, послав из Канады генерала Бургойна (Burgoyne), чтобы форсировать путь к Гудзону через озеро Шамплэн. В то же самое время сэр Генри Клинтон двинулся к северу от Нью-Йорка с тремя тысячами человек и достиг Вест-Пойнта, где, посадив часть своих сил на суда, послал их вверх по реке, до пункта, расположенного в сорока милях от Олбани. Здесь офицер, стоявший во главе отряда, узнал о сдаче Бургойна в Саратоге и возвратился; но то, что он сделал, стоя во главе отряда, выделенного из другого, насчитывавшего всего три тысячи человек, показывает, чего можно было достигнуть при лучшей организации. В то время как это случилось на Гудзоне, главнокомандующий английскими войсками в Америке довольно курьезно воспользовался морской силой своей нации для перевозки ядра своей армии, в четырнадцать тысяч человек, из Нью-Йорка ко входу в Чазапикскую бухту, чтобы взять Филадельфию с тыла. Этот эксцентричный маневр был выполнен успешно по отношению к его объекту – Филадельфии; но, вызванный политическими соображениями (Филадельфия была местом заседаний конгресса), он был противен разумной военной политике. Поэтому завоеванный город вскоре был снова потерян, и, кроме того, завоевание его обошлось очень дорого, ибо этой диверсией британских сил различные отряды их были лишены взаимной поддержки и контроль над водным путем Гудзона был потерян. В то время как Бургойн с семью тысячами регулярных войск, кроме вспомогательных, двигался для захвата верховьев реки, четырнадцать тысяч человек были направлены от ее устьев к Чезапику. Восемь тысяч, оставшихся в Нью-Йорке или близ него, были вследствие этого привязаны к городу присутствием американской армии в Нью-Джерси. Этот гибельный шаг был сделан в августе месяце, а в октябре Бургойн, отрезанный от своих и окруженный, сдался. В мае месяце, следующего года англичане очистили Филадельфию и после трудного и опасного похода через Нью-Джерси, где их преследовала по пятам армия Вашингтона, вернулись в Нью-Йорк.

Эта экспедиция британского флота в Чезапикскую бухту, вместе с походом вверх по Потомаку английских парусных фрегатов в 1814 г., указывает на другую слабую линию в цепи американских колоний. Но она не была, подобно линии Гудзона и Шамплэн, такой линией, оба конца которой оставались во власти неприятеля, в Канаде с одной стороны и на море – с другой.

Что касается морской войны вообще, то нет нужды распространяться о том факте, что колонисты не могли держаться против флотов Великобритании и были вследствие этого вынуждены оставить море за ними, прибегнув только, главным образом при посредстве каперов, к крейсерской войне, в которой их способность к мореходству и предприимчивость помогли им нанести большой ущерб английской торговле. К концу 1778 г., по оценке одного английского морского историка, американские каперы захватили почти тысячу торговых судов, стоимостью около 2 000 000 фунтов стерлингов; он настаивает, однако, на том, что потери американцев были тяжелее. Так оно и должно было быть, ибо английские крейсера были и лучше поддерживаемы и сильнее по вооружению, а развитие американской торговли служило предметом удивления для государственных деятелей метрополии; когда разразилась война, эта торговля была так же велика, как торговля самой Англии в начале столетия.

Интересные указания на численность мореходного населения Северной Америки в то время находим в парламентском докладе первого лорда адмиралтейства, который говорил, что «отпадение Америки стоило флоту восемнадцати тысяч матросов, участвовавших в последней войне»[118], не малая потеря для морской державы, особенно, поскольку эти матросы перешли в ряды неприятеля.

Ход войны на море повел, как всегда, к жалобам нейтралов на англичан, захватывавших их корабли, участвовавшие в американской торговле. Такие обиды, однако, не были необходимы, чтобы возбудить вражду и надежды Франции при тогдашнем затруднительном положении британского правительства. Час мести и сведения счетов, на который рассчитывала политика Шуазеля, казалось, настал. Уже в самом начале восстания в Париже обсуждался вопрос о том, какое положение следует занять и какие выгоды можно извлечь из возмущения колоний. Было решено, что последние должны получить всевозможную поддержку, за исключением открытого разрыва с Англией; и с этой целью французу, по имени Бомарше, были даны деньги для учреждения торгового дома, который должен был снабжать колонистов военными материалами. Франция дала миллион франков, к которым Испания прибавила такую же сумму, и Бомарше получил позволение покупать предметы вооружения из правительственных арсеналов. Между тем во Францию прибыли агенты Соединенных Штатов; французские офицеры переходили на службу Штатов, чему их правительство почти не препятствовало. Дом Бомарше был открыт в 1776 г.; в декабре этого же года Веньямин Франклин высадился во Франции, и в мае 1777 г. Лафайетт прибыл в Америку. Между тем приготовления к войне, особенно к морской войне, деятельно развивались, флот постоянно увеличивался, и создавалось все необходимое для угрозы вторжения со стороны Канала, тогда как действительный театр войны должен был быть в колониях. Там Франция была в положении человека, которому нечего терять. Уже лишенная Канады, она имела все причины думать, что, возобновляя войну при нейтралитете Европы и имея американцев друзьями, а не недругами, она не потеряет островов. Сознавая, что американцы, которые менее чем за двадцать лет до того настаивали на завоевании Канады, не согласятся возвратить ей последнюю, Франция заявила, что не питает никаких надежд на это, но настаивала, чтобы в наступающей войне она сохранила за собой все английские владения в Вест-Индий, какие только будет в состоянии захватить. Положение Испании было иным. Ненавидя Англию, нуждаясь в возвращении Гибралтара, Менорки и Ямайки, – не просто жемчужин в ее короне, а краеугольных камней ее морского могущества, – она в то же время видела, что успешное возмущение английских колонистов против дотоле непревзойденной морской силы метрополии было бы опасным примером для ее собственной огромной колониальной империи, из которой она ежегодно извлекала такие большие суммы. Если бы Англия с ее флотом потерпела неудачу, то что приобрела бы Испания? Во Введении было указано, что доходы испанского правительства извлекались не из легких налогов на богатую морскую силу, построенную на промышленности и торговле королевства, а из узкого потока золота и серебра, поддерживавшегося немногими кораблями, которые нагружались плодами грабежа колоний, управлявшихся самым близоруким образом. Испания могла многое потерять, но и многое приобрести. Правда, и теперь, как в 1760 г., она была державой, с которой Англия могла воевать к наибольшей для себя выгоде. Несмотря на это, нанесенные ей обиды и династические симпатии взяли верх. Испания вступила на путь тайной вражды, уже ранее избранный Францией.

При таком скоплении взрывчатого материала вести о сдаче Бургойна подействовали как искра. Опыт прежних войн познакомил Францию со свойствами американцев как недругов, и она ожидала найти в них ценных помощников для осуществления своих планов мести; теперь ей казалось, что даже одни они смогут сами заботиться о себе, отказавшись от всяких союзов. Вести дошли до Европы 2 декабря 1777 г., а 16-го французский министр иностранных дел известил представителей конгресса, что король готов признать независимость Соединенных Штатов и заключить с ними торговый договор и соответствующий оборонительный союз. Быстрота, с какой шло дело, показывает, что Франция уже приняла решение, и договор, столь важный по его неизбежным последствиям, был подписан 6 февраля 1778 г.

Нет необходимости подробно приводить условия договора; но важно заметить, во-первых, что официальное отречение Франции от Канады и Новой Шотландии предзнаменовало политическую теорию, известную как доктрина Монро, притязания которой едва ли могут быть осуществлены без надлежащей морской силы; и во-вторых, что союз с Францией, а затем с Испанией дал американцам то, в чем они больше всего нуждались, – морскую силу, уравновешивавшую такую же силу Англии. Будет ли слишком много для гордости американцев допустить, что если бы Франция отказалась оспаривать обладание морем у Англии, то последняя была в состоянии покорить Атлантическое побережье? Не будем же отбрасывать лестницу, по которой взобрались, и отказываться от понимания того, что наши отцы чувствовали в час испытания.

Прежде чем продолжать историю этой морской войны, надлежит изложить положение, существовавшее в то время в различных частях света.

Три особенности, служащие причиной резкого отличия его от того, каким оно было в 1756 г., следующие: 1) враждебное отношение Америки к Англии; 2) раннее появление на театре военных действий Испании в качестве союзницы Франции и 3) нейтралитет других континентальных государств, который избавил Францию от забот о своих сухопутных границах.

На Северо-Американском континенте американцы удерживали Бостон уже в течение двух лет. Наррагансеттская бухта и Род-Айленд были заняты англичанами, которые удерживали также Нью-Йорк и Филадельфию. Чезапикская бухта и вход в нее, не имевшие сильных укреплений, были во власти всякого флота, который мог появиться там. На юге со времени неудачного нападения на Чарлстон в 1776 г. англичанами не было предпринято ни одного важного маневра; до объявления войны Францией главные военные события происходили к северу от Чезапика (Балтиморы). С другой стороны, в Канаде американцы терпели неудачу, и она оставалась до конца прочной базой английского могущества.

В Европе самым знаменательным элементом была готовность к войне французского флота и до некоторой степени испанского, – по сравнению с прежними войнами, Англия занимала всецело оборонительное положение и не имела союзников, тогда как короли из дома Бурбонов ставили себе целью завоевание Гибралтара и Порт-Маона и вторжение в Англию. Первые два были, однако, желанными объектами для Испании, последние – для Франции; и такое расхождение целей было роковым для успеха этой морской коалиции. Во Введении был сделан намек на стратегический вопрос, поднятый этими двумя направлениями политики.

В Вест-Индии положение воюющих сторон на суше было примерно одинаково сильным, хотя это не должно было быть так. Обе – и Франция и Англия – имели сильные позиции на Наветренных островах, – одна на Мартинике, другая на Барбадосе. Нужно заметить, что положение последнего, на ветре у всех других островов этой группы, было решительным стратегическим преимуществом в дни парусного флота. В рассматриваемых войнах борьба почти ограничилась районом Малых Антильских островов. Здесь остров Доминика, лежащий между французскими Мартиникой и Гваделупой, служил предметом домогательств французов с самого начала войны и был захвачен ими. Ближайшей землей к югу от Мартиники являлся остров С.-Лючиа – французская колония. Ее сильная гавань на подветренном берегу – бухта Грозило (Gros Ilot) – была прекрасным местом для наблюдения за действиями французского флота в Форт-Рояле, на Мартинике. Англичане захватили острова, и с этой безопасной якорной стоянки Родней сначала подстерег, а затем преследовал французский флот перед славным сражением 1782 г. Острова, лежащие дальше к югу, имели меньшее военное значение. На больших островах Испания должна была бы осилить Англию, владея Кубой и Порто-Рико, а вместе с Францией также и Гаити, тогда как Англии принадлежала только Ямайка. Испания, однако, считалась здесь лишь мертвым грузом, а Англия была слишком занята в других местах, чтобы атаковать ее в этом районе. Единственной областью в Америке, где испанское оружие дало себя почувствовать, была большая страна, лежащая к востоку от Миссисипи и известная тогда под именем Флориды, которая, хотя и находилась в то время во владении англичан, не присоединилась к возмутившимся колониям.

В Ост-Индии, как вспомнят читатели, Франция вернула свои базы по условиям мира 1763 г., но политическое преобладание Англии в Бенгалии не уравновешивалось господством Франции в какой-либо другой части полуострова. В последующие годы англичане распространили и усилили свою власть, чему благоприятствовал характер их главных представителей, Клайва и Уоррена Гастингса. Сильные туземные враги, однако, поднялись против них в южной части полуострова как на востоке, так и на западе, представив для Франции превосходный случай восстановить свое влияние с началом войны; но ее правительство и народ остались слепы к возможностям этой обширной страны.

Не то было с Англией. В тот самый день, когда вести об объявлении войны достигли Калькутты, – 7 июля 1778 г., – Гастингс послал приказание губернатору Мадраса атаковать Пондишери и подал пример захватом Чандернагора. Морские силы обеих наций в Индии были незначительны; но французский коммодор после короткого сражения оставил Пондишери, который сдался после семидесятидневной осады с суши и с моря. В марте месяце следующего, 1778 г., пал Маэ (Mahé), последнее французское поселение, – и французский флаг опять исчез; но в то же время в Индию прибыла сильная английская эскадра из шести линейных кораблей, под начальством адмирала Юза (Hughes). Отсутствие способной противостоять ей французской силы дало англичанам полный контроль над морем, вплоть до прибытия Сюффрена, явившегося почти три года спустя. Между тем вовлечены были в войну и голландцы, и их станции – Негапатам, на Коромандельском берегу, и очень важная гавань Тринкомале, на Цейлоне, – были захвачены (последняя в январе 1782 г.) соединенными силами армии и флота. Успех этих двух предприятий определил военное положение в Индостане, но прибытие Сюффрена, как раз месяцем позже, обратило номинальную войну в отчаянную и кровавую борьбу. Эскадра Сюффрена была решительно сильнее неприятельской, но не имела порта, ни французского, ни союзного, который мог бы послужить ей базой для операций против англичан.

Из этих четырех главных театров войны, два – североамериканский и вест-индский, как и следовало ожидать по их близости, смешивались и прямо влияли друг на друга. Нельзя, очевидно, сказать того же о театрах европейском и индийском. Наше повествование поэтому, естественно, распадается на три раздела, из которых каждый может до известной степени рассматриваться отдельно. После такого отдельного рассмотрения будет указано и их взаимное влияние, вместе с весьма полезными уроками, которые надлежит извлечь из достоинств и недостатков, из успехов и неудач больших комбинации и из роли, сыгранной морской силой.

13 марта 1778 г. французский посол в Лондоне известил английское правительство, что Франция признала независимость Соединенных Штатов и заключила с ними договор о торговле и оборонительном союзе. Англия немедленно отозвала своего посла. Но хотя война была неизбежна и Англия находилась в невыгодном положении, испанский король предложил свое посредничество, и Франция ошибочно медлила нанести первый удар. В июне адмирал Кеппель отплыл из Портсмута с двадцатью кораблями. При встрече с двумя французскими фрегатами его орудия открыли огонь, чтобы заставить их остановиться, и тем самым начали войну. Узнав из их бумаг, что тридцать два французских корабля стоят в Бресте, Кеппель тотчас же возвратился за подкреплениями. Выйдя опять в море, с тридцатью кораблями, он встретился с французским флотом, лежавшим под командой д’Орвилье к западу от Уэссана и на ветре, при западном ветре. 27 июля состоялось первое морское сражение этой войны, известное под именем сражения при Уэссане.

Бой этот, в котором участвовало с каждой стороны по тридцати линейных кораблей, был совершенно нерешительным по своим результатам. Ни один корабль не был захвачен или потоплен; оба флота после сражения возвратились в свои порты. Несмотря на это, сражение приобрело большую известность в Англии вследствие общественного негодования, возбужденного его безрезультатностью, и целой бури морских и политических дискуссий, которую оно вызвало. Адмирал и третий в порядке командования офицер принадлежали к различным политическим партиям; они возводили обвинения один против другого, и при последовавших затем разбирательствах дела в военном суде вся Англия разделилась в основном по партийному признаку. Общественное мнение и мнение моряков, в общем, сочувственно относилось к адмиралу Кеппелю.

В тактическом отношении сражение представляет некоторые интересные черты и позволяет сделать один вывод, значение которого не умерло и в наши дни. Кеппель был под ветром и желал непременно вызвать противника на бой; чтобы достигнуть этого, он дал сигнал общей погони за ним лавировкой на ветер, с тем чтобы быстроходнейшие корабли его догнали самые тихоходные корабли неприятеля. При первоначально равной эскадренной скорости это распоряжение было совершенно правильным. Д’Орвилье, будучи на ветре, не имел намерения сражаться иначе, как при условиях, какие сам найдет выгодными. Как обыкновенно бывает, флот, действовавший наступательно, достиг своей цели. На рассвете 27-го оба флота были на левом галсе, держа на вест-норд-вест при устойчивом бризе от зюйд-веста (план IX, А, А, А)[119]. Английский арьергард спустился под ветер[120], и Кеппель вследствие этого дал сигнал шести его кораблям выбраться на ветер так, чтобы они могли занять наилучшее положение для поддержки главных сил флота, если он вступит в бой. Д’Орвилье заметил это движение, которое истолковал как намерение атаковать его арьергард превосходными силами. Так как враждебные флоты находились тогда на расстоянии шести миль один от другого, то он последовательно повернул всем своим флотом через фордевинд (французы от А к В), вследствие чего несколько уклонился под ветер, но приблизился к неприятелю и теперь был способен видеть его лучше (позиции В, В, В). При завершении этой эволюции ветер отошел к югу, благоприятствуя англичанам; тогда Кеппель, вместо того чтобы повернуть на другой галс, остался на прежнем еще полчаса (англичане от В к С) и затем повернул всем флотом на курс, параллельный курсу французов. Это подтвердило подозрения Д’Орвилье, и так как ветер, словно умышленно благоприятствовавший в это утро англичанам, теперь отошел обратно к западу, позволив им нагнать французский арьергард, то он повернул всем флотом через фордевинд (от В к С), приведя, таким образом, остальные суда на помощь арьергарду, теперь сделавшемуся авангардом, и помешав Кеппелю сосредоточиться на нем или прорвать его. Враждебные флоты прошли один мимо другого на противоположных галсах[121], обменявшись неэффективными залпами, – французы на ветре и имея возможность атаковать, но не воспользовавшись ею. Д’Орвилье тогда дал сигнал своему авангарду – прежнему арьергарду – повернуть через фордевинд, пройдя под ветер английского арьергарда, который был под ветром у главных сил его флота, намереваясь сам остаться на ветре и, таким образом, атаковать упомянутый арьергард с двух сторон; но командовавший этим соединением, принц королевской крови, не послушался, и возможное преимущество было потеряно. Англичане пытались проделать такой же маневр. Адмирал авангарда и некоторые из его кораблей повернули оверштаг, как только вышли из огня (D)[122] и двинулись за французским арьергардом; но на большей части этих судов повреждение такелажа препятствовало повороту оверштаг, а поворот через фордевинд был невозможен, вследствие наличия других кораблей сзади. Французы оказались затем под ветром и снова образовали линию, но англичане уже не могли атаковать ее. Этим и окончилось сражение.

Уже было упомянуто, что это безрезультатное сражение имело некоторые интересные особенности. Одна из них – это то, что поведение Кеппеля было полностью оправдано под присягой перед военным судом одним из замечательнейших адмиралов, выдвинутых Англией, сэром Джоном Джервисом (Jervis), который командовал одним кораблем его флота. В самом деле, трудно представить себе, чтобы он мог сделать нечто большее; но недостаточное понимание им тактики доказывается любопытным замечанием, сделанным им в свою защиту. «Если бы французский адмирал действительно думал вступить в бой, – сказал он, – то я полагаю, что он никогда бы не расположил своего флота на галсе, противоположном тому, которым приближался британский флот». Это замечание может только происходить от неведения или от непонимания опасности, которой подвергся бы в таком случае арьергард французского флота, и является тем более любопытным, что, по признанию самого Кеппеля, англичане думали напасть на него.

Идея Кеппеля состояла в том, что французы должны были ждать его в линии фронта и затем вступить в бой, корабль против корабля, что, по его мнению, предписывали традиции доброго старого времени. Но д’Орвилье был слишком хорошо подготовлен, чтобы быть способным на такой образ действий.

Неисполнение герцогом Шартрским[123], командовавшим французским авангардом во время боя, приказания повернуть через фордевинд, – произошло ли оно от непонимания дела или от недисциплинированности, – поднимает все еще спорный вопрос относительно надлежащего положения главнокомандующего флотом в сражении. Если бы д’Орвилье был в авангарде, то выполнение задуманной им эволюции было бы обеспечено. Из центра адмирал равно видит концевые части своего флота или равно не видит их. Находясь в голове, он обеспечивает исполнение приказаний собственным примером. Французы в конце этой войны решили вопрос, совсем изъяв адмирала из линии и поместив его на фрегате под тем предлогом, что будто бы со стороны он может, таким образом, лучше видеть движения своего флота и флота неприятеля, не ослепляемый дымом и не отвлекаемый от главных своих обязанностей событиями, происходящими на борту его собственного корабля, и, наконец, что сигналы, дающиеся им с фрегата, будут лучше видны его флоту[124]. Эта позиция адмирала, несколько напоминающая позицию генерала в сухопутном сражении и избавляющая его от личного риска, была занята также лордом Гоу (Howe) в 1778 г.; но как последний, так и французы отказались впоследствии от этой практики. Нельсон при Трафальгаре, закончившем его карьеру, вел свою колонну; но сомнительно, чтобы причиной этого было что-либо, кроме его горячего увлечения боем. Две другие большие атаки, в которых он был главным начальником, имели объектом нападения корабли, стоявшие на якоре, и ни в одной из них он не занимал ведущего места в колонне – по той основательной причине, что он не знал хорошо глубины, а головной корабль всего более рискует сесть на мель. Обычное место адмиральского корабля в дни широкобоких парусных судов, за исключением случаев общей погони флота за неприятелем, было в линии и именно в центре ее. Отступление от этого обычая со стороны Нельсона и Коллингвуда, каждый из которых вел свои колонны под Трафальгаром, могло иметь некоторые основания, и обыкновенный человек склонен воздерживаться от критики поведения этих выдающихся офицеров. Но нельзя не сказать, что опасность, какой подвергались два старших офицера флота, на коих возлагалось так много, очевидна; и если бы с ними самими или с передними кораблями их колонн случилась серьезная беда, то отсутствие их влияния почувствовалось бы весьма серьезно. Действительно, они скоро стушевались, как адмиралы, в дыму сражения, не оставив следовавшим за ними никакого руководства или контроля, за исключением блеска своей храбрости и примера. Один французский адмирал указал, что практическая цель способа атаки, принятого при Трафальгаре, состояла в том, чтобы, спустившись под прямыми углами к противнику, пожертвовать головами колонн и сделать два прорыва в линии неприятеля. На этот раз цель была достигнута, и жертва стоила результата; в сделанные прорывы линии устремились почти свежие арьергардные корабли каждой колонны, которые являлись фактически резервом, напавшим на поврежденные корабли неприятеля с каждой стороны прорыва. Эта идея о резерве также связана с вопросом о положении главнокомандующего. Величина его корабля была такова, что исключала возможность вывода его из строя; но разве не было бы хорошо, если бы адмирал каждой колонны оставался со своим резервом, держа в своих руках способность управлять сражением при любых случайностях и выполняя возможно дольше свое назначение не только по названию, но и в действительности, и притом для весьма полезной цели? Трудность организации какой-либо системы сигналов или легких посыльных шлюпок, которые могли бы занять место адъютантов или ординарцев генерала, усугубляемая тем фактом, что корабли не могут неподвижно стоять, как армейские дивизии, в ожидании приказаний, но что они должны постоянно поддерживать ход, при котором остаются послушными рулю, исключает идею о нахождении адмирала флота, участвующего в походе, на легком судне. При таком положении он сделался бы простым зрителем, тогда как, находясь на сильнейшем корабле флота, он сохраняет максимум влияния и после начала боя, а если корабль этот в резерве, то адмирал сохраняет командование в своих руках так долго, как это только возможно. «Полхлеба лучше, чем никакого хлеба»; если адмирал не может, по условиям морского боя, занимать спокойную наблюдательную позицию своих сухопутных собратьев, то пусть, по крайней мере, она будет за ним обеспечена хоть настолько, насколько возможно. Правило Фаррагута после Нового Орлеана и Виксбурга, т. е. в последний период его карьеры, когда, надо думать, его воззрения определились опытом, было – вести свой флот в бой лично. Известно, что он весьма неохотно и лишь по настоянию многих офицеров настолько отступил от своих убеждений в деле при Мобиле, что занял второе место и впоследствии часто выражал свое сожаление о том, что поступил так. Можно, однако, возразить, что характер всех тех столкновений, в которых командовал Фаррагут, имел одну особенность, отличающую их от сражений, в тесном смысле этого слова. При Нью-Орлеане, при Виксбурге, при порте Гудзоне и при Мобиле задача была не сражаться, а пройти мимо укреплений, которым флот заведомо не мог противостоять; при этом приходилось сообразоваться главным образом с фарватером, о котором Фаррагут, в противоположность Нельсону, имел достаточные сведения. Таким образом, на главнокомандующего была возложена обязанность предводительства, в буквальном, так же как и в военном, значении этого термина. Идя во главе флота, он не только указывал ему безопасную дорогу, но, держась постоянно впереди дыма, был лучше способен видеть и судить о пути, лежавшем впереди, и принимать на себя ответственность за курс, от которой подчиненный мог бы уклониться. Может быть, не всем известно, что при Мобиле предводители не только одной, но обеих колонн в критической точке пути колебались и недоумевали относительно цели адмирала; не то чтобы они получили неясные указания о ней, но обстоятельства показали их отличными от тех, какие он предполагал. Не только Альден (Alden) на Brooklyn, но также и Крэвен (Craven) на Tecumseh отступили от приказаний адмирала и сошли с предписанного им курса, что привело к гибельным результатам. Нет необходимости обвинять того или другого капитана; но неопровержимый вывод состоит в том, что Фаррагут был несомненно прав в своем мнении, что человек, который один несет высшую ответственность, должен быть впереди при тех условиях, в которых велись его операции на море. И здесь должно заметить, что в такие критические моменты сомнений всякий, кроме обладающего умом высшего порядка, стремится сложить с себя ответственность решения на старшего, хотя бы последствия колебания и медлительности и были пагубны. Человек, который в качестве полномочного начальника действовал бы разумно, как простой подчиненный может действовать ошибочно. Поведение Нельсона при С.-Винценте редко будет иметь аналогии в истории, и это определенно доказывается фактом, что Коллингвуд, шедший непосредственно за ним в этот день, не подражал его действиям до сигнала главнокомандующего; тем не менее после обязательного для него сигнала он особенно отличился своей сообразительностью и смелостью[125]. Следует припомнить также, в связи с вопросом о сражениях, характер которых определяется фарватером, что флагманский корабль, занимавший центральную позицию при Нью-Орлеане, едва не пропал из виду вследствие темноты и дыма шедших впереди него судов; флот Соединенных Штатов после прохождения мимо фортов чуть не оказался без вождя. Как упоминание о резерве вызвало целый ряд соображений, так и термин «проводка судна» внушает некоторые идеи, более широкие, чем непосредственный смысл его, которые изменяют то, что было сказано об оставлении адмирала с резервом. Легкость и быстрота, с которой паровой флот может менять свой строй, делают весьма вероятным, что флоту, идущему в атаку, почти в самый момент столкновения может угрожать опасность от непредвиденных комбинаций. Какое положение адмирала в таком случае будет самым удачным? Без сомнения, в той части его строя, где он сможет легче всего изменить диспозицию или направление своих кораблей в соответствии с изменением обстоятельств, т. е. в голове флота. Казалось бы, что в морском сражении всегда существуют два момента наибольшей важности: один, который определяет метод главной атаки, и другой, заключающийся в подводе резерва и направлении его действий. Если первый более важен, то второй, может быть, требует искусства высшего порядка, ибо первый может и должен быть следствием заранее намеченного плана, тогда как второй может и часто должен учитывать непредвиденные потребности. Условия морских сражений будущего заключают один элемент, которого сухопутные сражения не имеют, – это чрезвычайную быстроту, с какой могут совершаться столкновения сторон и перемены строя. Хотя войска и могут передвигаться к полю битвы при посредстве пара, но на этом поле они будут сражаться либо пешими, либо на лошадях, причем план их действий будет развиваться постепенно, и главнокомандующий, как правило, будет иметь время ознакомить кого нужно со своими желаниями в случае перемены условий атаки неприятеля. С другой стороны, флот, сравнительно малочисленный и составленный из совершенно определенных единиц, может решиться на важную перемену плана атаки, не выказывая ни малейшего признака этой перемены до начала ее осуществления, которое занимает всего несколько минут. Поскольку эти замечания справедливы, они показывают необходимость того, чтобы второй в порядке командования офицер был хорошо знаком не только с планами, но и с главными принципами действия его начальника, – необходимость, достаточно ясно вытекающая из факта, что два крайних пункта боевого строя могут быть по необходимости отдаленными, а между тем на обоих их нужен дух вождя. Так как последний не может быть и тут и там лично, то самое лучшее – иметь на одном конце полноценного помощника.

Что касается положения Нельсона при Трафальгаре, упомянутого в начале этого рассуждения, то следует заметить, что Victory не делал ничего такого, чего другой корабль не мог бы сделать так же хорошо, и что легкость ветра не позволяла ожидать внезапной перемены строя неприятеля. Огромный риск, которому лично подвергался адмирал (на его корабле был сосредоточен огонь линии противника, что и заставило нескольких капитанов умолять его о перемене положения), был осужден задолго до того самим Нельсоном в одном из его писем, написанных после сражения при Ниле.

Тем не менее Нельсон занял самое рискованное положение при Трафальгаре, и гибель вождя сопровождалась любопытной демонстрацией ее последствий. Коллингвуд тотчас же – правильно или неправильно, неизбежно или нет – изменил планы, на которых Нельсон настаивал до последнего вздоха. «Якорь! Гарди (Hardy), становитесь ли вы на якорь?» – сказал умирающий вождь. «Якорь! – воскликнул Коллингвуд. – Это последняя вещь, о которой я бы подумал».

Глава X. Морская война в Северной Америке и Вест-Индии (1778–1781). – Ее влияние на ход Американской революции. – Морские сражения при Гренаде, Доминике и в Чезапикской бухте

15 апреля 1778 г. адмирал д’Эстен отплыл из Тулона к Американскому континенту, имея под своей командой двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. С ним был, в качестве пассажира, посланник, аккредитованный при конгрессе и имевший инструкцию отклонять все просьбы о субсидиях и избегать каких бы то ни было определенных обязательств по вопросу о завоевании Канады и других британских владений. «Версальский кабинет, – говорит один французский историк, – не печалился о том, что Соединенные Штаты имели поблизости от себя причину беспокойства, которая заставляла их сильнее чувствовать ценность союза с Францией»[126]. Признавая великодушные симпатии многих французов к их борьбе, американцы не должны в то же время закрывать глаза на корыстные побуждения французского правительства. Да и нельзя ставить ему это в вину, ибо сообразоваться прежде всего с французскими интересами было его долгом.

Д’Эстен подвигался весьма медленно. Говорят, что он тратил много времени на учения, притом даже бесполезные. Как бы то ни было, он достиг места своего назначения, мыса Делавэр, только 8 июля, употребив на переход двенадцать недель, из которых четыре были потрачены на достижение Атлантики. Английское правительство имело сведения о целях его плавания, и вслед за отозванием своего посланника из Парижа тотчас же послало в Америку приказ очистить Филадельфию и сосредоточить силы в Нью-Йорке. К счастью для англичан, движения лорда Гоу отличались энергией и системой, которых не имел д’Эстен. Прежде всего, собрав свой флот и транспорты в Делавэрской бухте и затем поспешив с погрузкой необходимых материалов и запасов, он оставил Филадельфию, как только армия выступила оттуда к Нью-Йорку. Десять дней понадобились для достижения устья бухты[127], но он отплыл оттуда 28 июня, за десять дней до прибытия д’Эстена, хотя более чем через десять недель после его отплытия. По выходе в море флот был в два дня донесен попутным ветром до Сэнди Гука (Sandy Hook). Война неумолима: добыча, которую д’Эстен упустил своей медлительностью, помешала его попыткам нападения на Нью-Йорк и Род-Айленд.

Через день после прибытия Гоу в Сэнди Гук английская армия достигла высот Нэвзинка (Navesink), после трудного похода через Нью-Джерси, где ее преследовали по пятам войска Вашингтона. При энергичном содействии флота она была доставлена в Нью-Йорк 5 июля, и тогда Гоу отправился обратно, чтобы преградить вход в порт французскому флоту. Так как никакого сражения не последовало, то мы не будем приводить подробностей его деятельности, но заметим только, что весьма полное и интересное описание ее, составленное офицером флота, можно найти в сочинении Ekins «Naval Battles». Следует, однако, обратить внимание на сочетание энергии, мысли, искусства и решительности, высказанных адмиралом. Стоявшая перед ним задача состояла в защите судоходного прохода шестью 64-пушечными кораблями и тремя 50-пушечными против восьми кораблей, имевших семьдесят четыре или более пушек, трех 64-пушечных и одного 50-пушечного, – т. е., можно сказать, против силы, почти вдвое превосходившей его собственную.

Д’Эстен стал на якорь вне бухты, к югу от Гука, 11 июля и остался там до 22-го, занятый промером бара и выказывая все признаки решимости войти в бухту. 22-го сильный северо-восточный ветер, совпавший с приливом, поднял глубину воды на баре до тридцати футов. Французский флот поднял якоря и стал выбираться на ветер, к пункту, удобному для перехода через бар. Но затем храбрость оставила д’Эстена под влиянием предостережений лоцманов: он отказался от атаки и спустился к югу.

Морские офицеры не могут не сочувствовать этим колебаниям моряка, не решившегося оставить без внимания советы лоцманов, особенно у незнакомого ему берега; но такое сочувствие не должно закрывать их глаза на проявления характеров высшего типа. Пусть всякий сравнит действия д’Эстена при Нью-Йорке с действиями Нельсона под Копенгагеном и при Ниле или с действиями Фаррагута при Мобиле и порте Гудзон, и сравнительная слабость французского начальника – как военного вождя, руководимого только военными соображениями, – становится очевидной. Нью-Йорк был средоточием британской силы; его падение неизбежно должно было сократить длительность войны. В оправдание д’Эстена нужно, однако, помнить, что над ним тяготели и иные соображения, кроме военных. Французский адмирал, без сомнения, имел инструкции, подобные инструкциям французского посланника, и он, вероятно, рассуждал, что Франция ничего не выиграет от падения Нью-Йорка, которое могло бы привести к миру между Америкой и Англией и дать последней возможность обратить всю свою мощь против его страны. И не столь важная причина была бы достаточна для того, чтобы положить конец его колебаниям в вопросе о том, следовало ли ему рисковать проведением своего флота через бар.

Гоу был счастливее д’Эстена, не имея противоречивых целей. Успев выйти из Филадельфии и спасти Нью-Йорк благодаря быстроте своих действий, он должен был впоследствии совершить еще один подвиг – спасти Род-Айленд, благодаря той же быстроте. Рассеянные военные корабли флота, посланного из Англии, начали теперь прибывать. 28 июля Гоу был извещен, что французский флот, ушедший сначала к югу, теперь направлялся к Род-Айленду. Через четыре дня его флот был готов выйти в море, но вследствие противных ветров только к 9 августа достиг мыса Юдифь. Здесь он стал на якорь и узнал, что д’Эстен прошел батареи днем раньше и стал на якорь между Гульдскими и Каноникутскими островами (Gould and Canonicut Islands)[128]; Сиконнетский (Seakonnet) и Западный проходы также были заняты французскими кораблями, и флот был готов поддержать американскую армию в нападении ее на британские укрепления.

Прибытие Гоу довело численность английского флота всего лишь до двух третей французского, но все же опрокинуло планы д’Эстена. При преобладавших летом юго-западных бризах, дувших прямо в бухту, противник мог предпринять любые попытки. В эту самую ночь ветер неожиданно переменился на северный, и д’Эстен тотчас же снялся с якоря и вышел в море. Гоу, хотя и озадаченный этим непредвиденным поступком, – ибо он не чувствовал себя достаточно сильным для атаки, – также поднял паруса, чтобы занять наветренное положение. Следующие двадцать четыре часа прошли в маневрировании противников для занятия выгоднейшей позиции, но ночью 11 августа сильный шторм рассеял флоты. Суда обеих сторон сильно пострадали, причем в числе других, французский флагманский корабль Languedoc (90-пушечный) потерял все свои мачты и руль. Немедленно после шторма два английских 50-пушечных корабля напали в боевом порядке, один на Languedoc, а другой на 80-пушечный Tonnant, сохранивший только одну мачту. При таких условиях оба английских корабля атаковали противников; по наступлении ночи они, однако, прекратили бой, намереваясь возобновить его утром. Но когда наступило утро, подошли другие французские корабли, и случай был уже упущен. Поучительно, что один из капитанов упомянутых английских кораблей был Готхэм (Hotham), который в звании адмирала Средиземноморского флота, семнадцать лет спустя, так рассердил Нельсона своим хладнокровным удовлетворением после взятия всего двух кораблей: «Мы должны быть довольны, мы сделали свое дело очень хорошо». Этот именно факт и вызвал характерное изречение Нельсона: «Если бы мы взяли десять кораблей и позволили бы ускользнуть от нас одиннадцатому, будучи в состоянии взять и его, то я никогда бы не сказал, что дело сделано хорошо».

Англичане опять ушли в Нью-Йорк. Французы снова собрались близ входа в Наррагансеттскую бухту; но д’Эстен решил, что не может оставаться там вследствие повреждения его судов, и в связи с этим отплыл в Бостон 21 августа. Род-Айленд был, таким образом, оставлен англичанам, которые удерживали его еще в течение года, очистив его затем по стратегическим причинам. Гоу, со своей стороны, быстро отремонтировал свои корабли и снова отплыл к Род-Айленду, когда услышал, что французы были уже там, но, узнав от встречного судна, что они идут в Бостон, он последовал за ними в эту гавань, однако позиция их в этой гавани была настолько сильной, что он не решился атаковать их. Приняв в соображение его вынужденное возвращение в Нью-Йорк, необходимость ремонта и тот факт, что он подошел к Бостону только четырьмя днями позже французов, можно поверить, что Гоу до конца действовал с той активностью, которая характеризовала начало его операций.

Враждебные флоты едва ли обменялись хоть единым выстрелом, но, в общем, слабейший определенно превзошел в военном искусстве сильнейшего. За исключением маневров, имевших целью занятие наветренного положения после того как д’Эстен оставил Ньюпорт (они до нас не дошли), и диспозиций Гоу для отбития атаки, ожидавшейся им в Нью-Йоркской бухте, уроки этих операций не тактические, а стратегические, и приложимы к условиям наших дней. Главный между ними – это, без сомнения, ценность быстроты и бдительности, соединенных со знанием своего дела. Гоу узнал об угрожавшей ему опасности по известиям из Англии, полученным им через три недели после того, как д’Эстен отплыл из Тулона. Он должен был собрать свои крейсера из Чезапика и других мест, привести свои линейные корабли из Нью-Йорка и Род-Айленда, погрузить необходимые запасы для армии в десять тысяч человек, спуститься вниз по Делавэру, что неизбежно занимало десять дней, – и вернуться кружным путем в Нью-Йорк. Д’Эстен явился на десять дней позже него к Делавэру, на двенадцать дней к Сэнди Гуку и только на один день опередил его в Ньюпорте, где простоял десять дней перед гаванью, прежде чем решился войти в нее. Один из офицеров английского флота, рассказывая о неутомимой деятельности между 30 июня, когда английская армия достигла Нэвзинка, и прибытием французского флота 11 июля, говорит: «Лорд Гоу, как всегда, лично присутствовал повсюду и этим воодушевлял и ускорял работу офицеров и матросов». Этим качеством он представлял резкий контраст со своим милым, но ленивым братом, генералом Гоу.

Те же самые трудолюбие и бдительность отмечали остальные его операции. Как только французские корабли удалились в южном направлении, за ними последовали разведывательные корабли, и тем временем продолжалась подготовка судов (главным образом брандеров) для преследования. Последний корабль из Англии, присоединившийся к эскадре Гоу, перешел через бар у Нью-Йорка 30 июля. 1 августа флот был готов для выхода в море с четырьмя брандерами. Противный ветер замедлил его дальнейшее движение, но, как было сказано, он пришел в Ньюпорт только через день после входа в этот порт неприятеля, чему его сравнительно слабая эскадра все равно не смогла бы помешать. Но, не имея возможности атаковать неприятеля, он помешал достижению его целей одним своим присутствием. Едва д’Эстен вошел в Ньюпорт, как уже пожелал сам выйти оттуда. Стратегически позиция Гоу была превосходна. Благодаря его наветренному положению по отношению к господствовавшим ветрам и трудности вывода кораблей через узкий вход в гавань, французские суда подверглись бы нападению поодиночке, если бы решились на такой маневр; с другой стороны, если бы, по несчастью, ветер сделался попутным, то адмирал рассчитывал, что его искусство спасет эскадру.

Купер в одном из своих романов, «Два адмирала», заставляет своего героя говорить придирчивому другу, что если бы он не встретился с удачей, то не смог бы воспользоваться ею. Вылазка французов, последовавший затем шторм и причиненные им аварии – все это составляет то, что обыкновенно называют удачей; но если бы не было угрожавшего им присутствия Гоу близ мыса Юдифь, то они отстоялись бы во время шторма на якорях в гавани. Энергия Гоу и его вера в себя как моряка, привели его на путь удачи, и несправедливо было бы отрицать, что этой удачей он в немалой степени был обязан своей активной деятельности. Без него шторм не спас бы британских сил в Ньюпорте[129].

Д’Эстен, исправив свои корабли, отплыл со всей своей эскадрой к Мартинике 4 ноября; в тот же день командор Готхэм вышел из Нью-Йорка на Барбадос с пятью 64-пушечными и 50-пушечными кораблями, конвоируя пять тысяч солдат, предназначенных для завоевания острова С.-Лючиа. На пути сильный шторм нанес французскому флоту больший ущерб, чем английскому, и французский флагманский корабль потерял свой грот– и бизань-стеньги. Эта потеря и тот факт, что двенадцать ненагруженных военных кораблей достигли Мартиники только днем раньше, чем конвой из пятидесяти девяти английских транспортов достиг Барбадоса, расположенного на сто миль дальше, свидетельствует о плохом знании французами своей профессии, что служит иной раз решающим фактором в морской войне.

Адмирал Баррингтон, командовавший на Барбадосе, проявил такую же энергию, как и Гоу. Транспорты прибыли 10-го; войска были оставлены на них, отплыли утром 12-го к С.-Лючии и стали там на якорь 13-го в три часа пополудни. В тот же вечер была высажена на берег половина войск, а остальные высадились на следующее утро. Они тотчас же захватили лучший порт, к которому адмирал был готов двинуть транспорты, когда появление д’Эстена помешало ему. Всю эту ночь транспорты верповались за военные корабли, и последние стали на якорь поперек входа в бухту, причем особенное внимание было обращено на то, чтобы усилить оконечности линии и помешать неприятелю пройти внутрь со стороны наветренного конца, как сделали это английские корабли несколько лет спустя, в сражении при Ниле. Французский флот более чем вдвое превосходил английский, и если бы последний был уничтожен, то транспорты и войска попались бы в ловушку.

Д’Эстен спускался два раза вдоль английского строя с севера на юг, обстреливая его с дальней дистанции, но не стал на якорь. Отказавшись затем от своих намерений против флота, он прошел к другой бухте, высадил на берег отряд французских солдат и напал на позицию, занятую английскими войсками. Потерпев и здесь неудачу, он удалился к Мартинике, и французский гарнизон, который был прогнан в глубь острова, сдался.

Едва ли необходимо указывать на замечательную быстроту действий адмирала Баррингтона, которой, так же как и искусству своих диспозиций, англичане были обязаны этим ценным стратегическим успехом, ибо таковым он несомненно являлся. С.-Лючиа был следующим островом, расположенным на юг от Мартиники, и гавань Грозило (Gros Ilot) на северной оконечности его была особенно хорошо приспособлена к наблюдению за французской базой в Форт-Рояле – главной станции французов в Вест-Индии. Отсюда Родней преследовал их перед своим большим сражением в 1782 г.

Отсутствие точных сведений заставляет колебаться в вопросе об осуждении д’Эстена за эту обидную неудачу. Его ответственность зависит от ветра, который мог быть слаб под берегом, и от того, мог ли он стать на якорь. Остается, однако, тот факт, что, пройдя дважды вдоль линии неприятеля на расстоянии пушечного выстрела, он все-таки не заставил его принять решительный бой. Его поведение критиковалось великим Сюффреном, бывшим тогда одним из его капитанов.

Англичане, таким образом, вознаградили себя за потерю Доминики, взятой 8 сентября французским губернатором Вест-Индских островов. Так как там не было английской эскадры, французы не встретили никаких затруднений. Значение Доминики для французов уже указывалось; и необходимо здесь воспользоваться примерами судьбы этого острова и С.-Лючии для подтверждения сказанного выше о том, что обладание этими малыми островами зависело исключительно от превосходства на море. От усвоения этого принципа тем или иным лицом зависит правильное отношение его к следующему предприятию д’Эстена, которое мы сейчас изложим.

Шесть месяцев почти полного спокойствия последовали за делом при С.-Лючии. Англичане были усилены флотом Байрона, который принял главное командование. Но численный перевес остался все-таки за французским флотом, так как к нему присоединились еще десять военных кораблей. Около половины июня Байрон отплыл со своим флотом, чтобы охранять большой конвой торговых судов, направлявшихся в Англию, пока они не отойдут от островов. Д’Эстен послал тогда очень маленькую экспедицию, которая 16 июня 1779 г. с легкостью захватила С.-Винцент, и 30 июня он отплыл со всем своим флотом для нападения на Гренаду. Став на якорь у Джорджтауна (Georgetown) 2 июля, он высадил на берег своих солдат, и 4-го гарнизон из семисот человек сдал остров. Между тем Байрон, услышав о потере С.-Винцента и, вероятно, нападении на Гренаду, отплыл с большим конвоем судов, на которые были посажены войска, и с двадцатью одним линейным кораблем, – чтобы отбить у неприятеля первый остров и выручить второй. Получив в пути определенные известия о том, что французы были уже перед Гренадой, он направился туда, обойдя северо-западный мыс острова на рассвете 6 июля. Об его приближении уже за день перед тем дали знать д’Эстену, который, однако, остался на якоре[130], боясь, что в противном случае течение и слабые ветры слишком отнесут его под ветер. Когда англичане появились в виду, французы снялись с якорей, но скучившаяся масса их кораблей помешала Байрону сразу заметить численное превосходство французов: у них было двадцать пять линейных кораблей. Он дал сигнал общей погони, и так как беспорядок во французском флоте заставил последний построиться по самому подветренному кораблю, то англичане легко удержали преимущество наветренного положения. Поэтому, когда сражение началось, то французы находились к западу от них в частично построенной линии, на правом галсе, и держали к северу, причем арьергард их был в беспорядке и находился на ветре авангарда и центра (план X, А). Англичане спускались с попутным ветром, держа на зюйд-вест, на левом галсе (А) между островом и неприятелем, причем их головные корабли приближались под некоторым углом (постепенно увеличивая его) к еще не построившемуся арьергарду противника; тем временем английский конвой находился между своим флотом и островом под специальной охраной трех кораблей (А, а), которые теперь были отозваны. Так как сигнал предписывал общую погоню, то три быстроходнейших английских корабля, на одном из которых был флаг второго, в порядке командования, адмирала Баррингтона, попали под огонь французских центра и арьергарда, не получив, видимо, поддержки от главных сил (b), и сильно пострадали от сосредоточения на них огня противника. Когда они достигли самых задних кораблей, они повернули через фордевинд на один галс с ними, легли на север, на ветре у них, и пошли за ними; около того же времени Байрон, который не знал до того о сдаче острова, увидел французский флаг развевающимся на фортах его. Немедленно были даны сигналы последовательно повернуть через фордевинд, а передним кораблям – построить линию для взаимной поддержки, прекратив общую погоню, при которой до тех пор шло сражение. Пока главная часть флота все еще держала к югу, на левом галсе, три корабля – Cornwall, Grafton и Lion (с), буквально выполнив сигнал сражаться на близкой дистанции, сильно увалились под ветер относительно других кораблей и тем привлекли на себя большую часть огня неприятельской линии. Команды и рангоуты их жестоко пострадали, и хотя в конце концов к ним пришли на выручку передовые корабли их флота, подошедшие с юга на противоположном галсе, они были уже неспособны после поворота через фордевинд (В, с´, с´´) держаться со своими и отстали, приблизившись к французам. Основная часть урона, понесенного англичанами, пала на эти три корабля, на три авангардных корабля под командою Баррингтона и на два других в арьергарде (А, а), которые, видя авангард в такой тяжелой для него схватке, не исполнили следующего маневра и, выйдя из строя, спустились и заняли места в голове колонны (B, а, а´), – поступок, сильно напоминающий, – хотя он и сопровождался меньшей ответственностью, – тот, который принес Нельсону такую славу при мысе С.-Винцент[131].

До сих пор Байрон руководил своей атакой, пользуясь тем, что наветренное положение и беспорядок во французском арьергарде предоставляли ему инициативу. Читатель заметит, что хотя было желательно, не теряя времени, напасть на этот арьергард, пока он находился еще в беспорядке, тем не менее следует задать себе вопрос – можно ли было позволять трем кораблям Баррингтона уходить от остального флота так далеко, как они, кажется, зашли. Общая погоня позволительна и уместна, когда благодаря превосходству в численности, – начальному или приобретенному, – или вследствие общего расположения, корабли, первыми вступающие в сражение, не должны столкнуться со значительно превосходящими их силами противника или подвергнуться подавляющему по своей силе огню его до прихода подкреплений или, наконец, когда имеется вероятность, что неприятель может ускользнуть, если только ему не будет немедленно нанесен удар. Ничего этого не было здесь. Не следовало также позволять кораблям Cornwall, Grafton и Lion избрать курс, который дозволил неприятелю, даже почти побудил его скорее сосредоточить, чем рассеять свой огонь. Подробности дела не настолько точно известны, чтобы мы имели право еще на другие замечания, кроме упоминания этих ошибок, не приписывая их обязательно упущению со стороны адмирала.

Французы действовали до этого времени строго оборонительно, в согласии с их обычною политикою. Теперь представился случай для наступательного образа действий, который испытывал профессиональные качества д’Эстена и для оценки которого необходимо понять положение флотов в этот момент. Оба они были на правом галсе, держа к северу (В, В, В), – французский флот под ветром. Он получил мало повреждений, хотя его линия была не в совершенном порядке; но у англичан, вследствие их ошибочной атаки, семь кораблей были серьезно повреждены; из них четыре – Monmouth (a´), Grafton, Cornwall (c´) и Lion (с´´) – были выведены из строя. Последние три около трех часов пополудни были в одной лиге позади и значительно под ветром своей линии, находясь, по существу, ближе к французам, чем к англичанам; между тем скорость английского флота была по необходимости уменьшена до скорости поврежденных кораблей, оставшихся в линии. Эти условия ярко характеризуют затруднения, возникающие для флота, повреждения которого сосредоточены на нескольких кораблях, вместо того чтобы распределяться между всеми; десять или двенадцать, в сущности, нетронутых кораблей, должны были сообразоваться с возможностями других. Д’Эстен со своими двадцатью пятью кораблями имел теперь на ветре у себя Байрона – с семнадцатью или восемнадцатью кораблями, способными держаться вместе, но более тихоходными и менее управляемыми, чем неприятельские, – и видел его тактические затруднения, вызванные заботой о конвое на ветре и о трех выведенных из строя кораблях под ветром. При этих обстоятельствах для французского адмирала были открыты три пути: 1) он мог пройти вперед и, последовательно повернув оверштаг, стать между Байроном и конвоем, послав фрегаты против последнего; 2) он мог повернуть оверштаг всем флотом вместе и напасть на английскую линию, принудив ее принять общее сражение; наконец, 3) он мог, после поворота на другой галс, отрезать три выведенных из строя корабля, что могло бы привести к общему сражению, с меньшим для него риском.

Ни одному из этих трех путей он не последовал. Что касается первого, то, зная критическое отношение к нему флота, он написал домой, что его линия была в слишком большом беспорядке, чтобы позволить ему это. Каковы бы ни были технические дефекты, все-таки трудно поверить, чтобы при существовавшем соотношении движущих сил двух флотов такая попытка была безнадежна. Третий путь представлял, вероятно, наибольшие выгоды, так как он обеспечивал отрыв главных сил неприятеля от поврежденных кораблей и, по всей вероятности, смог бы вызвать британского адмирала на атаку при чрезвычайно опасных для него обстоятельствах. Английские авторитеты сообщают, что Байрон сказал, что он бы опять спустился на неприятеля, если бы тот предпринял атаку на указанные корабли. В три часа пополудни д’Эстен повернул оверштаг всем флотом вместе, построив линию по подветренному кораблю[132], и опять лег на курс к югу. Англичане повторили этот маневр; за исключением авангардного корабля Monmouth (а´), который, будучи слишком сильно поврежден, чтобы маневрировать, сохранил курс на север, – и трех отделившихся кораблей. Два из них (с´) продолжали держать на север и еще раз прошли под французскими залпами; но Lion (с´´), не будучи в состоянии держать к ветру, спустился перед фронтом неприятеля по направлению к Ямайке, лежавшей за тысячу миль. Его не преследовали. Один транспорт был единственным трофеем французов. «Если бы знание адмиралом морского дела равнялось его храбрости, – писал знаменитый Сюффрен, который командовал авангардным французским кораблем, – то мы не позволили бы уйти четырем потерявшим мачты кораблям». Д’Эстен в возрасте тридцати лет был переведен из армии во флот с преждевременно пожалованным ему чином контр-адмирала. Когда началась война, флот не доверял его знанию мореходного искусства, и можно сказать, что это мнение подтвердилось его поведением в течение последней»[133]. «Храбрый, как его шпага, д’Эстен всегда был идолом солдата, идолом матроса; но нравственный авторитет его среди офицеров в ряде случаев оказывался весьма недостаточным, несмотря на явное покровительство, оказывавшееся ему королем»[134].

Еще одной причине, кроме несостоятельности в мореходном искусстве, приписывается обыкновенно французскими историками неудачное поведение д’Эстена в рассмотренном случае. Они говорят, что он смотрел на Гренаду как на настоящий предмет своих усилий и считал английский флот совсем второстепенной своей заботой. Раматюель (Ramatuelle), морской тактик, служивший на действительной службе в этой войне и писавший во время империи, излагает это дело, которое он наряду с Йорктаунским и другими сражениями считает примерами истинной политики морской войны. Его слова, которые, вероятно, отражают мнение людей его профессии в то время, – так же, конечно, как и политику французских правительств, – заслуживают более чем беглого упоминания, так как они заключают принципы, достойные самого серьезного обсуждения:

«Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения или сохранения завоевания, быть может, более блестящей, но в действительности менее реальной славе захвата нескольких кораблей; и таким образом он более приближался к истинной цели, поставленной войной. Что, в самом деле, представила бы для англичан потеря нескольких кораблей? Важно атаковать их в их владениях, у непосредственного источника их торгового богатства и их морской силы. Война 1778 г. представляет ряд примеров, которые доказывают преданность французских адмиралов истинным интересам страны. Сохранение острова Гренада, взятие Йорктауна, где сдалась английская армия, завоевание острова Св. Христофора были результатом больших сражений, в которых неприятелю позволили отступить без потерь, лишь бы не дать ему возможности оказать поддержку атакованным пунктам».

Этот вопрос легче всего рассмотреть на примере именно Гренады. Никто не будет отрицать, что существуют моменты, когда вероятный военный успех должен быть упущен или отсрочен в пользу другого, более значительного или более решительного. Положение де Грасса при Чезапике в 1781 г., когда решалась судьба Йорктауна, является примером такого случая. Но автор цитаты сопоставляет его с положением д’Эстена при Гренаде, как будто оба они находились в одинаковых условиях. И де Грасс и д’Эстен одинаково оправдываются с точки зрения общего принципа без учета специфических особенностей каждого случая. Правилен ли этот принцип? Направление цитированного писателя, быть может бессознательно для него самого, выдается словами «несколько кораблей». Ведь целый флот не уничтожается обычно одним ударом; несколько кораблей определяют обыкновенную морскую победу; в знаменитом сражении Роднея были взяты только пять кораблей, хотя именно этим была спасена Ямайка.

Для того чтобы определить правильность принципа, который будто бы иллюстрируется упомянутыми двумя случаями (взятие о-ва Св. Христофора будет обсуждаться позднее), необходимо исследовать, что было в каждом из них ближайшим предметом борьбы, а что определяющим фактором успеха. При Йорктауне добивались взятия в плен армии Корнуэлля; целью было уничтожение организованной военной силы неприятеля на берегу. При Гренаде целью было овладение клочком территории небольшого военного значения, ибо должно заметить, что все эти Малые Антильские острова, когда их приходилось удерживать силой, требовали отдельных больших отрядов, взаимная поддержка которых зависела всецело от флота. Эти большие отряды могли быть уничтожены каждый в отдельности, если их не оберегал флот; а для обеспечения превосходства на море необходимо разгромить флот неприятеля. Гренада, находясь близко и под ветром от Барбадоса и С.-Лючии, которые прочно удерживались англичанами, была особенно слабым пунктом в руках французов; разумная военная политика по отношению ко всем этим островам требовала одной или двух сильно укрепленных и снабженных гарнизоном морских баз и опоры остальных на флот. Кроме этого требовалось еще только обеспечение против атак со стороны отдельных крейсеров и каперов.

Таковы были оспаривавшиеся объекты. Что же было решающим фактором в этой борьбе? Конечно, флот, организованная плавучая военная сила. Судьба Корнуэлля зависела, безусловно, от моря. Бесполезно рассуждать, каков был бы результат, если бы 5 сентября 1781 г. шансы на победу были на стороне англичан, а не де Грасса, т. е. если бы французы, вместо того чтобы иметь пятью кораблями больше, имели бы пятью кораблями меньше, чем англичане. На деле де Грасс, когда началось это сражение, имел превосходство над англичанами, равное результату с трудом выигранного сражения. Вопрос тогда состоял в том, должен ли он был рисковать почти верной и решительной победой над организованной силой неприятеля на берегу ради гораздо более сомнительной победы над организованной силой на море? Это был вопрос не об Йорктауне, а о Корнуэлле и его армии; многое зависит от того, как представить дело.

Установив это, можно дать один только ответ. Пусть, однако, читатель отчетливо уяснит себе, что обе альтернативы, представлявшиеся де Грассу, имели своим объектом организованные силы.

Иное дело с д’Эстеном при Гренаде. Его численное превосходство над англичанами было почти так же велико, как и у де Грасса; представлявшиеся ему на выбор объекты были: один – организованная сила на море, а другой – маленький остров, плодородный, но не имевший значения в военном отношении. Говорили, что Гренада представляла собой сильную оборонительную позицию; но это не придает позиции важности, если она не имеет стратегической ценности. Для того чтобы спасти остров, он отказался воспользоваться огромным преимуществом, которое судьба дала ему над флотом неприятеля. А между тем от исхода борьбы между двумя флотами зависело будущее островов. Для прочного обладания Вест-Индскими островами требовался, во-первых, сильный морской порт, который французы имели, и, во-вторых, контроль над морем. Для последнего было необходимо не увеличение числа отрядов на островах, а уничтожение флота неприятеля, который может быть правильно назван армией в поле. Острова были только богатыми городами; а нужно было не более одного или двух укрепленных городов или постов.

Не боясь впасть в ошибку, можно сказать, что принцип, который привел д’Эстена к его образу действий, по меньшей мере не был абсолютно справедлив, потому что он руководил им неправильно. В случае с Йорктауном принцип, как он охарактеризован Раматюелем, не есть оправдание поведения де Грасса, хотя довольно вероятно, что он был действительной причиной этого поведения. Что оправдывало де Грасса, так это то, что событие обусловливалось неоспоримым господством над морем, и он действительно имел его, хотя и недолго, благодаря своему численному превосходству. Если бы флот его был численно равен неприятельскому, то верность воинскому долгу момента должна была бы заставить его сражаться, чтобы воспрепятствовать попытке, которую английский адмирал, конечно, сделал бы. Уничтожение нескольких кораблей, о котором Раматюель отзывается так презрительно, дает именно такое превосходство, которое обеспечило счастливый результат при Йорктауне. Как общий принцип, это, конечно, лучшая цель, чем та, которую преследовали французы. Конечно, найдутся и исключения; но эти исключения, вероятно, будут там, где, как в Йорктауне, прямой удар по сухопутным силам наносится в другом месте, или, как в Порт-Маоне, где объектом являлась желательная и грозная база этих сил; хотя даже и в деле при Маоне сомнительно, чтобы выказанная флотом осторожность была уместна. Подвергнись Гауке или Боскауэн бедствиям Бинга, они не пошли бы для ремонта кораблей в Гибралтар, если бы только французский адмирал не нанес им за первым ударом следующего, увеличив повреждения их кораблей.

Гренада была, без сомнения, весьма дорога д’Эстену, потому что была его единственным успехом. После неудач при Делавэре, при Нью-Йорке и при Род-Айленде, после оскорбительного для него дела при С.-Лючии трудно понять доверие к нему, выраженное некоторыми французскими писателями. Одаренный блестящей и заразительной личной храбростью, он в высокой степени проявлял это качество, когда, будучи адмиралом, предводительствовал лично в нападениях на траншеи при занятии С.-Лючии и Гренады и, несколько месяцев спустя, при неуспешном нападении на Саванну (Savannah).

В отсутствие французского флота, зимой 1778–79 г., англичане, которые осуществляли теперь контроль над морем при посредстве нескольких их кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решились перенести театр континентальной войны в Южные Штаты, где, по их предположениям, имелось большое число сторонников короля. Экспедиция была направлена против Георгии и имела такой успех, что Саванна попала в ее руки в последние дни 1778 г. Скоро весь штат был покорен. Операции распространились оттуда в Южную Каролину, но взять Чарлстон не удалось.

Вести об этих событиях были посланы д’Эстену в Вест-Индию вместе с представлениями об опасности, угрожавшей Каролинам, и с извещением о ропоте народа против французов, которые обвинялись в том, что они покинули своих союзников, не только не оказав им никакой поддержки, но, напротив, воспользовавшись сами участливой помощью бостонцев для ремонта своего поврежденного флота. В этих сетованиях на недостаточную помощь имелась доля истины, и это побудило д’Эстена пренебречь уже полученным им приказом тотчас же возвратиться в Европу с надежными кораблями. Вместо того чтобы поступить согласно приказу, он отплыл к американскому берегу с двадцатью двумя линейными кораблями, поставив себе двоякую цель – выручку Южных Штатов и нападение на Нью-Йорк совместно с армией Вашингтона.

Прибыв к берегу Георгии 1 сентября, д’Эстен застиг англичан совершенно врасплох; но роковой недостаток быстроты, который и ранее отмечал действия этого весьма смелого человека, опять помешал ему воспользоваться своей удачей. Замешкавшись сначала перед Саванной, он пропустил много драгоценных дней, за которыми опять последовала перемена условий, – и приближение сезона плохой погоды побудило его перейти от слишком медленных действий к преждевременному нападению. В последнем он выказал свою обычную храбрость, сражаясь во главе колонны, как сделал это и американский генерал; но результатом было кровавое поражение. Осада была снята, и д’Эстен тотчас же отплыл во Францию, не только отказавшись от своего проекта нападения на Нью-Йорк, но и покинув Южные Штаты на произвол неприятеля. Возможное значение помощи морских сил Франции, раздразнившей, таким образом, надежды американцев только для того, чтобы быть отозванной, – было продемонстрировано действиями англичан, которые в спешке покинули Ньюпорт, когда узнали о присутствии поблизости от него французского флота. Отозвание их оттуда было решено уже ранее, но появление д’Эстена обратило уход их в бегство.

После ухода д’Эстена, а с ним и всего французского флота из Америки, – ибо корабли, не ушедшие назад во Францию, возвратились в Вест-Индию, – англичане возобновили нападения на Южные Штаты, которые на короткое время были прекращены.

Флот и армия вышли из Нью-Йорка в Георгию в последние недели 1779 г. и, собравшись в Тайби (Tybee), двинулись в Чарлстон через Эдисто (Edisto). Бессилие американцев на море не позволило им помешать этим передвижениям, за исключением одиночных попыток крейсеров, которые перехватили несколько отсталых транспортов, дав еще один урок малозначительности крейсерской войны как таковой.

Осада Чарлстона началась в конце марта, причем английские корабли скоро прошли через бар и мимо форта Моультри (Moultrie) без значительных повреждений и стали на якорь в расстоянии пушечного выстрела от него. Форт Моультри через весьма короткое время и без затруднений был взят с суши, и сам город сдался 12 мая, после сорокадневной осады. Весь штат был после того быстро занят войсками и приведен к подчинению.

К остаткам флота, плававшего под командой д’Эстена, присоединилось подкрепление из Франции, под начальством графа де Гишена (de Guichen), который принял главное командование в Вест-Индских морях 22 марта 1780 г. На следующий день он отплыл к С.-Лючии, надеясь застичь ее неподготовленной; но суровый, закаленный в боях старый адмирал традиционного английского типа, сэр Гайд Паркер (Hyde Parker), так расположил там на якорях свои шестнадцать кораблей, что Гишен не решился атаковать их со своими двадцатью двумя. Случай, если он и был, не повторился. Де Гишен, возвратившись на Мартинику, стал там на якорь 27-го, и в тот же самый день с Паркером соединился новый английский главнокомандующий Родней.

Этот впоследствии прославившийся, но тогда еще только известный адмирал имел шестьдесят два года от роду в то время, как принял на себя командование, принесшее ему бессмертную славу. При замечательном мужестве и знании своего дела он имел сумасбродные, если не порочные привычки, и денежные затруднения держали его в изгнании во Франции в то время, когда началась война. Хвастовство его тем, что он мог бы справиться с французским флотом, если бы обстоятельства позволили ему возвратиться в Англию, заставило одного слышавшего это французского дворянина принять на себя его долги, из побуждений, обусловленных в одинаковой степени чувствами рыцарства и оскорбленного национального самолюбия. По возвращении на родину он получил командование флотом и двадцать линейных кораблей и отплыл с ним в январе 1780 г. на выручку осажденного Гибралтара. Близ Кадикса, благодаря своей обычной удаче, вошедшей в поговорку, он встретился с испанским флотом из одиннадцати линейных кораблей, которые неразумно держались прежнего курса до тех пор, пока бежать было уже слишком поздно[135].

Дав сигнал общей погони и зайдя неприятелю под ветер, оказавшись между ним и портом его следования, Родней, несмотря на темную и бурную ночь, успел взорвать один корабль и захватить шесть. Поспешив затем дальше, он выручил Гибралтар, поставив его в полную безопасность от недостатка в чем-либо, а затем, оставив там свои призы и большую часть флота, отплыл с остальной на свою базу.

В противоположность своей блестящей личной храбрости и профессиональному искусству, – в области тактики он далеко опередил своих современников в Англии, – Родней как главнокомандующий принадлежал скорее к сдержанной, осторожной школе французских тактиков, чем к стремительной, напористой школе Нельсона. Как в Турвиле мы видели переход от отчаянной тактики бойцов семнадцатого столетия, никогда не желавших оставить своего врага, к формальной, искусственной, можно даже сказать, мелочной, парадной тактике восемнадцатого столетия, – так в Роднее мы увидим переход от этих церемониальных поединков к действиям, которые, будучи весьма искусными по замыслу, всегда преследовали серьезные цели. Ибо было бы несправедливо сравнивать Роднея с французскими адмиралами его времени. С искусством, которое де Гишен признал, как только они скрестили шпаги, Родней наносил суровые удары, не признавая ложных выпадов. Какие бы благоприятные случаи достигнуть легкого успеха ни представлялись ему по пути, целью его, с которой он никогда не спускал глаз, был французский флот, организованная военная сила неприятеля на море. И в день, когда фортуна покинула противника, который пренебрег ее предложениями, когда победитель Корнуэлля упустил случай нанести Роднею удар, при невыгодных для него обстоятельствах, последний одержал победу, которая избавила Англию от величайшей тревоги и возвратила ей одним ударом все острова, отнятые у нее на момент осторожной тактикой союзников, за исключением одного Тобаго.

Родней и де Гишен встретились в первый раз 17 апреля 1780 г., через три недели после прибытия первого. Французский флот лавировал в Канале, между Доминикой и Мартиникой, когда на юго-востоке показался неприятель. День был потрачен на маневрирование для занятия наветренного положения, которое осталось за Роднеем. Оба флота были теперь довольно далеко под ветром от островов[136] (план XI), оба на правом галсе, идя на север, французы под ветром у англичан. Родней, который шел под всеми парусами, дал сигнал своему флоту, что он предполагает атаковать арьергард и центр неприятеля всеми своими силами; и когда он достиг удобного, по его мнению, положения, то приказал своим кораблям спуститься на восемь румбов (90°) все вдруг (A, A, А). Де Гишен, поняв опасность этого маневра для своего арьергарда, повернул всем флотом через фордевинд и спустился на помощь к первому. Родней, видя свой план опрокинутым, опять привел корабли к ветру на том же галсе, как и неприятель, после чего оба флота направились на юг и юго-восток[137]. Потом он опять дал сигнал начать сражение, вслед за тем, ровно в полдень (т. е. час спустя), последовало (как говорит его собственная депеша) распоряжение «каждому кораблю спуститься и направиться на соответствующего противника неприятельской линии». По объяснению Роднея, эти слова, напоминающие старый порядок боя корабль против корабля, обозначали, что каждый корабль должен был атаковать противника, противостоявшего ему в данный момент, а не того, который соответствовал ему по начальному порядку номеров в линии. Его собственные слова суть: «под известным углом, так, чтобы мои головные корабли могли атаковать авангардные корабли неприятельского центра и весь британский флот был бы противопоставлен только двум третям неприятельского» (В, B). Затруднение и недоразумение, имевшие место, явились главным образом следствием неудовлетворительного характера сигнальной книги. Вместо того чтобы поступить согласно намерению адмирала, головные корабли (а) поставили паруса так, чтобы занять положение на траверзе у противников, соответствовавших их месту в строю. Родней утверждал впоследствии, что когда он спустился во второй раз, французский флот был в весьма растянутой линии, и что если бы его приказания были выполнены, то центр и арьергард были бы разбиты прежде, чем к ним успел бы присоединиться авангард.

Имеются, кажется, все основания думать, что намерения Роднея действительно состояли в том, чтобы поставить французов между двух огней, как он это утверждал. Неудача произошла из-за сигнальной книги и от тактической несостоятельности его флота, за которую он, как поздно принявший командование им, не был ответственен. Но безобразное исполнение приказа Роднея было настолько ясно для Гишена, что когда английский флот спустился в первый раз, он воскликнул, что шесть или семь его кораблей пропали; затем он послал Роднею письмо, в котором указал, что если бы его сигналы были исполнены, он взял бы его в плен[138]. Более убедительное доказательство того, что он понял опасность своего неприятеля, следует искать в факте, что при следующих встречах с ним он тщательно старался не занимать подветренного положения. После того как тщательно обдуманные планы Роднея были расстроены, он показал, что соединял с ними непреклонное мужество самого прямолинейного бойца; он подошел на своем корабле близко к неприятельскому и не переставал обстреливать его до тех пор, пока тот не вышел из строя без фок-мачты и грота-рея и с таким поврежденным корпусом, что едва-едва спасся от потопления.

Один инцидент этого сражения, который упомянут французскими писателями и в труде Ботта (Botta)[139], вероятно, пользовавшегося последними, но который не помещен в английских описаниях, показывает, что положение атакующего, по представлению французов, было критическим. По их сообщениям, Родней, заметив разрыв во французской линии, вызванный тем, что один корабль в арьергарде французского адмирала был не на своем месте, пробовал прорваться через линию (b); но капитан 74-пушечного Destin, поставив все паруса, устремился на перерез английскому 90-пушечному кораблю.

«Поведение Destin хвалили справедливо, – говорил Lapeyrouse-Bonfils. – Флот избежал опасности почти верного поражения только благодаря храбрости Г. де Гуампи (de Goimpy). Таково, после этого дела, было мнение всей французской эскадры. Однако, предположив, что наша линия была бы прорвана, посмотрим, какие последствия имело бы это для нашего флота. Не было ли бы всегда легко для нашего арьергарда поправить дело быстрым занятием места отрезанных судов? Такой маневр по необходимости привел бы к общей свалке, которая дала бы преимущество флоту, имевшему храбрейших и преданнейших своему долгу капитанов. Но тогда, как и во времена империи, было общепризнанным принципом, что отрезанные корабли считались кораблями взятыми, и такое мнение способствовало его осуществлению».

Последствия разрыва неприятельской линии или боевого строя зависят от нескольких условий. Идея его состоит в том, чтобы разделить силы противника, прорвавшись через имевшийся в начале сражения или образовавшийся в ходе его промежуток, и затем сосредоточить свои силы на той отделенной части противника, которая может ожидать наименьшей поддержки от другой. В колонне кораблей такой частью будет обыкновенно арьергард. Сомкнутость атакованного строя, число отрезанных кораблей, промежуток времени, в течение которого они могут быть отрезаны и разгромлены превосходящими их силами, – все эти факторы будут влиять на результаты. Весьма существенным фактором будет и моральный эффект – смущение, внесенное в разорванную таким образом линию. Корабли, дошедшие до места разрыва, останавливаются, арьергард попадает между двух огней, тогда как корабли, находящиеся впереди, сохраняют свой курс. Такой момент – критический и требует немедленных действий; но редки люди, которые в непредвиденных случаях могут найтись и сразу избрать правильный путь, особенно если они, занимая подчиненное положение, боятся ответственности. В условиях такого смущения англичане без излишней самонадеянности рассчитывали воспользоваться своим превосходством в искусстве кораблевождения; ибо в таких случаях требуется не только «мужество и преданность», но и искусство. Все эти последствия «разрыва линии» получили освещение в большом сражении Роднея в 1782 г.

Де Гишен и Родней встретились еще дважды в следующем месяце, но ни в одном из этих случаев французский адмирал уже не добивался подветренного положения, излюбленного его нацией. Между тем испанский флот из двенадцати линейных кораблей шел на соединение с французами. Родней крейсировал в наветренном направлении от Мартиники, чтобы перехватить его; но испанский адмирал взял более северный курс, увидел Гваделупу и оттуда послал депешу де Гишену, который соединился со своими союзниками и провел их в порт. Большой численный перевес флота коалиции возбудил страх на английских островах; но недостаток гармонии в деятельности последней повел к медлительности и колебаниям; ужасная эпидемия произвела опустошение в экипажах испанской эскадры, и предположенные операции не привели ни к чему. В августе де Гишен отплыл во Францию с пятнадцатью кораблями. Родней, не зная об его назначении и беспокоясь как о Северной Америке, так и об Ямайке, разделил свой флот, оставив одну половину на островах, а с остальной отплыл в Нью-Йорк, куда прибыл 12 сентября. Рискованность такого образа действий была весьма велика и едва ли может быть оправдана; но никаких дурных последствий такое рассеяние сил не имело[140]. Если бы де Гишен намеревался направиться на Ямайку или, как ожидал Вашингтон, в Нью-Йорк, то ни та, ни другая часть флота Роднея не смогли бы противостоять ему. Родней дважды подвергнул себя риску поражения тем, что разделил свои силы на две малые эскадры, действовавшие на двух театрах войны, вместо того чтобы сосредоточить все силы на одном.

Беспокойство Роднея о Северной Америке было вполне основательно. 12 июля этого года прибыла из Франции давно ожидавшаяся помощь – пять тысяч французских солдат, под командой Рошамбо (Rochambeau), и семь линейных кораблей под командой де Тернэя (De Ternay). Вследствие этого англичане, хотя все еще превосходя противника в море, почувствовали необходимость сосредоточить свои силы в Нью-Йорке и были не в состоянии усилить свои операции в Каролине. Трудность и дальность сухопутного пути давали такое преимущество морской силе перед сухопутной, что Лафайетт настаивал перед французским правительством на дальнейшем увеличении флота; но внимание правительства естественно и правильно сосредоточивалось на непосредственных его интересах в Антильском архипелаге. Не пришло еще время освободить Америку.

Родней, избежав своим уходом из Вест-Индии большого урагана в октябре 1780 г., возвратился туда позднее в том же году и вскоре после того узнал о войне между Англией и Голландией, которая, возникнув по причинам, излагаемым нами ниже, была объявлена 20 декабря 1780 г. Адмирал сейчас же захватил голландские острова Св. Евстафия и Св. Мартина, и огромное количество голландских торговых судов, с имуществом, ценность которого составляла в общем до пятнадцати миллионов долларов. Эти острова, хотя оставаясь нейтральными, играли роль, подобную роли Нассау во время гражданской войны в Америке, и сделались большим складом контрабандных грузов, попавших теперь в огромном количестве в руки англичан.

1780-й год был мрачным годом для Соединенных Штатов. Камденское сражение, казалось, поставило Южную Каролину под английское ярмо, и неприятель питал большие надежды на подчинение Северной Каролины и Виргинии. Последовавшая затем измена Арнольда увеличила уныние американцев, лишь отчасти утешившихся победой при Королевской Горе (King’s Mountain). Существенная помощь французских войск была самым светлым пятном на фоне тогдашнего положения дел. Но даже и на нем были тени, так как предположенная к посылке из Франции вторая дивизия была блокирована в Бресте английским флотом; неявка же де Гишена и приход вместо него Роднея сделали надежды на кампанию тщетными.

Период горячей и решительной деятельности был, однако, уже близок. В конце марта 1781 г. граф де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями и большим конвоем. Близ Азорских островов от него отделились пять кораблей, направлявшихся в Ост-Индию под начальством Сюффрена, о котором ниже нам придется еще много говорить. Де Грасс завидел Мартинику 28 апреля. Адмирал Гуд (Hood) (Родней оставался у о-ва Св. Евстафия) блокировал Форт-Рояль – французский порт и арсенал на подветренной стороне, острова, где стояли четыре линейных корабля, когда разведывательные суда донесли ему о флоте неприятеля. Перед Гудом встали теперь две цели: помешать соединению блокированных им четырех кораблей с приближавшимся флотом и помешать удержать последнему занятое положение между ним и бухтой Грозило (Gros Ilot) на С.-Лючии. Вместо того чтобы осуществить их в течение следующих двадцати четырех часов, выбравшись на ветер относительно Алмазной скалы (Diamond Bock), его флот ушел так далеко под ветер, что де Грасс, пройдя через канал 29-го, двинулся по направлению к Форт-Роялю, держа свой конвой между флотом и островом.

За эту неправильную позицию Родней сурово порицал Гуда; но она могла быть вызвана слабыми ветрами и подветренным течением. Как бы то ни было, только четыре корабля, стоявшие в Форт-Рояле, снялись с якоря и присоединились к главному флоту. У англичан было теперь только восемнадцать кораблей против двадцати четырех французских, бывших притом на ветре; но хотя силы де Грасса относились, таким образом, к силам противника, как четыре к трем, и хотя положение его давало ему возможность атаковать последнего, он не сделал этого. Страх подвергнуть опасности свой конвой помешал ему рискнуть на серьезный бой. Велико должно быть недоверие к своим силам, чтобы поступить так! Когда вообще следует сражаться флоту, если не в подобных случаях? Он ограничился отдаленной канонадой, результаты которой были столь невыгодны для англичан, что нерешительность его делается еще более непонятной. Могут ли политика или традиции, которые оправдывают такой образ действий, называться хорошими?

На следующий день, 30 апреля, де Грасс, упустив случай накануне, пытался преследовать Гуда; но последний не имел больше оснований сражаться, так как его начальная слабость, сравнительно с неприятелем, еще более увеличилась серьезными повреждениями, полученными некоторыми его кораблями 29-го числа. Де Грасс не мог догнать его вследствие меньшей скорости своего флота, происшедшей от того, что многие из кораблей его не были обшиты медью, – факт, достойный упоминания, так как французские суда, благодаря лучшим обводам и размерам, были в общем быстроходнее английских; но это превосходство было уничтожено медлительностью правительства во введении нового усовершенствования.

Гуд присоединился к Роднею в Антигуа, а де Грасс, простояв короткое время в Форт-Рояле, сделал попытку занятия бухты Грозило, обладание которой англичанами держало все движения его флота под их наблюдением. Отраженный здесь, он двинулся на остров Тобаго, который сдался 2 июня 1781 г. Отплыв оттуда после некоторых второстепенных операций, он стал на якорь 26 июля у Французского (Cap Français), теперь Гаитянского мыса (Сар Haitien), на острове Гаити. Здесь он нашел ожидавший его французский фрегат из Соединенных Штатов с депешами от Вашингтона и Рошамбо, согласно которым он должен был приступить к осуществлению самого важного предприятия из всех, которые достались на долю французского адмирала в течение этой войны.

Вторжение англичан в Южные Штаты, начавшееся в Георгии, с последовавшим затем взятием Чарлстона и подчинением двух крайних штатов, быстро распространялось через Камден к северу на Северную Каролину. 16 августа 1780 г. генерал Гейтс (Gates) был разбит наголову при Камдене; и в течение следующих девяти месяцев англичане, под начальством Корнуэлля, продолжали свои настойчивые попытки захвата Северной Каролины. Эти операции изложение которых не касается нашего непосредственного предмета, окончились тем, что силы Корнуэлля, несмотря на многие его успехи в сражениях, настолько иссякли, что он был вынужден отступить к побережью и в конце концов к Вильмингтону, где на этот случай были устроены склады. Противник его, генерал Грин (Greene), направил тогда американские войска в Южную Каролину. Корнуэлль – слишком слабый, чтобы мечтать о подчинении враждебной страны или даже просто о проникновении вглубь ее, – должен был теперь выбирать между возвращением к Чарлстону (чтобы поддержать там и в Южной Каролине зашатавшееся здание британского могущества) и движением к северу, обратно в Виргинию, для соединения там с маленьким экспедиционным отрядом, действовавшим на р. Джэмс под командой генералов Филлипса и Арнольда. Отступить назад значило бы признаться, что утомительный поход и схватки прошлых месяцев прошли безрезультатно и генерал быстро убедил себя в том, что настоящим театром войны должен быть Чезапик, даже если бы пришлось покинуть самый Нью-Йорк. Главнокомандующий сэр Генри Клинтон никоим образом не разделял этого мнения, на котором базировалось оправдание шага, сделанного без его разрешения. «Операции на Чезапике, – писал он, – сопряжены с большим риском, если только мы не обеспечены постоянным превосходством на море. Я дрожу за роковые последствия, какие могут произойти». Что касается Корнуэлля, то он, взяв дело в свои собственные руки, выступил из Вильмингтона 25 апреля 1781 г., соединившись 20 мая с британцами, уже находившимися в Петербурге (в Виргинии). Соединившиеся таким образом силы насчитывали семь тысяч человек. После вынужденного отступления их с полей Южной Каролины в Чарлстон остались два центра британской силы – в Нью-Йорке и на Чезапике; и так как Нью-Джерси и Пенсильвания были в руках американцев, то сообщение между ними производилось исключительно по морю.

Несмотря на свою критику действий Корнуэлля, Клинтон сам уже отважился послать большой отряд на Чезапик. Отряд в тысячу шестьсот человек, под начальством Бенедикта Арнольда, опустошил долину Джемса и сжег Ричмонд в январе того же года. В надежде взять в плен Арнольда, Лафайетт был послан в Виргинию во главе тысячи двухсот солдат, и вечером 8 марта французская эскадра отплыла из Ньюпорта для поддержки этого отряда подчинением бухты своему контролю. Адмирал Арбутнот (Arbuthnot), командовавший флотом, стоявшим в бухте Гардинера[141], узнал об этом через свои разведывательные суда и отправился в погоню утром 10-го числа через тридцать шесть часов после выхода французской эскадры. Благодаря своей быстроте или удаче он потратил на переход так мало времени, что когда враждебные флоты увидели один другого, немного в стороне от Чезапикских мысов, то флот англичан был впереди[142] (план XII, А, А). Последний тотчас же повернул на другой галс для встречи неприятеля, который со своей стороны построился в боевую линию. Ветер в это время был западный, так что ни тому, ни другому флоту нельзя было взять курс прямо на бухту.

Силы враждебных флотов были почти равны, так как каждый из них состоял из восьми кораблей; но у англичан был 90-пушечный корабль, тогда как одно из французских судов было только тяжелым фрегатом, который занял место в линии. Несмотря на то, что в данном случае общее направление французской политики должно было бы определить действие энергичного флотоводца, ответственность за уклонение от сражения должна быть возложена на коммодора Детуша (Destouches) или какую-либо другую причину, независимую от тех конечных целей операций, о которых так много приходится читать в сочинениях по французской морской истории. Погода была дурная и угрожала штормом; и ветер, изменив свое направление один или два раза, подул с северо-востока, при большом волнении; но теперь он уже стал попутным для входа в бухту. Оба флота к этому времени были на левом галсе, держа в море, – французы впереди и на ветре у англичан (В, В). С этой позиции они повернули последовательно через фордевинд (c), обойдя последних с носу, и, заняв подветренное положение, получили возможность стрелять из орудий нижних батарей, чего не позволяло наветренным кораблям большое волнение. Англичане шли прежним курсом до тех пор, пока не оказались на траверзе неприятельской линии (а, b), после чего все вместе повернули через фордевинд и вскоре затем атаковали противника обычным образом и с обычными результатами (С). Три авангардных корабля получили сильные повреждения такелажа, но, в свою очередь, сосредоточив огонь главным образом на двух головных кораблях неприятеля, они нанесли серьезные повреждения их корпусам и такелажу. Тогда французский авангард спустился, и Арбутнот, в замешательстве, приказал своему авангарду опять держать круто к ветру. Коммодор Детуш исполнил теперь весьма искусный маневр, продефилировав перед ним. Дав сигнал своему арьергарду повернуть на другой галс (е), он провел остальную часть своей эскадры мимо выведенных из строя английских кораблей и, последовательно обрушив на них залпы своих сравнительно свежих кораблей, повернул через фордевинд (d) и ушел в море (D). Этим и окончилось сражение, в котором англичане, несомненно, пострадали больше французов, но со своей обычной настойчивостью они, будучи не в состоянии преследовать неприятеля в море, направились в бухту (D) и соединились с Арнольдом, разрушив таким образом планы французов и американцев, на которые возлагал такие большие надежды Вашингтон. После тщательного изучения описания этого сражения не остается сомнения в том, что французы вышли из него в лучшем состоянии, чем англичане, и они действительно утверждали, что одержали победу; тем не менее конечные цели экспедиции не позволили им снова попытать счастья в борьбе с флотом почти равной им силы[143].

Морской путь морем был, таким образом, открыт и удерживался силой, а потому еще две тысячи английских войск, отплыв из Нью-Йорка, достигли Виргинии 26 марта, а последующее прибытие Корнуэлля (в мае) увеличило число их до семи тысяч. Операции обеих сторон в течение весенних и летних месяцев, когда американцами командовал Лафайетт, не затрагивают нашего предмета. В начале августа Корнуэлль, действуя по распоряжению Клинтона, отвел свои войска в глубь полуострова, между реками Йорк и Джемс, и занял Йорктаун.

Вашингтон и Рошамбо встретились 21 мая и решили, что положение вещей требовало, чтобы по прибытии французского вест-индского флота усилия его были направлены против Нью-Йорка или Чезапика. Таков был смысл депеши, найденной де Грассом по приходе его к Французскому мысу; союзные генералы стянули свои войска к Нью-Йорку, где они могли помочь операциям против первого объекта и находились ближе ко второму, чем раньше.

В обоих случаях результат – как по мнению Вашингтона, так и по мнению французского правительства – зависел от превосходства морской силы; но Рошамбо частным образом известил адмирала, что при выборе театра предполагаемых операций он отдает предпочтение Чезапику и что, сверх того, французское правительство уклонилось от предоставления средств для формальной осады Нью-Йорка[144]. Поэтому предприятие приняло вид обширной военной комбинации, успех которой зависел от легкости и быстроты передвижения и от отвода глаз неприятеля от истинного объекта; специальные свойства флота прекрасно приспособлены к достижению таких целей. Сравнительная близость Чезапика, большая глубина его вод и более легкая проводка флота по его фарватеру сравнительно с нью-йоркским были дальнейшими основаниями для принятия всего плана благоразумным моряком; и де Грасс охотно принял его, не создавая затруднений, не требуя изменений, которые потребовали бы обсуждения и задержки.

Раз решившись, французский адмирал действовал с большим благоразумием, быстротою и энергией. Тот же самый фрегат, который доставил депеши от Вашингтона, был послан обратно, так что к 15 августа союзные генералы узнали о предстоящем прибытии флота. Три тысячи пятьсот солдат были предоставлены в распоряжение адмирала губернатором Французского мыса, при условии, чтобы в бухте осталась испанская эскадра, которую вызвал де Грасс. Последний достал также от губернатора Гаваны денег, в которых американцы крайне нуждались, и, наконец, вместо того чтобы ослабить свои силы посылкой конвоев во Францию, как желал этого двор, он отвел все наличные суда в Чезапик. Чтобы возможно дольше скрыть свои цели от неприятеля, он прошел через Багамский канал, так как этим путем пользовались реже, и 30 августа стал на якорь в Линнгавенской бухте (Lynnhaven Вау), сразу за Чесапикскими мысами, с двадцатью восемью линейными кораблями. За три дня до этого, 27 августа, французская эскадра под командой де Барра (de Barras), стоявшая в Ньюпорте, – восемь линейных кораблей с четырьмя фрегатами и восемнадцатью транспортами, – отплыла на соединение с ним, сделав, однако, большой крюк в море, чтобы избежать встречи с англичанами. Это было особенно необходимо потому, что эскадра везла французскую осадную артиллерию. Войска, под начальством Вашингтона и Рошамбо, перешли Гудзон 24 августа, двигаясь по направлению ко входу в Чезапикскую бухту. Таким образом, различные вооруженные силы – морские и сухопутные – сходились к намеченному объекту, Корнуэллю.

Англичан всюду преследовала неудача. Родней, узнав об отплытии де Грасса, послал четырнадцать линейных кораблей под командой Гуда в Северную Америку, а сам в августе отплыл в Англию вследствие своего болезненного состояния. Гуд, идя прямым путем, дошел до Чезапика тремя днями раньше де Грасса, заглянул в бухту и, найдя ее пустой, отправился в Нью-Йорк. Здесь он встретил пять линейных кораблей под начальством Грэвза (Graves), который, как старший чином, принял командование всеми силами и отплыл 31 августа в Чезапик, надеясь перехватить де Барра до соединения его с де Грассом. Лишь через два дня после выступления союзных армий сэр Генри Клинтон убедился, что они направились к армии Корнуэлля и находились уже слишком далеко, чтобы он мог догнать их.

Адмирал Грэвз был неприятно удивлен, увидев, по приходе в Чезапик, стоявший там на якоре флот, который, судя по численности, мог быть только неприятельским. Несмотря на это, он направился прямо на него, и хотя, когда де Грасс поднял паруса, он смог сосчитать его корабли и установить, что у французов было двадцать четыре корабля против его девятнадцати, это не удержало английского адмирала от атаки. Грубость его тактических приемов, однако, не соответствовала его храбрости; многие из его судов были сильно повреждены, и он решительно ничего не выиграл.

Де Грасс, ожидая де Барра, оставался пять дней вне бухты, заставляя английский флот держаться настороже, но не вступая с ним в бой; затем, возвратившись в порт, он нашел там де Барра спокойно стоящим на якоре. Грэвз возвратился в Нью-Йорк, и вместе с ним исчезла последняя надежда Корнуэлля на поддержку, которая могла бы порадовать его глаз. Осажденные держались стойко; но одно только обладание морем определяло возможный исход, и в конце концов английские силы сдались 19 октября 1781 г. С этим поражением в Англии умерла надежда на подчинение колоний. Искры конфликта тлели еще в течение года, но никаких серьезных операций больше не предпринималось.

Операции англичан, окончившиеся так неудачно для них, характеризовались одновременно и дурным ведением дела и невезением. В самом деле, отряд Гуда мог быть усилен несколькими кораблями из Ямайки, если бы приказания Роднея были исполнены[145]. Равным образом, курьерское судно, посланное им к адмиралу Грэвзу, командовавшему эскадрой в Нью-Йорке, не нашло там последнего, так как он ушел в крейсерство на восток, с целью перехватить некоторые важные припасы, которые были посланы американским агентом во Франции. Английский двор придавал большое значение захвату этого конвоя, но при тех сведениях, которые адмирал имел о сопровождавших его силах, он поступил нелогично, оставив свою главную стоянку со всем своим флотом, в то время когда приближение сезона ураганов в Вест-Индии направило активные операции флотов в сторону континента. Следствием его отсутствия было то, что, хотя депеши Роднея были сейчас же посланы вслед ему старшим офицером, остававшимся в Нью-Йорке, судно, взявшее их, было загнано на отмель крейсерами неприятеля, и Грэвз не узнал их содержания до своего возвращения в порт – 16 августа. Извещение, которое послал Гуд о своем приходе, также было перехвачено. После прибытия Гуда флот, видимо, действительно не мог выйти в море без некоторой проволочки, но кажется также, что направление, взятое им по выходе, было ошибочным. Известно было, что де Барра отплыл из Ньюпорта с восемью кораблями, – вероятно, в Чезапик и, конечно, на соединение с де Грассом; и совершенно основательно указывалось, что если бы Грэвз крейсировал близ мысов, но вне пределов видимости суши, то он едва ли упустил бы эскадру де Барра, которая была гораздо слабее его флота. Зная то, что известно теперь, без сомнения, следовало бы поступить так, но тогда английский адмирал имел неточные сведения. Никоим образом не ожидалось, что французы приведут с собой хотя бы приблизительно столько кораблей, сколько они привели в действительности; вследствие беспечности его крейсеров, поставленных близ Чезапика, до Грэвза не дошли известия об их численности, которые он должен был получить. Обоим этим крейсерам было приказано держаться под парусами, но оба они стояли на якоре за мысом Генри, когда появление де Грасса отрезало им путь к отступлению: один из них был захвачен, другой – загнан в реку Йорк. Ни одно событие не оказало такого влияния на общий результат, как небрежность двух командиров этих крейсеров, вследствие которой Грэвз лишился этой важнейшей информации. Легко можно себе представить, каковы были бы движения его флота, если бы он знал двумя днями раньше, что де Грасс привел двадцать семь или двадцать восемь кораблей; как естественно было бы тогда для него сначала подстеречь де Барра, силы которого не могли бы оказать серьезного сопротивления его девятнадцати кораблям.

«Если бы адмирал Грэвз сумел захватить эту эскадру (на судах которой находилась осадная артиллерия), то армия осаждающих была бы в значительной мере парализована, если даже не поставлена в невозможность продолжать свои операции; это почти привело бы также оба враждебных флота к численному равенству, помешало бы успехам французского оружия, одержанным в следующем году в Вест-Индии, и, весьма возможно, смогло бы вызвать такой дух несогласия между французами и американцами[146], который погрузил бы последних в глубочайшие бездны отчаяния, из коих они были извлечены только прибытием сил де Грасса»[147]. Эти замечания, относящиеся к морской стратегии, нельзя не считать правильными и здравыми.

По отношению к тактике адмирала достаточно сказать, что он вел свой флот в бой почти так, как делал это Бинг, что последовавшие в обоих случаях неудачи весьма сходны между собой и что при атаке им двадцати четырех кораблей де Грасса из девятнадцати кораблей его флота семь – под командой способного офицера Гуда – не были в состоянии принять участие в бою вследствие разработанной им диспозиции.

На стороне французов де Грассу следует воздать должное за его энергию, предусмотрительность и решимость – удивительные ввиду его неудач в других случаях. Решение взять с собой все корабли, которое сделало его совершенно независимым от де Барра, прохождение через Багамский канал для того, чтобы скрыть свои движения, ловкость, с какой он достал требовавшиеся деньги и войска от испанских и французских военных властей, предусмотрительность, которая заставила его уже 29 марта, вскоре после выхода из Бреста, написать Рошамбо, чтобы к Французскому мысу были высланы лоцманы, знающие американское побережье, хладнокровие, с которым он «забавлялся» с Грэвзом, пока не проскользнула эскадра де Барра, – все это достойно восхищения. Французам помогло также решение адмирала задержать двести торговых кораблей «вест-индского торгового флота», ожидавших конвоя у Французского мыса, где они оставались с июля до ноября, когда окончание операций дало ему возможность конвоировать их военными кораблями. Случай этот иллюстрирует одну слабость торговой страны с представительным правительством, по сравнению с чисто военной нацией. «Если бы британское правительство, – писал один офицер того времени, – санкционировало или британский адмирал принял такую меру, то первое было бы свергнуто, а второй – повешен»[148]. В это самое время Родней считал необходимым отрядить пять линейных кораблей с конвоями, тогда как еще полдюжины отправились на родину с товарами из Ямайки.

Легче критиковать разделение английского флота между Вест-Индией и Северной Америкой в 1780 и 1781 гг., чем ясно представить себе запутанность положения. Эта запутанность была только отражением военных затруднений, испытывавшихся Англией во всем мире в этой большой и неравной войне. Англия повсюду несла ущерб и испытывала затруднения, как это всегда бывало во время войны, поскольку империя имела множество уязвимых пунктов. В Европе флот Канала неоднократно прогонялся в свои порты подавлявшими его силами. Гибралтар, тесно блокированный с суши и с моря, продолжал свое отчаянное сопротивление лишь благодаря искусству английских моряков, торжествовавших над неспособностью и несогласием своих объединившихся врагов. В Ост-Индии сэр Эдвард Юз (Hughes) встретил в Сюффрене противника, столь же превосходившего его по численности своих сил, сколько де Грасс превосходил Гуда, и к тому же значительно более способного флотоводца. Менорка, покинутая правительством метрополии, пала под давлением превосходных сил, как, очевидно должны были пасть один за другим менее важные из английских Антильских островов. Положение Англии, с того времени как Франция и Испания начали морскую войну против нее, везде было оборонительным, за исключением Северной Америки; поэтому с военной точки зрения оно было совершенно фальшивым. Она везде ожидала атак, которые ее неприятель, превосходивший ее в каждом случае, мог произвести, выбрав место и время по своему усмотрению. Северная Америка действительно не была исключением из этого правила, несмотря на некоторые наступательные операции, которые никоим образом не вредили ее настоящим, т. е. морским, врагам.

Что же предписывала Англии военная мудрость при таком ее положении, оставляя в стороне вопросы национальной гордости и чувствительности? Вопрос этот доставил бы превосходный изучения для военного исследователя, и на него не следует отвечать поспешно; однако некоторые очевидные истины могут быть сразу указаны. Во-первых, следовало бы определить, какую часть атакованной империи было наиболее важно сохранить. После самих Британских островов Северо-Американские колонии были в то время наиболее ценными владениями в глазах Англии. Затем следовало бы решить, какие другие владения было всего важнее сохранить по их естественному значению и какие было всего легче удержать имевшимися там силами или силами империи, т. е. главным образом морскими. В Средиземном море, например, и Гибралтар и Маон были весьма ценными позициями. Можно ли было удержать их обе? Которая представляла более легкий доступ флоту, посланному для поддержки ее? Если обе нельзя было оставлять за собой с вероятностью на успех, то следовало открыто оставить одну из них а силу и усилия, необходимые для ее обороны, сосредоточить где-нибудь в другом месте. Так, в Вест-Индии очевидные стратегические преимущества Барбадоса и С.-Лючии подсказывали очищение неприятельским от гарнизонов других малых островов, тотчас же по достижении неприятельским флотом численного превосходства над английским, если не раньше. Вопрос о таком большом острове, как Ямайка, должен быть изучен как отдельно, так и в связи с общей проблемой. Такой остров может своими силами отбить всякое нападение, если противник не очень многочислен, а нападение такого противника привлекло бы к нему все английские силы с наветренных станций на Барбадосе и С.-Лючиа.

При таком сосредоточении средств обороны великое английское оружие – флот – надлежало бы употребить для энергичных наступательных действий. Опыт учит, что свободные нации, народные правительства редко отваживаются совсем удалять силу, которая лежит между вторгающимся в их владения противником и их берегами или столицей. Поэтому, как бы ни было мудро с военной точки зрения использовать флот Канала для того, чтобы помешать соединению неприятеля, такой шаг мог оказаться невозможным. Но в пунктах менее важных англичанам следовало предупредить атаку союзников. Это было особенно справедливо по отношению к тому театру войны, который мы рассматривали. Если Северная Америка была первым объектом, то Ямайкой и другими островами следовало бы смело рискнуть. Родней правильно сетует на то, что адмиралы на Ямайке и в Нью-Йорке не выполнили его приказов в 1781 г. и что этим фактом противник был обязан своим численным превосходством над флотом Грэвза.

Но почему в 1780 г., когда отплытие де Гишена в Европу дало Роднею огромное численное превосходство над врагом в течение его кратковременного пребывания в Северной Америке, с 14 октября по 14 ноября, не было сделано никакой попытки уничтожить французский отряд из семи линейных кораблей в Ньюпорте? Эти корабли прибыли туда в июле месяце, и, хотя сейчас же усилили свою позицию земляными укреплениями, вести о появлении Роднея близ берега возбудили в экипажах их сильный испуг. Две недели, проведенные Роднеем в Нью-Йорке, а французами в деятельных работах, поставили последних в положение, в котором они, по их собственному мнению, могли противостоять всему флоту Англии. «Дважды мы боялись, и более всего, когда прибыл Родней, – писал начальник штаба французской эскадры, – что англичане атакуют нас на самом рейде; и был промежуток времени, в течение которого такое предприятие не было бы опрометчивым. Теперь (20 октября) якорная стоянка укреплена так, что мы можем противостоять всему флоту Англии»[149].

Позиция, занятая таким образом французами, была весьма сильна[150]. Она образовывала входящий угол, немного более девяноста градусов, составлявшийся линиями, проведенными от Козлиного острова (Goat Island) к пункту, называвшемуся тогда Брентон Пойнт (Brenton’s Point), где стоит сейчас форт Адамс, с одной стороны, к Розовому острову (Rose Island) – с другой. На правом фланге позиции, на Розовом острове, была поставлена батарея из тридцати шести 24-фунтовых пушек; двенадцать пушек того же калибра были помещены на левом фланге у Брентон Пойнта. Между Розовым и Козлиным островами четыре корабля, построенные в направлении вест-норд-вест, защищали вход, способные обстреливать входящий флот продольным огнем, тогда как направление огня трех других кораблей, стоявших между Козлиным островом и Брентон Пойнтом, пересекало под прямым углом направление огня первых четырех кораблей.

С другой стороны, летом ветер дует прямо во вход – часто с большой силой. Поэтому не могло быть и речи о том, что даже сильно поврежденный корабль не сможет достигнуть места назначения, а раз неприятель смешался бы с французскими кораблями, то береговые батареи были бы нейтрализованы. Верки на Розовом острове безусловно, а на Брентон Пойнте вероятно имели меньшую высоту, чем две верхние батареи линейного корабля, и атакующий флот мог противопоставить им гораздо больше орудий. Они не могли быть казематированы, и меткий обстрел их картечью бесспорно мог заставить их замолчать. К Розовому острову можно было подойти с фронта и с западного фланга на двести ярдов, а с севера на полмили. Ничто не предохраняло этого правого фланга французов, включавшего линию их судов от разгрома их английскими кораблями, если бы последние заняли позицию к западу от Розового острова и стали обстреливать их продольным огнем. Таким образом, весьма существенные факторы – близкая дистанция и большая высота батарей – были достижимы для английского флота, в котором было двадцать кораблей против семи неприятельских. При успешном уничтожении последних и захвате Розового острова можно было найти якорную стоянку в глубине бухты и выждать там, пока благоприятный ветер позволит удалиться. По мнению замечательного морского английского офицера того времени[151], близко знакомого с делом, нельзя было сомневаться в успехе атаки; и он часто доказывал это Роднею и предлагал сам провести головной корабль. То, что французы считали себя в безопасности в этой позиции, а англичане согласились с этим, ярко отмечает разницу между духом этой войны и духом войн Нельсона и Наполеона.

Вопрос об атаке рассматривается здесь, однако, не как отдельная операция, а по отношению ко всему ходу войны. Англия везде занимала оборонительное положение, и сила ее уступала силе противника. Из такого положения нет спасения иначе, как путем деятельности, энергичной почти до отчаянности. «Невозможно для нас, – весьма справедливо писал первый лорд адмиралтейства Роднею, – иметь везде флот, превосходящий противника; и если только наши командующие не встанут на высоту положения, как сделали это вы, и не будут считать предметом своих забот все владения короля, то наши неприятели найдут нас неподготовленными везде и достигнут цели своих действий против нас»[152]. На английских командиров было возложено проведение таких атак, которые – рассматриваемые сами по себе – могли считаться неоправданными. Союзный флот был ключом положения, и его большие отряды, подобные ньюпортскому, подлежали уничтожению с любым риском. Относительно влияния такого образа действий на политику французского правительства могут быть различные мнения, но автор настоящего труда не имеет в этом отношении никаких сомнений. Нельзя не видеть также, что ни один английский офицер, облеченный властью командующего в рассматриваемый период, не был на высоте положения, за исключением Гуда и, может быть, Гоу. Родней был теперь стар, хил и, несмотря на свои способности, скорее мог считаться осторожным тактиком, чем великим адмиралом.

Поражение Грэвза и последовавшая затем сдача Корнуэлля не закончили морских операций в западном полушарии. Напротив, один из самых интересных тактических подвигов и самая блестящая победа целей войны еще должны были увенчать английское оружие в Вест-Индии; но с событиями в Йорктауне патриотический интерес войны для американцев заканчивается. Прежде чем проститься с этой борьбой за независимость, следует еще раз подчеркнуть, что ее успешный конец, по крайней мере так скоро после ее начала, был обусловлен господством над морем – сосредоточением морского могущества в руках французов и неправильным распределением морских сил английскими властями. Такой вывод может быть подтвержден авторитетом одного человека, который в совершенстве – лучше всех других – знал ресурсы страны, характер народа и трудности борьбы, – человека, имя которого до сих пор еще служит высочайшей гарантией глубокого, спокойного и непоколебимого здравого смысла и патриотизма.

Тон всем высказываниям Вашингтона задает его «Меморандум о согласовании плана операций с французской армией» («Memorandum for concerting a plan of operations with the French army»), помеченный 15 июля 1780 г. и переданный французским властям Лафайеттом:

«Маркиз де Лафайетт будет рад сообщить следующие общие идеи графу де Рошамбо и кавалеру де Тернэй, как мнение нижеподписавшегося:

1. Во всякой операции и при всех обстоятельствах решительное превосходство на море должно считаться основным принципом и базисом, на который, в конце концов, должна опираться всякая надежда на успех».

Впрочем, это, хотя и в высшей степени точное и решительное выражение взглядов Вашингтона, является только одним из многих других, одинаково ясных. Так, в письме к Франклину 20 декабря 1780 г. он говорит:

«Обманутые в ожидании второго подразделения французских войск (блокированного в Бресте), а особенно в ожидавшемся достижении превосходства на море – этой оси, вокруг которой вращалось решительно все, мы вынуждены были потратить время на бездеятельную кампанию после заманчивой перспективы, улыбнувшейся нам при открытии ее: недавно мы были вынуждены сделаться зрителями прохождения нескольких отрядов из армии, находящейся в Нью-Йорке, на помощь лорду Корнуэллю; наша морская слабость и политическая распущенность значительной части нашей армии лишили нас возможности противодействовать врагу на юге и получить преимущество над ним здесь».

Месяц спустя, 15 января 1781 г., в памятном письме полковнику Лорану (Laurens), посланному со специальным поручением во Францию, он говорит:

«После займа денег постоянное морское превосходство у этих берегов является объектом наибольшего интереса. Достижение его сейчас привело бы неприятеля в трудное оборонительное положение… В самом деле, нельзя себе представить, как он смог бы содержать большие силы в этой стране, если бы мы обладали господством над морями и могли помешать регулярной доставке запасов из Европы. Это превосходство, с помощью денег, дало бы возможность обратить войну в энергичное наступление. По отношению к нам оно, кажется, должно считаться одним из двух решающих моментов».

В другом письме к тому самому лицу, находившемуся тогда в Париже, помеченном 9 апреля, он пишет:

«Если Франция не подаст нам своевременной и сильной помощи, то при критическом положении наших дел позднейшие ее попытки не будут иметь для нас никакой цены… Зачем нужно мне входить в подробности, когда можно сказать одним словом, что мы дошли до последней крайности и что наше освобождение должно прийти теперь или никогда? Как легко было бы обратить замыслы неприятеля против него самого, если бы можно было согласовать с общим планом войны постоянное нахождение в этих морях флота более сильного, чем неприятельский, и если бы Франция дала нам возможность стать активными, одолжив нам денег».

Корабли и деньги – лейтмотив его крика о помощи. 23 мая 1781 г. он пишет кавалеру де ла Люзерну (de la Luzerne): «Я не вижу, как можно оказать действительную поддержку Южным Штатам и предотвратить угрожающее зло, пока мы уступаем неприятелю в морской силе в этих водах». По мере приближения времени года, благоприятного для активных операций, его жалобы становятся более частыми и настоятельными. Генерал-майору Грину (Greene), который боролся в это время с затруднениями в Южной Каролине, он пишет 1 июня 1781 г.: «Наши дела были внимательно обсуждены со всех точек зрения, и было окончательно решено сделать попытку нападения на Нью-Йорк предпочтительно перед операцией на юге, так как мы не имели решительного господства на воде». К Джефферсону, 8 июня: «Если бы я встретил такую поддержку, какую ожидал от соседних штатов, то неприятель был бы, я надеюсь, приведен к необходимости отозвать часть своих сил с юга для поддержки Нью-Йорка, иначе он подвергся бы неминуемому риску быть прогнанным с этой бесценной для него позиции; и если бы, по счастливому стечению обстоятельств, мы приобрели превосходство на море, то его разгром был бы неизбежен… Пока мы остаемся слабейшими на море… разумная политика требует, чтобы мы попытались выручить место, терпящее бедствие (т. е. юг), диверсией, скорее, чем немедленной посылкой туда подкреплений». К Рошамбо, 13 июня: «Ваше превосходительство, припомните, что мы смотрели на Нью-Йорк, как на единственно целесообразный объект при настоящих обстоятельствах; но если бы мы были способны добиться превосходства на море, то может быть мы смогли бы найти другие, еще более целесообразные и столь же желательные объекты». Около 15 августа были получены письма от де Грасса, извещавшие об отплытии его к Чезапику, и корреспонденция Вашингтона с тех пор свидетельствует о деятельных приготовлениях к кампании в Виргинии, базировавшейся на так долго задержавшемся флоте. Упадок духа де Грасса и его намерение идти в море после того, как он узнал, что английский флот в Нью-Йорке получил подкрепления, вызвали умоляющее письмо Вашингтона, помеченное 25 сентября, которое слишком длинно для цитирования; но когда опасность прошла, уверенность вернулась к Вашингтону: на следующий день после капитуляции он пишет де Грассу: «Покорение Йорка… честь которого принадлежит вашему превосходительству, сильно предупредило (во времени) наши самые пылкие ожидания». Затем он продолжает торопить его с продолжением операций на юге, поскольку осталось еще так много благоприятного времени: «Общее морское превосходство британцев до вашего прибытия дало им решительные преимущества на юге, в виде возможности быстрой перевозки их войск и запасов, тогда как огромные сухопутные переходы наших подкреплений, слишком запоздалые и дорогие во всех отношениях, подвергли нас разгрому по частям. От вас, ваше превосходительство, будет поэтому зависеть положить конец войне». Де Грасс, отказав ему в помощи на этот раз, выказал, однако, намерение содействовать ему в кампанию следующего года, и Вашингтон немедленно соглашается: «Мне нет необходимости настаивать перед вашим превосходительством на безусловной необходимости в морской силе, способной дать вам абсолютное господство в этих морях… Вы изволили заметить, что каковы бы ни были усилия сухопутных армий, – флот должен иметь решающий голос в настоящей борьбе». Две недели спустя, 15 ноября, он пишет Лафайетту, собирающемуся отплыть во Францию:

«Так как вы выразили желание знать мое мнение относительно операций в следующую кампанию, то я, без утомительных доводов, заявляю коротко, что исход безусловно зависит от морской силы, которая будет действовать в этих морях, и от времени ее появления в следующем году. Никакая сухопутная сила не может действовать решительно без наличия морского превосходства… Никто не сомневался и не сомневается в неизбежности полного истребления британских сил в Каролине и Георгии, в случае, если бы граф де Грасс мог продлить свои операции еще на два месяца».

Таково, по мнению почтенного главнокомандующего американскими армиями, было влияние морской силы на борьбу, которую он направлял с таким большим искусством и с таким бесконечным терпением и которую, несмотря на величайшие испытания и препятствия, он довел до славного конца.

Могут заметить, что американцы испытывали такие затруднения, несмотря на большие, удостоверенные убытки, наносившиеся британской торговле крейсерами союзников и американскими каперами. Этот факт и незначительные результаты общей войны, подчиненной в то время задаче уничтожения торговли, показывает второстепенное и нерешительное влияние такой политики на великие проблемы войны.

Глава XI. Морская война в Европе (1779–1782)

Предшествующая глава закончена мнениями Вашингтона, выражавшимися по различным поводам и неоднократно относительно влияния морской силы на борьбу за независимость Америки.

Если бы позволило место, то эти мнения могли бы быть поддержаны мнениями сэра Генри Клинтона – английского главнокомандующего[153]. В Европе результаты в еще большей степени зависели от того же фактора. Здесь союзники имели три отдельных объекта, по отношению к каждому из которых англичане занимали строго оборонительное положение. Первым из них была сама Англия, для вторжения в которую необходимо было прежде всего уничтожить флот Канала; если эта задача и ставилась серьезно, то попытки разрешения ее вряд ли можно назвать серьезными. Вторым был Гибралтар, третьим – Менорка. Однако союзникам удалось достигнуть только последней цели. Трижды Англии угрожал флот, значительно превосходивший ее собственный; трижды угроза исчезала безрезультатно. Трижды Гибралтар был поставлен в критическое положение и трижды его выручало искусство и счастье английских моряков, несмотря на подавляющее неравенство сил.

После сражения Кеппеля близ Уэссана в течение 1778 и первой половины 1779 г. не было ни одного генерального сражения между флотами в европейских морях. Между тем Испания шла к разрыву с Англией и деятельному союзу с Францией. Война была объявлена ею 16 июня 1779 г., но еще 12 апреля был заключен договор между двумя королевствами Бурбонов, предусматривавший деятельную войну с Англией. По его условиям, должно было предпринять вторжение в Великобританию или Ирландию и употребить все усилия к возвращению Испании Менорки, Пенсаколы и Мобиля, – и оба двора обязались взаимно не соглашаться ни на мир, ни на перемирие, ни на прекращение враждебных действий до тех пор, пока не будет возвращен Гибралтар[154].

От объявления войны воздерживались до полной готовности к нанесению удара, но при натянутых отношениях с двумя странами английское правительство, без сомнения, должно было бы держаться настороже и приготовиться воспрепятствовать соединению их флотов. Но в действительности не было установлено серьезной блокады Бреста, и двадцать восемь французских линейных кораблей вышли оттуда беспрепятственно[155] 3 июня 1779 г., под начальством д’Орвилье, бывшего противником Кеппеля за год перед тем. Флот направился к берегам Испании, где он должен был найти испанские корабли, но полное соединение состоялось не ранее 22 июля. Семь летних месяцев были, таким образом, упущены, но это была не единственная потеря; французы были снабжены провиантом только на тринадцать недель, и эта поистине великая армада из шестидесяти шести военных кораблей и четырнадцати фрегатов имела перед собой не более сорока рабочих дней. Кроме того болезни опустошали ряды флота, и хотя ему удалось войти в Канал, пока английский флот был в море, последний, численность которого составляла немного более половины числа кораблей неприятеля, сумел пройти через него. Вялость действий коалиции увеличила слабость ее сил, явившуюся следствием недостаточной подготовки; великая и естественная паника на берегах Английского канала и взятие одного линейного корабля были единственными результатами крейсерства, продолжавшегося для французов свыше пятнадцати недель[156].

Разочарование, явившееся следствием дурной подготовки главным образом Испании, хотя и французское министерство не сумело удовлетворить настоятельные потребности своего флота, обрушилось, конечно, на ни в чем неповинного генерала Д’Орвилье. Этот храбрый и образованный, но несчастный офицер, единственный сын которого умер от чумы, бичевавшей союзников, не мог выдержать такого несправедливого отношения. Будучи глубоко религиозным человеком, он не искал спасения в самоубийстве, подобно Вильневу после Трафальгара, но отказался от командования.

Незначительный интерес морских операций 1780 г. в Европе сосредоточивается вокруг Кадикса и Гибралтара. Эта крепость была осаждена испанцами немедленно после объявления ими войны, и, хотя успешно сопротивлялась непосредственной атаке, тем не менее снабжение ее боевыми и продовольственными припасами представляло предмет серьезнейших забот, затруднений и небезосновательных опасений. Ради этого снабжения Родней отплыл 29 декабря 1779 г., имея под своей командой двадцать линейных кораблей, с большим конвоем и подкреплениями для Гибралтара и Менорки, а также с судами, торговавшими с Вест-Индией. Последние отделились 7 января и ушли под охраной четырех фрегатов, а на следующее утро Родней встретился с испанской эскадрой из семи военных кораблей и шестнадцати тендерных, которые и взял в плен. Двенадцать из последних, нагруженные провиантом, были отведены в Гибралтар. Неделю спустя, в час пополудни, показалась на юго-востоке испанская эскадра из одиннадцати линейных кораблей. Эскадра эта продолжала держаться на том же курсе, предполагая, что видит корабли с продовольствием для Гибралтара, не охраняемые военными кораблями, – несчастное заблуждение, от которого он очнулся уже слишком поздно, чтобы успеть избежать опасности; это произошло от еще более несчастной оплошности, а именно оттого, что флот не выслал на разведку фрегатов. Когда испанский адмирал Дон-Хуан де Лангара понял свою ошибку, то пытался бежать; но английские корабли были обшиты медью в подводной части, и Родней, дав сигнал общей погони, нагнал его, врезался между ним и портом его назначения, несмотря на ветреную ночь, близость подветренного берега и опасные мели, и взял в плен главнокомандующего с шестью линейными кораблями. Седьмой был взорван. Погода продолжала оставаться бурной, так что один из призов потерпел крушение и еще один был загнан в Кадикс; несколько английских кораблей также находились в большой опасности, но счастливо избежали ее, и через несколько дней вся эскадра вошла в Гибралтарскую бухту. Конвой, предназначенный для Менорки, был тотчас же отослан туда, и немедленно после возвращения охранявших его военных кораблей, 13 февраля, Родней отплыл в Вест-Индию с четырьмя линейными кораблями, послав остальную часть своих сил с призами в Англию под начальством адмирала Дигби (Digby).

Политическое положение и партийные разногласия в Англии, а также неизбежная сравнительная слабость флота Канала были таковы, что трудно было найти адмирала, который пожелал бы принять на себя командование. Замечательный офицер, адмирал Баррингтон, завоеватель острова С.-Лючиа, отказался занять первое место, хотя и соглашался служить вторым в порядке командования, даже и в подчинении у младшего по чину[157]. Союзный флот из тридцати шести линейных кораблей собрался в Кадиксе. Их крейсерства, однако, ограничивались побережьем Португалии; их единственной заслугой – хотя, правда, очень важной – было взятие в плен целого конвоя, богато нагруженного военными припасами, предназначенными для Ост– и Вест-Индии. Ввод в Кадикс шестидесяти английских призов, почти с тремя тысячами пленников, был источником большой радости для Испании. 24 октября де Гишен, возвратившись после состязания с Роднеем, вошел в тот же порт со своей вест-индской эскадрой из девятнадцати линейных кораблей; но собравшиеся здесь огромные силы не сделали ничего. Французские корабли возвратились в Брест в январе 1781 г.

Хотя война 1780 г. и не дала военных результатов в Европе, она обусловила событие, которое не может быть всецело обойдено молчанием никакой историей морской силы. Это был вооруженный нейтралитет, во главе которого стояла Россия, в соединении со Швецией и Данией.

Притязания Англии на захват имущества неприятеля на нейтральных судах тяжело ложились на нейтральные державы, особенно на Балтийские и на Голландию, в руки которой, так же как и в руки австрийских Нидерландов, война передала почти всю транзитную торговлю Европы, тогда как произведения стран Балтики – судостроительные материалы и хлеба – была именно теми товарами, которых Англия хотела лишить своих врагов. Декларации, окончательно сформулированные Россией и подписанные Швецией и Данией, настаивали на международном признании следующих четырех требований.

1. Чтобы нейтральные корабли имели право не только входить в неблокированные порты, но и совершать рейсы между портами воюющей нации; другими словами, требовалось сохранение неприкосновенности каботажной торговли воюющих сторон.

2. Чтобы имущество, принадлежащее подданным воюющей державы, было неприкосновенно на нейтральных кораблях. Это отвечает принципу, выраженному в известном теперь правиле: «на свободных кораблях свободное имущество».

3. Чтобы никакие предметы, кроме оружия и предметов вооружения, не считались контрабандой. Из последней исключались также предметы морского снабжения и съестные припасы, если только они не принадлежали правительству воюющей стороны.

4. Чтобы блокады для признания их обязательными поддерживались достаточными морскими силами, расположенными поблизости от блокируемого порта.

Так как договаривавшиеся стороны были нейтральными в настоящей войне, но в то же время обязались поддерживать эти принципы соединенным военным флотом, определенной минимальной численности, соглашение между ними получило название Вооруженного Нейтралитета. Вопрос о правильности различных деклараций относится к международному праву; но очевидно, что ни одно большое приморское государство, занявшее такое положение, какое занимала тогда Англия, не подчинилось бы первому и третьему требованиям, признав их справедливыми. Одна только политика могла бы побудить ее сделать это. Не встретив декларации прямыми возражениями, министерство и король решились пренебрегать ими, – образ действий, который в принципе оправдывался даже выдающимися представителями резкой оппозиции того времени. Неопределенная позиция Соединенных Провинций, разделившихся, как в дни Людовика XIV, между сторонниками Англии и Франции, вопреки столетнему союзу с первой, привлекала особенное внимание Великобритании. Их просили присоединиться к Вооруженному Нейтралитету; они колебались, но большинство Провинций сочувствовало ему. Один британский офицер зашел так далеко, что позволил себе стрелять по голландскому военному кораблю, который сопротивлялся обыску торговых судов, шедших под его конвоем; поступок этот, правильный или нет, способствовал раздражению Голландии против Англии. Последнею было решено, что если Соединенные Провинции уступят коалиции нейтральных стран, то им должна быть объявлена война. 16 декабря 1780 г. английское министерство было извещено, что Генеральные Штаты решились безотлагательно подписать декларации Вооруженного Нейтралитета. Сейчас же были посланы Роднею приказания занять голландские вест-индские и южноамериканские владения; подобные же приказания полетели и в Ост-Индию; из Гааги был отозван посол. Англия объявила войну четыре дня спустя. Таким образом, главное влияние Вооруженного Нейтралитета на войну выразилось в том, что колонии и торговля Голландии достались в добычу английским крейсерам. Лишний враг не представлял большего значения для Великобритании, географическое положение которой мешало соединению голландского флота с флотами других ее врагов. Владения Голландии везде попадали в ее руки, за исключением спасавшихся от этого Францией, тогда как кровавое, но совершенно непоучительное сражение между английской и голландской эскадрами в Северном море в августе 1781 г. было единственным подвигом, продемонстрировавшим старые голландское мужество и упорство.

1781 год, решивший вопрос о независимости Соединенных Штатов, был отмечен в европейских морях внушительными передвижениями больших флотов, сопровождавшимися, однако, ничтожными результатами. В конце марта де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями. 29-го он отрядил пять из них, под начальством Сюффрена, в Ост-Индию, а сам продолжал свой путь, который привел его к успеху в Йорктауне и поражению в Вест-Индии. 23 июня де Гишен отплыл из Бреста с восемнадцатью линейными кораблями в Кадикс, где он соединился с тридцатью испанскими кораблями. Эта огромная армада отплыла 22 июля в Средиземное море, высадила четырнадцать тысяч войск на Менорке и затем двинулась к Английскому каналу.

Англичане должны были в этом году подумать прежде всего о предотвращении опасности, угрожавшей Гибралтару. Эта осажденная крепость не получала припасов со времени посещения Роднея в январе предыдущего года и терпела теперь величайшую нужду, так как скудные запасы провианта уже сильно попортились, сухари сделались червивыми и мясо начало разлагаться. Посреди ужасов и шума этой осады, одной из самых длинных и наиболее интересных в истории, страдания сражавшихся увеличивались присутствием в крепости большого количества мирных граждан, включая жен и членов семейств солдат и офицеров. Большой флот из двадцати восьми линейных кораблей отплыл из Портсмута 13 марта, конвоируя триста торговых кораблей в Ост– и Вест-Индию, кроме девяноста семи транспортов и судов с продовольствием для Скалы. Задержка у Ирландского берега помешала ему встретиться с де Грассом, который отплыл через девять дней после него. Прибыв к мысу С.-Винцент, он не встретил неприятеля и, заглянув в Кадикс, увидел там большой испанский флот, стоявший на якоре. Последний, однако, не тронулся с места, и английский адмирал Дерби (Derby) без всяких затруднений доставил в Гибралтар предназначенное ему продовольствие 12 апреля. В то же время он, подобно де Грассу, отослал в Ост-Индию маленькую эскадру, которая задолго до того была предназначена для встречи с Сюффреном. Бездеятельность испанского флота, особенно принимая в соображение страстное отношение правительства Испании к Гибралтару и равночисленность этого флота с английским, если даже не численное превосходство над ним, показывает, как мало имел испанский адмирал доверия к себе или к своим подчиненным. Дерби, выручив Гибралтар и Менорку, возвратился в Канал в мае месяце.

В следующем (августе) месяце Дерби при приближении соединенного флота в числе почти пятидесяти кораблей возвратился назад к Торбэю и расположил там на якоре свои тридцать кораблей. Де Гишен, который был главнокомандующим и на осторожность которого в сражении с Роднеем мы уже обращали выше внимание, был склонен вступить в сражение; но почти единодушная оппозиция испанцев, поддержанных некоторыми из его офицеров, одержала над ним верх в военном совете[158], и великая коалиция Бурбонов опять отступила, побитая внутренними несогласиями и единством неприятеля. Освобождение Гибралтара и неприкосновенность Англии были результатами ее гигантских сборов, так как действия ее едва ли могут быть названы усилиями. Год закончился для союзников обидным поражением их. Де Гишен отплыл из Бреста с семнадцатью кораблями, прикрывая большой флот торговых кораблей и транспортов с боеприпасами. Он был преследуем двенадцатью английскими кораблями, под начальством адмирала Кемпенфельда (Kempenfeld) – офицера, высокие профессиональные способности, которого не заслуживали бессмертия, которое подарила ему поэзия за трагическую смерть. Встретившись с французами в полутораста милях западнее Уэссана, он отрезал часть их конвоя, несмотря на сравнительную малочисленность своей эскадры[159]. Через несколько дней после этого буря рассеяла французский флот. Только два линейных корабля и пять торговых из ста пятидесяти достигли Вест-Индии.

1782 год «начался для англичан потерею Порт-Маона, который сдался 5 февраля, после шестимесячной осады; сдача его была вынуждена цингою, явившейся следствием недостатка овощей и долгого заключения в дурном воздухе бомбоубежищ и казематов под жестоким огнем неприятеля. В последнюю ночь обороны только на сторожевые посты требовалось 415 человек, тогда как способных к ношению оружия оставалось всего шестьсот пятьдесят человек; так что сменять посты не было возможности.

Союзные флоты, собрались в этом году в Кадиксе в числе сорока линейных кораблей. Ожидалось, что число их будет увеличено голландскими кораблями, но эскадра под начальством лорда Гоу прогнала последние назад в их порты. Нет определенных оснований полагать, что предполагались какие-либо деятельные операции против английских берегов, но в течение летних месяцев союзники крейсировали близ устья Канала и в Бискайской бухте. Их присутствие обеспечивало безопасность прихода и ухода торговых кораблей их стран, и в то же время угрожало английской торговле; несмотря на это Гоу, с двадцатью двумя кораблями, не только держался в море и избежал сражения, но и сумел ввести благополучно в порт ямайский флот. Ущерб, нанесенный торговле и военно-морским перевозкам обеих сторон, был, можно сказать, одинаков, а потому честь за успешное использование морской силы для таких важных целей, конечно, должна быть воздана слабейшей стороне.

Выполнив инструкции, данные им на летнее крейсерство, соединенные флоты возвратились в Кадикс. 10 сентября они отплыли оттуда в Алхесирас, на противоположной стороне бухты от Гибралтара, для поддержки большой комбинированной атаки с суши и с моря, в надежде, что она приведет к отнятию у Англии этого ключа Средиземного моря. С теми кораблями, которые уже были там, численность флота достигла почти пятидесяти линейных кораблей. Подробности жестокого штурма едва ли касаются нашего предмета, но тем не менее нельзя пройти мимо них без такого, по крайней мере, упоминания, которое может уяснить их интерес и обратить на них внимание.

Трехлетняя осада, приближавшаяся в рассматриваемое время к концу, изобилует блестящими подвигами точно так же, как менее видными, но более трудными доказательствами стойкости и выносливости гарнизона. Как долго мог бы последний еще держаться, сказать трудно, ввиду успешного противодействия английских морских сил попыткам союзников перерезать морские коммуникации крепости; но кажется вероятным, что последняя должна была либо пасть под ударами главных сил врага, либо не пасть совсем, так как возраставшее истощение воюющих сторон предсказывало близкое окончание войны. В связи с этим Испания умножала свои усилия и военную изобретательность, между тем как известия об этом и о приближавшемся решительном столкновении привлекали на арену его волонтеров и именитых людей со всех сторон Европы. Два принца французской ветви дома Бурбонов своим прибытием придали приближавшейся драме еще больший театральный интерес. Присутствие принцев королевской крови требовалось для украшения блестящей катастрофы, ибо осаждавшие горячо ожидали удовлетворительной dénouement (развязки) со всей уверенностью драматурга.

Кроме укреплений на перешейке, который соединяет Скалу с материком и где теперь были поставлены триста орудий, главная надежда нападавших возлагалась на десять плавучих батарей, неуязвимых для картечи и зажигательных снарядов; на них было сто пятьдесят четыре тяжелых орудия. Батареи эти должны были встать на якорь, в тесной линии, вытянутой с севера на юг, вдоль западного фаса укреплений, примерно в девятистах ярдах от него. Их должны были поддерживать сорок канонерок и столько же бомбардирских судов, кроме усилий линейных кораблей прикрыть атаку и отвлечь гарнизон. Было доставлено двенадцать тысяч французских солдат для подкрепления испанцев в большом штурме, к которому должны были приступить, после того как бомбардировка достаточно разрушит крепость и деморализует ее защитников. В это время последние насчитывали в своих рядах семь тысяч человек, а у их сухопутных противников было тридцать три тысячи человек.

Последний акт был открыт англичанами. В семь часов утра 8 сентября 1782 г. командующий генерал Эллиот открыл жестокий и в высшей степени эффективный огонь по веркам на перешейке. Достигнув своей цели, он остановился, но на следующее утро неприятель поднял перчатку и в течение четырех дней непрерывно обстреливал укрепления, выпуская только из орудий, установленных на перешейке, шесть тысяч пятьсот сплошных ядер и тысячу сто бомб каждые двадцать четыре часа. Так приблизилась великая заключительная сцена 13 сентября. В семь часов утра этого дня десять батарейных кораблей отдали швартовы, на которых они стояли у входа в бухту, и спустились к назначенным им местам. Между девятью и десятью часами они стали на якорь и тотчас же открыли ураганный огонь. Осажденные отвечали с одинаковым ожесточением. Батарейные корабли вначале брали перевес и в течение нескольких часов оправдывали возлагавшиеся на них надежды: снаряды не пробивали их бортов или даже скользили по ним, «а автоматические аппараты для тушения огня сводили на нет действие каленых ядер.

Однако около двух часов показался дым на корабле главнокомандующего и, несмотря на все попытки сбить огонь, распространение его продолжалось. Такое же несчастье постигло и другие корабли; к вечеру огонь осажденных достиг уже заметного превосходства, и к часу пополуночи большая часть батарейных кораблей была охвачена пламенем. Их затруднительное положение ухудшалось еще действиями морского офицера, командовавшего английскими канонерками и занявшего теперь пост на фланге линии: он громил ее с весьма действительными результатами, чего испанские канонерки не должны бы были допустить. В конце концов, девять или десять батарейных кораблей взорвались, причем погибло около тысячи пятисот человек и около четырехсот едва были спасены из огня английскими моряками. Десятый корабль был абордирован и зажжен английскими шлюпками. Надежды атакующих погибли с этой неудачей батарейных кораблей.

Теперь осталась только надежда принудить гарнизон к сдаче голодом, и к ней-то и обратились союзные флоты. Известно было, что лорд Гоу был на пути в Гибралтар с большим флотом из тридцати четырех линейных кораблей, не считая тендеров. 10 октября сильный западный шторм нанес повреждения некоторым союзным кораблям, пригнав один из них к берегу, под огонь батарей Гибралтара, после чего он сдался. На следующий день показалась эскадра Гоу, и транспорты имели превосходный случай стать безопасно на якорь; но этот случай, по беспечности их, был упущен всеми, кроме четырех. Остальные прошли с военными кораблями к востоку, в Средиземное море. Союзники последовали за ними 13-го, но, хотя оказавшись, таким образом, между портом и силами, шедшими ему на помощь, и не обремененные, подобно последним, тендерами, они все-таки ухитрились позволить почти всем транспортам проскользнуть мимо них и стать благополучно на якорь. Не только провиант и боеприпасы, но и отряды войск, привезенные военными кораблями, были спокойно доставлены на берег. 19-го числа английский флот прошел обратно через пролив с восточным ветром, потратив на исполнение всей своей миссии всего неделю времени и обезопасив Гибралтар еще на целый год. Союзные флоты последовали за ним, и 20-го числа состоялось сражение на дальней дистанции, так как союзники, хотя и бывшие на ветре, не захотели подойти ближе. Число кораблей, участвовавших в этом великолепном спектакле – заключительной сцене великой европейской драмы и эпилоге успешной обороны Гибралтара, – было восемьдесят три: сорок девять союзных и тридцать четыре английских. Из первых только тридцать три вступили в бой, но поскольку и худшие ходоки, вероятно, успели бы принять участие в общей схватке, то лорд Гоу был, надо думать, прав, уклоняясь, насколько от него зависело, от боя, на котором союзники не слишком горячо настаивали.

Таковы были результаты этой великой борьбы в европейских морях, отмеченной со стороны союзников усилиями – гигантскими по размерам, но разрозненными и вялыми по исполнению. Англия, которую противники сильно превосходили численностью флота, выказала большую целеустремленность, высокое мужество и мореходное искусство; но едва ли можно сказать, что военные замыслы ее советов и кабинетное управление ее морскими силами были достойны искусства и преданности отечеству ее моряков. В действительности неравенство шансов против нее не было даже приблизительно так велико, как то показывают грозные списки орудий и кораблей; и если можно простить первоначальные колебания, то последовавшие за объявлением войны годы нерешительности и пассивности союзников должны бы были обнаружить перед ней их слабость. Нежелание французов рисковать своими кораблями, так ясно высказанное д’Эстеном, де Грассом и де Гишеном, а также медлительность и несостоятельность испанцев должны бы были побудить Англию к продолжению ее исконной политики – уничтожению организованной силы неприятеля на воде. В действительности, и вероятно в силу необходимости, открытие каждой кампании заставало неприятелей разделенными – испанцев в Кадиксе, французов в Бресте[160]. Для блокады последних Англии следовало напрячь все свои силы; таким образом, она остановила бы в самом начале главный поток силы союзников и, зная точно, где был сосредоточен их флот, освободилась бы от той неопределенности, которая стесняла ее движения, как только этот флот приобретал свободу действий в открытом море. Стоя перед Брестом, английский флот был бы расположен между союзниками, через свои разведывательные суда он узнал бы о приближении испанцев задолго до того, как это могли бы знать французы; Англия имела бы тогда возможность противопоставить каждому союзнику в отдельности количественно и качественно сильнейший флот. Ветер, попутный для испанцев, запер бы их союзников в порту. Самыми блестящими примерами неумения Англии воспользоваться этим являются, во-первых, тот факт, что в марте месяце 1781 г. де Грассу было позволено беспрепятственно выйти в море, ибо превосходившим его английский флот, отплывший из Портсмута за девять дней до него, был задержан адмиралтейством у ирландских берегов[161], и, во-вторых, тот, что в конце этого года Кемпенфельд был послан задержать де Гишена с меньшими силами, чем у последнего, тогда как дома оставалось еще довольно кораблей для изменения положения в пользу Англии. Несколько кораблей были уже готовы ко времени отплытия Кемпенфельда, и тем не менее они не были призваны к участию в предприятии, имевшем столь непосредственное отношение к кампании Роднея. Упомянутые силы, при их соединении, уничтожили бы семнадцать кораблей де Гишена и конвоировавшиеся ими торговые суда с ценнейшим грузом.

Гибралтар был в самом деле тяжелым бременем для английских операций; но державшийся за него национальный инстинкт был справедлив. Ошибка английской политики состояла в попытке ее удержать столь много других пунктов на суше, пренебрегая в то же время быстротой сосредоточения сил для нападения на отдельные отряды союзных флотов. Ключ к положению был на океане; большая победа там разрешила бы все другие спорные вопросы, но невозможно было одержать большую победу, пытаясь повсюду поддерживать видимость могущества[162].

Северная Америка была для Англии еще более тяжелым бременем, чувства нации по отношению к ней, без сомнения, были ошибочными: гордость, а не мудрость поддерживали эту борьбу. Каковы бы ни были симпатии к американцам отдельных лиц и классов в союзных нациях, правительствами их американское восстание ценилось только как ослабление Англии. Операции в Америке зависели, как было показано, от господства над морем, и попытки удержания этого господства отвлекали большие отряды английских кораблей от борьбы с Францией и Испанией. Если бы тогда можно было рассчитывать, что успешная война вновь сделает Америку тем, чем она некогда была, т. е. горячо привязанной к Великобритании колонией, прочной базой ее морской силы, то эта война была бы достойна и гораздо более великих жертв; но это было уже невозможно. Однако, хотя Англия потеряла из-за собственных ошибок преданность колонистов, которая поддерживала и обеспечивала ее власть в их портах и на морском берегу, у нее оставались еще в Галифаксе, на Бермудских островах и в Вест-Индии достаточно сильные военные станции, уступавшие как морские базы только таким сильным портам, которые окружены дружеской страной, великой по ресурсам и населению. Отречение от борьбы в Северной Америке усилило бы Англию гораздо более, чем союзников; при сложившемся положении дел ее большие эскадры всегда находились там под угрозой того, что неприятель осилит их внезапным нападением с моря, как это и случилось в 1778 и 1781 гг.

К оставлению надежды на удержание Америки, как безвозвратно потерянной, – ибо никакое военное подавление военной силой не смогло бы возвратить старой преданности, – должно бы было присоединиться отречение на время от всякого военного мероприятия, которое мешало концентрации сил, если оно не увеличивало ее могущества. Удержание большей части Антильских островов подходило под это определение, ибо окончательное завладение ими обусловливалось морской кампанией. Тогда удалось бы сберечь для Барбадоса и С.-Лючии, для Гибралтара, а может быть, и для Маона такие гарнизоны, которые предохранили бы от посягательств неприятеля все эти владения до тех пор, пока не закончилась бы борьба за гегемонию на море; и к ним могли бы быть прибавлены одна или две жизненно важные позиции в Америке, подобные Нью-Йорку и Чарлстону, которые следовало удерживать до тех пор, пока были бы даны гарантии такого обращения со сторонниками Англии, какого она должна была требовать ради сохранения своей чести.

Освободившись, таким образом, от лишнего бремени, Англия могла бы затем приступить к сосредоточению своих сил для наступательных целей. Шестьдесят шесть линейных кораблей у берегов Европы, – половина перед Кадиксом и половина перед Брестом, – с резервом на родине для замещения поврежденных кораблей, далеко не истощили бы сил английского флота; и что таким флотам не пришлось бы сражаться, может быть не только сказано нами, имеющими перед собой всю историю, но могло быть понято и теми, которые наблюдали за тактикой д’Эстена и де Гишена, а позднее и де Грасса. А если бы даже и такое рассеяние сил было сочтено желательным, то можно было бы ограничиться сорока кораблями перед Брестом, оставив, таким образом, море открытым для испанского флота, если бы он пожелал помериться с остальной частью флота английского, чтобы решить вопрос об обладании Гибралтаром и Маоном. Зная то, что мы знаем теперь о сравнительных достоинствах этих двух противников, мы не можем сомневаться в том, каков был бы результат. И Гибралтар, вместо того чтобы быть бременем для Великобритании, сделался бы для нее элементом могущества, каким он часто был до и после тех дней.

Невольно напрашивается следующее заключение: каковы бы ни были решающие факторы в борьбе между соседними континентальными государствами, когда возникает вопрос о владении отдаленными политически слабыми странами, будь они разрушающиеся империи, анархические республики, колонии, изолированные военные посты или острова меньше определенной величины, – он должен быть, в конце концов, решен морской силой, организованной военной силой на воде, которая представляет собой коммуникации, т. е. один из самых выдающихся факторов всякой стратегии. Великолепная оборона Гибралтара зависела от этой силы. Ею обусловливались результаты войны в Америке, она определила и конечную судьбу Вест-Индских островов и конечное обладание Индией. От нее будет зависеть обладание Центрально-Американским перешейком, если этот вопрос примет военную окраску; и та же самая морская сила, хотя не без влияния континентального положения и окружения Турции, – должна быть веским фактором в решении восточного вопроса в Европе.

Раз это так, то военная мудрость и экономия времени и средств требуют, чтобы воюющая сторона искала скорейшего решения на море, с уверенностью, что держава, которая приобретает военное преобладание там, в конце концов выиграет войну. В войне за независимость США численное превосходство врагов Англии было очень велико; действительное неравенство сил было хотя и меньше, но все-таки не в ее пользу. Военные соображения должны были побудить ее отречься от колоний; но если национальная гордость не могла допустить этого, то следовало прямо блокировать враждебные арсеналы. Если не было достаточной силы для приобретения превосходства над обеими нациями, то следовало сосредоточить свои усилия против сильнейшей из них. В том, что об этом не подумали, состояла первая ошибка английского адмиралтейства; заявления первого лорда и оценка им соотношения сил в начале войны не подтвердились фактами. Первый флот, под начальством Кеппеля, только равнялся французскому; и в то же время эскадра Гоу в Америке была слабее флота под начальством д’Эстена. В 1779 и 1781 гг. английский флот, напротив, превосходил французский, но тем не менее союзники соединились беспрепятственно, тогда как в следующем году де Грасс ушел в Вест-Индию, а Сюффрен в Ост-Индию. В сражении Кемпенфельда с де Гишеном адмиралтейство знало, что груз конвоировавшихся французским адмиралом судов был в высшей степени важен для кампании в Вест-Индии, и, несмотря на это, оно послало своего адмирала в море только с двенадцатью кораблями, между тем в это время, помимо подкреплений, предназначенных для Вест-Индии, много других кораблей стояло в Доунсе, по справедливому выражению Фокса (Fox), для «жалкой цели» – борьбы с голландской торговлей. Различные обвинения, выдвинутые Фоксом в речи, из которой мы заимствовали цитированное сейчас выражение, в части, относившейся к франко-испанской войне, основывались главным образом на необходимости атаковать союзников, прежде чем они вышли в океанские просторы и поддерживались авторитетным профессиональным мнением лорда Гоу, который сказал о сражении Кемпенфельда. «Не только судьба Вест-Индских островов, но, может быть, и вся будущая судьба войн могла быть решена почти без риска в Бискайском заливе»[163]. Не без риска, но с сильной вероятностью успеха, все ведение войны следовало сначала подчинить задаче сосредоточения английских сил между Брестом и Кадиксом. Никакая помощь Гибралтара не могла бы быть более действенной, никакая диверсия не обеспечила бы лучше безопасность Вест-Индских островов. И американцы тогда тщетно взывали бы о той и без того скудной помощи, которая была оказана им французским флотом. Ибо великие результаты, явившиеся следствием прихода де Грасса, не должны затемнять того факта, что он пришел 31 августа и с самого начала объявил, что должен вернуться в Вест-Индию примерно в середине октября. Только случайное стечение обстоятельств помешало повторению для Вашингтона в 1781 г. тех прискорбных разочарований, которые заставили пережить его д’Эстен и де Гишен в 1778 и 1780 гг.

Глава XII. События в Ост-Индии (1778–1781). – Сюффрен отплывает из Бреста (1781). – Его блестящая морская кампания в Индийских морях. 1782 и 1783 гг.

Весьма интересная и поучительная кампания Сюффрена в Ост-Индии, хотя и является сама по себе самым замечательным и достойным похвалы морским подвигом войны 1778 г., не повлияла – но отнюдь не по ошибке Сюффрена – на общий исход ее. Не ранее как в 1781 г. французский двор нашел возможным направить на Восток морские силы, соответствовавшие важности задачи. Тем не менее условия на полуострове в то время были таковы, что давали необыкновенный случай для потрясения английского могущества. Гайдер-Али (Hyder АН) – самый искусный и смелый из всех врагов, против которых Англии приходилось до тех пор сражаться в Индии, – управлял тогда Майсорским королевством, которое по своему положению в южной части полуострова угрожало как Карнатику, так и Малабарскому берегу. Гайдер за десять лет перед тем один весьма успешно провел войну против вторгшихся в его владения иностранцев, закончившуюся миром на условиях взаимного возвращения завоеваний, и он был теперь сильно рассержен захватом Маэ. С другой стороны, большое число воинственных племен, известных под именем махратов, – одной и той же расы и слабо связанных между собой узами своего рода феодальной системы, – было вовлечено в войну с Англией. Территория, занимавшаяся этими племенами, главной столицей которых была Пуна, близ Бомбея, простиралась к северу от Майсора до Ганга. Имея, таким образом, смежные границы и расположенные центрально по отношению к трем английским президентствам – Бомбейскому, Калькуттскому и Мадрасскому, Гайдер и махраты пользовались этими преимуществами своего положения для взаимной поддержки и для наступательных операций против общего врага. В начале войны между Англией и Францией в Пуне появился французский агент. Генерал-губернатору Уоррену Гастингсу было донесено, что упомянутые племена согласились на предложенные французами условия и уступили им морской порт на Малабарском берегу. Со своей обычной быстротой Гастингс тотчас же решился на войну и послал дивизию бенгальской армии через Джумну в Берар. Другой отряд, из четырех тысяч английских солдат, также выступил из Бомбея, но вследствие дурного руководства был окружен и вынужден сдаться в январе 1779 г. Это необыкновенное поражение англичан оживило надежды и увеличило силы их врагов; и хотя понесенный ими материальный урон был вскоре заглажен существенными успехами их способных вождей, потеря престижа оставила глубокий след. Раздражение Гайдера-Али в связи с захватом Маэ было усилено неблагоразумным поведением губернатора Мадраса. Видя, что англичане поставлены в затруднение махратами, и слыша, что французская армия ожидалась на Коромандельском берегу, он спокойно приготовился к войне. Летом 1780 г. целые тучи его всадников спустились без предупреждения с гор и появились близ ворот Мадраса. В сентябре месяце трехтысячный отряд английских войск был изрублен на куски, а другой – пятитысячный – спасся только быстрым отступлением к Мадрасу, побросав артиллерию и обоз. Будучи не в состоянии атаковать Мадрас, Гайдер обратился против рассеянных постов, отделенных друг от друга и от столицы открытой местностью, которая теперь находилась всецело в его власти.

Таково было положение дел, когда в январе 1781 г. французская эскадра из шести военных кораблей и трех фрегатов появилась у берега. Английский флот, под начальством сэра Эдварда Юза, ушел в Бомбей. Гайдер обратился за помощью в нападении на Куддалор к графу д’Орву (d’Orves). Лишенная поддержки со стороны моря и окруженная мириадами туземцев, эта крепость должна была пасть. Д’Орв, однако, отказал в этой просьбе и возвратился к Иль-де-Франсу. В то же время против Гайдера выступил сэр Эйр Кут (Eyre Coote), способнейший из английских офицеров в Индии. Гайдер тотчас же снял осаду с окруженных им постов и, после ряда операций, продолжавшихся в течение весенних месяцев, был вынужден дать сражение 1 июля 1781 г. Полное поражение его возвратило англичанам эту страну, спасло Карнатик и положило конец надеждам сторонников Франции, незадолго то того вернувшей Пондишери. Великая возможность была упущена.

Между тем как раз в это время в Вест-Индию направлялся французский офицер, сильно отличавшийся по свойствам характера от своих предшественников. Следует припомнить, что когда де Грасс отплыл 22 марта 1781 г. из Бреста в Вест-Индию, с его флотом вышла эскадра из пяти линейных кораблей под начальством Сюффрена. Последний отделился от главных сил 29-го числа упомянутого месяца, взяв с собой несколько транспортов, предназначенных для мыса Доброй Надежды, тогда голландской колонии. Французское правительство узнало, что из Англии была отправлена экспедиция для захвата этой важной станции на пути в Индию, и спасение ее составляло первую задачу Сюффрена. Действительно, эскадра коммодора Джонстона[164] первой вышла в море и 11 апреля стала на якорь в Порто-Прайя (Porto Ргауа) на островах Зеленого Мыса, португальской колонии. Она состояла из двух линейных кораблей и трех 50-пушечных, с фрегатами и меньшими судами, не считая тридцати пяти транспортов, большею частью вооруженных. Не ожидая атаки, – не потому, что полагался на нейтралитет порта, а потому, что считал свое назначение тайной, – английский коммодор стал на якорь, не имея намерения сражаться.

Случилось так, что в момент отплытия Сюффрена из Бреста один из кораблей, предназначавшихся сначала в Вест-Индию, был переведен в его эскадру. Корабль этот не имел запаса воды, достаточного для дальнейшего путешествия, что вместе с другими причинами заставило Сюффрена также зайти в Порто-Прайя. Рано утром 16 апреля, через пять дней после Джонстона, он подошел к острову и отправил вперед обшитый медью корабль для рекогносцировки. Так как он приближался с востока, то берег в течение некоторого времени скрывал от него английскую эскадру; но в три четверти девятого передовой корабль Artésien дал сигнал о том, что корабли неприятеля стоят на якоре в бухте. Последняя открыта к югу и тянется с востока на запад мили на полторы; условия там таковы, что корабли стоят обыкновенно в северо-восточной ее части, близ берега (план XIII)[165]. Англичане расположились в неправильной линии, в направлении вест-норд-вест. Сюффрен и Джонстон были оба удивлены, увидев друг друга, особенно последний; и инициатива боя осталась за командующим французской эскадрой. Немногие люди были более, чем он, способны как по темпераменту, так и по опытности к принятию быстрого решения, требовавшегося обстоятельствами. При горячем желании боя и врожденном военном таланте Сюффрен был научен поведением Боскауэна по отношению к эскадре де ла Клю[166], в которой он служил, не придавать значения способности Португалии заставить уважать свой нейтралитет. Он знал, что вражеская эскадра направлялась к мысу Доброй Надежды. Единственным вопросом для него было решить, следует ли ему поспешить к мысу, пока был шанс прийти туда первым, или атаковать англичан на якорях, в надежде нанести их кораблям повреждения, достаточные для того, чтобы остановить их дальнейшее движение. Он выбрал последнее; и хотя корабли его эскадры, имея неодинаковую скорость, были рассеяны, он решился войти в бухту немедленно, чтобы не потерять преимущества внезапности. Дав сигнал приготовиться к сражению на якоре, он занял на своем 74-пушечном флагманском корабле Héros головное положение, обогнул юго-восточный мыс бухты и направился прямо на английский флагманский корабль (f). За ним последовал Hannibal, также 74-пушечный (линия ab); кроме того, его сопровождал корабль Artésien (с) – 64-пушечный, – тогда как два арьергардных корабля были еще далеко сзади.

Английский коммодор приготовился к сражению тотчас же, как увидел неприятеля, но не успел исправить свой строй. Сюффрен стал в пятистах футов от флагманского корабля (по курьезному совпадению называвшегося также Него), на правом его траверзе, и, имея таким образом неприятельские корабли с двух сторон, открыл огонь. Hannibal стал на якоре впереди своего коммодора (b), и так близко от него, что последний должен был потравить канат и податься назад (а); но его капитан, не зная о намерении Сюффрена игнорировать нейтралитет порта, не послушался его сигнала изготовиться к бою и остался совершенно неподготовленным: его палубы были загромождены бочонками, так как он собирался пополнить запас воды, и орудия не были раскреплены. Он не увеличил своей ошибки каким-либо колебанием, но смело последовал за флагманским кораблем, пассивно выдерживая огонь противника, на который некоторое время не мог отвечать. Придерживаясь к ветру, он прошел на ветре у своего начальника, весьма искусно избрал свою позицию и искупил смертью свою первую ошибку. Оба упомянутых корабля расположились так, чтобы пользоваться батареями обоих бортов. Artésien в дыму прошел по борту ост-индского торгового корабля, принятого им за военный, и при прохождении (c´) капитан его был убит наповал, в момент, когда изготовился отдать якорь; и так как критический момент был упущен, вследствие потери главы корабля, то последний начал дрейфовать, увлекая за собой ост-индский корабль (c´´). Остальные два корабля, пришедшие слишком поздно, не могли придержаться достаточно к ветру и также были отнесены в сторону от арены боя (d, e). Сюффрен, видя, что должен принять бремя сражения только с двумя кораблями, обрезал канат и поставил паруса. Hannibal последовал его маневру; но так велики были его повреждения, что его фок– и грот-мачты полетели за борт, к счастью, не ранее того, как он вышел из бухты.

Оставляя совершенно в стороне вопросы международного права, мы должны сказать, что смысл и характер атаки Сюффрена, с военной точки зрения, требуют внимания. Чтобы судить о них правильно, мы должны рассмотреть, какова была цель возложенной на него миссии и каковы были главные факторы за и против этой атаки. Главной его целью была защита мыса Доброй Надежды против английской экспедиции; главным средством к достижению этой цели был приход туда первым; препятствием к успеху был английский флот. Чтобы предупредить прибытие последнего, Сюффрену открывались два пути: либо спешить туда, в надежде выиграть гонку, либо разбить неприятеля так, чтобы вообще отнять у него возможность идти туда. До тех пор, пока местонахождение неприятеля было ему неизвестно, поиски его в море были бы потерею времени; но когда счастье привело его на след неприятеля, гений его подсказал ему то заключение, что господство на море в южных водах, как решающий фактор, должно быть обеспечено безотлагательно. Употребляя его собственное сильное выражение, «разгром английской эскадры в корне уничтожил бы все планы и проекты этой экспедиции и на долгое время обеспечил бы нам превосходство в Индии, результатом которого мог бы быть славный мир, а также помешал бы англичанам прийти на мыс Доброй Надежды прежде меня, – цель, которая была достигнута и составляла главную задачу моей миссии». Он получил неверные известия о силе английской эскадры, полагая ее большею, чем она была на самом деле; но он застиг ее при невыгодных для нее обстоятельствах и врасплох. Быстро принятое им решение сражаться поэтому было справедливо, и самой выдающейся заслугой Сюффрена в этом деле является то, что он на момент отложил – выбросил, так сказать, из головы – конечные цели своего крейсерства; но, поступая так, он отступал от традиций французского флота и от обычной политики своего правительства. Нельзя поставить ему в вину, что он не получил от своих капитанов поддержки, которую был вправе ожидать. О случайностях и о небрежности, которые вызвали неудачу, уже было упомянуто; но поскольку в его распоряжении были три лучших корабля, нет сомнения, что он был прав, воспользовавшись неожиданностью и надеясь, что два резервных корабля успеют прийти вовремя.

Положение, занятое кораблем Сюффрена и кораблем Hannibal, позволявшее им стрелять обоими бортами, другими словами, в полную силу, было выбрано превосходно. Он, таким образом, полностью воспользовался преимуществом, какое дали ему неожиданность и беспорядок в эскадре неприятеля. Этот беспорядок, согласно английским отчетам, вывел из боя два пятидесятипушечных корабля – обстоятельство, которое, не делая чести Джонстону, подтвердило правильность стремительной атаки Сюффрена. Если бы он получил помощь, на которую, по всем данным, был вправе рассчитывать, то уничтожил бы английскую эскадру. Но и без этого он спас Капскую колонию при Порто-Прайя. Неудивительно поэтому, что французский двор, несмотря на свою традиционную морскую политику и на дипломатические затруднения, причиненные ему нарушением португальского нейтралитета, сердечно и великодушно признал энергичность действий Сюффрена, которую он не привык видеть в своих адмиралах.

Говорили, что Сюффрен, который имел случай наблюдать осторожные маневры д’Эстена в Америке и служил во время Семилетней войны, приписывал отчасти неудачи, понесенные французами на море, той их тактике, которую он заклеймил названием покрывала робости, но что результаты боя в Порто-Прайя, по необходимости начатого без предварительного соглашения между командирами кораблей, убедили его, что система и метод приносят свою пользу[167]. Конечно, его тактические комбинации впоследствии были более высокого порядка, особенно в его первых сражениях на Востоке (ибо в позднейших сражениях он, кажется, опять отказался от них под влиянием разочарований, вызванных недоброжелательством или заблуждениями его капитанов). Но его великая и выдающаяся заслуга состоит в ясности, с которой он признал, что флоты Англии, как представители морской силы ее, были настоящими врагами морского могущества Франции и что флоты последней должны были атаковать их всегда, когда имелось хотя бы относительное равенство сил. Далекий от того, чтобы быть слепым к значению тех конечных целей, которым деятельность французского флота постоянно подчинялась, он тем не менее видел ясно, что путь к обеспечению этих целей состоял не в сохранении своих кораблей, но в уничтожении кораблей неприятеля. Нападение, а не оборона было путем к морскому могуществу в его глазах, и это могущество представлялось ему также и средством приобретения влияния на суше, – по крайней мере в странах, отдаленных от Европы. Он имел мужество принять эти воззрения английской политики после сорока лет службы во флоте, принесенном в жертву противоположной системе; но он присоединил к практическому применению этих воззрений метод, которого не находил ни у одного английского адмирала своего времени, – за исключением, может быть, только Роднея, – и бо́льшую пылкость, чем у последнего. Тем не менее образ действий, которому он следовал, не являлся только вдохновением момента; он был результатом ясных воззрений, которых Сюффрен держался всегда и которые неоднократно выражал. Его природная пылкость соединялась, однако, с упорством глубокого убеждения. Так, он писал д’Эстену после неудачной попытки уничтожить эскадру Баррингтона в С.-Лючии, жалуясь на недостаток матросов у него самого и на других кораблях, с которых люди были высажены для атаки английских войск, что:

«несмотря на малые результаты двух канонад 15 декабря (направленных против эскадры Баррингтона) и неудачу, которую потерпели наши сухопутные силы, мы тем не менее можем надеяться на успех. Но единственное средство достигнуть его заключается в энергичном нападении на враждебную эскадру, неспособную, при нашем превосходстве, сопротивляться нам, несмотря на ее береговые батареи, действие которых будет нейтрализовано, если мы сцепимся с ее кораблями или бросим наши якоря на их буйки. Если мы будем медлить, она может уйти… Кроме того, пока наш флот не укомплектован полностью экипажем, он не в состоянии ни плавать, ни сражаться. Что случилось бы, если бы прибыл флот адмирала Байрона? Какова была бы судьба кораблей, не имеющих ни экипажей, ни адмирала? Их поражение вызвало бы потерю армии и колонии. Уничтожим же эту эскадру, и тогда неприятельская армия, терпя недостаток во всем и находясь в стране, где борьба сопряжена с большими трудностями, будет вскоре принуждена сдаться. Тогда, если Байрон придет, мы будем рады его видеть. Я думаю, нет необходимости указывать на то, что для этой атаки нам нужны люди и планы, хорошо согласованные с теми, кто будет выполнять их».

Сюффрен осуждал также д’Эстена за то, что он упустил случай взять в плен четыре корабля эскадры Байрона, выведенные из строя в сражении при Гренаде.

Вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств атака в Порто-Прайя не имела того решительного результата, какого она заслуживала. Коммодор Джонстон снялся с якоря и последовал за Сюффреном; но он считал, что его силы недостаточны для прямой атаки французов, при решительном характере их коммодора, и боялся потерять время в погоне за ним под ветер от его порта. Он сумел, однако, взять назад ост-индский корабль, который увел у него Artésien. Сюффрен продолжал свой путь и 21 июня стал на якорь у мыса Доброй Надежды, в бухте Симона. Джонстон подошел туда две недели спустя, но, узнав от передового корабля, что французские войска высадились на берег, отказался от предприятия против этой колонии, совершив успешный крейсерский набег на пять судов из Голландской Индии в Салданхской бухте (Saldanha Вау), который плохо возместил неудачу военного предприятия, и затем вернулся в Англию, предварительно послав линейные корабли на соединение с сэром Эдвардом Юзом в Ост-Индию.

Увидев, что безопасность Мыса обеспечена, Сюффрен отплыл к Иль-де-Франсу, прибыв туда 25 октября 1781 г. Граф д’Орв, как старший в чине, принял там командование соединенной эскадрой. После окончания необходимого ремонта флот отплыл в Индию 17 декабря. 22 января 1782 г. был взят английский 50-пушечный корабль Hannibal. 9 февраля граф д’Орв умер, и Сюффрен сделался главнокомандующим с чином коммодора. Несколько дней спустя увидели берег к северу от Мадраса, но вследствие противных ветров к городу подошли только 15 февраля; под защитой мадрасских фортов оказались на якоре девять больших военных кораблей. Это был флот сэра Эдварда Юза, расположенный в боевом строю, а не в беспорядке, как флот Джонстона[168].

Здесь в месте встречи двух грозных бойцов, из которых каждый был представителем характерных свойств своей расы, – один английской непреклонной настойчивости и знания морского дела, а другой – пылкости и тактических знаний французов, слишком долго сдерживавшихся и предававшихся ложной системе, – уместно привести точные сведения о материальной части. Во французском флоте было три 74-пушечных, семь 64– и два 50-пушечных корабля, один из которых был Hannibal, незадолго до того захваченный французами. Им противостояли под командой сэра Эдварда Юза следующие корабли: два 74-пушечных, один 68-, четыре 64-пушечных и один 50-пушечный. Следовательно, соотношение сил (двенадцать против девяти) было решительно не в пользу англичан; и похоже на то, что преимущество в силе каждого корабля в отдельности было также не на их стороне.

Нужно помнить, что, прибыв в Ост-Индию, Сюффрен не имел там ни одного дружественного порта или рейда, никакой базы для снабжения кораблей провиантом и для ремонта их в случае нужды. К 1779 г. пали все французские посты; и быстрота его движения, спасшая Капскую колонию, все-таки не привела его в Индию своевременно для того, чтобы помешать захвату тамошних голландских владений. Неоценимая гавань Тринкомале на Цейлоне была взята как раз за месяц до того, как Сюффрен увидел английский флот в Мадрасе. Но если ему, таким образом, приходилось все брать с бою, то Юз мог потерять столь же много. Сюффрену в первый момент встречи принадлежало численное превосходство и возможность занять наступательное положение, со всеми его преимуществами в отношении инициативы. На долю Юза выпало беспокойное оборонительное положение, при меньшей численности его флота, много уязвимых пунктов и незнание того, где будет нанесен удар.

В то время все еще было справедливо, – хотя и не так безусловно, как за тридцать лет до того, – что контроль над Индией обусловливался господством на море. Годы, предшествовавшие рассматриваемым теперь событиям, значительно усилили в Индии Англию и соответственно ослабили Францию. Поэтому Сюффрену было более необходимо уничтожить своего неприятеля, чем его предшественникам – д’Аше и другим; Юз же мог рассчитывать на бо́льшие силы в английских владениях и, таким образом, нес несколько меньшую ответственность, чем адмиралы, бывшие здесь до него.

Однако море все еще было важнейшим фактором в надвигавшейся борьбе, и для надлежащего обладания им было необходимо привести флот неприятеля в большее или меньшее расстройство и иметь хорошо обеспеченную базу. Тринкомале с его нездоровым климатом был значительно лучшей гаванью, чем все остальные на восточном берегу; но он находился в руках англичан еще недостаточно долго для того, чтобы они успели хорошо организовать его снабжение. Юз поэтому необходимо должен был снова возвратиться в Мадрас для ремонта после сражения и был вынужден временно предоставить Тринкомале его собственным средствам. Сюффрен, с другой стороны, нашел все порты одинаково лишенными морских запасов, тогда как естественные преимущества Тринкомале делали завладение им вопросом очевидной для него важности; и Юз понял это.

Поэтому, независимо от традиций английского флота, которые побуждали Юза к атаке и влияние которых ясно чувствуется между строк его писем, Сюффрен видел в движении к Тринкомале угрозу, долженствовавшую заставить его противника выйти из порта. Но Тринкомале не был единственным предметом его забот; война между Гайдер-Али и англичанами настоятельно побуждала Сюффрена захватить такой порт на материке, где можно было бы высадить три тысячи войск, находившихся на его кораблях, для совместных действий против общего врага и где бы можно было пополнить, по крайней мере, продовольственные запасы. Все поэтому соединялось для того, чтобы заставить Юза выйти из Мадраса и искать случая нанести поражение французскому флоту или, по крайней мере, задержать его.

Метод его действий должен был обусловливаться как его собственным искусством, так и искусством противника и неопределенным элементом погоды. Для него было крайне желательно не вступать в сражение иначе, как на выбранных им самим условиях, – другими словами, без такого преимущества положения, которое вознаградило бы его за сравнительную слабость его относительно противника. Поскольку в открытом море флот не может использовать какие-либо преимущества местности, наиболее выгодным для слабейшего противника являлось наветренное положение: оно предоставляло выбор момента и до некоторой степени способа атаки и давало возможность использовать наступательное положение как оборонительное, а при благоприятных обстоятельствах перейти в наступление. Подветренное положение не оставляет для слабейшего иного выбора, кроме бегства или принятия сражения на условиях противника.

Каково бы ни было искусство Юза, должно признать, что задача его была затруднительна. Тем не менее кажется ясно, что мысли его должны были обратиться к двум требованиям. Первое состояло в том, чтобы нанести французскому флоту такой удар, который уменьшил бы неравенство сил; второе – удержать Сюффрена от занятия Тринкомале, обладание которым всецело зависело от флота[169]. Что касается Сюффрена, то если бы он смог нанести Юзу в сражении больший урон, чем понес бы сам, то это обеспечило бы ему свободу действий в любом направлении.

15 февраля Сюффрен, увидев флот Юза в Мадрасе, расположился на якоре в четырех милях к северу от него. Но, сообразив, что линия неприятеля, поддерживаемая батареями, слишком сильна для того, чтобы атаковать ее, он опять поднял паруса в четыре часа пополудни и лег на курс к югу. Юз также снялся с якоря и всю ночь шел на юг под малыми парусами, а на рассвете увидел вражескую эскадру, отделившуюся от конвоя, причем военные корабли находились на расстоянии около двенадцати миль к востоку, а транспорты – девяти миль к юго-западу от него (план XIV, А, А). Это рассеяние было, как утверждают, следствием беспечности французских фрегатов, которые совершенно не думали о неприятеле. Юз немедленно воспользовался этим и погнался за конвоем (с), зная, что линейные корабли должны последовать за ним. Его корабли, обшитые в подводной части медью, быстро нагнали транспорты и захватили шесть из них, из которых пять были английскими призами. На шестом находились триста солдат и боеприпасы. Юз выиграл первый раунд.

Сюффрен, конечно, погнался за ним, и около трех часов пополудни четыре лучших ходока его были в двух или трех милях от самого заднего из английских кораблей. Последние были рассеяны, однако это не помешало им соединиться по сигналу в семь часов вечера. В течение ночи обе эскадры шли на юго-восток под малыми парусами.

На рассвете 17-го числа – в день первого из четырех сражений, состоявшихся между этими двумя флотоводцами в течение семи месяцев, – враждебные флоты находились на расстоянии от шести до восьми миль один от другого, – французы на NNO от англичан (В, В). Последние шли в кильватерной колонне на левом галсе (а), что было довольно трудно вследствие слабых ветров и даже частых штилей. Адмирал Юз объясняет, что он надеялся этим курсом обойти неприятеля, чтобы завязать с ним бой на близкой дистанции, рассчитывая оказаться на ветре, когда задует морской бриз. Ветер продолжал быть легким, но с частыми шквалами с NNO, причем французы, идя полным ветром, пользовались порывами его дольше и быстро приближались к англичанам. Намерению Сюффрена атаковать арьергард способствовал курс Юза. Последний, увидев, что арьергард рассеян, спустился в бакштаг, в линии фронта (b), отступив, чтобы дать время кораблям его приблизиться к центру. Эти движения в линии фронта продолжались до сорока минут четвертого часа пополудни, когда, увидев невозможность избежать атаки в условиях, избранных неприятелем, Юз привел к ветру на левом галсе и стал ожидать его (С). По своей ли ошибке или нет, он оказался теперь в наихудшем возможном положении, ожидая атаки превосходных сил в условиях, избранных неприятелем. Арьергардный корабль его Exeter не примкнул к линии; и непонятно, почему Юз не сделал его авангардным, повернув на правый галс и таким образом приблизив к нему другие корабли.

Метод атаки (С) Сюффрена излагается им и Юзом различно, – впрочем, только в деталях; главные факты обоими передаются одинаково. Юз говорит, что неприятель «направился к арьергарду нашей линии в неправильной двойной линии фронта», в каковом строе он продолжал держаться до момента столкновения, когда «три неприятельских корабля первой линии спустились прямо на Exeter, тогда как еще четыре корабля второй линии, предводительствуемые Héros, несшим флаг Сюффрена, обошли с наружной стороны первую линию, пройдя к нашему центру. В пять минут пятого три неприятельских корабля открыли огонь по Exeter, который отвечал на него вместе с шедшим впереди него кораблем; сражение сделалось общим, распространившись от нашего арьергарда до центра, причем флагманский корабль неприятеля и еще три других из второй линии, хотя и спустились к нашему центру, но не продвинулись вперед далее траверза Superbe – нашего центрального корабля; ветер дул слабый, иногда даже сменяясь штилем; по временам шел сильный дождь. При таких обстоятельствах восемь лучших кораблей неприятеля атаковали пять наших, так как авангард нашей линии, состоявший из Monmouth, Eagle, Burford и Worcester, не мог быть введен в сражение без поворота на другой галс», для чего ветер не был достаточно силен.

Здесь мы оставим их и приведем рассказ Сюффрена о том, как он занял свое положение. В донесении морскому министру он говорит:

«Я уничтожил бы английскую эскадру не столько своим превосходством в численности, сколько выгодной диспозицией, при которой атаковал ее. Я атаковал арьергардный корабль и прошел вдоль английской линии до шестого корабля. Таким образом, я сделал три корабля неприятеля бесполезными для него, так что мои двенадцать кораблей имели против себя только шесть кораблей врага. Я начал бой в три с половиной часа пополудни, став в голове своего флота и дав сигнал построить линию насколько возможно лучше, без чего я не стал бы сражаться. В четыре часа я дал трем кораблям сигнал обойти арьергард неприятеля, а остальной эскадре – приблизиться к неприятелю на пистолетный выстрел. Этот сигнал, хотя и репетованный, не был исполнен.

Я не подавал примера с а м, чтобы не стать в положение, при котором три арьергардных корабля могли бы повернуть на другой галс и обойти меня. Однако, за исключением Brilliant, который обошел арьергард, ни один корабль не был так близок к неприятелю, как мой, и не получил столько ядер».

Главное расхождение этих двух описаний состоит в том, что Сюффрен утверждает, будто его флагманский корабль прошел вдоль всей английской линии, от арьергардного до шестого корабля, тогда как Юз говорит, что французы разделились на две линии, которые, по приближении, направились – одна на арьергард, а другая на центр его эскадры. Последний маневр был бы лучшим; ибо если головной корабль атакующего прошел бы, как утверждает Сюффрен, вдоль линии неприятеля, от арьергардного до шестого корабля, то он последовательно принял бы на себя огонь шести кораблей, который нанес бы ему большие повреждения и заставил бы его расстроить линию. Сюффрен также указывает на намерение обойти арьергард, расположив три корабля под ветром у него. Два из них заняли это положение. Далее Сюффрен указывает причину, по которой он не подошел ближе на своем головном корабле; но так как и следовавшие за ним корабли не приближались, то внимание Юза не было привлечено к его поступку.

Французский коммодор был серьезно, и кажется справедливо, рассержен бездеятельностью некоторых своих капитанов. На второго в порядке командования он жаловался своему министру: «Будучи впереди, я не мог хорошо видеть то, что происходило в арьергарде. Я приказал г-ну де Тромелэну (de Tromelin) дать сигнал кораблям, которые могли быть возле него; он только повторял мои собственные, не обеспечив их исполнения». Эта жалоба была вполне справедлива. 6 февраля, за десять дней до боя писал своему помощнику следующее:

«Если мы будем так счастливы, что окажемся на ветре, то, поскольку в английской эскадре всего восемь или, самое большое, девять кораблей, я намереваюсь обойти его арьергард. Предполагая, что ваш отряд будет в арьергарде, вы увидите, сколько кораблей окажутся за линией неприятеля, и дадите им сигнал обойти ее[170] (т. е. напасть с подветренной стороны)… Во всяком случае, я прошу вас указать вашему отряду маневры, которые, по вашему мнению, всего лучше обеспечат успех сражения. Занятие Тринкомале и Негапатама, а может быть и всего Цейлона должно заставить нас желать генерального сражения».

Последние две фразы выясняют взгляд Сюффрена на положение в Индийских морях, которое требовало сперва разгрома вражеского флота, а затем и захвата известных стратегически ценных портов. Что это определение положения было справедливо, столь же верно, как и то, что оно перевернуло обычные французские понятия, согласно которым порт считался первым объектом действий, а флот неприятеля – вторым. Генеральное сражение было первым желанием Сюффрена, и поэтому правильно сказать, что уклонение от такого боя должно бы было быть первой целью Юза. Старания последнего занять наветренное положение были поэтому целесообразны; и так как в феврале месяце морской бриз в Мадрасе начинает дуть с востока и юга около одиннадцати часов утра, то Юз, вероятно, поступил хорошо, держась этого направления, хотя результат обманул его ожидания. Де Гишен в одном из его сражений с Роднеем выбрал такой курс, чтобы быть на ветре, когда подует полуденный бриз, и это желание осуществилось. О том, как воспользовался бы Юз преимуществом наветренного положения, можно судить только по его собственным словам, что он искал его для сражения на более близкой дистанции. В этом еще нет гарантии искусного пользования тактическим преимуществом.

Сюффрен также излагает в обращении к Тромелэну (Tromelin) свой взгляд на обязанности второго в порядке командования – взгляд, который в основном совпадает со взглядом на тот же предмет Нельсона, выраженный в его знаменитом приказе перед Трафальгаром. В этом первом своем сражении Сюффрен вел главную атаку сам, предоставив управление тем, что может быть названо резервом, – по крайней мере, во второй половине сражения, – своему помощнику, который, к несчастью для него, был не Коллингвудом и совершенно не сумел оказать ему поддержку. Вероятно, что занятие Сюффреном головного положения не было следствием каких-либо теоретических взглядов его, а было вызвано тем фактом, что корабль его являлся лучшим ходоком во флоте и что поздний час и легкость ветра делали необходимым вызвать неприятеля на бой возможно скорее. Но этот шаг был ошибкой со стороны Сюффрена. Нахождение командующего на головном корабле сопряжено – не необходимо, но весьма естественно – с идеей подачи примера; и удержание им своего корабля на порядочной дистанции от неприятеля ради превосходных тактических оснований заставило капитанов, державшихся у него в кильватере, также не приближаться к неприятелю, несмотря на сигналы, что было естественно, почти простительно. Противоречие между приказаниями и примером, – которое проявилось столь ярко при Виксбурге в нашей гражданской войне, вызвав недоразумения и вражду между двумя храбрыми офицерами, – не должно допускаться. Дело начальника предупредить такие недоразумения путем самого тщательного предварительного разъяснения как буквы, так и духа своих планов. Это особенно важно по отношению к сражениям на море, где дым, слабый ветер и перебитый такелаж могут сделать весьма затруднительным чтение сигналов, являющихся почти единственным средством связи. Такова была практика Нельсона; не чужд был пониманию этого и Сюффрен. «Точное согласование диспозиций с теми, кто должны исполнять их, – необходимо», писал он д’Эстену за три года до этого. Но если следовавшие за ним и сражавшиеся корабли еще можно извинить, то действия арьергардных кораблей и особенно второго, в порядке командования, офицера, хорошо знавшего планы Сюффрена, являются непростительными. Он должен был принудить арьергардные корабли занять подветренное положение, сам став в голове, если это было необходимо. Ветер был достаточно силен для этого, ибо два капитана действительно вступили в бой под ветром – один из них без всяких приказаний, побуждаемый лишь собственной доброй волей и мужеством и следуя лозунгу Нельсона: «капитан, который ставит свой корабль борт о борт с неприятельским, не может быть очень неправ». Он получил особенное одобрение Сюффрена, что само по себе было почетной наградой. Было ли неудовлетворительное поведение столь многих его товарищей следствием их неполноценности, или оно было вызвана раздорами и вероломством в их среде, – это неважно для военного писателя, но должно интересовать французских офицеров, ревниво относящихся к чести своего оружия. Жалобы Сюффрена после нескольких неудач сделались очень бурными.

«Мое сердце, – писал он, – разрывается от всеобщей измены. Я только что потерял случай уничтожить английскую эскадру… Все – да, все – корабли могли бы подойти близко к неприятелю, так как мы были на ветре и впереди, и ни один не сделал этого. Некоторые из них вели себя храбро в других сражениях. Я могу только приписать этот страх желанию привести к концу крейсерство, злой воле и невежеству. Результат был ужасен. Я должен сказать вам, монсеньер, что офицеры, которые были на Иль-де-Франсе, не моряки и не военные люди. Не моряки, ибо они не были в море; а их коммерческий темперамент – независимый и недисциплинированный – безусловно противен воинскому духу».

Это письмо, написанное после его четвертого сражения с Юзом, должно быть принято с некоторыми поправками. Кажется, что сам Сюффрен, поторопившийся в этом последнем случае по своей горячности, был отчасти ответственен за беспорядочное состояние своего флота во время сражения, да и другие обстоятельства, и прежде всего характер некоторых из порицавшихся им офицеров, делают обвинение их в измене преувеличенным. С другой стороны, остается правильным факт, что после четырех генеральных сражений, при численном превосходстве французов, которыми командовал искусный и горячий Сюффрен, английская эскадра, говоря словами его собственной жалобы, «все еще существовала»; и не только существовала, но и не потеряла ни одного корабля. Единственное заключение, какое можно вывести из этого, высказано одним французским морским писателем: «Количество исчезло перед качеством»[171]. Несущественно, произошла ли неудача от неспособности или недоброжелательства.

Неспособность капитанов, проявлявшаяся на поле сражения, не влияла на общее ведение кампании, на котором сказывались качества одного только начальника. Бой 17 февраля продолжался два часа и закончился переменой ветра на юго-восточный в шесть часов пополудни. Англичане были, таким образом, поставлены в наветренное положение, и их авангардные корабли получили возможность принять участие в сражении. Но так как наступила ночь, то Сюффрен в половине седьмого лег со всей своей эскадрой в бейдевинд, на правом галсе, взяв курс на NО, тогда как Юз направился к югу под малыми парусами. Капитан французского флота Шевалье утверждает, что Сюффрен намеревался возобновить сражение на следующее утро. Но в таком случае он должен был принять меры, чтобы держаться ближе к неприятелю. Политика Юза – не вступать в бой без какого-либо преимущества на его стороне – была слишком ясна для того, чтобы можно было допустить предположение, что, лишившись возможности использовать в бою один из своих кораблей – Exeter, на котором сосредоточился огонь столь многих врагов, он остался спокойно ждать атаки. Это настолько ясно, что делает вероятным предположение о нежелании Сюффрена немедленно возобновить сражение из-за серьезных повреждений в его флоте и ненадежного поведения его офицеров. На следующее утро враждебные флоты уже потеряли друг друга из виду. Продолжавшийся северный ветер и тяжелое состояние двух кораблей заставили Юза идти в Тринкомале, где защищенная гавань позволила ему сделать необходимые исправления. Сюффрен, озабоченный своими транспортами, прошел к Пондишери, где стал на якорь вместе с ними. Его желанием было – следовать дальше для нападения на Негапатам; но командир сухопутных войск решил действовать против Куддалора. После переговоров и достижения соглашения с Гайдер-Али армия высадилась к югу от Порто-Ново и подошла к Куддалору, который сдался 4 апреля.

Между тем Сюффрен, горя желанием достигнуть своей главной цели, снова отплыл в море 23 марта. Он надеялся отрезать два линейных корабля, ожидавшиеся из Англии, но опоздал: оба эти корабля (74-пушечные) присоединились 30 марта к главным силам в Мадрасе, куда Юз, после двухнедельного ремонта в Тринкомале, вернулся уже 12 марта. Вскоре после присоединения к нему подкреплений он опять отплыл в Тринкомале с войсками и военными запасами для гарнизона. 8 апреля на северо-востоке показалась эскадра Сюффрена, державшаяся также к югу. Юз продержался на прежнем курсе в течение этого и двух следующих дней при легких северных ветрах. 11-го числа, в пятидесяти милях к северу от Тринкомале, он взял к берегу Цейлона и спустился по направлению к порту. Утром 12-го числа опять показалась на северо-востоке французская эскадра, шедшая под всеми парусами, чтобы догнать его. Это был день, когда Родней и де Грасс встретились в Вест-Индии; но роли здесь были обратные: здесь французы, а не англичане искали сражения.

Скорости отдельных кораблей противников были далеко не равны. У каждого были корабли, обшитые медью в подводной части и не обшитые. Юз увидел, что худшие ходоки его не в состоянии уйти от лучших ходоков противника, – условие, которое всегда побуждает отступающую эскадру в конце концов рискнуть на бой, если только она может решиться пожертвовать арьергардными кораблями, и которое настоятельно требует как для безопасности, так и для эффективности действий эскадры, чтобы все суда одного и того же класса имели известный минимум скорости. Та же самая причина – опасное положение отделившихся кораблей – побудила де Грасса в тот же день на другом театре решиться на рискованный маневр, следствием которого было большое несчастье. Юз решился сражаться, имея на то больше оснований, и в девять часов утра построил свою линию на правом галсе (план XV, А), направив к берегу свою эскадру в стройном порядке при промежутках между кораблями в два кабельтова. Ниже приводится его описание, которое опять-таки отличается от описания Сюффрена, давая совершенно иное и более лестное представление о тактике французского коммодора:

«Неприятель, находившийся в 6 милях на NО от нас, при северо-восточном ветре, продолжал маневрировать, изменяя позиции своих кораблей в линии до пятнадцати минут первого, когда спустился (а) на нас; при этом пять кораблей его авангарда прошли вперед (b), чтобы завязать бой с кораблями нашего авангарда, а другие семь кораблей (b´) направились прямо на наши три центральных корабля – Superbe, Monmouth шедший передним, и Мопагса, шедший за ним. В половине второго начался бой между авангардами обеих эскадр; три минуты спустя я дал сигнал общего сражения. Французский флагманский корабль Héros и шедший за ним L'Orient (оба 74-пушечные) спустились к Superbe на расстояние пистолетного выстрела. Héros удерживал свое положение, обмениваясь жестокими залпами с противником в течение девяти минут, а затем, сильно поврежденный, пошел в атаку на Monmouth, сражавшийся в это время с другим неприятельским кораблем, и тем очистил место для кораблей своего арьергарда, которые смогли теперь поддержать атаку нашего центра, где происходило самое жаркое сражение. В три часа Monmouth потерял свою бизань-мачту, сбитую ядрами неприятеля, а через несколько минут и свою грот-мачту и вышел из линии под ветер (С, с); а в сорок минут четвертого, поскольку ветер неожиданно продолжал заходить к северу, без всякого морского бриза и боясь посадить свои корабли на мель, я дал сигнал повернуть через фордевинд и затем привести в бейдевинд, в боевой линии, на левом галсе, не прекращая сражения с неприятелем»[172].

Здесь сосредоточение сил действительно повредило противнику. В этом самом суровом сражении между двумя суровыми бойцами потери англичан составили 137 убитых и 430 раненых на одиннадцати кораблях. Из этого числа два центральных корабля, флагманский и его передний мателот потеряли 104 убитыми и 198 ранеными – 53 % всех потерь эскадры, которой они составляли всего 18 %. Эти потери были гораздо тяжелее по отношению к размерам кораблей, чем те, которые выпали на долю головных кораблей двух колонн при Трафальгаре[173]. Повреждения корпусов, рангоутов и т. п. были еще серьезнее. Английская эскадра была совершенно разбита этим сосредоточением сил неприятеля на небольшой части ее. Будучи слабее противника, когда начался бой, Юз сделался еще слабее, лишившись двух кораблей, а Сюффрен получил еще большую свободу действий.

Но насколько такое сосредоточение сил Сюффрена было намеренным? Для ответа на этот вопрос мы должны обратиться к работам двух французских писателей[174], которые основали свое повествование на его собственных депешах, имеющихся в архиве морского министерства. О действительном перевесе, завоеванном французами, надо судить по сравнению списков потерь и повреждений, нанесенных отдельным кораблям; ибо очевидно, что если обе эскадры получили одинаковую сумму повреждений, но у англичан они пали на два корабля, так что они не могли подготовиться к новому сражению ранее, как через месяц или позже, тогда как у французов повреждения распределялись между двенадцатью кораблями, что позволяло им снова дать бой уже через несколько дней, то надо признать, что стратегически и тактически победа осталась за французами[175].

Что касается целей Сюффрена, то ничто не указывает на то, что он хотел произвести такую атаку, какую описывает Юз. Имея двенадцать кораблей против одиннадцати английских, он намеревался, кажется, последовать обычным английским приемам: построить линию, параллельную неприятельской, спуститься всем флотом и атаковать каждым своим кораблем соответствующий корабль неприятеля. К этому он прибавил одну простую комбинацию: двенадцатый французский корабль, не имея противника, должен был сражаться с арьергардным английским кораблем с подветренной его стороны, что ставило последний между двух огней. В действительности, сосредоточение сил против авангарда и центра, каким его описывает Юз, тактически стоит ниже подобного же сосредоточения сил против центра и арьергарда колонны. Это справедливо даже по отношению к паровым судам, которые хотя и менее подвержены потере движущей силы, все же должны повернуть кругом, чтобы перейти из авангарда в арьергард, теряя при этом много драгоценных секунд; но это тем более справедливо по отношению к парусным судам, особенно при легких переменных ветрах, которые характеризуют время смены муссонов, когда именно и происходило сражение. Нельсон подчеркивал свое презрение к русскому флоту его времени, но, хотя и не будучи много лучшего мнения об испанцах, он при Трафальгаре сосредоточил тяжесть атаки на арьергарде союзных флотов. Имея дело с такими моряками, как капитаны флота Юза, тем более было бы ошибкой напасть на авангард вместо арьергарда; только мертвый штиль мог бы помешать последнему принять участие в сражении.

Капитан Шевалье так описывает атаку Сюффрена. После упоминания о построении Юза в линию на правом галсе он говорит:

«Этому маневру подражали французы, и обе эскадры составляли параллельные линии, держа приблизительно на WNW (А, А). В одиннадцать часов, когда наша линия хорошо выровнялась, Сюффрен дал сигнал спуститься всем вместе на WSW. Наши корабли плохо держались предписанной линии пеленга, и авангард, составленный из лучших ходоков, первым подошел на дистанцию пушечного выстрела к неприятелю[176]. В час головные корабли английского флота открыли огонь по Vengeur и Artésien (французский авангард). Эти два корабля, приведя в бейдевинд[177], чтобы ответить на огонь неприятеля, сейчас же получили приказание опять спуститься. Сюффрен, который желал решительного боя, сохранял свой курс, принимая без ответа залпы, направленные на его корабль. Подойдя на дистанцию пистолетного выстрела к Superbe, он привел к ветру (В), на его грот-мачте появился сигнал открыть огонь. Поскольку у адмирала Юза было только одиннадцать кораблей, то Bizarre, согласно диспозиции, предписанной главнокомандующим, должен был атаковать с кормы арьергардный корабль английского флота и обойти его с подветра. В момент, когда раздались первые пушечные выстрелы, наши худшие ходоки не были еще на своих местах. Повинуясь букве, а не духу приказаний коммодора, капитаны этих кораблей привели в бейдевинд одновременно с предшествовавшими им кораблями. Результатом этого явилось то, что французская линия образовала кривую (В), оконечности которой были представлены в авангарде Artésien и Vengeur, а в арьергарде – Atax и Sévére, почему эти корабли находились очень далеко от тех, которые соответствовали им в неприятельской линии».

Из всего этого описания, составленного горячим поклонником Сюффрена, имевшим полный доступ к официальным бумагам, очевидно, что французский начальник задумал атаку, элементарную по замыслу и трудную по исполнению. Чтобы держать весь флот на линии данного пеленга, при свободном ходе, нужно большое искусство, особенно когда корабли имеют различные скорости, как это и было в эскадре Сюффрена. Огромные повреждения, которые получили Superbe и Monmouth, неоспоримо обусловленные сосредоточением сил, не могут быть приписаны диспозиции Сюффрена. «Повреждения, полученные Héros в начале боя, не позволили ему оставаться возле Superbe. Не будучи в состоянии своевременно обстенить марсели, так как брасы его были перебиты, он прошел вперед и был остановлен только на траверзе Monmouth»[178]. Это объясняет бедствие последнего корабля, уже получившего повреждения и теперь атакованного сильнейшим противником. Superbe освободился от Сюффрена только для того, чтобы быть атакованным следующим французским кораблем, одинаково крупным; и когда Monmouth сдрейфовал или спустился под ветер, то и французский корабль тоже сдрейфовал, так что в течение нескольких мгновений он обстреливал из своих кормовых орудий нос Superbe (С, d). Последний в то же время был атакован с траверза и с кормы двумя французскими кораблями, которые, по сигналу или без него, пришли на помощь своему коммодору.

Рассмотрение списка потерь показывает, что у французов последние распределялись между кораблями гораздо равномернее, чем у англичан. У последних не менее трех кораблей вышли из сражения, не потеряв ни одного человека, тогда как у французов – только один. Сущность сражения, кажется, состояла в несколько случайном сосредоточении огня двух 74-пушечных и одного 64-пушечного, французского корабля на одном 74-пушечном и одном 64-пушечном английском корабле. Принимая, что корабли соответствующих классов были равносильны, приходится допустить, что французы имели, считая только бортовые орудия, сто шесть орудий против шестидесяти девяти.

В свое время действия адмирала Юза в течение трех дней, предшествовавших сражению, подверглись критике за то, что он воздерживался от нападения на французов, хотя они бо́льшую часть времени были под ветром, имея только на один корабль больше, чем у англичан, при сильно растянутом строе. Полагали, что он имел случай разбить их по частям[179]. Имеющиеся описания слишком скудны для того, чтобы позволить правильно судить об этом мнении, которое, вероятно, выражало толки молодых офицеров флота в кают-компании и на шканцах. Собственный отчет Юза о положении двух флотов неясен и в одной важной подробности прямо противоположен французскому. Если вышеприведенная возможность действительно представлялась, то английский адмирал, уклонившись от того, чтобы воспользоваться ею, остался верен решению, с которым отплыл, – не искать и не избегать неприятеля, но идти прямо в Тринкомале, для высадки войск и выгрузки запасов, бывших у него на корабле. Другими словами, в таком случае он руководствовался в своих действиях скорее французской, чем английской морской политикой – подчинения атаки неприятельского флота выполнению конкретного задания. Если по этой причине он действительно упустил благоприятный случай сразиться с врагом, то имел, конечно, основания горько сожалеть об этом после описанного сейчас боя; но за недостатком точных сведений, самое интересное, на что мы можем указывать – это впечатление, произведенное боем на общество и на моряков в Англии; оно ясно показывает, что англичане считали атаку неприятельского флота первейшей обязанностью своего адмирала. Можно также сказать, что едва ли бы ему пришлось хуже, если бы он взял инициативу атаки на себя, чем пришлось на самом деле от того, что он дождался нападения неприятеля. И, конечно, он пострадал бы еще больше, если бы капитаны Сюффрена были так же хороши, как его.

После сражения, к закату солнца, обе эскадры стали на якорь на глубине в пятнадцать сажен (очевидно, глубина была еще меньше, так как три французских корабля приткнулись к коралловым рифам). Здесь противники остались на расстоянии двух миль один от другого, исправляя повреждения. Юз ожидал атаки вследствие тяжелого состояния Monmouth, но Сюффрен, окончив ремонт 19-го числа, снялся с якоря и вышел в море, где оставался в течение двадцати четырех часов, вызывая противника на бои, но не желая начинать его сам. Он понимал состояние неприятеля так хорошо, что чувствовал необходимость оправдать свой поступок перед морским министром, в донесении которому указал на восемь причин его, приводить которые здесь нет необходимости. Последняя заключалась в неполноценности его капитанов и отсутствии единодушия в их среде.

Невероятно, чтобы Сюффрен впал в ошибку, проявив излишнюю осторожность. Напротив, наиболее характерный его недостаток как главнокомандующего состоял в горячности, которая при виде неприятеля переходила в нетерпение и увлекала его иногда в бой слишком поспешно и беспорядочно. Но если в деталях управления боем, в своих тактических комбинациях Сюффрен терпел неудачи вследствие собственной пылкости и недостатков большей части его капитанов, то в общем руководстве кампанией, в стратегии, где личные качества главнокомандующего главным образом и сказываются, – его превосходство проявилось резко и было увенчано блестящим успехом. Здесь пылкость его высказывалась в энергии – неутомимой и заразительной. Страстность его горячей провансальской крови преодолевала трудности, создавала ресурсы из ничего и чувствовалась на каждом корабле, бывшем под его командой. Для военного нет урока более поучительного и более долговечного, чем быстрота и изобретательность, с которыми он, не имея базы снабжения, производил ремонт своего флота и снова выходил в море, пока его более медлительный противник копался над исправлением полученных повреждений.

Сражение принудило англичан оставаться бездеятельными в течение шести недель, пока ремонтировался Monmouth. К несчастью для Сюффрена, его положение не позволило ему немедленно возобновить наступление: у него не хватало людей, провианта и особенно запасного рангоута и такелажа. В официальном письме после сражения он писал: «Я не имею запасных материалов для исправления такелажа, на эскадре недостает, по крайней мере, двенадцати запасных стеньг». Транспорты с необходимыми припасами дожидались в Пуэнт-де-Галле (Point de Galles), который, как и весь Цейлон, за исключением Тринкомале, был тогда еще голландским владением. Сюффрен поэтому стал на якорь в Батакало, к югу от Тринкомале, где он находился между Юзом и могущими прийти с моря английскими кораблями, и занимал удобную позицию для защиты конвоировавшихся им судов, присоединившихся к нему здесь. 3 июня он отплыл в Транкебар (Tranquebar), датское владение, в котором оставался две или три недели, затрудняя сообщение между Мадрасом и английским флотом в Тринкомале. После того он отплыл в Куддалор, для установления связи с командиром сухопутных сил и Гайдер-Али. Последнего он нашел крайне недовольным недостаточным содействием французского генерала. Сюффрен, однако, сумел приобрести его расположение, и тот выразил желание видеть его по возвращении из замышлявшейся тогда экспедиции, ибо, верный своему правильному инстинкту, коммодор стремился опять встретиться с английским флотом, после поражения которого он намеревался атаковать Негапатам. Сюффрен страдал профессиональными предрассудками; он всегда имел в виду необходимость как политическую, так и стратегическую – поддерживать союз с султаном и установить контроль над морским побережьем и внутренней частью страны; но он ясно сознавал, что первым шагом к этому было обеспечение господства на море путем разгрома английского флота. Настойчивость и энергия, с какими он преследовал эту цель посреди больших затруднений, соединяясь с ясностью, с какой он видел ее, являются достоинствами, выделяющими Сюффрена из группы французских флотоводцев, равных ему по мужеству, но связанных путами ложной традиции и ошибочными целями.

Между тем Юз, наскоро поставив мачты на Monmouth, ушел в Тринкомале, где на его эскадре был произведен ремонт и были высажены на берег больные; но очевидно, что – как это уже было упомянуто выше – англичане еще недостаточно долго владели портом для того, чтобы устроить там арсенал и склад необходимых припасов, ибо он говорит: «Я буду в состоянии поставить новые мачты на Monmouth из запасных материалов, хранящихся на нескольких кораблях». Несмотря на это, его средства превосходили те, которые имелись в распоряжении его противника. Во время пребывания Сюффрена в Транкебаре, затрудняющего для англичан сообщение между Мадрасом и Тринкомале, Юз все еще спокойно оставался в последнем порте, отплыв в Негапатам 23 июня, днем позже того как Сюффрен достиг Куддалора. Враждебные эскадры приближались, таким образом, одна к другой, и Сюффрен поспешил со своими приготовлениями к атаке, как только услышал, что его неприятель находился там, где можно было застичь его. Юз ожидал его движений.

Однако до своего отплытия Сюффрен нашел случай написать домой: «Со времени моего прибытия на Цейлон, – частью при помощи голландцев, частью благодаря взятым нами призам, – эскадра была обеспечена всем необходимым на шесть месяцев плавания, а запасом кукурузы и риса я обеспечен более чем на год». Это приобретение было для него справедливым источником гордости и удовлетворения. Без порта и лишенный средств, французский коммодор обеспечил себя лучше, чем его неприятель, транспорты и торговые суда которого удовлетворили его нужды. Этот результат был обусловлен его изобретательностью и деятельностью его крейсеров, вдохновлявшейся им самим. А у него было всего только два фрегата – класс судов, на который адмирал должен был главным образом опираться в таких хищнических военных действиях. 23 марта как провиант, так и другие запасы его были почти на исходе. Шесть тысяч долларов деньгами и провиант конвоировавшихся им судов были его единственными средствами. 12 апреля он выдержал суровый бой, потеряв очень много такелажа, людей и боеприпасов. После этого у него оставалось пороху и снарядов только на один столь же суровый бой. А три месяца спустя он уже мог донести, что готов оставаться в море еще шесть месяцев без дополнительного снабжения. Таким образом, он был обязан всецело самому себе, своей самостоятельности и тому, что без преувеличения может быть названо величием души. Этого не ожидали в Париже, напротив, там полагали, что эскадре придется возвратиться для пополнения запасов к Иль-де-Франсу. Там не думали, чтобы было возможно оставаться в столь удовлетворительном состоянии у враждебного берега, так далеко от ближайшей базы. Сюффрен думал иначе: он рассчитывал, с чисто военным глубоким знанием и здравым пониманием своей профессии, что успех операций в Индии обусловливался господством на море и, следовательно, непрерывным нахождением там его эскадры. Он не побоялся попытаться сделать то, что всегда считали невозможным. Эта твердость духа, носящая отпечаток гения, должна быть рассмотрена, для правильной оценки ее, в связи с обстоятельствами того времени и предшествовавших поколений.

Сюффрен родился 17 июля 1729 г. и участвовал в войнах 1739 и 1756 гг. Он был первым под огнем в сражении Мэтьюза при Тулоне 22 февраля 1744 г. Он был современником д’Эстена, де Гишена и де Грасса – до наступления дней Французской революции, когда восстание народа показало людям, как часто невозможности бывают не невозможны, а Нельсон и Наполеон надсмеялись над самым этим словом. Его поведение и действия имели поэтому в то время еще и добавочную заслугу – оригинальность. Но его величественный характер был способен на еще более великие дела. Убежденный в необходимости удержать эскадру на ее станции, он осмелился не только игнорировать ропот своих офицеров, но и категорические приказания двора. Придя в Батакало, он нашел там депеши, требовавшие возвращения его к Иль-де-Франсу. Вместо того чтобы повиноваться им и снять с себя бремя ответственности, он ослушался их, приведя свои доводы: Сюффрен заявил, что, будучи на месте, он мог лучше судить, чем министр в Европе, о том, чего требовали обстоятельства. Такой вождь заслуживал лучших подчиненных и лучшего коллеги, чем тот, какого он имел в командире сухопутных сил. Позволяли или нет общие условия морской борьбы уничтожить английское владычество в Ост-Индии – остается сомнительным; но несомненно, что между всеми адмиралами трех наций не было ни одного, который был бы настолько же способен достигнуть этого результата, как и Сюффрен. Мы увидим его в условиях суровых испытаний и всегда на высоте положения.

После полудня 5 июля эскадра Сюффрена пришла на вид английской, стоявшей на якоре у Куддалора. Через час внезапный шквал снес грот– и бизань-стеньги с одного из французских кораблей. Адмирал Юз снялся с якоря, и оба флота маневрировали всю ночь. На следующий день ветер благоприятствовал англичанам, и оба противника оказались в боевой линии, идя правым галсом и держа на SSO, при ветре с SW. Так как потерпевший аварию французский корабль провел ночь в непростительной бездеятельности, не исправив своих повреждений, то число кораблей, готовых к сражению, было с каждой стороны одинаковое – по одиннадцати. В одиннадцать часов утра англичане спустились все вместе и атаковали противника, корабль против корабля, но, как бывает обыкновенно при таких условиях, арьергардные корабли не подошли так близко к противнику, как бывшие впереди их (план XVI, положение I). Капитан Шевалье подчеркивает, что их неудача была прекрасным возмездием за неудачу французского арьергарда 12 апреля[180], но упускает заметить в этой связи, что французский авангард как в этом случае, так и 3 сентября маневрировал столь же плохо, как и арьергард. В уме внимательного читателя остается мало сомнений в том, что, в общем, французские капитаны, как моряки, стояли ниже своих противников. В течение первой части сражения четвертый корабль во французской линии, Brilliant (а), потерял свою грот-мачту, вышел из линии (а) и постепенно отошел назад и под ветер (а'')

В час пополудни, когда бой сделался наиболее жарким, ветер внезапно переменился на SSO, задув в левую скулу кораблей (положение II). Четыре английских корабля: Burford, Sultan (s), Worcester и Eagle, видя приближение бриза, повернули влево по направлению к французской линии; другие, застигнутые врасплох, повернули вправо. Французские же корабли, за двумя исключениями: Brilliant (а) и Sévère (b), повернули в сторону от английской линии. Влияние перемены ветра было поэтому таково, что разделило главные силы обеих эскадр и соединило между линиями четыре английских корабля с двумя французскими. Технический порядок был, следовательно, нарушен. Brilliant, отнесенный далеко назад от своей позиции, попал под огонь двух английских арьергардных кораблей: Worcester и Eagle, которые спустились вовремя и поэтому приблизились к французам. Сюффрен лично пришел к нему на помощь (положение III, а) и отогнал англичан, которым угрожало приближение еще двух французских кораблей, повернувших на запад, во исполнение сигнала. Пока происходила эта стычка, другой французский корабль Sévère (b) был атакован английским Sultan (s) и, если верить французскому капитану де Сийяр (М. de Sillart), еще двумя английскими кораблями. По положению его в линии вероятно, что Burford также атаковал его. Как бы то ни было, Sévère спустил свой флаг; но в то время, когда Sultan уходил от него, поворачивая через фордевинд, он возобновил свой огонь, обстреливая противника продольно. Приказание сдаться, отданное французским капитаном и приведенное в исполнение формальным, твердо установленным символическим актом, было оставлено без внимания его подчиненными, которые стреляли по неприятелю со спустившего уже флаг корабля. Внешне действия французов в этом случае свелись к гнусной ruse de guerre, но было бы несправедливо настаивать на том, что это было сделано преднамеренно. Положения различных кораблей были таковы, что Sultan не мог взять своего приза: приближались другие французские корабли, которые должны были отнять его. Негодование младших французских офицеров на слабость своего капитана поэтому было оправданным; их отказ повиноваться ему может быть прощен им, как людям, неожиданно столкнувшимся с вопросом чести в пылу сражения, под уколами стыда. Несмотря на это, более развитое чувство чести потребовало бы от них, чтобы они ждали освобождения от других рук, не связанных действиями их командира, или, по крайней мере, чтобы пощадивший их противник не пострадал от них. Капитан, отрешенный от должности, отправленный домой Сюффреном и разжалованный королем, совершенно скомпрометировал себя своими попытками оправдаться. «Когда капитан де Сийяр увидел, что французские корабли удалились, ибо все корабли, за исключением Brilliant, легли на другой галс, – он решил, что бесполезно уже продолжать обороняться, и спустил флаг. Корабли, сражавшиеся с ним, немедленно прекратили свой огонь, и тот, который был справа от него, начал удаляться. В этот момент Sévère положил лево на борт, и его паруса надулись; капитан де Сийяр приказал тогда возобновить огонь из орудий нижней батареи – единственной, при которой прислуга была еще на своих местах, и присоединился к своей эскадре[181].

Это сражение было единственным из пяти сражений Сюффрена у берегов Индии, в котором английский адмирал был нападающим. В нем нельзя найти никакого указания на какие-либо особые военные замыслы или тактические комбинации, но, с другой стороны, Юз постоянно выказывал способности, сообразительность и предусмотрительность искусного моряка, так же как и мужество при всех испытаниях. Он был поистине прекрасным образчиком среднего английского морского офицера середины XVIII столетия, и если невозможно не осуждать общего невежества его в самой важной области военной профессии, то все-таки полезно заметить, в какой мере полное усвоение других ее деталей и неуклонная решимость не уступать противнику восполняли этот серьезный недостаток. Как римские легионы часто исправляли ошибки своих генералов, так английские капитаны и матросы часто спасали то, что терялось ошибками их адмиралов, – ошибками, которых ни капитаны, ни матросы не понимали и даже, вероятно, не допускали. Нигде эти солидные качества не выказывались так ясно, как в сражениях с Сюффреном, потому что нигде в других случаях к ним не предъявлялись такие требования. В морских летописях нет более великолепных примеров отчаянного, но все-таки полезного сопротивления подавляющему превосходству сил противника, чем сопротивление, оказанное Monmouth 12 апреля и Exeter 17 февраля. Рассказ о последнем корабле достоин цитирования его здесь. «В конце сражения, когда Exeter был уже почти совершенно разбит, старший офицер подошел к коммодору Кингу (King) спросить его, что делать с кораблем, так как два противника опять спускались к нему. Капитан лаконически отвечал: “Ничего не надо делать, как только сражаться, пока он не потонет”»[182]. Но он был спасен.

Сюффрен, напротив, был в это время нестерпимо раздражен дурным поведением своих капитанов. Сийяр был отослан домой, но кроме него еще два капитана, люди с влиятельными связями (и один из них был родственником самого Сюффрена), были отрешены от командования. Как бы это ни было необходимо, немногие, кроме Сюффрена, проявили бы решимость поступить так; ибо он был тогда лишь капитаном первого ранга, а даже и адмиралам не было позволено такое обращение с подчиненными офицерами. «Вы может быть будете сердиться, монсеньор, – писал он, – что я не прибегнул к строгости раньше, но я прошу вас помнить, что устав не дает этой власти даже офицеру в генеральских чинах, в каковых я не состою».

Именно после сражения б июля превосходство энергии и военных способностей Сюффрена начало особенно заметно влиять на исход борьбы между ним и Юзом. Борьба была суровая, но военные качества начали брать верх, как это, конечно, и должно было быть. Потери обеих эскадр в людях, понесенные в последнем сражении, относились между собой, как один к трем, в пользу англичан: с другой стороны, последние, видимо, больше пострадали в парусах и в рангоутах, т. е. в движущей силе. Оба флота стали на якорь вечером – англичане близ Негапатама, французы под ветром близ Куддалора. 18 июля Сюффрен был опять готов к выходу в море, тогда как Юз в этот день только решился идти в Мадрас для окончания ремонта. Сюффрен был еще затем задержан политической необходимостью официального визита к Гайдер-Али, после которого он отплыл в Батакало, прибыв туда 9 августа для ожидания подкреплений и припасов из Франции. 21-го последние прибыли, и два дня спустя он отплыл, теперь с четырнадцатью линейными кораблями, в Тринкомале, став на якорь близ города 25-го числа. На следующий день были высажены войска, установлены батареи и поведена энергичная атака. 30 и 31-го два форта, составлявшие оборонительную силу крепости, сдались, и этот важнейший порт перешел в руки французов. Убежденный, что Юз должен был скоро появиться там, Сюффрен с готовностью согласился на соблюдение по отношению к побежденным всех военных почестей, потребованных губернатором, и удовольствовался достигнутым существенным результатом. Через два дня, вечером 2 сентября, французские разведывательные фрегаты известили, что показался английский флот.

В течение шести недель, которые Сюффрен использовал так деятельно и эффективно, английский адмирал оставался спокойно на якоре, занимаясь ремонтом и погрузкой запасов. Нет ни одного точного известия, которое позволило бы решить, насколько эта задержка была неизбежна, но, имея в виду хорошо известное искусство английских моряков того времени, едва ли можно сомневаться, что, обладай Юз неутомимой энергией своего великого соперника, он смог бы выиграть те несколько дней, которые решили судьбу Тринкомале, и спас бы последний, дав противнику сражение. В самом деле, такое мнение подсказывается донесениями самого Юза, которые указывают, что 12 августа корабли были почти готовы к выходу в море; тем не менее, хотя и ожидая нападения на Тринкомале, он не отплыл до 20-го числа. Потеря этой гавани понудила его покинуть восточное побережье, которое сделалось небезопасным при приближении северо-восточного муссона, и дала важное стратегическое преимущество Сюффрену, не говоря уже о политическом влиянии этого факта на туземных правителей Индии.

Чтобы вполне оценить этот контраст между двумя адмиралами, необходимо также уяснить себе, насколько различны были их положения по отношению к материалам для ремонта кораблей. После сражения 6-го числа Юз нашел в Мадрасе запасный рангоут, трос, боеприпасы, провиант и вообще весь необходимый материал. Сюффрен в Куддалоре не нашел ничего. Для приведения эскадры в хорошее боевое состояние ему нужны были девятнадцать новых стеньг, нижние мачты, реи, такелаж, паруса и т. д. Чтобы вообще выйти в море, ему пришлось снять мачты с фрегатов и меньших судов и передать их на линейные корабли, тогда как для снаряжения фрегатов пришлось совершенно раздеть английские призы. В Малакский пролив были посланы корабли, чтобы раздобыть строевой лес и недостававший материал для рангоута. На берегу было разобрано несколько домов, чтобы получить доски, необходимые для починки корпусов. Затруднения эти еще увеличивались характером якорной стоянки, представлявшей открытый и часто бурный рейд, недалеко от которого находился английский флот. Но работа велась на глазах главнокомандующего, который, подобно лорду Гоу в Нью-Йорке, вдохновлял рабочих своим постоянным присутствием среди них. «Несмотря на свою необычайную тучность, Сюффрен обнаруживал горячий пыл юности, он был везде, где происходила работа, и давал ей такой могучий импульс, что самый тяжелый труд выполнялся с невероятной быстротой. Все-таки офицеры указывали ему на дурное состояние флота и на необходимость порта для линейных кораблей. Но он возражал на это, что до тех пор, пока Тринкомале не будет взят, открытые рейды Коромандельского берега будут заменять флоту порт»[183]. В самом деле, только его деятельность у Коромандельского берега сделала возможным взятие Тринкомале. Оружие, которым сражался Сюффрен, было ветхо, но результаты, завоеванные его настойчивостью и изобретательностью в изыскании средств, принадлежат к числу неумирающих уроков истории.

В то время как свойства двух вождей сказывались на ходе борьбы в Индии, другие, не менее долговечные уроки заносились на страницы истории их правительствами, в значительной мере восстановляя равновесие между ними. В то время как английское министерство, получив известие о сражении при Порто-Прайя, снарядило в ноябре месяце 1781 г. большую экспедицию, конвоировавшуюся сильной эскадрой из шести линейных кораблей, под командой деятельного офицера, для подкрепления флота Юза, французы посылали представителю своего флота в Индии сравнительно скудную помощь в виде маленьких отдельных отрядов, рассчитывая, видимо, обеспечить их безопасность скорее тайной, чем силой. Таким образом, Сюффрен, борясь с бесчисленными трудностями, с горестью узнавал, что то тот, то другой из небольших отрядов, посланных к нему на выручку, перехватывался неприятелем или принуждался последним к возвращению во Францию, не успев выйти из европейских вод. Действительно, к северу от Гибралтарского пролива тогда было мало безопасности для небольших отрядов. Вышло поэтому, что преимущества, завоеванные деятельностью Сюффрена, были в конце концов принесены в жертву бездеятельности его правительства. До падения Тринкомале французы были сильнее на море, но в течение последовавших затем шести месяцев чаша весов была перетянута на сторону их противников прибытием английских подкреплений под начальством сэра Ричарда Бикертона (Richard Bickerton).

С обычной своей быстротой французский коммодор приготовился к новым сражениям, как только Тринкомале сдался. Орудия и люди, бывшие на берегу, снова заняли свои места на кораблях, а в порту был оставлен гарнизон, достаточно сильный для того, чтобы освободить французский флот от заботы о нем. Этот великий моряк, который, если учесть средства, бывшие в его распоряжении, сделал не меньше, чем любой другой флотоводец в истории, и так знаменательно продемонстрировал сферу применения и влияния морской силы, не имел намерения стеснять движения своего флота или рисковать своим важным завоеванием, возложив на свои корабли ненужное бремя защиты порта. Когда Юз появился у последнего, английский флот уже был не в силах одним ударом захватить этот обеспеченный теперь надлежащим гарнизоном пост. Без сомнения, такой результат был бы достигнут уничтожением французской морской силы или изгнанием ее из этих вод, но Сюффрен имел достаточные основания думать, что какая бы неудача ни постигла его в тот или иной день, в конечном счете он сумеет не только отстоять свои позиции.

Морские порты должны защищаться сами, сфера действий флота – открытое море, его цель – скорее нападение, чем защита, объект – морская сила неприятеля, где бы ни предстояло с ней встретиться. Сюффрен снова увидел перед собой эскадру, от которой зависел английский контроль над морем, он знал, что к ней должны прибыть до следующего сезона сильные подкрепления, и спешил атаковать ее. Юз, огорченный тем, что не сумел прибыть вовремя, – ибо сражение с ничейным результатом до занятия французами Тринкомале смогло бы спасти то, чего впоследствии не вернуло даже успешное сражение, – не был расположен упустить случай помериться силами с врагом. Все же он весьма разумно отступил к юго-востоку, убегая, по выражению Сюффрена, в хорошем порядке; регулируя скорость по самому тихоходному из своих кораблей и постоянно меняя курсы, он достиг того, что погоня за ним неприятеля, начавшаяся на рассвете, привела к результатам только в два часа пополудни. Целью англичан было завлечь Сюффрена так далеко под ветер от порта, чтобы в случае повреждения его кораблей ему было нелегко возвратиться в последний.

У французов было четырнадцать линейных кораблей против двенадцати английских. Это превосходство вместе с правильной оценкой военного положения в Индии увеличило и без того горячее стремление Сюффрена к бою, но его корабли были плохими ходоками и управлялись равнодушными и недовольными людьми. Эти обстоятельства в течение длинного и утомительного преследования раздражили и рассердили горячего коммодора, который все еще, как и два месяца назад, чувствовал необходимость ускорить операции эскадры. Сигнал следовал за сигналом, маневр следовал за маневром, чтобы построить его корабли, шедшие как попало. «То они сходились, то расходились, – говорит английский адмирал, который тщательно следил за противником, – в неправильном строю и как будто в нерешительности». Но Сюффрен продолжал настаивать на своем, и в два часа пополудни, когда он уже был в двадцати пяти милях от своего порта, а линия его была частью построена и подошла к неприятелю на расстояние выстрела, он дал сигнал привести к ветру для исправления строя, прежде чем окончательно спуститься. Масса ошибок при выполнении этого маневра скорее ухудшила, чем улучшила обстоятельства, и коммодор, потеряв наконец терпение, дал сигнал атаки тридцать минут спустя (план XVII, А), а вслед затем другой – вступить в бой на дистанции пистолетного выстрела. Так как все исполнялось неловко и медленно, то, по морскому обычаю, он приказал произвести пушечный выстрел для подтверждения сигнала; к несчастью, это было понято его собственным экипажем как приказание начать бой, и флагманский корабль разрядил всю свою батарею. Этому примеру последовали другие корабли, хотя они и находились еще на полудистанции пушечного выстрела от неприятеля, что при тогдашнем состоянии артиллерии предопределяло нерешительный исход сражения. Таким образом, в результате ряда обидных ошибок и недостатка выучки сражение началось при весьма неблагоприятных для французов обстоятельствах, несмотря на их превосходство в численности. Англичане, которые отступали под малыми и легко управляемыми парусами, были в хорошем порядке и совершенно готовы к бою, тогда как их неприятель далеко не был в порядке (В). Семь кораблей его обогнали[184] другие и образовали теперь неправильную группу, впереди английского авангарда и далеко от него, где они могли принести мало пользы, тогда как в центре образовалась вторая беспорядочная группа, в которой корабли мешали друг другу обстреливать противника. При таких обстоятельствах все бремя сражения пало на флагманский корабль Сюффрена (а) и на два других судна, поддерживавших его, тогда как самое заднее судно – небольшой линейный корабль, поддерживавшийся лишь большим фрегатом, – одно сражалось с английским арьергардом; но у обоих этих судов скоро были сбиты мачты, так что они должны были отступить.

Едва ли военная операция может быть выполнена хуже, чем описываемая. Французские корабли в сражении не поддерживали друг друга, они так скучились, что мешали друг другу вести огонь и без нужды увеличивали мишень, представлявшуюся неприятелю; таким образом, далекие от сосредоточения своих усилий, три корабля Сюффрена, почти не поддерживаемые другими, подверглись сосредоточенному огню английской линии[185]. «Время проходило, и наши три корабля (В, а), сражавшиеся с центром английской линии и обстреливавшиеся анфиладным огнем авангарда и арьергарда, сильно пострадали. Через два часа паруса Héros были в лохмотьях, весь его бегучий такелаж перебит и он не мог больше управляться. Illustre потерял свои бизань-мачту и грот-стеньгу». При этом беспорядке для более деятельного противника представлялись большие возможности. «Если бы неприятель повернул теперь оверштаг, – писал начальник штаба французского флота в своем журнале, – то мы были бы отрезаны и, по всей вероятности, уничтожены». Ошибки сражения, в котором пренебрежен был всякий порядок, имели последствием следующие результаты: у французов участвовало в сражении четырнадцать кораблей, они потеряли восемьдесят два человека убитыми и двести пятьдесят пять ранеными; из всего этого числа шестьдесят четыре убитых и сто семьдесят восемь раненых, или три четверти, пришлись на долю трех кораблей. Два из этих трех потеряли свои грот– и бизань-мачты и фор-стеньгу, другими словами, сделались совершенно беспомощными.

Это было повторением в большем масштабе бедствия, которому подверглись два корабля Юза 12 апреля, но в тот день английский адмирал, будучи под ветром и располагая меньшими силами, чем неприятель, должен был принять бой на условиях последнего, тогда как здесь потери пришлись на долю нападающего, который, кроме преимущества наветренного положения и возможности выбрать способ атаки, обладал еще численным превосходством. Следует отдать должное Юзу, который в этом сражении, хотя и страдая недостатком предприимчивости и не выказав никакого признака тактического искусства или coup d’oeil, обнаружил все-таки и сообразительность и распорядительность в руководстве отступлением и в умении держать все время в руках свои корабли. Не легко распределить по справедливости вину, которая падает на его врагов. Сюффрен, не задумываясь, осуждает своих капитанов[186]. Однако справедливо указывалось, что многие из огульно осуждавшихся офицеров вели себя раньше хорошо как под его командой, так и под командой других адмиралов; что строй его флота при преследовании был неправильный, что сигналы его следовали один за другим со смущающей быстротой и, наконец, что военное счастье, которое всегда надо принимать во внимание, обернулось против французов, так же как и неопытность его капитанов. Совершенно достоверно также, что несчастье должно быть отчасти приписано горячей и необдуманной поспешности Сюффрена, имевшего недостатки, на которых его осторожный и осмотрительный враг играл, быть может, сам того не подозревая.

Достойно замечания, что в донесениях Юза нет ни малейших жалоб на его капитанов. Шесть из них пали в сражениях, и о каждом он говорит с простой, но очевидно искренней похвалой, а об оставшихся в живых отзывается с большим удовлетворением. Замечательный контраст между двумя вождями и между командирами кораблей обеих сторон придает особенную поучительность рассматриваемой морской кампании, и окончательный вывод из нее находится в полном согласии с опытом всей военной истории с самого начала. Сюффрен отличался гением, энергией, великой настойчивостью, правильными военными идеями и был также образованным моряком. Юз, видимо, обладал всеми техническими знаниями по морской профессии и, вероятно, командовал кораблем так же хорошо, как любой из его капитанов, но он не выказывал никаких следов качеств, необходимых флотоводцу. С другой стороны, не распространяясь снова об искусстве и верности своему долгу подчиненных английского адмирала, очевидно, что чем бы это ни вызывалось, отдельные французские корабли, как правило, управлялись хуже, чем корабли их противников. По заявлениям Сюффрена, четыре или по меньшей мере три раза английская эскадра была спасена от полного разгрома различием в качествах подчиненных офицеров. Хорошие войска часто исправляли результат дурного командования ими; но в конце концов лучший вождь обычно торжествует. Это определенно было так в Индийских морях в 1782 и 1783 гг. Война прекратила борьбу, но не прежде чем исход ее ясно обозначился.

Сражение 3 сентября, подобно сражению 6 июля, закончилось вследствие перемены ветра к юго-востоку, после чего английская линия повернула через фордевинд и снова построилась на другом галсе. Французская линия также повернула через фордевинд, и ее авангардные корабли, будучи теперь на ветре, спустились между своими выведенными из строя кораблями и линией (С) неприятеля. К закату солнца Юз привел к северу, оставив надежду отбить Тринкомале, но удовлетворенный суровым возмездием, какое воздал своему удачному противнику.

Та твердость, которая была не последним качеством Сюффрена, подверглась суровому испытанию вскоре после сражения при Тринкомале. При возвращении в порт 74-пушечный корабль Orient сел на мель и погиб вследствие дурного управления им; единственным утешением было спасение его рангоута для двух потерявших мачты кораблей. Перебитые мачты других кораблей были опять заменены мачтами с разоруженных фрегатов, экипаж которых также понадобился для возмещения потерь в сражении. Исправления производились с обычной энергией, оборона порта была совершенно обеспечена, и 30 сентября эскадра отплыла к Коромандельскому берегу, где присутствие ее настоятельно требовалось французскими интересами. Куддалора достигли в четыре дня, и здесь другой неспособный капитан погубил 64-пушечный корабль Bizarre при постановке его на якорь. Вследствие потери этих двух кораблей Сюффрен, встретившись в следующий раз с неприятелем, мог противопоставить только пятнадцать линейных кораблей его восемнадцати; в такой мере общие результаты дела зависят от индивидуальной способности и заботливости участников его. Юз находился в Мадрасе, в девяноста милях к северу от него, куда удалился сейчас же после последнего сражения. В его донесениях повреждения кораблей называются весьма серьезными, но потери были так распределены между ними, что трудно понять, почему он не преследовал французов, чтобы добить их.

В это время года муссон, который в течение четырех или пяти месяцев дует с юго-запада, меняется на северо-восточный и направляется к восточному берегу полуострова, где нет хороших гаваней. Вызываемое этим волнение часто делает доступ к берегу невозможным и, таким образом, не позволяет флоту оказать поддержку армии. Перемена направления муссонов часто знаменуется также жестокими ураганами. Оба флота поэтому должны были удалиться из области, где их стоянка была бы и опасна и бесполезна. Если бы Тринкомале не был потерян, то Юз при тогдашнем состоянии его эскадры смог бы ждать там подкреплений и запасов, ожидавшихся из Англии; ибо порт, хотя и нездоровый, был безопасен и хорошо расположен. Бикертон уже достиг Бомбея и находился теперь на пути в Мадрас с пятью линейными кораблями. Учитывая положение дел, Юз считал необходимым отправиться на этот сезон в Бомбей и вышел или, скорее, был выгнан в море ураганом 17 октября. Четыре дня спустя Бикертон достиг Мадраса, не встретившись с адмиралом. С активностью, которая всегда характеризовала его, он сейчас же отплыл назад и был снова в Бомбее 28 ноября. Корабли Юза, рассеянные бурей и потерпевшие аварии, через несколько дней стали один за другим прибывать на Бомбейский рейд.

Сюффрен удерживал Тринкомале, но ему было нелегко принять решение. Правда, порт был безопасен и нечего было бояться нападения на него английского флота, но, с другой стороны, в течение приближавшегося сезона муссонов он был нездоровым, и являлось сомнительным, чтобы здесь удалось достать провиант, необходимый для сохранения здоровья экипажа. Короче говоря, хотя и обладая стратегической ценностью, по своей силе и положению порт Тринкомале не располагал достаточными ресурсами. Кроме него можно было еще выбрать Ачем (Achem), гавань на другом берегу Бенгальского залива, близ западной оконечности острова Суматра. Этот порт был здоровым и давал возможность добыть достаточно провианта, а по своему положению относительно северо-восточного муссона позволял кораблям достигать Коромандельского берега скорее, чем из Бомбея, когда более мягкий конец сезона делал высадку там возможной.

Эти простые соображения не были, однако, единственными элементами в действительно трудной задаче, которую предстояло теперь решить Сюффрену. Малые результаты, достигнутые этой кампанией, не должны скрывать того факта, что великие события были возможны и что многое могло зависеть от его решения. Вследствие французской политики – посылать подкрепления несколькими малыми отрядами – последние несли большие потери, а между рассеянными командами царила большая неуверенность относительно положения в других местах. Эта неизвестность, потери и медлительность глубоко влияли на политическое положение в Индии. Когда Сюффрен впервые прибыл к берегам Индии, англичанам приходилось бороться не только с Гайдер-Али, но и с махратами. Мир с последними был подписан 17 мая 1782 г.; вследствие же, вероятно, наличия среди них оппозиционной партии обмен ратификационными грамотами состоялся только в декабре. Как у махратов, так и при дворе Гайдер-Али имелось разделение интересов; и те и другие поставили на вид французам, – которые хотя и имели подозрения, на этот счет не могли добиться точных сведений: о договоре их с Англией, – что все зависело от соотношения их военной мощи с английской. Присутствие и действия Сюффрена представляли все, что могла показать Франция благодаря престижу его гения, взятию Тринкомале, успехам в сражениях. Французская армия, запертая в Куддалоре, зависела от султана и в денежном отношении, и в продовольствии, и в подкреплениях. Даже флот обращался к нему за деньгами, за мачтами, за боеприпасами, за хлебом. С другой стороны, англичане стояли на твердой почве; хотя успех, в общем, был не на их стороне, они не теряли кораблей, и известно было, что сильная эскадра Бикертона прибыла в Бомбей. Более же всего важен был тот факт, что в то время как французы просили денег, англичане расточали их.

Для французов было невозможно держаться против своего врага без туземных союзников; для них было существенно поэтому помешать Гай-деру заключить мир с англичанами. В этом-то вопросе и чувствовались особенно недостаток поддержки и неправильная политика правительства метрополии. Командование в Индии как на суше, так и на море было вверено генералу де Бюсси (de Bussy) – некогда одному из блестящих сотрудников Дюплэ, теперь же разбитому подагрой инвалиду шестидесяти четырех лет. С расчетом на сохранение тайны своих действий, Бюсси отплыл из Кадикса в ноябре 1781 г. с двумя линейными кораблями на Тенериф, где должен был соединиться с конвоем, оставившим Брест в декабре. Этот конвой, однако, был захвачен англичанами, и только два судна его спаслись и прибыли к де Бюсси. Последний продолжал с ними свой путь и, узнав у мыса Доброй Надежды, что сильная эскадра Бикертона находилась на пути к нему, счел необходимым высадить там значительную часть своих войск. Он достиг Иль-де-Франса 31 мая. Следующий конвой, из восемнадцати транспортов, отплыв в апреле в Индию, был также перехвачен в пути. Два из четырех военных кораблей были взяты англичанами, так же как и десять транспортов; остальные возвратились в Брест. Третий отряд был более счастлив, достигнув мыса в мае; но он был задержан там на два месяца печальным состоянием кораблей и экипажа. Эти неудачи вызвали решение де Бюсси остаться на острове до прибытия ожидавшихся с мыса кораблей, а Сюффрен в этот критический момент не знал настоящего положения вещей. Генерал только написал ему, что, не будучи в состоянии достигнуть берега до наступления дурного сезона, он назначает ему рандеву в Ачеме. Эта неопределенность произвела тяжелое впечатление на Гайдер-Али, которого сначала уверили, что прибытия де Бюсси следовало ожидать в сентябре, и который вместо этого получил известия о прибытии Бикертона и об измене своих старых союзников – махратов. Сюффрен был принужден притвориться оптимистически настроенным, и это, вместе с влиянием его личного характера и успехов, побудило султана продолжать войну. После этого эскадра отплыла в Ачем 15 октября, став там на якорь 2 ноября.

Спустя три недели Бюсси прислал судно с известием о том, что его прибытие откладывается на неопределенное время вследствие эпидемии, свирепствующей в его войсках. Сюффрен поэтому решился поспешить со своим возвращением к берегу и отплыл 20 декабря. 8 января 1783 г. он стал на якорь близ Ганджама (Ganjam), в пятистах милях к северо-востоку от Куддалора, откуда он мог в любое время отплыть дальше с попутным ветром. Он поставил себе целью атаковать не только каботажные суда, но и английские фактории на берегу, так как бурун в это время часто был умеренный; но, узнав 12-го числа через один английский приз важную и печальную для французов весть о смерти Гайдер-Али, он отказался от всех второстепенных операций и тотчас же отплыл в Куддалор, надеясь обеспечить своим присутствием продолжение союза так же, как и безопасность гарнизона. Он прибыл на место 6 февраля.

За те четыре месяца, что он отсутствовал, неприбытие де Бюсси с войсками и появление Бикертона, который успел показаться на обоих берегах, серьезно поколебало дело французов. Мирным договор между англичанами и махратами был ратифицирован, и первые, освободившись от этой войны и получив подкрепления, атаковали султана на западном, или Малабарском, берегу. Влияние этой диверсии, конечно, сказалось на восточном берегу, вопреки усилиям французов поддержать там нового султана. Однако в начале ноября на Иль-де-Франсе прекратилась эпидемия в войсках, и если бы де Бюсси тогда вышел оттуда без промедления, то он и Сюффрен встретились бы теперь в Карнатике, обладая полным господством на море и большими шансами на берегу. Юз прибыл только два месяца спустя.

Оставаясь, таким образом, по-прежнему один, Сюффрен снесся с Типпу-Саибом (Tippoo-Saib), новым султаном Майсора, и отправился в Тринкомале; и только здесь он наконец соединился 10 марта с де Бюсси, которого сопровождали три линейных корабля и большое число транспортов. Горя желанием вывести войска в поле, Сюффрен отплыл 15-го числа с самыми быстроходными кораблями и на следующий день высадил отряд в Порто-Ново. Он возвратился к Тринкомале 11 апреля и у входа в гавань встретился с флотом Юза, состоявшим из семнадцати линейных кораблей. Поскольку с ним была только часть его сил, никакого сражения не последовало, и англичане отправились в Мадрас. Теперь как раз дул юго-западный муссон.

Нам нет нужды следить шаг за шагом за несложными операциями следующих двух месяцев. Поскольку Типпу сражался на другом берегу полуострова, а де Бюсси проявлял мало энергии, тогда как Юз находился близ берега с превосходными силами, то дела французов на суше стали идти все хуже и хуже. Сюффрен, имея только пятнадцать кораблей против восемнадцати английских, не желал идти под ветер Тринкомале, боясь, что последний может в таком случае попасть в руки неприятеля прежде, чем он успеет возвратиться туда. При таких условиях английские войска выступили из Мадраса, пройдя поблизости от Куддалора, и расположились лагерем к югу от него у берега моря. Недалеко от армии находились тендера и легкие крейсера, а адмирал Юз с крупными кораблями стоял на якоре милях в двадцати к югу, где, будучи на ветре, он прикрывал упомянутую часть английских сил.

Чтобы оценить по достоинству дальнейшие действия Сюффрена, необходимо обратить внимание на тот факт, что де Бюсси, хотя и будучи главнокомандующим на суше и на море, не осмелился приказать ему оставить Тринкомале и идти к нему на помощь. Дав почувствовать всю глубину опасности, он передал ему, что не следует оставлять порт иначе как в том случае, если он услышит, что армия заперта в Куддалоре и блокирована английской эскадрой. Письмо об этом было получено 10 июня. Сюффрен не стал больше ждать. На следующий день он отплыл, и через сорок восемь часов его фрегаты увидели английский флот. В тот же день, 13-го числа, после жаркого сражения французская армия была заперта в городе, за очень слабыми стенами. Все зависело теперь от действий флотов.

При появлении Сюффрена Юз передвинулся на другое место, став на якорь на расстоянии от четырех до пяти миль от города. В течение трех дней господствовали переменные ветры, но по возобновлении муссона 16-го числа Сюффрен приблизился к неприятелю. Английский адмирал, не желая принять сражение на якоре и под ветром, в чем был совершенно прав, поднял паруса; но, придавая большее значение наветренному положению, чем предотвращению соединения морских сил с сухопутными, он отошел от берега в море с южным или юго-восточным ветром, несмотря на свое превосходство в численности. Сюффрен построился на том же галсе, и эту ночь и следующий день противники провели в маневрировании. В восемь часов утра 17-го французская эскадра, не поддавшись попыткам Юза увлечь ее в море, стала на якорь близ Куддалора и установила связь с главнокомандующим. Тысяча двести человек гарнизона были поспешно посажены на суда для замещения недостававшей орудийной прислуги.

До 20-го числа ветер, неожиданно установившись с запада, лишил Юза того преимущества, которого он искал. И, наконец, в этот день он решился принять сражение и ждать атаки. Она была предпринята Сюффреном с пятнадцатью кораблями против восемнадцати, причем огонь был открыт им в четыре часа пятнадцать минут пополудни и продолжался до половины седьмого. Потери обеих сторон были почти равны; но английские корабли, покинув как поле сражения, так и свои армий, возвратились в Мадрас. Сюффрен стал на якорь перед Куддалором.

Затруднения британской армии были теперь очень велики. Тендера, от которых зависело их снабжение, бежали перед сражением 20-го числа, и результат последнего сделал, конечно, невозможным их возвращение. Легкая кавалерия султана нападала на ее коммуникации на суше. 25-го числа командовавший ею генерал писал, что «душевные мучения не дают ему ни минуты покоя со времени ухода флота, так как он знает свойства г-на де Сюффрена и видит, что французы получили огромное преимущество теперь, когда армия англичан предоставлена самой себе». Он перестал тревожиться, только получив известие о заключении мира, которое привез 29-го в Куддалор парламентер Мадраса.

Если у читателя осталось еще какое-либо сомнение относительно сравнительных достоинств двух флотоводцев, то последние дни кампании, конечно, устранят его. Юз ссылается на большое число больных и на недостаток воды как на причины его отказа от борьбы. Затруднения Сюффрена, однако, были столь же велики[187]; и если он имел преимущество в обладании портом Тринкомале, то не забудем, что он сам приобрел его превосходством своего руководства и деятельности. Тот простой факт, что с пятнадцатью кораблями Сюффрен принудил восемнадцать кораблей противника снять блокаду, освободил осажденную армию, усилил собственный экипаж и победоносно выдержал бой, производит впечатление, которое не следует умалять в интересах истины[188]. Вероятно, что самоуверенность Юза была сильно потрясена предшествовавшими встречами с Сюффреном.

Хотя вести о мире, посланные Юзом де Бюсси, опирались только на неофициальные письма, они все-таки были слишком определенными, чтобы можно было оправдать продолжение кровопролития. Представители правительств обеих наций в Индии вступили между собой в переговоры, и военные действия прекратились 8 июля. Два месяца спустя, в Пондишери, дошли до Сюффрена и официальные депеши. Его собственные отзывы о них достойны цитирования их здесь, так как они показывают, в каком угнетенном состоянии он находился, играя такую благородную роль: «Хвала тебе, о господи, за мир! Ибо было ясно, что в Индии, хотя мы и имели средства временно предписывать закон, все было бы потеряно. Я с нетерпением жду ваших приказаний и горячо прошу вас позволить мне уехать отсюда. Одна только война может сделать переносимой утомительность некоторых вещей».

6 октября 1783 г. Сюффрен наконец отплыл из Тринкомале во Францию, сделав остановку в Иль-де-Франсе и у мыса Доброй Надежды. Путешествие его на родину протекало среди непрерывных и самопроизвольных оваций. В каждом посещавшемся им порту он пользовался самым лестным вниманием со стороны людей всех классов и всех наций. Что особенно радовало его, так это чествование его английскими капитанами. Это вполне понятно: никто другой не завоевал такого права на его уважение как воины. Ни в одном столкновении между Юзом и Сюффреном, кроме последнего, у англичан не было более двенадцати кораблей; но шесть их капитанов сложили свои головы, упорно сопротивляясь его усилиям. В то время, когда Сюффрен находился у мыса Доброй Надежды, отряд из девяти кораблей Юза, возвращаясь с войны, стал на якорь в гавани. Капитаны их, во главе с храбрым коммодором Кингом (капитан Exeter), поспешили посетить адмирала. «Добрые голландцы приняли меня как спасителя, – писал Сюффрен, – но между почестями, которые особенно польстили мне, ни одна не доставила мне больше удовольствия, чем признание моих заслуг и уважение, засвидетельствованные мне англичанами, находящимися теперь здесь». По прибытии его на родину он был осыпан наградами. Оставив францию капитаном, он возвратился туда контр-адмиралом; и немедленно затем король учредил четвертое вице-адмиральство – специальный пост, занимавшийся Сюффреном и упраздненный после его смерти. Такими почестями он был обязан только самому себе; они были данью его неутомимой энергии и гению, проявившимся не только в боях, но и в той стойкости, с которой он всегда оказывался на высоте положения, среди всех затруднений, создававшихся тяжелыми лишениями и неудачами.

Как в общем руководстве операциями, так и на поле битвы под огнем неприятеля эта величавая решимость была отличительной заслугой Сюффрена, и там, где она соединялась с ясным и безусловным убеждением его в необходимости преследовать и разбить неприятельский флот, особенно рельефно проявлялись главные черты его воинского характера. Упомянутое убеждение было светом, им руководившим, а величавая энергия – духом, его поддерживавшим. Как тактик он часто оказывался несостоятельным, не умея принудить корабли своей эскадры к единообразию и стройности действий и маневрирования, и вероятно сам допускал, даже с некоторым презрением, справедливость критики его в этом отношении. Верно или нет, что он охарактеризовал тактику, – понимая здесь тактику элементарную, или эволюционную, – как покрывало робости, – нельзя не сказать, что его действия делают это правдоподобным. Такое презрение, однако, небезопасно даже и для гения. Обеспечение единообразия и точности в совместных передвижениях кораблей эскадры слишком необходимо для развития полной силы ее, чтобы ему можно было не придавать особого значения; оно необходимо для того сосредоточения усилий, к которому Сюффрен справедливо стремился, но которое он не всегда подготавливал предшествовавшими диспозициями. Как ни парадоксально это звучит, несомненно справедливо то, что только флоты, способные совершать правильные движения, могут позволить себе иногда отрешаться от них; только от капитанов, изучивших в учебных плаваниях переменные фазы боя, можно ожидать способности быстро использовать возможности независимых действий на поле сражения. Гоу и Джервис должны были подготовить путь для успехов Нельсона. Сюффрен ожидал слишком многого от своих капитанов. Он имел право ожидать больше, чем они дали ему, но не той способности быстро разбираться в положении и не той крепости нервов, которые даются человеку, за исключением лишь немногих фаворитов природы, только как результат практики и опыта.

Тем не менее он был великим человеком. Если мы учтем все его недостатки, то за ним все-таки останутся героическая настойчивость, отсутствие страха перед ответственностью и опасностью, быстрота действий и гений, безошибочная интуиция которого позволила ему порвать с традициями и обеспечить своему флоту ту главную роль, которая приличествует ему, тот наступательный образ действий, который приносит обладание морем через уничтожение флота неприятеля.

Если бы он нашел в своих помощниках такие же готовые орудия, какие нашел для себя Нельсон, то эскадра Юза почти несомненно была бы уничтожена, пока она еще была слабее французской, и прежде, чем к ней могли бы прибыть подкрепления; а за уничтожением английского флота едва ли бы могло не последовать и прекращение сопротивления на Коромандельском берегу. Какое влияние это оказало бы на судьбу полуострова или на условия мира, об этом, конечно, можно только догадываться. Сам же Сюффрен надеялся, что результатом завоевания превосходства в Индии мог бы быть славный мир.

Никаких дальнейших возможностей отличиться на войне Сюффрену больше не представлялось. Последние годы его жизни были проведены на суше, где он занимал почетное положение. В 1788 г., при возникновении затруднений с Англией, он был назначен командующим большим флотом, вооружавшимся в Бресте; но прежде чем он мог оставить Париж, он внезапно умер, 8 декабря, на шестидесятом году жизни. В то время, кажется, не возникло никакого подозрения, что его смерть не была вызвана естественными причинами, так как он был человеком чрезмерно тучным; но много лет спустя прошел, по-видимому, достаточно обоснованный слух о том, что он был убит на дуэли, возникшей из его официальной деятельности в Индии. Его старый противник на поле битвы, сэр Эдвард Юз, умер в глубокой старости в 1794 г.

Глава XIII. События в Вест-Индии после взятия Йорктауна. – Столкновение де Грасса с Гудом. – Морское сражение у островов Святых (Saints). – 1781–1782 гг.

Сдача Корнуэлля ознаменовала окончание активной войны на американском континенте. В действительности исход войны был решен в тот день, когда Франция посвятила свою морскую силу поддержке колонистов; однако, как нередко случается, отличительные черты периода воплотились в одном замечательном событии. С самого начала военный вопрос, благодаря физическим свойствам страны, – длинной береговой линии, изрезанной глубоко вдающимися бухтами, и обусловленной этим большей легкости передвижения по воде, чем по суше, – зависел от господства на море и от уменья воспользоваться этим господством. Именно отсутствие такого умения со стороны сэра Вильяма Гоу в 1777 г., когда он двинул свою армию к Чезапику, вместо того чтобы поддержать наступление Бургойна, открыло путь к поразительному успеху его противника при Саратоге, когда пораженная Европа узнала, что шесть тысяч регулярных войск сдались отряду провинциалов. В течение последовавших затем четырех лет, до сдачи Йорктауна, чаши весов колебались в зависимости от того, чей флот появлялся на сцене, и поддерживали ли английские военачальники связь с морем или удалялись далеко от него. Наконец, когда наступил кризис, все оказалось в зависимости от вопроса, какой флот, английский или французский, появится раньше на арене борьбы, и от соотношения их сил.

Морская борьба была тотчас же перенесена в Вест-Индию. События, которые последовали затем, предшествовали во времени как сражениям Сюффрена, так и окончательному освобождению Гибралтара; но они так самостоятельны, что требуют отдельного их рассмотрения, и имеют в то же время такое близкое отношение к окончанию войны и к условиям мира, что составляют драматический финал одного и основную ступень перехода к другому. В самом деле, блестящая хотя и нерешительная морская победа является достойным финалом этой войны, – по существу, морской.

Капитуляция Йорктауна состоялась 19 октября 1781 г., и 5 ноября де Грасс, не поддаваясь настояниям Лафайетта и Вашингтона, чтобы флот содействовал перенесению войны далее на юг, отплыл из Чезапика. Он достиг Мартиники 26-го числа, через день после того, как маркиз де Булье (de Bouillé), командовавший французскими войсками в Вест-Индии, отбил смелым внезапным нападением голландский остров Св. Евстафия. Оба командира теперь согласились на соединенную экспедицию против Барбадоса, которая была расстроена силой пассатных ветров.

После этой неудачи французы обратили свои операции против острова Св. Христофора или Св. Киттса (план XVIII). 11 января 1782 г. флот, с шестью тысячами войск на кораблях, стал на якорь у западного берега острова, близ Басс-Терр – главного его города. Он не встретил никакого сопротивления, так как маленький гарнизон в шестьсот человек удалился в укрепленный пост, расположенный в десяти милях к северо-западу, на Бримстон-Хилле, – уединенном крутом холме, возвышающемся над подветренным берегом острова. Французские войска высадились и преследовали гарнизон, но так как позиция оказалась слишком сильной для прямой атаки на нее, то начались осадные операции.

Французский флот остался на якоре на рейде Басс-Терр. Между тем вести об этом нападении достигли сэра Сэмюэля Гуда, который последовал за де Грассом с континента и, вследствие продолжавшегося отсутствия Роднея, был командующим местными морскими силами. Он отплыл с Барбадоса 14-го числа, стал на якорь в Антигуа 21-го и посадил на свои корабли те немногие войска, какие только можно было взять оттуда, в количестве семисот человек. В полдень 23-го числа флот направился к острову Св. Киттса, неся паруса с таким расчетом, чтобы они позволили ему подойти к неприятелю уже на рассвете следующего утра.

У англичан было только двадцать два корабля, против двадцати девяти французских, причем последние были вообще сильнее (при сравнении кораблей одинаковых классов); необходимо также проследить за очертаниями берегов, чтобы понять первоначальные планы Гуда и последующие изменения их; ибо, несмотря на безрезультатность его попытки, поведение его в течение следующих трех недель представляет собой самое блестящее военное усилие всей войны. Острова Св. Киттса и Невис (планы XVIII и XIX), будучи разделены только узким каналом, непроходимым для линейных кораблей, составляют, в сущности, один остров; и так как их общая ось имеет направление с северо-запада на юго-восток, то для парусных кораблей, при пассатных ветрах, необходимо обходить южную оконечность Невиса, откуда ветер делается уже попутным, для достижения всех якорных стоянок на подветренном берегу острова. Басс-Терр удален почти на двенадцать миль от западной оконечности Невиса (форт Чарльз), и его рейд тянется по направлению с востока на запад. Французский флот стоял здесь на якоре в беспорядке (план XVIII, А), не ожидая атаки, и корабли, находившиеся в западном углу рейда, не могли достигнуть тех, которые стояли в восточном, без лавировки на ветер – процесса медленного, а под огнем и опасного. Важнейший факт, о котором следует упомянуть далее, состоит в том, что все восточные корабли были расположены так, что суда, приближавшиеся с юга, могли пройти к ним при обыкновенном ветре.

Поэтому Гуд, – сообщают нам источники, – намеревался появиться здесь на рассвете, в боевом строю и готовый к сражению, и напасть на восточные корабли, дефилируя мимо них всем флотом (a, а') и сосредоточив, таким образом, огонь всех своих кораблей на части неприятельских сил; затем, повернув так, чтобы избежать огня других, он предполагал – поворотом сначала через фордевинд, а затем на другой галс – продолжать прохождение своего флота (а', а'') мимо части неприятеля, избранной им для атаки. План был смелый, но бесспорно разумный в принципе; едва ли могло случиться, чтобы из него не вышло ничего хорошего; и если бы только де Грасс не выказал большей готовности к бою, чем делал это до тех пор, то можно было бы надеяться даже на решительные результаты[189].

Однако и самые лучшие планы могут проваливаться, и план Гуда не удался вследствие неловкости вахтенного лейтенанта, остановившего ночью, впереди флота, свой фрегат, на который поэтому наскочил линейный корабль. Последний при этом также получил повреждения, замедлившие движение флота, так как несколько часов были потеряны на ремонт. Французы были, таким образом, предупреждены о приближении неприятеля, и, хотя не подозревая о предположенной последним атаке, де Грасс боялся, чтобы Гуд не спустился под ветер от него и не расстроил осады Бримстон Хилла, – предприятие столь безрассудно смелое для слабейшей эскадры, что трудно себе представить, как де Грасс допустил возможность его, упустив в то же время из виду слабость своей собственной позиции на якоре.

В час пополудни 24-го числа увидели английский флот, огибавший южную оконечность Невиса; в три часа де Грасс поднял паруса и направился к югу. К закату солнца Гуд также повернул на другой галс и направился к югу, как будто отступая, но он был порядком на ветре у своего противника и сохранял это преимущество в течение ночи. На рассвете оба флота были под ветром у Невиса – английский близ острова, французский милях в девяти от него (план XIX).

Некоторое время было потрачено на маневрирование, в котором целью Гуда было завлечь французского адмирала еще более под ветер, ибо после неудачи своей первой попытки он составил еще более смелый план – занять якорную стоянку, оставленную его неискусным противником, и утвердиться там непоколебимо. В этом он успел, как будет видно ниже; но, чтобы оправдать этот явно рискованный маневр, необходимо указать, что он таким образом ставил себя между осаждавшими Бримстон-Хилл и их флотом; а если бы последний стал на якорь близ холма, то английский флот оказался бы между ним и его базой на Мартинике, готовый перехватить припасы или подкрепления противника, направленные сюда с юга. Короче говоря, позиция, которую Гуд надеялся занять, находилась на фланге сообщений неприятеля и была тем более выгодной, что остров один, не смог бы долго прокормить значительный отряд войск, так внезапно высаженный на него. Кроме того, оба флота поджидали подкреплений; Родней уже отплыл и мог прибыть первым, что он и сделал, и вовремя, чтобы спасти остров Св. Киттса, чего он не сделал. Надо помнить также, что это произошло только через четыре месяца после взятия Йорктауна; дела Англии шли плохо, кое-что нужно было сделать, а кое-что предоставить случаю, и Гуд знал себя и своих офицеров. Можно прибавить, что он знал и своего противника.

В полдень, когда склоны холмов Невиса покрылись любопытными и заинтересованными зрителями, английский флот быстро построился в линию на право галсе и двинулся на север, по направлению к Басс-Терр (план XIX, А, А). Французы в этот момент шли в кильватерной колонне на юг, но тотчас же повернули на другой галс и направились на неприятеля в шахматном строе[190] (А, А). В два часа британский флот ушел настолько далеко, что Гуд дал сигнал стать на якорь. В двадцать минут третьего французский авангард подошел на расстояние пушечного выстрела к английскому центру (В, В, В), и вслед затем оба противника открыли огонь, причем нападавшие совершенно правильно сосредоточили свои усилия главным образом на арьергардных английских кораблях, которые – как это часто бывает с очень длинными колоннами – сильно растянулись; в данном случае эта тенденция еще усиливалась медлительностью четвертого корабля арьергарда, Prudent. Французский флагманский корабль Ville de Paris (120-пушечный), шедший под флагом де Грасса, бросился к образовавшемуся, таким образом, разрыву, но ему помешал 74-пушечный корабль Canada, капитан которого Корнуэлль, брат лорда Корнуэлля, положил все паруса на стеньгу и подался назад перед огромным неприятелем, для поддержки арьергарда; этому примеру благородно последовали Resolution и Bedford, бывшие непосредственно впереди него (а). Картина, представлявшаяся теперь глазу, была чрезвычайно разнообразной и оживленной. Английский авангард, избежавший атаки, быстро становился на якорь (b) в назначенном ему месте. Главнокомандующий в центре, гордо полагаясь на искусство и поведение своих капитанов, дал передним кораблям сигнал поставить все паруса и занять свои места, не обращая внимания на опасность, угрожавшую арьергарду. Последний, атакованный на близком расстоянии превосходившим его численно врагом, невозмутимо шел к своей цели, убавив паруса, и корабли его последовательно стали на якорь, в линии кильватера (В, В´), под гром орудий смущенных французов. Де Грасс продефилировал мимо врага, разрядив по нему орудия, и ушел опять на юг, уступив, таким образом, свое место слабейшему, но более искусному противнику.

Позиция, так блистательно занятая флотом Гуда, не была, строго говоря, той самой, которую занимал накануне де Грасс; но так как она прикрывала и контролировала ее, то утверждение Гуда о том, что он занял место, оставленное неприятелем, по существу, справедливо. Следующие ночь и утро прошли в перемене и усилении строя, который в окончательном его виде указан на плане XVIII буквами В, В'. Авангардный корабль стал на якорь на расстоянии около четырех миль к юго-востоку от Басс-Терр, так близко к берегу, что никакой другой корабль не смог бы пройти между ним и последним или даже подойти к нему при господствовавших ветрах, вследствие близости мыса и отмели, прикрывавших его позицию. От этого пункта линия флота шла (на протяжении от одной с четвертью до полутора миль) на вест-норд-вест, к двенадцатому или тринадцатому кораблю, где постепенно, но все-таки круто, поворачивала к северу, так что последние шесть кораблей были расположены почти по меридиану. Флагманский корабль Гуда Barfeur (90-пушечный) был вершиной образовавшегося, таким образом, тупого угла.

Для французского флота не было бы невозможным занять свою прежнюю стоянку, но она и все другие подветренные позиции исключались вышеприведенными соображениями до тех пор, пока Гуд оставался на своем посту. Согнать его с последнего стало поэтому необходимым, но тщательно обдуманная диспозиция его делала это крайне трудным. Его левый фланг был прикрыт берегом. Всякая попытка анфилировать фронт путем прохождения вдоль другого фланга была бы встречена бортовым огнем шести или восьми кораблей, построенных en potence к арьергарду. Фронт командовал подходами к Басс-Терру. Атаке его с тыла (с северо-запада) препятствовал пассат. К этим затруднениям присоединялось еще то обстоятельство, что атаку пришлось бы вести под парусами, против кораблей, стоявших на якоре, для которых потеря рангоутов не имела непосредственного значения и которые, стоя на шпрингах[191], могли обстреливать бортовыми залпами обширную площадь с большой легкостью.

Несмотря на это, как глубокие политические соображения, так и чувство оскорбленного самолюбия побуждали де Грасса к бою, на который он решился на следующий день, 26 января. Его метод атаки, в кильватерной колонне из двадцати девяти кораблей, против столь тщательно построенной линии был ошибочен до чрезвычайности; но можно сомневаться, чтобы кто-либо из командиров того времени нарушил традиционный боевой строй[192]. Гуд намеревался сделать то же самое, но он надеялся на внезапность своего нападения и на дурной строй неприятеля, так как при занимавшейся сначала французами позиции было возможно подойти к их восточным кораблям, почти не подвергая себя действию сосредоточенного огня неприятеля.

Теперь было не то. Французы построились в кильватерную колонну и направились с юга на восточный фланг линии Гуда. Когда авангардный корабль дошел до вышеупомянутого пункта, ветер зашел ему с носа, так что он сумел подойти только к третьему кораблю в английском строе, первые четыре корабля которого, пользуясь своими шпрингами, сосредоточили против него свой огонь. Англичане полагали, что этот французский корабль был Penton, и если это так, то его капитаном был д’Альбер де Рион (D’Albert de Rion), – по мнению Сюффрена, наиболее выдающийся офицер французского флота. «Разрушения, причинявшиеся их губительными залпами, – писал английский офицер, участник сражения, – были так ужасны, что целые куски досок полетели с его корпусов прежде, чем он вышел из-под хладнокровного, сосредоточенного огня решительных противников. Следуя вдоль британской линии, он принимал на себя первый огонь каждого корабля его. В результате он был так разбит, что должен был спуститься по направлению к острову Св. Евстафия». Таким образом прошли один за другим вдоль линии все остальные корабли (план XVIII, B, B), расточая свои выстрелы между всеми противниками в храбром, но унылом и безрезультатном однообразии. В тот же день де Грасс вторично атаковал противника в прежнем строе, но, пренебрегая английским авангардом и направляя свои усилия лишь на арьергард и на центр его. Эта попытка оказалась столь же бесплодной и, кажется, была предпринята не особенно энергично.

С этого времени до 14 февраля Гуд сохранил свою позицию на виду французского флота, который остался крейсировать в открытом море, к югу от него. 1-го числа прибыло посылочное судно от Кемпенфельдта с известием о рассеянии французских подкреплений, шедших в Вест-Индию, – что должно было оживить надежды Гуда на успех его смелой попытки в случае прибытия Роднея. Этому, однако, не суждено было случиться. Бримстон-Хилл сдался 12-го числа, после славной обороны. 13-го числа де Грасс отвел свой флот, состоявший теперь из тридцати трех линейных кораблей, в Невис и стал там на якорь. В ночь на 14-е число Гуд созвал на свой корабль всех капитанов, приказал им поставить их часы точно по своим, и в 11 часов пополудни все корабли, один за другим, без сигнала и без шума обрубили канаты, подняли паруса и направились на север, обойдя оконечность острова, не замеченные французами или, по крайней мере, без всяких препятствий с их стороны.

Как стратегически, так и тактически замыслы и диспозиция Гуда были превосходны, и исполнение их делало честь искусству и настойчивости его самого и его капитанов. Операция его, рассматриваемая в отдельности, представляется совершенно блестящей; но если учесть при этом общее положение Англии в то время, она дает основания к еще более высокой оценке качества адмирала[193]. Остров Св. Киттса, сам по себе, не стоил большого риска; но было чрезвычайно важно для Англии, чтобы в ведение ею морской войны были внесены энергия и смелость и чтобы флаг ее озарился лучами большой победы. Материальный успех не был достигнут. Шансы, хотя и приблизительно равные, все-таки обратились против Гуда, но каждый человек в этом флоте должен был ощутить блеск смелого предприятия и подъем духа, следующий за великим подвигом. Если бы этот флотоводец руководил операциями, от которых зависели более важные результаты, если бы он был первым, а не вторым при Чезапике, то Корнуэлль мог бы быть спасен. Характер операции – занятие якорной стоянки, оставленной неприятелем, – был бы почти аналогичным; поучительно сравнивать обе эти операции с выручкой Куддалора Сюффреном.

Поведение де Грасса в описанном сейчас деле также должно рассматриваться не только по отношению к частному случаю, но и к общим условиям войны; взвешенное, таким образом, и сопоставленное с другими, почти аналогичными случаями, упущенными этим адмиралом, оно позволяет дать справедливую оценку его военных способностей. Разбор этот, однако, лучше отложить до теперь уже недалекого конца кампании. Здесь же мы считаем наиболее полезным обратить внимание на то, что упущение де Грассом случая разбить эскадру Гуда на якорях, хотя эскадра его была, по крайней мере, на пятьдесят процентов сильнее английской, строго согласно с французским принципом подчинять деятельность флота так называемым частным операциям; ибо нет ничего столь поучительного, как исследование влияния неверного принципа на неудачный исход сражения. Слабость Гуда по сравнению с противником умаляла значение его командующей позиции для достижения наступательных целей. До тех пор, пока де Грасс держался на ветре, он сохранял свои коммуникации с Мартиникой и при этом был достаточно силен для того, чтобы в случае необходимости установить связь с войсками, стоявшими перед Бримстон-Хиллем. Было вероятно, как это и подтвердили события, что намеченная операция взятие острова Св. Киттса – удастся, несмотря на присутствие здесь английского флота; а «французский флот всегда предпочитал славу обеспечения территориального завоевания, быть может, более блестящей, но менее реальной славе взятия нескольких кораблей».

Таким образом, де Грасс как будто бы должен считаться свободным от обвинения в какой-либо ошибке, за исключением того, что не смог подняться выше традиций своего флота. Однако за несколько дней до сдачи острова и отплытия английского флота к нему присоединились два линейных корабля, сообщившие ему о рассеянии ожидавшегося конвоя с подкреплениями из Европы[194]. Тогда для него стало ясно, что флот его не сможет усилиться до прибытия Роднея на помощь неприятелю, после чего последний все равно будет сильнее французов. До тех же пор его тридцать линейных кораблей имели значительный перевес над двадцатью двумя английскими, ожидавшими, как он это знал, его нападения; тем не менее он позволил им спокойно уйти. Его собственное объяснение ясно указывает, что он не имел намерения атаковать врага на якоре:

«На следующий день после капитуляции Бримстон-Хилла имелась возможность повести тщательное наблюдение за Гудом и сразиться с ним, как только он поднимет паруса и отойдет от завоеванного острова. Но наш провиант был на исходе, нам хватило бы его только на тридцать шесть часов. Несколько тендеров прибыли в Невис, и вы, конечно, согласитесь, что, прежде чем сражаться, надо жить. Я отплыл к Невису, оставаясь все время на ветре и не упуская из виду неприятеля, так как был всего в полутора лигах от него, при этом я старался погрузить на свои корабли необходимые припасы так быстро, как только возможно. Гуд отплыл ночью, без сигналов, и на следующее утро я нашел только больных, которых он оставил на берегу»[195].

Другими словами, Гуд удерживал свою позицию с выдержкой, смелостью и искусством, пока у него оставались шансы на успешное сопротивление, но не стал ждать атаки противника при подавляющем преимуществе на стороне последнего… Что же сказать о вышеприведенной ссылке графа де Грасса на недостаток провианта? Разве он не знал за месяц до того, на сколько времени хватит у него запаса его? Разве он не знал за четыре дня до отплытия Гуда, что с ним уже были, вероятно, все корабли, на которые он мог рассчитывать в предстоявшей кампании, в то время как англичане, наверное, должны были получить подкрепления? И если позиция Гуда была настолько сильна, насколько могли сделать ее обдуманность, профессиональное искусство и смелость, то не имела ли она, при всем том, слабых пунктов? Разве не находились подветренные корабли его под ветром у де Грасса и разве не мог бы последний задержать их, если бы они попытались вылавировать на ветер? Если нельзя было подойти к головным кораблям противника, то что мешало атаковать третий и последующие линии двумя или даже тремя кораблями каждый? Письмо Сюффрена, относящееся к подобному же положению вещей при С.-Лючии[196], но написанное за три года перед описываемым событием, кажется прямо пророческим.

«Несмотря на незначительность результатов двух канонад 15 декабря (1778 г.), мы все-таки можем еще ожидать успеха; но единственный путь к достижению его, – это энергичная атака эскадры, которую неприятель, вследствие превосходства наших сил, не сможет выдержать, несмотря на помощь его береговых батарей; последняя окажется безусловно недействительной, если мы поставим свои корабли борт о борт с кораблями противника или бросим якоря на их буйки. В случае же нашей медлительности, тысячи обстоятельств могут спасти их. Они могут воспользоваться ночью для отплытия».

Не может быть никакого сомнения в том, что англичане дорого продали бы свое поражение; но за всякие серьезные результаты в войне приходится платить, и в общем итоге лучшие из них оказываются самыми дешевыми. Хорошее усвоение простых принципов, а именно – что флот неприятеля, как контролирующий фактор в предстоявшей кампании, должен был сделаться истинным объектом действий, и что часть его, раз удалось застигнуть ее в отдельности, следовало разбить без замедления, – спасло бы де Грасса от большой ошибки; но здесь уместно заметить, что следование этим принципам было бы явлением исключительным в практике французского флота.

Теперь приближался час, в который французский адмирал должен был, почувствовать, – даже, если он не признал этого, – последствия своей ошибки, ценой которой он выиграл жалкий островок, но упустил английский флот. Родней вышел из Европы 15 января, с двенадцатью линейными кораблями. 19 февраля он стал на якорь у Барбадоса, и в тот же день Гуд пришел в Антигуа с острова Св. Киттса. 25 февраля обе эскадры встретились на ветре Антигуа, составив, таким образом, соединенный флот из тридцати четырех линейных кораблей. На следующий день де Грасс стал на якорь в Форт-Рояле, избежав этим преследования, немедленно начатого Роднеем.

Английский адмирал возвратился затем к С.-Лючиа, где к нему присоединились еще три линейных корабля из Англии, увеличив численность его флота до тридцати семи вымпелов. Зная, что из Франции ожидался большой конвой, до прибытия которого нельзя было предпринять какую-либо попытку, Родней послал часть своего флота в крейсерство, в наветренном направлении, на север – до Гваделупы; но офицер, командовавший французским конвоем, подозревая о том, что это будет сделано, держался еще значительно севернее упомянутого острова и достиг благополучно Форт-Рояля на Мартинике 20 марта. Военные корабли, бывшие с ним, увеличили численность флота де Грасса до тридцати трех линейных и двух 50-пушечных кораблей.

Предметом соединенных усилий Франции и Испании в этом году было завоевание Ямайки. Ожидали соединения у Французского мыса (теперь Cap Haitien) на Гаити пятидесяти линейных кораблей и двадцати тысяч войск. Часть последних была уже на месте этого рандеву; и де Грасс, назначенный командовать соединенными флотами, должен был собрать на Мартинике все войска и припасы с французских островов и конвоировать их к месту рандеву. Роднею было поручено помешать этому соединению.

Район, в пределах которого состоялись важные операции следующих пяти дней, имеет сто пятьдесят миль в длину (с юга на север) и включает острова С.-Лючиа, Мартинику, Доминику и Гваделупу, расположенные в поименованном порядке (см. план XI). В то время первый был в руках Англии, а остальные – в руках Франции. Окончательное и решительное для того момента столкновение имело место между Доминикой и Гваделупой, немного к западу от них. Они отстоят один от другого на двадцать три мили; но канал между ними суживается до 13 миль в ширину тремя островками, носящими название островов Святых и лежащими на десять миль южнее Гваделупы. Полагают, что де Грасс намеревался, вместо того чтобы отплыть прямо к Французскому мысу[197], пройти кружным путем близ этих островов, которые, будучи дружественными или нейтральными, дали бы в случае необходимости убежище конвою. Упорное преследование его английским флотом, догнавшим французов близ Доминики, заставило его оставить этот план, послав конвой в Басс-Терр, на южной оконечности Гваделупы, и пытаясь в то же время пробраться всем флотом через вышеупомянутый канал и пройти по восточную сторону острова, отвлекши, таким образом, англичан от транспортов и избавившись от тактических затруднений, причиненных присутствием последних. Аварии некоторых кораблей помешали этой попытке и привели к сражению, гибельному для него и роковому для всего предприятия.

Якорные стоянки враждебных флотов на Мартинике и С.-Лючиа отстояли одна от другой на тридцать миль. Господствующий восточный ветер обыкновенно попутен для перехода от первой ко второй; но сильное западное течение, частые затишья и даже штили отбрасывали под ветер парусные корабли, выходившие с С.-Лючиа к северному острову. Цепь фрегатов соединяла сигналами английские сторожевые корабли близ Мартиники с флагманским кораблем Роднея в бухте Грозило (Gros Ilot). Кипучая деятельность развернулась на обеих станциях; французы были заняты многочисленными приготовлениями, необходимыми для большого военного предприятия; англичане, хотя и менее занятые, все-таки находились в состоянии ожидания и подготовки к внезапному сражению, что требовало постоянной бдительности и умственной деятельности.

5 апреля Родней был извещен, что неприятельские войска садятся на суда, и 8-го, вскоре после рассвета, сторожевые фрегаты дали сигнал о том, что французы выходят из порта. Английский флот сейчас же начал сниматься с якоря и к полудню вышел из гавани в числе тридцати шести линейных кораблей. В два с половиной часа пополудни показались передовые фрегаты французского флота, который был усмотрен с корабельных марсов главных сил как раз перед закатом солнца. Англичане продолжали идти на север всю ночь, и на рассвете 9-го числа были на траверзе Доминики, но большей частью заштилевшие. Ближе к берегу от них, в северном и восточном направлениях, виднелись французский флот и конвой, в которых насчитывалось тридцать три линейных корабля, кроме судов меньших типов; конвой состоял из ста пятидесяти судов, под специальной охраной двух 50-пушечных кораблей. Изменчивые и неустойчивые ветры, обычные близ берега в ночное время и в ранние часы дня, рассеяли это нестройное сборище судов. Пятнадцать линейных кораблей были в канале между Доминикой и островами Святых, видимо, лавируя на ветер со свежим пассатом; остальные линейные корабли и большая часть конвоя все еще штилели близ Мартиники (план XX, положение I, b). Однако постепенно паруса французских кораблей надувались легким ветерком; благодаря этому ветерку, не доходившему до англичан, находившихся в открытом море, они отошли от острова и попали в полосу более постоянного бриза канала, усилив группу, которая обладала теперь основным элементом морской силы – подвижностью. В то же время легкие порывы юго-восточного ветра долетели до английского авангарда, которым командовал Гуд, отнеся его слегка к северу от главных сил флота, по направлению к двум отделившимся французским кораблям (i), упавшим под ветер в течение ночи и разделившим участь заштилевшего английского флота, носы неподвижных кораблей которого направлялись по всем румбам компаса. Противники сблизились уже на дистанцию пушечного выстрела, когда легкий порыв ветра с северо-запада дал французам возможность отойти от противника и приблизиться к остальным своим кораблям в канале.

Чем дальше подвигался английский авангард, тем свежее становился ветер, пока, наконец, он совсем не вошел в канал, где попал в струю пассата. Де Грасс дал конвою сигнал идти к Гваделупе, и это приказание было исполнено так хорошо, что к двум часам пополудни все суда конвоя скрылись из виду по направлению к северу и не появятся уже в нашем дальнейшем изложении. Так как оба упавших под ветер французских корабля, о которых было упомянуто выше, не избавились еще от опасности столкновения с английским авангардом, которому теперь благоприятствовал бриз, и поскольку этот авангард сильно отделился от своего арьергарда и центра, де Грасс приказал своему авангарду спуститься и вступить в бой. Сигнал этот был исполнен четырнадцатью или пятнадцатью кораблями, которые в половине десятого утра начали сражение, продолжавшееся с перерывами до четверти второго. Гуд скоро принужден был лечь в дрейф, чтобы не слишком отдаляться от главных сил флота; французы же продолжали держаться на ходу, приближаясь с тыла и последовательно проходя в полудистанции пушечного выстрела, на ветер от него (план XX, положение I). Оказавшись впереди английского отряда, каждый французский корабль повертывал оверштаг и спускался назад к югу до позиции, с которой мог вернуться на свое прежнее место, описывая, таким образом, непрерывную неправильную кривую эллиптической формы на ветре своих противников. Бремя сражения пало на восемь или девять английских кораблей, число которых последовательно увеличивалось, по мере того как один корабль за другим выводился порывами ветра из штилевой полосы под Доминикой; но и французы получали подкрепления по той же причине. Пока происходили эти схватки, часть английского центра, и между ними восемь кораблей под флагом Роднея (положение I, а), тщательно пользуясь всяким порывом и дуновением ветра, сумели подойти ближе к берегу, где бриз дул сильнее, чем в открытом море. Достигнув этого около одиннадцати часов утра, они взяли на север, будучи теперь на ветре как английского авангарда, так и нападавших на него кораблей (положение II, а). Последние, видя это, повернули оверштаг и, выйдя на момент из боя, направились к югу, для соединения со своим центром, чтобы восемь кораблей Роднея не смогли разделить их. В половине двенадцатого французы снова построили линию на правом галсе, так как часть кораблей их отошла уже далеко от берега, тогда как английский арьергард все еще штилел. Численное превосходство французов позволило им растянуться с севера на юг вдоль всего протяжения английской линии, тогда как последняя все еще была разорвана большим промежутком между авангардом и центром (положение II). Поэтому они энергично возобновили свою атаку, направленную против Гуда. Но французский центр и арьергард (b), имея на своей стороне ветер, держались намеренно на большой дистанции от кораблей Роднея. В четверть второго французы, увидев, что вся британская линия вошла в полосу ветра, прекратили стрельбу, и в два часа Родней спустил боевой сигнал, так как неприятель удалился.

Бой 9 апреля свелся, в сущности, не более как к артиллерийскому поединку. Один французский 64-пушечный корабль Caton (d) получил повреждения, которые заставили его удалиться к Гваделупе. Два английских корабля были на время выведены из строя, но исправили повреждения, не оставляя своего флота. Преимущество в материальной части было поэтому на стороне последнего. Мнения о руководстве графа де Грасса в этот день разделяются в зависимости от отношения к тому же основному принципу, а именно: должны ли действия адмирала определяться конечной целью или непосредственной возможностью разбить флот неприятеля. Факты таковы: шестнадцать судов английского флота – весь арьергард и четыре из центра (положение II, с) все время не были в состоянии открыть огонь по неприятелю. Французские же корабли, по-видимому, все, от первого до последнего, могли принять участие в сражении. В начале его только восемь или девять английских кораблей сопротивлялись пятнадцати французским. В конце – двадцать английских боролись против тридцати трех французских, и эти условия оставались, в общем, неизменными в течение всех четырех часов боя. Таким образом, де Грасс встретился с флотом, по крайней мере, количественно превосходившим его эскадру, но, волей провидения, силы его противника разделились так, что почти половина их не могла принять участия в сражении. Ветер был попутным, капитаны его кораблей были прекрасными моряками. Что же мешало ему атаковать девять кораблей Гуда со своими пятнадцатью, поставив каждый из шести кораблей арьергарда первого между двумя своими? Если бы эти девять кораблей были серьезно разбиты, то и дальнейшие маневры Роднея потерпели бы полную неудачу. Три дня спустя французы потеряли только пять кораблей в битве, окончившейся их поражением. Однако рассматривавший это дело военный суд так сформулировал французскую доктрину: «Решение ввести в бой только часть нашего флота может рассматриваться как акт благоразумия со стороны адмирала, который мог предписываться конечными целями кампании». По этому поводу один французский профессиональный писатель естественно замечает, что если атака была необходима, то было благоразумнее предпринять ее всем флотом; в этом случае отдельные корабли понесли бы меньший урон, да к тому же весь флот все равно, в конце концов, должен был прийти на поддержку кораблей, которые, потеряв рангоуты, не могли вновь придержаться к ветру.

Три раза в течение одного года фортуна давала де Грассу возможность атаковать английские флоты с шансами на решительную победу[198]. Запас ее благодеяний наконец истощился. Следующие три дня должны были показать, как решительно влияют на конечные задачи кампании результаты одного сражения и потеря нескольких кораблей. С 9-го числа до утра 12-го французский флот продолжал лавировать на ветер между Доминикой и островами Святых в неправильном строе. Англичане же ночью 9-го числа легли в дрейф для исправления повреждений. На следующий день они возобновили погоню за французами в наветренном направлении, но те успели значительно опередить своих преследователей. Ночью 10-го числа два корабля, Jason и Zélé, столкнулись между собой. Последний был проклятием французского флота в течение всех этих дней. Он был одним из тех, которые чуть не попали в руки неприятеля 9-го числа, и явился также причиной конечного бедствия. Повреждения, полученные Jason, были так велики, что он должен был спуститься к Гваделупе. 11-го числа главная часть флота была на ветре у островов Святых, но Zélé и еще один корабль отошли так далеко под ветер, что де Грасс спустился для прикрытия их, в значительной мере потеряв этим преимущество выигранного им ранее наветренного положения. На следующую ночь Zélé опять столкнулся – на этот раз с флагманским кораблем де Грасса, который потерял несколько парусов, тогда как первый, не имея права ожидать уступки ему дороги и будучи виноват во всем, лишился бушприта и фок-мачты. Адмирал послал фрегату Astrée приказание взять Zélé на буксир. И здесь появляется на страницах нашей истории знаменитая и трагическая фигура, ибо капитаном Astrée был злополучный исследователь Лапейруз, тайна исчезновения которого с двумя кораблями и их экипажами оставалась столь долго не раскрытой. Два часа были потрачены на взятие корабля на буксир – эта работа была выполнена не очень проворно, принимая во внимание экстренность ее и благоприятные условия погоды; но к 5 часам утра оба судна были уже на пути в Басс-Терр, куда еще ранее прибыли Coton и Jason, так же как и конвой. Со времени отплытия с Мартиники из боевой линии французского флота выбыли, таким образом, три корабля.

Поврежденный корабль, отправленный де Грассом в Басс-Терр, не успел еще отойти далеко, как слабый свет утренней зари возвестил приближение 12 апреля – дня, вдвойне знаменитого в морских летописях. Солнце, не вполне еще закатившееся над утомленными эскадрами Сюффрена и Юза, ставшими на якорь после боя их самой яростной схватки близ Цейлона, в то же самое время осветило своими ранними лучами начало битвы между Роднеем и де Грассом[199]. Последняя, по своим результатам, была величайшим морским сражением этого столетия; ее влияние на ход событии было очень велико, хотя далеко не так решительно, как могло бы быть она сопровождалась обстоятельствами необыкновенного, хотя до некоторой степени искусственного блеска, и в частности отмечена маневром, – на который смотрели как на исключительно смелый и решительный, – «разрывом линии». Следует прибавить, что оценка этого сражения вызвала бурную дискуссию, и множество деталей его приведенных надежными свидетелями, так запутаны и непоследовательны вследствие главным образом непостоянства ветра, что теперь невозможно сделать ничего более, как попытаться согласовать их в полном описании. Несмотря на это, основные черты сражения могут быть изображены с достаточной точностью, и это мы прежде всего сделаем в сухом и кратком изложении; на схему, которая представится после этого воображению читателя, будут затем уже нанизаны детали, придающие красочность, жизненность и интерес этой великой картине.

На рассвете[200] (около половины шестого[201]) английский флот, который повернул на правый галс в два часа пополуночи, лежал на правом галсе, при ветре от OS, необычном в этот час утра (план XXI, А). Он находился тогда милях в пятнадцати от островов Святых, расположенных на норд-норд-ост от него и в десяти милях от французского флота, шедшего на северо-восток. Последний, вследствие событий этой ночи, был сильно рассеян, так что расстояние между самыми наветренными (т. е. находившимися дальше всего на восток) и самыми подветренными судами его, среди которых находился флагманский корабль Ville de Paris, равнялось восьми или десяти милям[202]. Тревога за Zélé задерживала французского адмирала с сопровождавшими его судами под малыми парусами на южном курсе на левом галсе (А). Англичане лежали на правом галсе и для них ветер дул на ост-норд-ост[203], поэтому, как только рассвело, они увидели французов под ветром у себя. Среди последних был и шедший на буксире фрегата отделившийся корабль (Zélé) со снесенными бушпритом и фок-мачтой, лежавшими на баке (а).

Для того чтобы отогнать французов дальше под ветер, Родней послал четыре корабля (b) в погоню за Zélé. Де Грасс, как только заметил это, дал сигнал своему флоту спуститься (с), как того желал Родней, и в то же время построиться в боевую линию, призвав, таким образом, к себе корабли, находившиеся на ветре. Англичане также быстро построились в линию, и корабли, посланные в погоню, были отозваны в 7 часов утра. Де Грасс, видя, что, продолжая держать на том же курсе, он совсем потеряет наветренное положение, опять привел к ветру на левом галсе (с'); как раз к этому времени бриз изменил направление на OSO и О, т. е. в его пользу, и положение враждебных эскадр относительно ветра сделалось почти одинаковым. Вскоре, однако, французы выиграли гонку, благодаря тому же превосходству в парусности, которое позволило им предыдущие дни выйти на ветер относительно англичан, и если бы не неловкость Zélé, они, возможно, смогли бы и совсем избавиться от столкновения с ними (план XXI, В). Их головные корабли первыми прошли точку пересечения их курсов, сходившихся под острым углом, тогда как английский головной корабль Marlborough врезался во французскую линию, по одним сведениям, около шестого, а по другим – около десятого корабля. Конечно, к этому времени бой уже начался, и девятый корабль французской линии Brave открыл огонь по Marlborough в 7 ч. 40 м. утра. Поскольку намерения расстраивать линию раньше не имелось, последний, во исполнение сигнала Роднея, спустился и прошел вдоль подветренного борта неприятеля, что сделали и другие последовательно подходившие английские корабли. Сражение вступило, таким образом, в обычную и нерешительную фазу прохождения враждебных флотов один мимо другого на противоположных галсах, но так как, однако, ветер был очень легок, то бой принял более жаркий характер, чем бывает обыкновенно при таких условиях, ибо корабли двигались со скоростью от трех до четырех узлов. После того как враждебные линии опять разошлись южнее пункта их встречи, де Грасс дал сигнал спуститься на четыре румба к SSW, введя, таким образом, свой авангард (В, и) в бой с неприятельским арьергардом и не позволяя последнему достигнуть его арьергарда без повреждений. Однако две опасности угрожали французам в случае следования их прежним курсом: последний своим направлением на S или SSW приводил их в штилевую полосу близ северной оконечности Доминики, а непостоянство ветра делало возможным, что в случае захода его к югу неприятель пройдет через их линию и выйдет на ветер, а это, в свою очередь, должно было принудить их к решительному бою, которого французская политика так избегала. Так оно и случилось. Поэтому в 9 ч. 30 м. утра де Грасс дал своему флоту сигнал повернуть всем вместе через фордевинд и лечь на один галс с английским флотом. Исполнение сигнала было, однако, невозможно: флоты были слишком близки один к другому для такой эволюции. Тогда он дал другой сигнал привести сначала круто к ветру и затем повернуть, через фордевинд последовательно, что также не удалось. И в пять минут десятого произошло то, чего он страшился. Ветер зашел к югу, сбив с курса все те французские корабли, которые не успели спуститься ранее, т. е. те, у которых английские корабли были близко под ветром (план XXI, С). Родней на корабле Formidable в это время как раз сближался с четвертым кораблем, шедшим за де Грассом. Придержавшись круто к переменившемуся ветру, он прошел через французскую линию в сопровождении пяти следовавших за ним кораблей (С, а), тогда как почти в тот же момент и по тем же причинам шестой его корабль (С, b) прошел в промежуток французской линии, образовавшийся на траверзе у него, а за ним последовал весь английский арьергард. Боевая линия французского флота была, таким образом, разорвана в двух местах колоннами неприятельских кораблей, шедшими в таком тесном строе, что корабли его должны были бы уклониться в сторону, даже если бы ветер не мешал их действиям. Все принципы, на которых строился линейный бой, а именно – взаимная поддержка и наличие особой зоны для действия артиллерии каждого корабля, были нарушены теперь для французов и, напротив, соблюдены для английских отрядов, прошедших через их линию; вторжение вражеских колонн не только расстроило линию французов, но и сбило их под ветер. Наконец, им предстояло еще построиться в новую линию и соединить три группы, на которые они разделились, т. е. решить тактическую задачу, трудную при всяких обстоятельствах и вдвойне трудную, когда флот находится под впечатлением неудачи и имеет дело с сильнейшим неприятелем; последний, несмотря на беспорядок в его строю, был все же в лучшем состоянии и уже узрел сияние победы.

Кажется, что французы не сделали никакой серьезной попытки построиться в новую линию; соединиться же они пытались, но только в бегущую беспорядочную массу. После различных перемен ветра и маневров французский флот в полдень имел следующую диспозицию (план XXI, D): центр (с) отстоял на две мили к северо-западу от авангарда (v), под ветром от него; арьергард (r) находился еще дальше от центра и также под ветром у него. Оба флота теперь то штилели, то подвергались коротким порывам ветра. В половине второго часа пополудни задул легкий бриз с востока, и де Грасс дал сигнал построить линию опять на левом галсе; не успев в этом, он между тремя и четырьмя часами дал сигнал построиться в линию на правом галсе. Оба сигнала и общий тон описаний показывают, что французы ни разу не составили строя после разрыва их линии, и все их маневры имели тенденцию отвести весь флот как можно далее под ветер от противника, хотя и не обязательно приводили к этому. Следствием такого движения, естественно, было то, что наиболее поврежденные корабли остались позади и были захвачены один за другим англичанами, преследовавшими их без всякого правильного строя, в котором, впрочем, и не было необходимости, так как и без него взаимная поддержка кораблей была обеспечена. Вскоре после шести часов вечера флагманский корабль де Грасса, Ville de Paris, спустил свой флаг перед кораблем Barfeur, несшим флаг сэра Сэмюэля Гуда. Французские сообщения говорят, что тогда его окружали девять кораблей противника и что, без сомнения, он сражался до последней возможности. Название, данное ему в честь великого города, которым он был принесен в дар королю, его необыкновенная величина и тот факт, что ни один командующий французским флотом не был до тех пор взят в плен в сражении, соединились для придания особенного блеска победе Роднея. Были также взяты еще четыре линейных корабля[204], и, как ни странно, именно на них оказался весь артиллерийский парк, предназначавшийся для захвата Ямайки.

Таковы были главные черты сражения при островах Святых, или, как его иногда называют, сражения 12 апреля (у французов оно известно как сражение при Доминике). Теперь должны быть приведены некоторые детали, которые ранее были опущены, но повлияли на исход боя. Когда занялся день, французский флот был сильно рассеян и находился в беспорядке[205]. Де Грасс, под влиянием опасений за судьбу Zélé, так торопился в своих движениях, что к началу сражения его линия не была надлежащим образом построена. Авангардные корабли еще не пришли в позицию (В, а), а остальные еще настолько не дошли до своих мест, что де Водрэй (De Vaudreuil), командовавший арьергардом и вступивший в бой последним, говорит, что линия строилась под огнем мушкетов. Англичане, напротив, были в хорошем порядке, и единственное изменение, сделанное ими в строе, состояло в уменьшении промежутка между кораблями с двух кабельтовых до одного (семьсот футов). Знаменитый прорыв через французскую линию был обусловлен не предварительным намерением, а переменой ветра, разбросавшей в беспорядке французские корабли и тем увеличившей дистанцию между ними, тогда как промежуток, через который прошла группа Роднея, был расширен с северной стороны его кораблем Diadème, вышедшим из ветра и переброшенным на другой галс (С, с). Сэр Чарльз Дуглас говорит, что непосредственным результатом прорыва через линию флагманского корабля было «сближение четырех ближайших кораблей неприятеля, которые достигли вышеупомянутого пункта (с) на северной стороне, едва не касаясь друг друга». Эта несчастная группа, составлявшая теперь одну большую мишень, была одновременно атакована кораблями Duke, Namur и Formidable (90-пушечными) и получила несколько залпов от каждого из них, причем ни один снаряд не пропал даром, жертвы должны были быть очень велики. Duke (С, d), шедший непосредственно впереди флагманского корабля, последовал за головным кораблем, чтобы зайти французам под ветер, но когда капитан его увидел, что Formidable пересек линию неприятеля, он сделал то же самое, пройдя севернее беспорядочной группы и поставив ее, таким образом, между двух огней. Вахтенный журнал одного из кораблей этой группы, Magnanime, упоминает о прохождении между двумя трехпалубными кораблями, обстреливавшими его с обоих бортов.

После того как строй был, таким образом, разорван, Родней спустил сигнал о построении в линию, оставив лишь тот, который требовал от его эскадры вступления в бой на близкой дистанции, и в то же время приказал своему авангарду, который обходил теперь с кормы и с севера неприятельский арьергард, повернуть оверштаг и соединиться с английским центром. Исполнение этого маневра сильно замедлилось вследствие повреждений в рангоуте и парусах, полученных кораблями при прохождении их под огнем неприятеля. Флагманский корабль Роднея и бывшие с ним суда повернули оверштаг. Арьергард под командой Гуда, вместо того чтобы продолжать держать к северу до соединения с центром, вышел на ветер и затем заштилел на большом расстоянии от остального флота.

В позднейшее время много обсуждали вопрос о том, насколько умно поступил Родней, прорвав линию неприятеля, и который из адмиралов заслуживает большей похвалы, если они вообще достойны ее. Последний пункт не имеет серьезного значения, но все-таки интересно упомянуть, что сын Чарльза Дугласа, начальника штаба Роднея, приводит массу положительных доказательств того, что инициатива маневра исходила от Дугласа и что согласие Роднея было получено им только с большим трудом; это как раз такие доказательства, какие только и могут уменьшить значение заслуг лица, несшего полную ответственность за результаты. Ценность самого маневра гораздо важнее всякого вопроса о личной репутации. Некоторые доказывали, что маневр этот был не похвальным, а, напротив, неудачным, но в защиту Роднея говорили, что он должен быть приписан скорее силе обстоятельств, чем добровольному избранию его. По их мнению, было бы лучше продолжать идти под ветром французского арьергарда, обстреливая его огнем всей английской линии, а затем, повернув на другой галс, поставить упомянутый арьергард между двух огней. Но сторонники такого мнения совершенно игнорируют тот факт, что поворот на другой галс или какой-либо иной поворот после такой схватки был возможен только для части сражавшихся кораблей и что этим кораблям было бы весьма трудно догнать ушедших вперед противников, за исключением лишь серьезно поврежденных. Поэтому рекомендованная выше атака, представляющая точное повторение Уэссанского сражения, сводится в действительности к прохождению флотов один мимо другого противоположными галсами и к распределению огня по всей неприятельской линии, без сосредоточения его на какую-либо часть ее. Уместно и должно заметить теперь же, что перемена курса Роднеем позволила одиннадцати арьергардным кораблям французов (D, r) уйти под ветер, приняв огонь только части неприятельской линии, тогда как английский авангард обстреливался почти всем французским флотом. Однако эти корабли, согнанные под ветер, были, таким образом, совершенно выведены из боя на значительный и важный промежуток времени и не смогли бы оказать какую-либо помощь своему флоту, если бы сам де Грасс не вынужден был спуститься под ветер маневром отряда Гуда. Тринадцать головных французских кораблей, повинуясь последнему виденному ими сигналу, придерживались круто к ветру; де Грасс с группой из шести кораблей (С, е) сделал бы то же самое, если бы отряд Гуда не зашел ему с носа. Результатом собственного маневра Роднея было бы поэтому разделение французского флота на две части, отстоящие одна от другой на шесть миль, причем одна из них находилась бы безнадежно далеко под ветром. Англичане, заняв наветренное положение, легко могли бы «задержать» одиннадцать подветренных кораблей противника и окружить девятнадцать наветренных подавляющими силами. Но разрыв французской линии в двух местах несколько изменил положение дел, так как группа из шести кораблей де Грасса расположилась между наветренным и подветренным отрядами английского флота, в двух милях от первого и в четырех милях от последнего (D). Едва ли необходимо настаивать на тактических преимуществах такого положения для англичан, даже если не принимать во внимание морального впечатления, произведенного на французов нарушением их строя. Вдобавок к этому можно вывести весьма поучительный урок из непосредственных результатов огня английских орудий, открывших стрельбу при прохождении через неприятельскую линию. Из пяти захваченных кораблей три были те, за кормою которых прошли английские отряды[206].

Вместо того чтобы на равных условиях обмениваться залпами с противником при прохождении параллельных линий одна мимо другой, причем каждый корабль имел бы поддержку в шедшем за ним и перед ним, французские суда, вблизи которых прошли прорвавшиеся колонны, последовательно подверглись огню всего неприятельского отряда. Таким образом, тринадцать кораблей Гуда продефилировали мимо двух задних кораблей французского авангарда – César и Hector, разгромив их сосредоточенным огнем подобным же образом и с подобными же результатами шесть кораблей Роднея прошли мимо Glorieux. Это сосредоточение огня дефилированием мимо крайнего корабля колонны в точности соответствует сосредоточению огня на фланге линии и представляет особый интерес, ибо, если оно выполнено успешно, то и теперь будет такой же мощной атакой, какой было всегда. Англичане, если бы они быстро учли выгоду своего положения, смогли бы стрелять по кораблям, бывшим по обе стороны промежутка, через который они прошли, что и сделал Formidable; остальные же стреляли только правым бортом, и многие, без сомнения, ясно поняли представлявшиеся им возможности лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Естественные результаты маневра Роднея были поэтому таковы: 1) выход на ветер неприятеля, а с этим и приобретение возможности наступательного образа действий; 2) сосредоточение огня против части неприятельского строя и 3) внесение во флот неприятеля беспорядка и разделения, которое могло сделаться и сделалось очень велико, дав англичанам дальнейшие тактические преимущества.

Возражение, что французы смогли бы соединиться быстрее, если бы их корабли управлялись лучше, неосновательно. Маневр, представляющий хороший шанс на достижение преимущества, не теряет своих достоинств от того, что он может быть встречен контрманевром неприятеля, подобно тому как хороший удар рапирой остается таковым, хотя бы он и был отпарирован защищавшимся. Шансы англичан состояли в том, что при обходе ими с носа арьергардных кораблей противника, в то время как авангард их продолжал идти прежним курсом, французы были бы разделены весьма невыгодным для них образом, и маневр англичан не потерял своего смысла от того, что отрезанные друг от друга группы французских кораблей могли бы соединиться скорее, чем сделали это, если бы ими лучше управляли. Если бы же Родней действовал так, как рекомендовалось некоторыми, а именно повернул бы на другой галс после прохождения мимо арьергарда неприятеля, то преследование им последнего превратилось бы в упорную погоню, в которой обе стороны понесли бы одинаковые потери. Сигналы о выходе из строя и без того были многочисленны в обоих флотах.

Независимо от тактического управления обоими флотами имелась некоторая разница в вооружении их, которая давала тактическое преимущество одному из них, почему на ней следует остановиться.

Французские корабли были лучше английских кораблей соответствующих классов и имели более сильное вооружение. Сэр Чарльз Дуглас, выдающийся офицер, деятельного и глубокого склада ума, уделявший особое внимание морской артиллерии, подсчитал что по мощности своего огня тридцать три французских корабля превосходили тридцать шесть английских на вес залпа четырех 84-пушечных кораблей и что после потери кораблей Zélé, Jason и Caton у них все еще оставалось преимущество, равное весу залпа двух 74-пушечных кораблей. Французский адмирал Ля Гравьер допускает, что в ту эпоху французские орудия вообще были большего калибра, чем английские. Лучшая конструкция французских кораблей и их большее углубление позволяли им лучше лавировать и вообще лучше ходить под парусами, чем и объясняется отчасти успех де Грасса в стараниях уйти на ветер от противника, ибо в полдень 11-го числа только три или четыре корабля его флота были видны с марса английского флагманского корабля, который 9-го числа находился на дистанции пушечного выстрела от них. Только страх за судьбу несчастливого Zélé и Magnanime согнал де Грасса с его выгодной позиции и оправдал настойчивость Роднея, положившегося на помощь аварий в достижении намеченной им цели. Большую эскадренную скорость французских кораблей трудно объяснить, ибо, хотя они несомненно обладали лучшими обводами, но практика обшивки медью подводной части кораблей еще не получила тогда во Франции такого широкого распространения, как в Англии, и во французском флоте было несколько судов, не обшитых медью и источенных червями[207]. Что французские корабли были лучшими ходоками, отмечалось, впрочем, и английскими офицерами, хотя вышеупомянутый выигрыш их в наветренном положении следует отчасти приписать тому обстоятельству, что Родней после сражений 9-го числа лежал в дрейфе, вероятно, для исправлений серьезнейших повреждений, полученных маленьким отрядом его судов в горячей схватке с численно превосходившим его противником. В описании этого сражения было упомянуто, что французы держались на полудистанции пушечного выстрела; это делалось ими для того, чтобы нейтрализовать преимущество англичан, состоявшее в том, что у последних было большее число карронад и других орудий малого веса, но большого калибра, которые в близком бою весьма действительны, но бесполезны при больших дистанциях. Второй в порядке командования – де Водрей, которому было вверено ведение этой атаки, – определенно утверждает, что если бы он держался в пределах досягаемости карронад, то он быстро потерял бы свой такелаж. Как бы ни осуждали отказ от попытки разбить неприятеля, расположенного так, как была расположена английская дивизия, – не подлежит сомнению, что если цель состояла в том, чтобы воспрепятствовать преследованию, то тактика де Водрея 9-го числа была во всех отношениях превосходна. Он нанес противнику максимум вреда, подвергнув свои силы минимальному риску. 12-го числа де Грасс, позволив заманить себя в пределы досягаемости карронад, отказался от этого преимущества, пожертвовав своему порыву всей прежней стратегической политикой. Допуская быструю стрельбу благодаря своей легкости и изрыгая картечь и ядра большого калибра, упомянутые орудия были особенно вредны на близкой дистанции и бесполезны на большой. В посланной им впоследствии депеше де Водрей говорит: «Действие этого нового оружия смертельно на дистанции мушкетного выстрела; это оно нанесло такие повреждения 12 апреля». По крайней мере, на некоторых английских кораблях были еще и другие артиллерийские новинки, которые, увеличив меткость, быстроту стрельбы и площадь обстрела, значительно увеличили мощь их батарей. Мы говорим здесь о введении замков, позволявших стрелять из орудия тому же самому комендору, который наводил последнее, а также о придаче пушечным станкам такого устройства, которое позволяло вести огонь на бо́льшие дистанции как через нос, так и через корму. В схватках между одиночными кораблями, не связанными в своих движениях отношениями к флоту, эти усовершенствования давали возможность обладателю их занять такое положение, откуда он мог поражать своего противника, в то время как последний не был в состоянии отвечать ему. И действительно, приводятся некоторые замечательные примеры такого тактического преимущества. В эскадренном бою – таком, какой рассматривается сейчас, – преимущество англичан состояло в том, что они могли раньше начинать обстрел противника, когда он появлялся впереди, и дольше держать его под огнем, когда он заходил за корму, чем число выстрелов увеличивалось вдвое и более против прежнего, а мертвое пространство, которым мог воспользоваться противник, последовательно сталкивавшийся с двумя английскими кораблями, – соответственно сокращалось[208]. Эти, теперь устарелые и обветшалые, материи заключают в себе никогда не стареющие уроки; они никоим образом не отличаются от последствий введения игольчатых ружей и торпед.

В самом деле, все сражение 12 апреля 1782 г. является глубоко поучительным уроком. Настойчивость в преследовании, занятие выгодного положения, сосредоточение собственных усилий, рассеяние силы неприятеля, эффективное тактическое использование небольших, но важных усовершенствований в материальной части – обо всем этом уже говорилось. Бесполезно доказывать дальше необходимость не упускать возможности разбить неприятеля по частям тому, кто не убедился в этом на опыте сражений 9 и 12 апреля. Оставление французами намерения атаковать Ямайку после поражения их флота показывает убедительнейшим образом, что истинный путь к достижению конечных целей состоит в поражении сил, которые мешают этому. Остается теперь рассмотреть изложенные события, по крайней мере, еще в одном отношении, деликатном по своему характеру, но существенном для полного усвоения их уроков, – речь идет о способе, каким была достигнута победа, и о влиянии последней на войну в целом.

Подверженность парусных кораблей повреждениям в рангоуте и парусах, другими словами, угроза той подвижности их, которая является характернейшей чертой морской силы, затрудняет решение вопроса о том, что должно было делать и чего не следовало делать. Это есть не только вопрос о действительно полученных повреждениях, которые могли отметить вахтенные журналы, но также и о средствах исправления их, энергии и способности офицеров и матросов, которые на различных кораблях неодинаковы. Что касается, однако, возможности для английского флота использовать имевшиеся преимущества путем более энергичного преследования 12 апреля, то мы можем опереться в суждении об этом вопросе на авторитет двух замечательнейших офицеров: сэра Сэмюэла Гуда, второго в порядке командования флотом, и сэра Чарльза Дугласа, капитана флота и начальника штаба адмирала. Первый выразил мнение, что можно взять двадцать кораблей, и сказал это Роднею на следующий день; начальник же штаба был так огорчен неудачей и отношением адмирала к его советам, что серьезно думал выйти в отставку[209].

Советовать и критиковать легко; и никто не может чувствовать бремя ответственности так, как чувствует его человек, на которого оно возложено, но великие результаты не часто могут достигаться в войне без риска и усилий. Правильность суждений упомянутых двух офицеров подтверждается и выводами из французских донесений. Родней оправдывает свой отказ от преследования неприятеля повреждениями многих своих кораблей и другими обстоятельствами, имевшими отношение к прекращению ожесточенного сражения, а затем распространяется в догадках о том, что мог бы сделать в эту ночь, в случае погони за ним, французский флот, который «удалился в составе двадцати шести линейных кораблей»[210]. Принимая во внимание то, что сделал французский флот в течение дня, надо сказать, что эти «возможности» делают честь только воображению Роднея, что же касается эскадры в двадцать шесть кораблей[211], то де Бодрей, который после сдачи де Грасса дал кораблям сигнал следовать за его флагом, на следующее утро нашел около себя только десять кораблей, и число это не увеличилось до 14-го числа; в течение нескольких последующих дней еще пять кораблей подошли к эскадре один за другим[212]. С этими силами он направился к месту рандеву у Французского мыса, где его ожидали еще несколько кораблей, в результате чего силы его возросли до двадцати вымпелов. Наконец, остальные пять из участвовавших в сражении кораблей бежали к Кюрасао (Curaçoa), отстоящему на шесть тысяч миль от места боя, и не присоединились к флоту до мая месяца. Эскадра из «двадцати шести кораблей», таким образом, вообще не существовала, напротив, как мы видели, французский флот был чрезвычайно сильно рассеян, и некоторые его корабли оказались изолированными. Относительно же повреждений, полученных английским флотом, следует думать, что они были не больше, а скорее меньше, чем у неприятеля; любопытные сведения по этому предмету находим в письме сэра Джильберта Блэна (Sir Gilbert Blane):

«С трудом заставили мы французских офицеров поверить, что сообщенные нами адмиралу сведения о числе убитых и раненых были истинными; один из них даже резко спорил со мною, утверждая, что мы всегда публикуем ложные отчеты о наших потерях. Я тогда прошелся с ним по всем палубам корабля Formidable и обратил его внимание на число пробоин, а также на то, как мало пострадал такелаж, и спросил его, вероятно ли, чтобы такие незначительные повреждения сопровождались потерей более чем четырнадцати человек, убитых на нашем корабле, понесшем больший урон, чем все другие корабли флота, кроме Royal Oak и Monarch. Он признал, что наш огонь должен был быть более сильным и метким, чем их».

Остается, таким образом, мало сомнений в том, что Родней не воспользовался с достаточной энергией преимуществами своего флота после боя. Не ранее как через пять дней после него дивизия Гуда была послана к Сан-Доминго, где она и захватила в Монском проходе (Mona Passage) Juson и Caton, отделившихся до сражения и шедших к Французскому мысу. Эти два корабля и два маленьких судна с ними были единственными трофеями, взятыми после победы. При тех условиях, в которых вела войну Англия, описанное упущение Роднея кладет серьезное пятно на его военную репутацию и сильно влияет на определение его места в ряду удачливых адмиралов. Он спас на время Ямайку, но не воспользовался случаем разбить французский флот. Он, подобно де Грассу, близоруко предпочел погоню за непосредственным объектом заботам об общем военном положении и пренебрег тем фактором, который определял последнее.

Для оценки последствий этой небрежности и действительной нерешительности этого прославленного сражения мы должны забежать на год вперед и выслушать дебаты об условиях мира, состоявшиеся в парламенте в феврале 1783 г. Помимо многих соображений, высказывавшихся за и против условий, принятых тогдашним министерством, сущность спора состояла в том, оправдывались ли упомянутые условия военным и финансовым положением воюющих сторон, или для Англии лучше было продолжать войну, чем помириться со сделанными ею жертвами. Что касается финансового положения, то, вопреки мрачной картине, нарисованной защитниками мира, позволительно думать, что тогда было, вероятно, не более сомнений, чем теперь, относительно сравнительных ресурсов различных стран. Вопрос военного могущества был, в сущности, вопросом морского могущества. Министерство доказывало, что британский флот насчитывал не более сотни линейных кораблей, тогда как флоты Франции и Испании вместе насчитывали сто сорок кораблей, не говоря уже о Голландии.

«При такой бросающейся в глаза слабости, сравнительно с неприятелем, какие надежды на успех могли бы мы извлечь – из опыта ли последней кампании, или из нового распределения наших сил в той, которая должна была последовать? В Вест-Индии мы не могли бы противопоставить более сорока шести кораблей тем сорока, которые в день подписания мира стояли в Кадикской гавани с шестнадцатью тысячами войск на них, готовые к отплытию в ту часть света, где к ним присоединились бы двенадцать линейных кораблей из Гаваны и десять из Сан-Домннго…

…Разве мы не можем также с достаточным основанием предполагать, что кампания в Вест-Индии закончилась бы с потерей самой Ямайки, признанного объекта этих огромных вооружений?»[213]

Без сомнения, эти доводы принадлежат горячему стороннику мира и поэтому требуют больших поправок. Точность приведенных им сравнительных чисел отрицалась лордом Кеппелем, членом той же партии. Последний незадолго до того стоял во главе адмиралтейства и покинул этот пост, будучи не согласен с договором.[214] Английские дипломаты, так же как и моряки, должны были к тому времени научиться пренебрегать видимостью при оценке действительного могущества других наций. Несмотря на это, нельзя не видеть насколько отличалась бы оценка положения, и морального и материального, от упомянутой выше, если бы Родней пожал полные плоды победы, которой он был обязан более случаю, чем собственной заслуге, как ни неоспоримо велика она была.

Письмо, опубликованное в 1809 г., – анонимное, но заключающее веские доказательства того, что оно написано сэром Джильбертом Блэном, врачом флота, стоявшим близко к Роднею, который постоянно болел в течение своего последнего крейсерства, – утверждает, что адмирал «был невысокого мнения о своей победе 12 апреля 1782 г.». Он предпочел бы основать свою репутацию на комбинациях против де Гишена 17 апреля 1780 г. и «смотрел на эту возможность победить со слабейшим флотом офицера, считавшегося им лучшим из руководителей французских морских сил, как на такую, которая, если бы не непослушание его капитанов, могла бы принести ему бессмертную славу»[215]. Немногие исследователи будут колебаться в оценке заслуг Роднея в двух указанных случаях. Судьба, однако, определила, чтобы его слава зиждилась на сражении, которое своим блеском меньше всего было обязано его личным качествам, и не дала ему достигнуть успеха там, где он более всего заслуживал его. Главное событие его жизни, в котором соединились и действительная заслуга и удача, – уничтожение флота Лангера близ мыса С.-Винцента, – было почти предано забвению, а между тем оно потребовало проявления высочайших качеств моряка и достойно сравнения с преследованием Конфлана адмиралом Гауке[216].

В течение двух с половиной лет, которые прошли с тех пор, как Родней был назначен командующим флотом, он одержал несколько важных побед и, как было замечено, взял в плен французского, испанского и голландского адмиралов. «За это время он увеличил британский флот на двенадцать кораблей, отнятых им у неприятеля, и уничтожил еще пять; и что еще более отмечает его успехи, так это то, что, как тогда говорили, Ville de Paris был единственным первоклассным кораблем, который когда-либо был взят в плен и приведен в порт командиром какой-либо нации». Несмотря на заслуги Роднея, партийный дух, который был тогда силен в Англии и проник даже в армию и во флот, привел к отстранению[217] его от командования вслед за падением министерства лорда Норда (Lord North); его преемник – человек, незнакомый славе, уже отплыл, когда пришла весть о победе Роднея. При расстроенном положении дел Англии в то время эта весть возбудила крайнее ликование и заставила замолчать критические суждения о некоторых сторонах прежнего поведения адмирала. Народ не был теперь в критическом настроении, и при имевшихся тогда преувеличенных сведениях о полученных результатах никто не подумал о том, что была упущена возможность достигнуть результатов еще лучших. Это впечатление долго было господствующим. Даже еще в 1830 г., когда впервые было издано жизнеописание Роднея, утверждалось, «что французский флот был так сильно разбит и ослаблен победой 12 апреля, что не мог больше оспаривать у Великобритании господство на море». Это – нелепость, извинительная для 1782 г., но недостойная в условиях спокойного разбора дела в наше время. Благоприятными условиями мира Англия была обязана финансовым затруднениям Франции, а не унижению ее на море, и если имелось преувеличение в уверениях защитников мира, что Англия не смогла бы спасти Ямайку, то вероятно, что она не смогла бы возвратить силой оружия другие острова, уступленные ей обратно по мирному договору.

Память о де Грассе будет всегда связана с большими заслугами его перед Америкой. Его имя – скорее чем имя Рошамбо (Rochambeau) – напоминает о существенной помощи, оказанной Францией молодой республике, боровшейся за свое существование, как имя Лафайетта напоминает о моральной симпатии, которая пришлась так кстати. События его жизни после неудачного боя с Роднеем, закончившего его деятельную карьеру, не могут не представлять интереса, особенно для американских читателей.

После сдачи Ville de Paris де Грасс сопровождал английский флот и его призы на Ямайку, куда Родней удалился для исправления своих кораблей, явившись, таким образом, в качестве пленника на землю, которую намеревался завоевать. 19 мая он оставил остров, все еще в качестве пленника, для следования в Англию. Как морские офицеры, так и английский народ обходились с ним с оттенком того предупредительного и благосклонного внимания, какое легко проявляется в отношениях победителя к побежденному и которого, по крайней мере, его личная храбрость не была недостойна. Говорят, что в некоторых случаях он не отказывался показываться на балконе своих комнат в Лондоне, когда толпа требовала выхода доблестного француза. Это недостойное неумение оценить свое истинное положение естественно возбудило негодование его соотечественников, тем более что он был безжалостен и невоздержан в порицании поведения своих подчиненных в счастливый день 12 апреля.

«Он переносит свое несчастье, – писал сэр Джильберт Блэн, – с душевным спокойствием, сознавая, как он говорит, что исполнил свой долг… Он приписывает свою неудачу не сравнительной слабости своих сил, а гнусному бегству капитанов других кораблей, которым он дал сигнал о присоединении к нему и даже кричал им это, несмотря на что был покинут ими»[218].

Это был лейтмотив всех его высказываний. В письмах с английского флагманского корабля через день после боя он «обвинял большую часть своих капитанов в бедствиях этого дня. Одни не слушались его сигналов; другие, как капитаны кораблей Languedoc и Couronne, шедших впереди него и за ним, покинули его»[219]. Он, однако, не ограничился официальными донесениями и, будучи пленником в Лондоне, издал несколько брошюр на ту же тему, которые распространил по Европе. Правительство, естественно, думая, что офицер не может так позорить свою корпорацию без достаточных оснований, решилось начать следствие и неумолимо наказать всех виновных. Капитаны кораблей Languedoc и Couronne были посажены в тюрьму как только достигли Франции, и все бумаги, журналы и т. п., касающиеся этого дела, были собраны вместе. Принимая во внимание все эти обстоятельства, нечего удивляться, что по возвращении во Францию де Грасс, как он говорит, «не нашел никого, кто протянул бы ему руку»[220]. Не ранее как только в 1784 г. все обвиняемые и свидетели смогли явиться на заседание военного суда, но результатом его разбирательства было полное и самое широкое оправдание почти всех, кого обвинял де Грасс; промахи, признанные за немногими из них, определены были как заслуживающие снисхождения и лишь весьма легкого наказания. «Несмотря на то, – осторожно замечает один французский, писатель, – нельзя не сказать вместе с судом, что пленение адмирала, командующего тридцатью линейными кораблями, представляет историческое событие, которое вызывает сожаление целой нации»[221]. Что же касается ведения сражения адмиралом, то суд нашел, что опасность, угрожавшая Zélé утром 12 апреля, не была такова, чтобы оправдать столь продолжительный спуск под ветер, что поврежденный корабль был в полосе бриза, не охватывавшей расположения английского флота в пяти милях южнее, и что этот бриз позволил Zélé прийти в Басс-Терр к десяти часам утра; что бой не следовало начинать прежде, чем все корабли вошли в линию, и, наконец, что французскому флоту следовало построиться на одном галсе с английским, потому что, продолжая держать к югу, он входил в зону штилей и слабых ветров близ северной оконечности Доминики[222].

Де Грасс был совсем не удовлетворен постановлением суда и оказался до того неделикатным, что написал письмо морскому министру с протестом и требованием нового следствия. Министр, получив его протест, написал ему ответ от имени короля. Упомянув о памфлетах, так широко распространенных де Грассом и сообщавших сведения, находившиеся в полном противоречии с данными на суде показаниями свидетелей, он заключил свое письмо следующими вескими словами:

«Проигрыш сражения не может приписываться ошибке отдельных офицеров[223]. Из решения суда следует, что вы позволили себе повредить неосновательными обвинениями репутации нескольких офицеров для того, чтобы снять с себя ответственность за тот несчастный результат, извинение за который вы могли бы может быть найти в сравнительной слабости бывших в вашем распоряжении сил, в непостоянстве военного счастья и в обстоятельствах, от вас не зависевших. Его величество желает верить, что вы сделали все, что могли, для предотвращения неудач того дня, но он не может отнестись снисходительно к несправедливым обвинениям, возводимым вами на тех офицеров его флота, которые совершенно оправданы по суду. Его величество, недовольный вашим поведением в этом отношении, запрещает вам являться к нему. Я передаю его приказания с сожалением и присоединяю к ним свой вам совет удалиться при таких обстоятельствах в вашу провинцию».

Де Грасс умер в январе 1788 г. Его счастливый противник, награжденный пэрством и пенсией, прожил до 1792 г. Гуд был также сделан пэром и отличился в первый период войн Французской революции, возбудив восторженное восхищение Нельсона, служившего под его начальством; но резкая размолвка с адмиралтейством заставила его удалиться, прежде чем он успел свершить какой-либо новый блестящий подвиг. Он умер в 1816 г. в глубокой старости – девяноста двух лет от роду.

Глава XIV. Критический разбор морской войны 1778 г.

Война 1778 г. между Великобританией и домом Бурбонов, которая так неразрывно связана с американской революцией, имеет одну характерную особенность: она была чисто морскою войною. Союзные королевства заботливо воздерживались от вмешательства в континентальные дела, в которые Англия, согласно своей прежней политике, старалась втянуть их, и воюющие стороны приближались также к равенству на море, какое не имело места со времен Турвиля. Оспаривавшиеся пункты – цели, из-за которых была предпринята война или которые имелись в виду, – были большею частью расположены далеко от Европы; и ни один из них не находился на континенте, за единственным исключением Гибралтара, борьба за который, как лежавший на оконечности гористого и малодоступного полуострова и отделенного от нейтральных нации всей Францией и Испанией, никогда не угрожала вовлечь в дело другие страны, кроме непосредственно заинтересованных.

Таких условий не существовало ни в какой другой войне между восшествием на престол Людовика XIV и падением Наполеона. Правда, в царствование первого был период, когда французский флот превосходил и численно и по вооружению английский и голландский, но политика и претензии правителя были всегда направлены на континентальную экспансию, и его морская сила, покоясь на недостаточных основаниях, была эфемерна. В течение первых трех четвертей восемнадцатого столетия практически не было никаких препятствий для развития морской силы Англии; как ни велико было ее влияние на события того времени, отсутствие достойного соперника лишало ее операции поучительности в военном отношении. В последние войны Французской республики и Империи видимое равенство в численности флотов и в весе их залпа было иллюзорным вследствие деморализации французских офицеров и моряков, – по причинам, о которых нет здесь необходимости распространяться.

После нескольких лет мужественных, но бесплодных усилий потрясающее поражение при Трафальгаре показало миру профессиональную несостоятельность французского и испанского флотов, которая была уже подмечена ранее зорким глазом Нельсона и его сотоварищей-офицеров и на которую опиралась презрительная самоуверенность, характеризовавшая его поведение и до некоторой степени его тактику по отношению к ним. С того времени император «отвернулся от единственного поля сражения, на котором фортуна не была верна ему, и, решившись преследовать Англию не на морях, восстановил свой флот, не предоставляя ему никакого участия в борьбе, сделавшейся более жестокой, чем когда-либо… До последнего дня Империи он отказывался предоставить этому возрожденному флоту, полному усердия и самоуверенности случай помериться с неприятелем»[224]. Великобритания восстановила свое старое положение неоспоримой владычицы морей.

Изучающий морскую войну поэтому найдет особенный интерес в планах и методах сторон, участвовавших в великом конфликте, и особенно там, где они касаются общего ведения всей войны или каких-либо обширных и ясно определенных частей ее; в стратегической цели, которая придавала или, по крайней мере, должна была бы придавать последовательность их действиям, – от первого до последнего, – и в стратегических движениях, влиявших в хорошую или дурную сторону на более ограниченные периоды, которые могут быть названы морскими кампаниями. Ибо, если нельзя признать, что отдельные сражения совершенно лишены тактической поучительности даже и в наши дни, о чем уже говорилось выше, то несомненно верно, что, подобно всем тактическим системам, в истории они отжили свой век, и действительная польза от изучения их заключается скорее в умственной тренировке, приучающей к правильным приемам мышления, чем в доставлении образцов для прямого подражания. В противоположность этому, движения, которые предшествуют большим сражениям, как подготовка к ним, или которые благодаря искусным и энергичным комбинациям их достигают больших целей без действительного столкновения сторон, зависят от факторов более постоянных, чем оружие века, и поэтому заключают более долговечные принципы.

В войне, предпринятой для достижения какой-либо цели, даже если этой целью будет обладание определенной территорией или позицией, атака, направленная непосредственно против того места, которого домогаются с военной точки зрения, может и не быть лучшим средством для овладения им. Цель, к которой направлены военные операции, может, следовательно, не совпадать с целью, которую воюющее правительство ставит себе в данной войне, и получает название объекта. При критическом рассмотрении какой-либо войны необходимо сначала ясно обозначить цели, которые ставит себе каждая воюющая сторона; затем обсудить, обеспечивает ли избранный объект, в случае успеха, достижение намеченных целей, и, наконец, изучить достоинства или недостатки различных действий и движений, направленных к завладению объектом. Детальность такого исследования обусловливается размерами труда, какими задается его автор; но ясность дела обыкновенно выигрывает, если изложению подробностей предшествует общий очерк этого дела. Когда основные черты событий надлежащим образом обрисованы, то детали легко укладываются на свое место и связываются с ними. Здесь мы ограничимся подобным общим очерком, так как только эта задача соответствует намеченным размерам нашего труда.

Главными участниками войны 1778 г. были: с одной стороны – Великобритания, с другой стороны – дом Бурбонов, властвовавший в двух больших королевствах – Франции и Испании. Американские колонии, еще ранее начавшие неравную борьбу с метрополией, радостно приветствовали событие, столь важное для них; в то же время Голландия в 1780 г. была с умыслом вовлечена Англией в войну, из которой она ничего не могла выиграть и в которой должна была потерять все. Цель американцев была очень проста – освободить свою страну из-под власти англичан. Их бедность и недостаток морской силы, заключавшейся всего лишь в нескольких крейсерах, которые охотились за торговыми судами неприятеля, по необходимости ограничивали их усилия сухопутной войной, являвшейся действительно сильной диверсией в пользу союзников и средством истощения ресурсов Англии; последняя могла, однако, сразу же прекратить эту войну, отказавшись от борьбы. С другой стороны, Голландия, находясь в безопасности от вторжения с суши, выказывала главным образом желание выйти из войны с возможно меньшими потерями, через посредство союзных флотов.

Для Англии цель войны была также очень проста. Начав печальную распрю со своими наиболее многообещающими колониями, она дошла в этой ссоре до того, что ей стала угрожать потеря их. Чтобы сохранить над ними насильственную власть, когда добровольная связь ее с ними прекратилась, она взялась за оружие против них, и ее целью при этом было предотвращение разрыва в цепи тех заграничных ее владений, с которыми, в глазах того поколения, было неизбежно связано ее величие. Появление Франции и Испании в качестве деятельных сторонников интересов колонистов не изменило целей Англии, каковы бы ни были или могли быть изменения в объектах военных операций. Опасность потери континентальных колоний сильно возросла для нее со вступлением в ряды ее неприятелей упомянутых стран, принесшим с собою также и вскоре осуществившуюся частично угрозу потери других ценных иностранных ее владений. Англия в отношении целей войны находилась, таким образом, в строго оборонительном положении; она боялась потерять много и, в лучшем случае, надеялась только сохранить то, что имела. Вовлекая Голландию в войну, она, однако, достигла военного преимущества, ибо, не увеличивая силы ее противников, это открывало ее оружию доступ к нескольким важным, но плохо защищенным военным и коммерческим позициям.

Намерения и цели Франции и Испании были более сложны. К таким нравственным стимулам, как наследственная вражда и жажда мести за недавнее прошлое, без сомнения, сильно влиявшим на настроение народов этих королевств, во Франции прибавлялась также симпатия салонов и философов к борьбе колониста за свободу; но как ни сильно влияют сентиментальные побуждения на деятельность наций, только осязательные средства осуществления их допускают обсуждение и измерение. Франция могла желать возвратить свои североамериканские владения; но жившее тогда поколение колонистов слишком хорошо помнило о старых схватках, для того чтобы согласиться на удовлетворение подобных желаний по отношению к Канаде. Сильное наследственное недоверие к Франции, которое характеризовало американцев революционной эры, впоследствии затмевалось горячей благодарностью за ее действительную симпатию и помощь. Но в то время понимали и Франция чувствовала, что возобновление ею упомянутых претензии могло побудить народы одной расы, только недавно отшатнувшиеся друг от друга, к примирению путем уступок, которых сильная и дальновидная партия в Англии никогда не переставала требовать. Она поэтому не выказывала, а возможно и не имела стремления к этому объекту. Напротив, она формально отреклась от притязаний на какую-либо часть континента, которая находилась тогда или незадолго до того под властью британской короны; но она настаивала на свободе действий в завоевании и удержании за собою любых Вест-Индских островов, причем и все другие колонии Великобритании, разумеется, были также открыты ее нападениям. Главными целями, имевшимися в виду Францией, были, следовательно, английская Вест-Индия и тот контроль над Индией, который перешел в руки англичан, а также своевременное обеспечение независимости Соединенных Штатов, после того как им удастся произвести достаточную диверсию в ее пользу. При политике монопольной торговли, характеризовавшей то поколение, ожидали, что потеря Англией этих важных владении умалит коммерческое величие, на котором зиждилось ее благосостояние, и тем ослабит ее и усилит Францию. На самом деле борьба, которая должна была бы быть более сильною, являлась основным побуждением для Франции, все ее частные цели сводились к одной главной цели, которой они и подчинялись, – к достижению морского и политического превосходства над Англией.

Достижение перевеса над Англией, в соединении с Францией, было также целью одинаково обиженного, но менее энергичного королевства Испании; но в ее обидах и в тех целях, к которым она стремилась, было больше определенности, чем в более широких видах ее союзника. Хотя ни один испанец того времени уже не видел родного флага на Менорке, Гибралтаре и Ямайке, тем не менее течение времени не примирило гордой и упрямой нации с потерей этих пунктов; равным образом, со стороны американцев не было такой традиционной оппозиции к возобновлению испанского владычества во Флориде, как по отношению к вопросу о Канаде. Таковы были цели, преследовавшиеся обеими нациями, вмешательство которых изменило весь характер американской войны за независимость. Нет необходимости говорить, что не все они были открыто заявлены между причинами или предлогами для открытия враждебных действий; но прозорливое английское общественное мнение того времени справедливо заметило, что настоящие основания действий объединенных бурбонских дворов заключались в следующей краткой фразе французского манифеста: «Отомстить за обиды и положить конец узурпированному Англией тираническому владычеству над океаном, которое она стремится поддерживать». Короче говоря, что касается целей войны, то по отношению к ним союзники занимали наступательное положение, тогда как Англия была поставлена в оборонительное.

Тираническое владычество над морями, в котором не без оснований обвинялась Англия, опиралось на ее большую морскую силу – действительную или потенциальную; на ее торговлю и вооруженное судоходство; на ее коммерческие учреждения, колонии и морские базы во всех частях света. До этого времени ее рассеянные колонии были связаны с нею узами искренней преданности и еще более сильными побуждениями собственного интереса, обусловленными торговыми связями с метрополией и защитою ее сильного флота, постоянно находившегося в их водах. Теперь возмущение континентальных колоний разорвало цепь укрепленных портов, на которые опиралась ее морская сила, тогда как бесчисленные торговые интересы, связывавшие их с Вест-Индией, которым вредили последовавшие военные действия, уменьшали симпатии к метрополии также и на островах. Борьба велась не только за политическое владычество и торговые интересы, – она включала также и военный вопрос первостепенной важности: должна ли цепь морских станций, покрывающая один из берегов Атлантики, связывающая Канаду и Галифакс с Вест-Индией и опирающаяся на благоденствующее мореходное население, остаться в руках нации, которая пользовалась не имевшею прецедента морскою силою с постоянной и решительной агрессивностью, притом с непрерывным успехом?

В то время как Великобритания, таким образом, испытывала затруднения в удержании за собой морских баз, являвшихся оборонительным элементом ее морской силы, наступательному элементу этой силы – флоту – угрожал рост вооруженного судоходства Франции и Испании, военная организация и материальные элементы которого доведены были до равенства с флотом Англии, если даже не превзошли его, благодаря чему упомянутые королевства смело решились оспаривать ее притязания на море, которое она считала своей вотчиной. Момент был выбран удачно для нападения на ту великую державу, богатство которой, нажитое на море, было решительным фактором в европейских войнах прошлого столетия. Следующим вопросом был выбор пунктов атаки, важнейших объектов, на которые должны были быть направлены главные усилия нападающих, а также и второстепенных, которые должны были отвлечь и рассеять силы, предназначенные для обороны.

Один из мудрейших государственных людей Франции того времени, Тюрго (Turgot), считал, что для интересов последней полезнее, чтобы колонии не приобретали независимости. По его мнению, усмиренные путем истощения их сил, они стали бы бесполезными для могущества Англии; покоренные же без истощения, но через занятие военной силой важнейших пунктов их, они, вследствие необходимости оказания постоянного на них давления, представляли бы непрерывный источник слабости для метрополии. Хотя это мнение не получило перевеса в советах французского правительства, которое желало полной независимости Америки, оно заключало в себе элементы истины, не оставшиеся без влияния на политику войны. Если бы благо Соединенных Штатов, т. е. освобождение их, было главной целью войны, то континент сделался бы естественным театром ее, а его важнейшие, с военной точки зрения, пункты – главными объектами операций; но поскольку главной целью Франции было не благо Америки, а нанесение вреда Англии, то глубокая военная логика требовала, чтобы континентальная борьба только поддерживалась с достаточной энергией, но отнюдь не доводились до конца. Это была диверсия, шедшая не на пользу Франции и истощавшая Великобританию, притом она требовала только такой поддержки, которая позволила бы инсургентам продолжать сопротивление, к которому они все равно были вынуждены. Территория тринадцати колоний не была, следовательно, главным предметом действий Франции, тем не менее была она таковым для Испании.

Коммерческое значение английской Вест-Индии сделало ее весьма заманчивой для Франции, которая приспособлялась с особенной готовностью к социальным условиям этой страны, где ее колониальные владения уже тогда были обширны. Кроме двух лучших Малых Антильских островов, Гваделупы и Мартиники, все еще удерживаемых ею, она владела тогда С.-Лючией и западною половиной Гаити.

Она могла основательно надеяться присоединить к этому, путем успешной войны, бо́льшую часть английских Антильских островов и создать, таким образом, колониальную империю в тропиках; в то же время, хотя щепетильность Испании лишала ее видов на Ямайку, она могла рассчитывать на возвращение этого великолепного острова своему слабейшему союзнику. Но как бы ни желанны были для нее Малые Антильские острова как владения, а следовательно и как цели войны, обладание ими слишком сильно зависело от обладания морем, для того чтобы они могли быть сами по себе подходящими объектами военных операций. Французское правительство поэтому запрещало своим морским начальникам занимать даже те из них, которые они могли захватить. Они должны были только брать в плен гарнизоны, разрушать укрепления, а затем удаляться. В превосходных военных портах – Форт-Рояль на Мартинике, Французском мысе и в сильной союзной гавани Гаваны флот – достаточной величины – находил удобные, безопасные и удачно расположенные базы; что же касается ранней и серьезной потери С.-Лючии, то она должна быть приписана плохому руководству французским флотом и профессиональному искусству английского адмирала. В Вест-Индии соперничавшие державы, следовательно, были одинаково обеспечены береговыми базами; занятие еще других пунктов само по себе не могло увеличить их военного могущества, зависевшего от численности и качества флотов. Для безопасной оккупации таких пунктов необходимо было достигнуть морского превосходства, – не только местного, но и на главном театре войны. В противном случае оккупация была бы ненадежна, если только ее не осуществил бы отряд войск, настолько многочисленный, что издержки превысили бы выгоды от достижения этой цели. Ключом к положению в Вест-Индии были, таким образом, флоты, которые и сделались истинными объектами военных операций, тем более что настоящая военная польза от вест-индских портов в этой войне заключалась в значении их как промежуточных баз между Европою и континентом Америки, куда удалялись флоты, когда армии уходили на зимние квартиры. Никакая серьезная стратегическая операция против территориальных владений в Вест-Индии не была предпринята, за исключением захвата С.-Лючии англичанами и неудавшегося плана нападения на Ямайку в 1782 г.; равным образом никакая серьезная попытка против военных портов, как Барбадос или Форт-Рояль, не могла иметь, места до тех пор, пока не было обеспечено превосходство на море посредством ли сражения или удачного сосредоточения сил. Следует повторить еще раз, что ключом к положению был флот.

Влияние морской силы и военного флота на ход войны на континенте Америки было уже указано в мнениях Вашингтона и сэра Генри Клинтона, тогда как положение в Ост-Индии, рассматриваемой как самостоятельный театр войны, при разборе кампании Сюффрена обсуждалось так широко, что здесь необходимо только повторить, что все там зависело от контроля над морем посредством превосходной морской силы. Взятие Тринкомале, как ни важно оно было для французской эскадры, не имевшей другой базы, состоялось; подобно взятию С.-Лючии, внезапно и могло быть достигнуто либо поражением неприятельского флота, либо, как это и случилось, в отсутствие последнего. В Северной Америке и в Индии глубокая военная политика указывала на флот, как на истинный объект военных операций, от которого зависели также сообщения с метрополиями. Остается Европа, которую едва ли следует рассматривать подробно как отдельный театр войны, ибо ее отношение ко всеобщей войне гораздо более важно. Достаточно просто указать только на два пункта в Европе, переход которых в другие руки являлся целью войны, а именно на Гибралтар и Менорку, первый из которых, по настоянию Испании, сделался главным объектом действий союзников. Владение обоими этими пунктами зависело, очевидно, от контроля над морем.

В морской войне, как и во всех других, две вещи с самого начала имеют существенную важность: подходящая база на границе, – в данном случае на морском берегу, – откуда начинаются операции, и организованная военная сила, – в данном случае флот, – количественно и качественно соответствующая предположенным операциям. Если война, как в рассматриваемом примере, распространяется до отдаленных частей земного шара, то является необходимым обеспечить в каждом из последних порты для флота, которые служили бы второстепенными или вспомогательными базами местной войны. Между этими второстепенными и главными или отечественными базами должно быть установлено прочное сообщение, опирающееся на военный контроль над промежуточным морским пространством. Этот контроль должен поддерживаться флотом путем либо полного очищения моря от неприятельских крейсеров, что обеспечивает достаточно безопасное плавание кораблям своей нации, либо конвоирования соответствующими отрядами военных кораблей тендеров и транспортов, необходимых для поддержки отдаленных операций. Первый метод предусматривает сильное рассеяние национальной силы; второй – сосредоточение ее в той части моря, где находится конвой в данный момент. При принятии любого из этих методов коммуникации, без сомнения, будут усилены удержанием хороших гаваней, отнюдь не слишком многочисленных, но надлежащим образом расположенных вдоль путей и подобных, например, мысу Доброй Надежды и о-ву Св. Маврикия. Станции этого рода всегда были необходимы; но они вдвойне необходимы теперь, когда возобновление запаса топлива требуется еще чаще, чем возобновление провианта и других запасов в былые дни. Эти сочетания отечественных и заграничных баз и условия сообщений между ними могут быть названы стратегическими чертами общего военного положения, которыми, наряду с относительною силою враждебных флотов, должна определяться сущность операций. На каждом из трех театров войны – в Европе, Америке и Индии, рассматривавшихся в нашем изложении отдельно ради ясности его, контроль над морем считался решающим фактором, и враждебный флот поэтому определялся как истинный объект операций. Приложим же теперь предшествовавшие рассуждения ко всем театрам войны и посмотрим, оправдают ли они тот же вывод, и если оправдают, то какова должна была быть тогда сущность операций каждой стороны[225].

В Европе отечественные базы Великобритании с двумя главными арсеналами в Плимуте и Портсмуте находились на Английском канале. Базою союзных сил был Атлантический океан, главными военными портами на котором являлись Брест, Ферроль и Кадикс. За ними на Средиземном море были расположены верфи Тулона и Картахены, которым противостояла английская станция Порт-Маон на Менорке. Последнюю, однако, можно совсем не принимать в расчет, как обреченную на оборонительную роль в течение войны, поскольку британский флот не был в состоянии выделить какую-либо эскадру в Средиземное море. Напротив, Гибралтар по своему положению мог с успехом следить за посылкой отрядов или подкреплений, если на него базировались достаточные для этого морские силы. На деле обстояло иначе; британский европейский флот был привязан к Каналу, т. е. к обороне метрополии, только изредка посещая Скалу для конвоирования тендеров с запасами, необходимыми для гарнизона. Была, однако, разница в ролях Порт-Маона и Гибралтара. Первый, не имея в то время никакого значения, не привлекал внимания союзников до последнего периода войны, в течение которого он был взят ими после шестимесячной осады, тогда как последний, считавшийся пунктом первой важности, занимал с самого начала весьма значительную часть союзных наступательных сил и, таким образом, производил ценную диверсию в пользу Великобритании. К этому обзору главных черт естественного стратегического положения в Европе уместно прибавить замечание, что та помощь союзным флотам, которую могла бы послать Голландия, имела бы совсем необеспеченную линию сообщения, так как она принуждена была бы пройти мимо английской базы на Канале. В действительности, как мы знаем, такая помощь и не была оказана.

В Северной Америке местными базами войны в самом ее начале были Нью-Йорк, Наррагансеттская бухта и Бостон. Двумя первыми владели тогда англичане, и они были самыми важными станциями на континенте по своему положению, по легкости обороны и по своим средствам. Бостон перешел в руки американцев и поэтому был в распоряжении союзников. Вследствие направления, данного войне перенесением активных операций англичан в Южные Штаты в 1779 г., Бостон оказался вне главного театра их и сделался, по своему положению, неважным с военной точки зрения; но если бы был принят план изоляции Новой Англии путем занятия линии Гудзона и озера Шамплэн и сосредоточения военных усилий на Востоке, то, как это легко видеть, все три названных порта получили бы решительное значение для исхода войны. Находившиеся к югу от Нью-Йорка бухты Делавэр и Чезапик, без сомнения, представляли соблазнительные объекты морских операций; но ширина входов, недостаток удобных и легко обороняемых пунктов для морских баз, широкое рассеяние сухопутных сил, обусловленное попыткою удержать столь много пунктов, и нездоровый характер местности в течение значительной части года – устраняли возможность отведения им главной роли в плане первых кампаний. Нет необходимости поэтому включать их в местные базы войны. На крайний юг англичане были увлечены ignis fatuus ожидаемой поддержкой со стороны народа. Они не сумели понять, что даже, если бы большинство тамошнего населения предпочитало спокойствие свободе, то это самое настроение помешало бы ему восстать против революционного правительства, которое, по теории англичан, угнетало их; тем не менее только такое восстание могло обеспечить успех этого отдаленного и по своему концу в высшей степени несчастливого предприятия. Базою для ведения операций на этом местном театре войны был Чарлстон, который перешел в руки англичан в мае месяце 1780 г., через восемнадцать месяцев после того, как первая экспедиция высадилась в Георгии.

Главные местные базы войны в Вест-Индии уже известны читателям из предыдущего. Ими были для англичан Барбадос, С.-Лючиа и, в меньшей степени, Антигуа. В тысяче миль под ветром находился большой остров Ямайка с верфью в Кингстоне, обладавшей большими естественными возможностями. Союзники владели перворазрядными базами – Форт-Роялем на Мартинике и Гаваной и второразрядными – Гваделупой и Французским мысом. Доминирующим фактором стратегического положения в те дни, не лишенным значения и в наше время, был пассат с сопровождающим его течением. Плавание на ветер против этих препятствий было длительным и серьезным предприятием даже для отдельных кораблей, а тем более для больших отрядов их. Вследствие этого флоты направлялись к западным островам неохотно или будучи уверены что неприятель взял то же самое направление, – как Родней отправился к Ямайке после сражения при островах Святых, зная, что французский флот должен был уйти к Французскому мысу. Указанное направление ветров делало Наветренные или восточные острова важными пунктами на естественных путях сообщения между Европою и Америкою, а равно и местными базами морской войны и привязывало к ним флоты. Отсюда следовало также и то, что между двумя театрами операций, континентом и Малыми Антильскими островами, была расположена широкая центральная область, в которой более или менее большие военные операции могли вестись безопасно лишь воюющею стороною, обладавшею большим превосходством на море, или же при условии завоевания решительного преимущества на одном фланге. В 1762 г. когда Англия владела всеми Наветренными островами, при неоспоримом превосходстве на море, она атаковала безопасно для себя Гавану и захватила ее; но в 1779–1782 гг. французская морская сила в Америке и владения французов в группе Наветренных островов практически уравновешивали ее силу, давая гаванским испанцам возможность преследовать свои планы против Пенсаколы и Багамских островов в вышеупомянутой центральной области[226].

Посты, подобные Мартинике и С.-Лючии, имели поэтому для настоящей войны большое стратегическое преимущество перед Ямайкой, Гаваной и другими островами, лежавшими под ветром. Первые острова командовали последними в силу своего положения, благодаря которому плавание на запад могло быть осуществлена значительно быстрее, чем обратное. Это преимущество разделялось также большею частью из островов, известных под именем Малых Антильских; но небольшой остров Барбадос, будучи на ветре относительно всех остальных, обладал еще особенными преимуществами не только для наступательных действий, но также и потому, что он был защищен трудностью доступа к нему больших флотов даже из такого близкого порта, как Форт-Рояль. Читатели припомнят, что экспедиция, высадившаяся первоначально на острове С.-Киттса, предназначалась против Барбадоса, но не могла достигнуть его из-за сильных пассатных ветров. Таким образом, Барбадос, в условиях того времени, был особенно приспособлен для того, чтобы служить англичанам местной базою и складом во время войны, так же как убежищем на линии сообщений с Ямайкой, Флоридой и даже Северной Америкой; в то же время остров С.-Лючиа, в 100 милях под ветром, удерживался как аванпост для флота, откуда последний мог следить за неприятелем в Форт-Рояле.

В Индии политические условия неизбежно указывали на восточный, Коромандельский, берег, как на театр операций. Тринкомале, на близлежащем Цейлоне, хотя и был нездоровым местом, представлял превосходную и удобозащищаемую гавань и потому имел первоклассное стратегическое значение; все другие якорные стоянки по берегу были только открытыми рейдами. В силу этого обстоятельства пассаты или муссоны в этой стране имели также и стратегическое значение. С осеннего до весеннего равноденствия ветер постоянно дует с NO, по временам с большою силою, вызывая сильный прибой у берега и делая высадку затруднительной; но в течение летних месяцев господствует юго-западный ветер; при сравнительно спокойном море и хорошей погоде. «Перемена муссона» в сентябре и октябре часто сопровождается сильными ураганами. Активные операции или даже пребывание у берега были поэтому неблагоразумны с этого времени до конца северо-восточного муссона. Вопрос о порте, куда мог бы удаляться флот на это время, стоял весьма остро. Тринкомале был единственным подходящим для этой цели портом, и его исключительное стратегическое значение еще увеличивалось тем, что в хорошее время года он был наветренным по отношению к главному театру военных действий. Английская гавань Бомбей, на западном берегу, была слишком отдалена от этого театра, чтобы считаться местной базою, и скорее принадлежит, подобно французским островам Св. Маврикия и Бурбон, к категории станций на линии сообщения с метрополией.

Таковы были главные опорные пункты или базы воюющих наций – отечественные и заграничные. Относительно последних, говоря вообще, должно заметить, что они страдали недостатком в средствах, – важный элемент стратегического значения. Предметы морского и военного вооружения, а в значительной мере и провиант для судов, должны были доставляться туда из метрополии. Бостон, окруженный благоденствовавшим, дружеским населением, представлял, может быть, исключение из этого правила, так же как и Гавана, – в то время важный морской арсенал, где строилось много кораблей; но эти пункты были далеки от главных театров войны. На Нью-Йорк и бухту Наррагансетт американцы производили слишком сильное давление, чтобы ресурсы соседних с ними районов могли представлять серьезное значение, тогда как отдаленные порты Ост– и Вест-Индии всецело зависели от метрополии. Отсюда стратегический вопрос о коммуникационных линиях получал еще большую важность. Перехватить большой конвой тендеров было только второстепенною операцией, по сравнению с уничтожением какого-либо отряда военных кораблей, тогда как защита их главными силами или умение их уйти от поисков неприятеля зависели от искусства морских командиров в распределении военных кораблей и эскадр между множеством объектов, требовавших внимания. Искусство Кемпенфельдта и нераспорядительность де Гишена в Северной Атлантике, вместе со штормовым ветром, серьезно затруднили действия де Грасса в Вест-Индии. Подобный же вред, вызванный захватом малых конвоев в Атлантике, был нанесен Сюффрену в Индийских морях; последний, однако, немедленно возместил себе эти потери и, со своей стороны, сильно беспокоил своих противников успешными крейсерскими набегами на английские тендера.

Таким образом, флоты, которые только и могли поддерживать или пресекать эти живительные потоки, имели такое же значение для общего хода всей войны, какое они имели, как уже отмечалось, для отдельных театров ее. Они представляли собой звенья, связывавшие все в одно целое, и поэтому мы на них указали, как на достойные объекты для действий обеих воюющих сторон.

Расстояние между Европой и Америкой не было таково, чтобы сделать промежуточные порты снабжения абсолютно необходимыми, тогда как при возникновении затруднения от какой-либо непредвиденной причины было всегда возможно, за исключением случая встречи с неприятелем, возвратиться в Европу или зайти в дружественный порт в Вест-Индии. Иначе обстояло дело с длительным путешествием в Индию через мыс Доброй Надежды. Плавание Бикертона, оставившего Англию с конвоем в феврале и достигшего Бомбея в сентябре, считалось успешным, тогда как горячий Сюффрен, отплыв в марте, в тот же промежуток времени достиг о-ва Св. Маврикия, откуда переход до Мадраса требовал еще двух месяцев. Такое продолжительное путешествие редко могло совершаться без остановок для пополнения запасов воды и свежего провианта, а часто даже для такого ремонта, который требовал спокойной гавани, хотя бы корабельные запасы и содержали необходимый материал. Совершенная коммуникационная линия требовала, как было сказано, чтобы на ее протяжении находилось несколько таких гаваней, расположенных через соответствующие промежутки, хорошо защищенных и обильно снабженных, – таких, какими владеет Англия в настоящее время на некоторых из ее главных торговых путей (это приобретения ее прежних войн). В войне 1778 г. ни одна из воюющих сторон не имела таких портов на этом пути до тех пор, пока, со вступлением Голландии в войну, мыс Доброй Надежды не был отдан ею в распоряжение французов и надлежащим образом укреплен Сюффреном. Эта гавань, остров Св. Маврикия на середине пути и Тринкомале на отдаленном конце его достаточно прочно обеспечивали сообщения союзников с Францией. Англия же, хотя и имея тогда остров Св. Елены, зависела в Атлантике, в деле снабжения и ремонта своих отправляющихся в Индию эскадр и конвоев, от дружественного нейтралитета Португалии, владения которой включали Мадейру, острова Зеленого Мыса и бразильские порты. Этот нейтралитет был, на самом деле, слабой опорой для обороны, как показала битва между Джонстоном и Сюффреном у Зеленого Мыса; но на этом пути было несколько подходящих для стоянок и флота мест, и поскольку враг не мог знать, которое из них занято, – и занято ли вообще хоть одно, – то это неведение само по себе представляло немалое обеспечение, если только командующий флотом не полагался на него до полного пренебрежения надлежащим распоряжением своих собственных сил, как сделал это Джонстон в Порто-Прайя. В самом деле, при медленности и ненадежности, характеризовавших тогда передачу известий от одного пункта к другому, сомнение в том, где следует искать неприятеля, было бо́льшим препятствием для наступательных предприятий, чем часто слабые средства обороны колониального порта.

Такое сочетание полезных гаваней и условий сообщения между ними составляет, как уже было сказано, главные стратегические черты положения. Флот, как организованная сила, связывающая все в одно целое, представлялся главным объектом военных операций. Теперь следует еще сказать о способах поражения намеченного объекта – о ведении самой войны[227].

Прежде чем сделать это, следует коротко упомянуть об одном особенном условии моря, имеющем значение для последующего, а именно о затруднительности получения информации. Армии проходят через страны, более или менее обитаемые оседлым населением, и оставляют за собою следы своего похода. Флоты проходят через пустыни, где странники лишь показываются, но не остаются, и когда воды вновь смыкаются за ними, то разве только случайно упавшая с палубы вещь может выдать прохождение корабля, да и то ничего не говоря об его курсе. Судно, встреченное преследователем, может ничего не знать о преследуемом корабле, который тем не менее прошел через пункт этой встречи за несколько дней или даже часов до нее. За последнее время тщательное изучение ветров и течений океана определило некоторые пути, которыми преимущественно перед другими должен обычно пользоваться осторожный моряк и которые дают возможность делать некоторые предположения об его движении; но в 1778 г. данные для этого не были еще собраны; да если бы и были, то кратчайший путь мог быть часто заменен одним из многих возможных, чтобы избежать преследований и засад. В такой игре в жмурки преимущество всегда за преследуемым, и важность надзора за выходами в море из неприятельской страны, важность задержания неприятеля, прежде чем он скроется в безмолвной пустыне, – очевидна. Если по какой-либо причине такой надзор невозможен, то лучшее, что можно предпринять затем, – это, не пытаясь стеречь неприятеля на путях, которые он может миновать, прийти первому к месту его назначения и ожидать его там; но это требует знания его намерений, что не всегда может быть достижимо. Действия Сюффрена против Джонстона стратегически были вполне правильны как в его атаке при Порто-Прайя, так и в той поспешности, с какою он стремился к месту их общего назначения, тогда как две неудачи Роднея перехватить конвои, следовавшие в Мартинику в 1780 и 1782 гг., – хотя он и был извещен о выходе их туда, – показывают трудность успеха при ожидании неприятеля на пути, даже когда пункт назначения его известен.

Для каждой морской экспедиции только два пункта точно определены – пункт отправления и пункт прибытия. Последний может быть неизвестен неприятелю, но до момента отплытия его присутствие известной силы в порту и указания об ее предстоящем выходе в море могут быть приняты за данные определенные. Помешать отплытию, может быть, чрезвычайно важно для каждой из воюющих сторон, но это особенно и во всех случаях необходимо для обороняющегося, потому что для него не всегда возможно узнать, которому именно из многих пунктов, открытых нападению, таковое угрожает, тогда как наступающий идет с полной уверенностью прямо к своей цели, если он может обмануть своего противника. Важность блокирования такой экспедиции делается еще более очевидной в случае, если она разделена между двумя или более портами, – условие, которое легко может иметь место, когда средства одной верфи недостаточны для снаряжения требуемого числа кораблей за предоставленный срок; или когда, как в рассматриваемой войне, союзные силы выставляют отдельные контингенты. Предотвращение соединения последних есть дело первой необходимости, и нигде оно не может быть исполнено так надежно, как близ портов, откуда должны отплыть один из них или оба. Оборона, по самому названию своему, предполагает меньшую силу, и поэтому на ней лежит, так сказать, большое обязательство воспользоваться таким источником слабости, как разделение силы неприятеля. Родней, стерегущий в 1782 г. при С.-Лючиа французские силы на Мартинике для предупреждения соединения его с испанцами у Французского мыса, дает пример правильного стратегического положения; и если бы острова были так расположены, что позволили бы ему поместиться между французами и пунктом их назначения, вместо того чтобы быть в тылу у них, то ничего лучшего нельзя бы было придумать. В действительности он сделал лучшее, что было возможно при тех обстоятельствах.

Оборона, будучи сама по себе слабее наступления, не может пытаться блокировать все порты, где лежат отряды неприятеля, не пожертвовав своей целью, поскольку в этом случае она может противопоставить каждому отряду лишь более слабое подразделение. Поступить же так было бы равносильно пренебрежению основными принципами войны. Если обороняющийся справедливо отказывается от этого и решает сосредоточить превосходные силы перед одним или двумя пунктами, то для него является необходимость решить, на котором из них следует остановиться для этой цели и которым пренебречь, – вопрос, обнимающий всю политику войны после полного уяснения главных условий, – военных, моральных и экономических в каждой области.

В 1778 г. оборонительное положение было занято англичанами по необходимости. Английские морские власти предшествовавшей эры, при Гауке и его современниках, принимали за правило, чтобы британский флот был численно равен соединенным флотам королевств Бурбонов, – условие, которое при лучшем качестве личного состава и более многочисленном морском населении страны, из которого последний можно было черпать, давало Англии действительное превосходство в силе. Эта предосторожность, однако, не соблюдалась в течение последних лет перед изучаемою войною. Для нас не имеет значения, вызвано ли это упущение несостоятельностью министерства, обвинявшегося в этом его противниками, или неуместной экономией, часто практикующейся при представительном образе правления во время мира. Остается фактом, что, несмотря на незначительную вероятность соединения Франции и Испании в войне, английский флот был малочисленнее флота союзников. В том же, что мы назвали стратегическими чертами положения, – в отечественных базах и во второстепенных базах за границей – преимущество, в целом, было на стороне Англии. Ее позиции, если не были сильнее сами по себе, то были, по крайней мере, лучше расположены в географическом отношении для достижения стратегических целей; но если взять второй необходимый для войны элемент, организованную военную силу или флот, пригодный для наступательных операций, то Англия допустила его стать слабее противника. Поэтому ей оставалось только употребить свою слабейшую силу с таким искусством и энергией, чтобы разрушить планы неприятеля, – выходя в море раньше него, искусно выбирая позиции, предупреждая его комбинации большей быстротой движения, тревожа сообщения с намеченными им объектами и встречая главные отряды неприятеля превосходными силами.

Достаточно ясно, что ведение этой войны везде, кроме континента Америки, опиралось на метрополии и на свободное сообщение между ними. Окончательный разгар американцев не прямыми военными усилиями, а через истощение их, также был бы возможен, если бы союзники их не помешали Англии задушить их торговлю и промышленность со своей подавляющей морской силой. Эту силу она могла бы употребить для названной цели, только избавившись от давления союзных флотов; а это избавление было бы достигнуто, если бы она могла получить над ними решительный перевес, не только материальный, но и моральный, какой имела двадцать лет спустя В таком случае союзные дворы, финансовая слабость которых была хорошо известна, должны были бы прекратить борьбу, в которой их главный план – низведение Англии на положение второразрядной державы – был бы уже разрушен. Однако такого перевеса Англия могла бы достигнуть только давая сражения; показывая что, несмотря на численное неравенство, искусство ее моряков и ее богатые ресурсы дают возможность ее правительству через мудрое использование этих сил обеспечивать фактическое превосходство над противником в решающих пунктах театра войны. Но подобный успех был невозможен, когда линейные флоты рассеивались по всему свету, что давало противнику возможность разбивать их по частям, в то время как они старались защитить все открытые нападению пункты разбросанной империи.

Ключ к положению был в Европе, и именно в неприятельских верфях. Если Англия была не в состоянии возбудить континентальную войну против Франции, то единственною надеждою для нее было искать и поразить неприятельский флот. Нигде его нельзя было так легко найти, как в его собственных отечественных портах; нигде его нельзя было так легко встретить, как непосредственно по выходе из них. Это определило политику Англии в наполеоновские войны, когда моральное превосходство ее флота так упрочилось, что она отважилась противопоставить слабейшие силы опасностям моря, соединившимся с более многочисленными и хорошо снабженными кораблями, спокойно стоявшими на внутренних рейдах. Становясь лицом к лицу с этим двойным риском, она приобретала и двойное преимущество: держа неприятеля под своим наблюдением и подрывая его боеспособность легкой портовой жизнью, тогда как ее офицеры и моряки настолько закалялись суровым крейсерством, что всегда были готовы откликнуться на любой призыв к их энергии. «Мы не имеем причины, – объявил адмирал Вильнев в 1805 г., вторя словам императора, – бояться появления английской эскадры. Ее 74-пушечные корабли не имеют и пятисот человек на палубе; они истощены двухлетним крейсерством»[228]. Месяц спустя он писал: «Тулонская эскадра выглядела в гавани весьма изящно; матросы были хорошо одеты и хорошо обучены; но как только начался шторм, все переменилось. Мы не приучены к штормам»[229]. «Император, говорил Нельсон, – узнает теперь, если только императоры способны выслушивать правду, что его флот теряет больше за одну ночь, чем наш за целый год… Эти господа не привыкли к ураганам, с которыми мы боролись в течение двадцати одного месяца, не потеряв ни одной мачты или реи»[230]. Следует, однако, признать, что как для людей, так и для кораблей напряжение было ужасным, и что многие английские офицеры находили в износе судов аргумент против оставления их флотов в море близ берегов неприятеля. «Каждый из пережитых нами штормов, – писал Коллингвуд, – уменьшает безопасность страны. Последнее крейсерство вывело из строя пять больших кораблей и недавно еще два; некоторые из них должны быть введены в док». «За эти два месяца я едва ли знал, что такое спокойная ночь, – писал он снова, – это непрерывное крейсерство, кажется, выше сил человеческих. Кальдер утомился и бродил как тень, совершенно надломленный, и мне сказали, что Грэвз немногим лучше»[231]. Высокое профессиональное мнение лорда Гоу было также противно этой практике.

Кроме истощения людей и повреждения кораблей, блокада имеет еще ту дурную сторону, что – как бы строга она ни была – нельзя поручиться, что она безусловно остановит выход из гавани флота неприятеля: Вильнев вышел из Тулона, Миссиеси из Рошфора. «Я стерегу здесь французскую эскадру в Рошфоре, – писал Коллингвуд, – но чувствую, что невозможно воспрепятствовать ее отплытию; тем не менее, если она проскользнет мимо меня, я буду чрезвычайно огорчен… Единственно, что может помешать ей, это случайная встреча с нами, так как она не знает точно, где мы»[232].

Несмотря на все, англичане вынесли напряжение. Их флоты опоясывали берега Франции и Испании; потери восполнялись, корабли чинились; когда один офицер выбывал вследствие болезни или смерти со своего поста, другой заступал на его место. Строгая блокада Бреста разрушила комбинацию императора; бдительность Нельсона, вопреки необыкновенному стечению затруднений, преследовала Тулонский флот с момента его отплытия и в течение всего плавания через Атлантический океан и назад к берегам Европы. Это было задолго до столкновения противников, прежде чем стратегия отступила в сторону и тактика завершила борьбу при Трафальгаре; но шаг за шагом, пункт за пунктом грубые, но дисциплинированные моряки, старые и много потерпевшие, но хорошо управлявшиеся корабли сковывали каждое движение своих непривычных противников. Расположенные в достаточном количестве перед каждым арсеналом неприятеля и связанные цепью малых судов они хотя и не всегда, могли помешать тому или иному рейду в целом, сумели сорвать все задуманные большие комбинации эскадр неприятеля.

Корабли 1805 г. были, в существенных чертах, такими же, как и в 1780 г. Без сомнения, в них имелись прогресс и улучшения, но перемены были количественные, а не качественные. Притом флоты эпохи отдаленной от рассматриваемого периода двадцатью годами, под начальством Гауке и его товарищей, отваживались зимовать в Бискайском заливе. «В корреспонденции Гауке нет, – говорит его биограф, – ни малейшего указания на то, чтобы он сам сомневался, хотя на момент, не только в возможности, но и в обязательности для него держаться в море даже при зимних штормах, равно как и в том что он «сумеет обделать это дело»[233]. Если возразят на это, что состояние французского флота в годы американской революционной войны было лучше, свойства и профессиональная подготовка его офицеров выше, чем в дни Гауке и Нельсона, то с этим должно согласиться; все же для адмиралтейства не мог оставаться долго неизвестным тот факт, что число таких офицеров было настолько недостаточно, что это серьезно отражалось на палубной службе, а нехватка матросов была так велика, что вызывала необходимость пополнения команд солдатами. Что касается личного состава испанского флота, то нет основания считать его лучшим, чем он был пятнадцать лет спустя, когда Нельсон, говоря о передаче Испанией некоторых кораблей Франции, сказал: «Я уверен, что они переданы без команды (испанской), так как это явилось бы наилучшим способом снова потерять их».

В действительности, однако, слишком очевидно, чтобы стоило распространяться в доказательствах, что для более слабой стороны самым надежным средством нейтрализации неприятельских кораблей было блокировать их в их гаванях и сразиться с ними, если они выйдут в море. Единственное серьезное препятствие к этому в Европе представляла жестокость ветров у берегов Франции и Испании – в особенности в длинные зимние ночи. Это влекло за собою не только риск непосредственно бедствия, которое крепкие и хорошо управлявшиеся корабли еще могли большею частью предотвратить, но и постоянное напряжение, которое не могло быть предотвращено никаким искусством и которое, поэтому требовало большего резерва кораблей для замены отсылавшихся на родину для ремонта или для предоставления отдыха командам.

Задача была бы значительно упрощена, если бы блокирующий флот мог найти удобную якорную стоянку на фланге пути, который должен был избрать неприятель, подобно тому как Нельсон в 1804 и 1805 гг. пользовался Маддаленской бухтой в Сардинии, когда стерег Тулонский флот, – шаг, на который он был вынужден, в частности и исключительно, плохим состоянием многих из его кораблей. Так, сэр Джэмс Сомарез (James Saumarez) в 1800 г. пользовался Дуарненезской бухтой на французском берегу, всего лишь в пяти милях от Бреста, где корабли его эскадры, блокировавшей этот порт, отстаивались на якоре в бурную погоду. Положение Плимута и Торбэя не может считаться совершенно удовлетворительным с этой точки зрения, так как они не лежат, подобно Маддаленской бухте, на фланге пути неприятеля, а находятся, скорее, в тылу его. Несмотря на это, Гауке доказал, что быстрота и хорошее управление флотом могут справиться с этим недостатком, как впоследствии показал и Родней на своей менее подверженной бурям станции.

Если взять войну 1778 г. во всей ее совокупности, то можно сказать, что английское министерство держало в Америке, Вест– и Ост-Индии эскадры, равные неприятельским. В отдельные периоды это бывало и не так; но, вообще говоря, при распределении кораблей это условие соблюдалось. В Европе же было наоборот, и, как необходимое следствие такой политики, английский флот был слабее эскадр, находившихся во французских и испанских портах. Английский флот поэтому мог вести наступательные операции только с большой осторожностью, да и то лишь, когда ему удавалось встречать враждебные силы по частям; и даже в таком случае дорого стоящая победа, если только она не была очень решительна, была сопряжена с большим риском вследствие временного вывода из строя сражавшихся кораблей. Отсюда следовало, что английский отечественный флот (или флот Канала), от которого зависели также сообщения с Гибралтаром и Средиземным морем, очень бережно подвергался риску борьбы как с непогодой, так и с неприятелем и ограничивался обороной своего побережья операциями на коммуникациях противника.

Индия была так далека, что невозможно возражать против проводившейся там политики. Посылавшиеся туда корабли оставались там и их нельзя было ни поддерживать подкреплениями, ни отзывать для каких-нибудь срочных надобностей. Этот театр воины был самостоятельным. Но Европа, Северная Америка и Вест-Индия должны были бы рассматриваться как один большой театр войны, на всем пространстве которого события взаимно зависели друг от друга и различные части которого были тесно связаны отношениями большей или меньшей важности, коим следовало уделять должное внимание.

Признавая, что флоты, как охранители сообщений, были решающими факторами в войне и что источник жизни как флотов, так и тех потоков снабжения, которые называются коммуникационными линиями, находился в метрополиях и там сосредоточивался в главных арсеналах – следует принять два положения, первое, что главные усилия державы, занимавшей оборонительное положение, т. е. Великобритании, должны были бы сосредоточиться против этих арсеналов; и второе – что ради такого сосредоточения не следовало чрезмерно растягивать внешние коммуникации, дабы численность отрядов, выделенных для охраны их, не превышала необходимого минимума. С последним соображением тесно связано обязательство усиления путем укрепления или другими какими-либо средствами жизненно важных пунктов, к которым вели эти коммуникации, с тем чтобы оборона этих пунктов никоим образом не опиралась на флот, и чтобы они зависели от него только в вопросе снабжения и подвоза подкреплений, и то лишь через значительные промежутки времени. Гибралтар, например, совершенно удовлетворял этим условиям, будучи почти неприступным и имея склады запасов на весьма продолжительное время.

Если сказанное справедливо, то диспозиции Англии на американском континенте были весьма ошибочны. Владея Канадой с Галифаксом, Нью-Йорком и Наррагансеттской бухтой и контролируя линию Гудзона, они могли изолировать большую может быть, решающую часть территории инсургентов. Нью-Йорк и бухта Маррагансетт могли бы быть сделаны неприступными для французского флота того времени, что обеспечило бы безопасность гарнизонов от атак с моря и уменьшило бы работу флота; последний же смог бы найти в них безопасное убежище, в случае если бы неприятельская сила ускользнула из-под надзора английских эскадр над европейскими арсеналами и появилась бы у этих берегов. Вместо того эти два порта были оставлены без достаточных укреплении и пали бы перед Нельсоном или Фаррагутом, тогда как нью-йоркская армия быта дважды разделяема – один раз для действия в Чезапике, а другой – в Георгии, причем в обоих случаях ни одна из отдельных частей ее не была достаточно сильна для предназначавшейся ей задачи. Обладание морем в этих случаях позволило неприятелю стать между разделенными частями английской армии, тогда как последняя, даже не разделенная, не была в состоянии проложить себе силою дорогу через это промежуточное пространство. Так как сообщение между двумя частями армии опиралось всецело на море, то обязанности флота увеличивались с удлинением коммуникационных линий. Необходимость защиты морских портов и удлиненные коммуникации соединились, таким образом, для увеличения морских отрядов в Америке и для соответственного ослабления морской силы в решающих пунктах Европы. Таким же образом прямым последствием южной экспедиции было поспешное оставление Наррагансеттской бухты, когда д’Эстен появился у берега в 1779 г., потому что Клинтон не имел достаточно сил для одновременной защиты и ее и Нью-Йорка[234].

В Вест-Индии задача английского правительства состояла не в подчинении восставшей страны, а в удержании многочисленных мелких, но плодородных островов, сохранении власти нал ними и обеспечении возможно большей свободы их торговли от посягательств неприятеля. Нет нужды повторять, что это требовало преобладания в море как над флотами неприятеля, так и над отдельными крейсерами – рейдерами, как их теперь называют. Так как никакая бдительность не могла привязать их всех к своим портам, то Вест-Индские воды должны были патрулироваться британскими фрегатами и меньшими судами; но для Англии наверно было бы лучше совсем не допускать туда французского флота, чем удерживать его на месте своим флотом, который был только равен по силе а нередко оказывался даже слабее. Англия, вынужденная занять оборонительное положение и будучи, таким образом, слабее всегда была под угрозой потерь. Она действительно потеряла один за другим от неожиданных атак большинство островов, и в разное время флот ее бывал заперт в своих портах под прикрытием батареи, а неприятель, когда находил себя слабее, мог спокойно ожидать подкреплений, зная, что ему нечего опасаться[235].

Это затруднение ощущалось не только в Вест-Индии. Близость островов к американскому континенту всегда допускала возможность для наступающей стороны соединить свои флоты, находившиеся в двух районах, прежде чем обороняющаяся сторона проникнет в ее намерения; и хотя такие соединения находились до некоторой степени в зависимости от хорошо понятых условий погоды и времен года, тем не менее события 1780 и 1781 гг. показывают, что это обстоятельство смущало способнейшего английского адмирала, диспозиции которого, хотя и ошибочные, только отражали неясность его представлений о комбинациях неприятеля. Если к этому затруднению, присущему обороняющейся стороне во всех случаях, придать заботу о большой британской торговле, на которую опиралось главным образом благосостояние империи, то придется сознаться, что задача британского адмирала в Вест-Индии была и не легка и не проста.

В Европе сама Англия и Гибралтар были поставлены под серьезную угрозу нахождением больших британских отрядов в западном полушарии, чему можно приписать также и потерю Менорки. Когда шестьдесят шесть союзных кораблей стали наступать на тридцать пять, которые могла выставить Англия, и загнали их в гавани, тогда было осуществлено то господство над Английским каналом, которое, по словам Наполеона, сделало бы его, вне сомнения, господином и самой Англии. В течение тридцати дней тридцать судов, составлявших французский контингент союзного флота, крейсировали в Бискайском заливе, ожидая прибытия запоздалых испанцев; но они не были повреждены английским флотом. Гибралтар не один раз был на границе истощения, вследствие отсутствия сообщений с Англией; и освобождением своим он был обязан не силе английского флота, отряды которого были рассеяны правительством, но искусству британских офицеров и несостоятельности испанских. Флот лорда Гоу, участвовавший в окончательном освобождении крепости, состоял лишь из тридцати четырех кораблей против сорока девяти союзных.

Какой путь при затруднениях, испытывавшихся Англией, был наилучший: позволить ли неприятелю свободно выйти из его портов и постараться встретить его, оставив для этого достаточные морские силы на каждой из подверженных нападению баз; или попытаться, наперекор всем трудностям, стеречь его отечественные арсеналы, не с тщетной надеждой помешать любому набегу или перехватить каждый конвой, но с намерением расстроить все его планы соединения отдельных отрядов и преследовать по пятам каждую эскадру, которой удалось бы ускользнуть? Такая слежка не должна смешиваться с блокадой, – термином, употребляемым часто, но не всегда уместно. «Имею честь сообщить вашему сиятельству, – писал Нельсон, – что порт Тулон никогда не был блокирован мною; совершенно наоборот. Неприятелю всегда предоставлялась полная возможность выйти в море, ибо именно там мы надеемся осуществить надежды и ожидания нашей страны». «Ничто, – говорит он в другом месте, – не удерживало французских флотов в Бресте или Тулоне, когда они собирались выйти оттуда»; и хотя такая постановка вопроса несколько преувеличена, но правда, что попытка запереть их в порту была бы безнадежна. Цель Нельсона, когда он держался близ французских портов, при достаточном числе сторожевых судов, надлежащим образом распределенных, состояла в том, чтобы знать, когда неприятель отплыл и в каком направлении, с тем чтобы, употребляя его собственное выражение, «следовать за ним до антиподов». «Я имею основания думать, – пишет он в другой раз, – что Феррольская эскадра французских кораблей пробьется в Средиземное море. Если она соединится со стоящей в Тулоне, то неприятель будет иметь над ними значительный численный перевес; но я никогда не буду терять его из виду, и Пеллью (командующий английской эскадрой, крейсировавшей близ Ферроля) вскоре последует за ним». Таким образом, в течение этой продолжительной войны часто случалось, что отряды французских судов ускользали от английского флота, пользуясь то благоприятными для себя условиями погоды, то временным отсутствием блокирующего флота, то оплошностями командующего последним; но обычно на флоте англичан быстро поднималась тревога, так как те или другие из сторожевых фрегатов замечали неприятеля, следовали за ним для определения его вероятного назначения, передавали весть от корабля к кораблю и от эскадры к эскадре, и вскоре отряд равной ему силы начинал преследовать его до антиподов, если это было нужно. Так как, согласно традиционному использованию французского флота французским правительством, задачи его не состояли в том, чтобы сражаться с флотом английским, а обусловливались «конечными целями», то вышеупомянутая тревога и ожесточенная погоня далеко не способствовали невозмутимому и методическому исполнению начертанной программы даже отдельными отрядами; для больших же комбинаций, зависевших от соединения дивизий, выходивших из различных портов, оно было абсолютно пагубно. Полное приключений крейсерство Брюи (Bruix), оставившего Брест с двадцатью пятью линейными кораблями в 1799 г.; быстрота, с какою распространялись вести об этом; кипучая деятельность и индивидуальные ошибки англичан; срыв французских планов[236] и преследования по-пятам[237]; отплытие Миссиеси из Рошфора в 1805 г., отрядов Вийомэ (Willauimez) и Лессега (Leissegues) из Бреста в 1806 г. – все эти обстоятельства и факты могут быть приведены наряду с великой Трафальгарской кампанией, как интересный материал для изучения морской стратегии, следующей по путям, здесь рекомендуемым. В то же время кампания 1798 г., вопреки блестящему окончанию ее при Ниле, может быть рассматриваема как едва не окончившаяся неудачей, вследствие того, что англичане не имели никаких сил перед Тулоном, когда экспедиция отплыла оттуда, и что в распоряжении Нельсона не было достаточного количества фрегатов. Девятинедельное крейсерство Гантома в Средиземное море в 1808 г. также иллюстрирует трудность контролирования действий флота, которому дозволили выйти из порта, не преследуя его значительными силами, даже и в таком сравнительно узком пространстве.

Никаких примеров, параллельных вышеназванным, нельзя привести из войны 1778 г., хотя старая монархия не прикрывала движений своих флотов тайной, диктовавшейся строгим военным деспотизмом империи. В обе эпохи Англия занимала оборонительное положение, но в первой войне она отказалась от первой линии обороны, близ неприятельских портов, и пыталась защищать все части своей рассеянной империи распределением своего флота между ними. Мы пытались показать слабость одной политики, допуская трудность и опасность другой. Эта последняя стремится сократить продолжительность и добиться решения, либо заперев неприятельский флот, либо вынудив его принять сражение, в сознании, что он представляет ключ к положению, когда море одновременно и соединяет и разделяет различные части театра войны. Для этого требуется флот, равный по численности неприятельскому и превосходящий его боеспособностью, которому выделяется ограниченная зона действий, суженная ради взаимной поддержки между эскадрами, ее занимающими. Распределенный таким образом флот полагается на искусство и бдительность его вождей в деле захвата или задержки любого неприятельского отряда, вышедшего в море. Он защищает отдаленные владения и торговлю при помощи наступательных действий против флота враждебной страны, в котором видит настоящего неприятеля своей страны и главный объект своих операций. При близости к отечественным портам смена кораблей, требующих ремонта, совершается с наименьшей потерей времени, а требования, предъявляемые к более скудным ресурсам заграничных баз, уменьшаются. Другая политика, для того чтобы быть действенной, требует превосходства над неприятелем в численности флота, потому что отдельные отряды последнего находятся слишком далеко друг от друга для оказания взаимной поддержки. Каждый из них поэтому должен быть равен всякой вероятной комбинации против него, что предполагает повсеместное превосходство над уже выставленными неприятелем силами, ибо последний может неожиданно получить подкрепление. Насколько опасна и недопустима такая оборонительная стратегия, когда нет превосходства в силе, показывают частые случаи сравнительной слабости англичан за границей, так же как и в Европе, вопреки их стараниям нигде не уступать врагу. Гоу в Нью-Йорке в 1778 г., Байрон в Гренаде в 1779 г., Грэвз близ Чезапика в 1781 г., Гуд у Мартиники в 1781 г. и у острова Св. Киттса в 1782 г. – все они были слабее противника, в то самое время, когда союзный флот в Европе подавлял английский своей численностью. Вследствие этого негодные к плаванию корабли удерживались в море, ибо англичане предпочитали рисковать их командами и увеличивать повреждения самих кораблей, чем отсылать их домой и тем ослаблять, свои эскадры, так как недостатки колониальных верфей не позволяли производить капитальный ремонт судов, которым приходилось для этой цели пересекать Атлантический океан. Что же касается издержек, связанных с этими двумя стратегиями, то вопрос здесь идет не только о том, которая из них потребует больших расходов в данное время, но и о том, которая будет более способствовать сокращению продолжительности войны, усиливая энергичность ведения ее.

Военная политика союзников должна подвергнуться более строгому осуждению, чем английская, так как сторона, занявшая наступательное положение, тем самым имеет преимущество перед обороняющейся. Когда первоначальная трудность соединения их сил была преодолена, – а мы видели, что ни разу Великобритания не мешала серьезно этому соединению, – союзники при своем численном превосходстве могли свободно выбрать, где и когда и как нанести противнику удар. Как они воспользовались этим несомненно громадным преимуществом?

Да, они производили мелкие нападения на окраины британской империи и колотились головами о Гибралтарскую скалу. Самое серьезное военное усилие, сделанное Францией, – посылка в Соединенные Штаты эскадры с отрядом войск, численность которых предполагалась сначала вдвое большей против действительно достигшей места назначения, – уже через год открыло Англии глаза на безнадежность борьбы с колониями и таким образом положило конец отвлечению ее сил, бывшему в высшей степени благодетельным для противников ее. В Вест-Индии союзниками были покорены, один за другим, небольшие острова (обычно в отсутствие английского флота), – с легкостью, которая показала, как просто разрешился бы весь вопрос одной решительной победой над этим флотом; но французы, несмотря на многие представлявшиеся им благоприятные случаи, никогда не старались рассечь узел простым нападением на силу, от которой все зависело. Испания действовала самостоятельно во Флориде и при подавляющем превосходстве сил достигла успеха, не имевшего никакого военного значения. В Европе план, принятый английским правительством, имел своим следствием то, что английская морская сила из года в год безнадежно отставала от силы противника, тем не менее операции, предполагавшиеся союзниками, кажется, ни в одном случае не имели целью уничтожение этой силы. В том памятном случае, когда эскадра Дерби из тридцати линейных кораблей была загнана на открытый рейд бухты Торбэй сорока девятью кораблями союзников, решение военного совета последних – не вступать в сражение – выразило только в коротких словах весь характер действий соединенных флотов. Как бы для того, чтобы создать новые затруднения их усилиям в Европе, Испания долгое время упорно настаивала на том, чтобы держать свой флот по соседству с Гибралтаром; но там никогда не был признан тот факт, что жестокий удар английскому флоту в Гибралтарском проливе, или в Английском канале, или в открытом море был бы вернейшим средством для покорения крепости, не один раз доведенной до состояния почти полного истощения.

В ведении своей наступательной войны союзные дворы страдали от разногласий и взаимной ревности, которые затрудняли действия большей части морских коалиций. Поведение Испании в этой войне, кажется, было себялюбиво почти до вероломства; поведение Франции было более честно, а поэтому также и разумнее в военном отношении, ибо искреннее содействие друг другу, и согласные операции против общего объекта, целесообразно избранного, скорее помогли бы обеим странам достигнуть намеченных ими целей. Следует также признать, что имеются указания на плохое управление и подготовку у союзников, особенно Испании, и что качества личного состава[238] их были ниже, чем у англичан. Впрочем, вопросы управления и подготовки, хотя и имеющие сами по себе глубокий интерес и значение, сильно отличаются от стратегического плана или метода, принятого союзными дворами при выборе и нападении на объекты, через которые они надеялись достигнуть целей войны; и исследование этих вопросов не только излишне расширило бы наш труд, но также и затемнило бы стратегический вопрос нагромождением деталей, чуждых задаче этой книги.

Что же касается стороны чисто стратегической, то можно сказать, что слова «конечные цели» вполне выражают главную ошибку морской политики. «Конечные цели» обратили в ничто надежды союзников, ибо, устремив свои взоры на эти цели, они легкомысленно сошли с пути, который вел к ним. Горячее желание достигнуть конечных целей или скорее частных, хотя и больших выгод, составлявших эти цели, закрывало им глаза на те средства, которыми они только и могли быть достигнуты наверняка; отсюда результатом войны явилась повсеместная неудача в достижении их. Повторяя уже приведенную цитату, напомним, что целью их было «отомстить за обиды и положить конец тираническому владычеству над океаном, которое стремится поддерживать Англия». Месть, ими осуществленная, не принесла выгод для них самих. Они, как думало то поколение, нанесли Англии вред освобождением Америки; но они не восстановили своих прав на Гибралтар и Ямайку; с английским флотом не было поступлено так, чтобы сбавить его надменную самоуверенность; вооруженному нейтралитету северных держав дозволено было пройти бесследно, а английское владычество над морями скоро сделалось таким же тираническим, как было раньше, и еще более абсолютным.

Минуя вопросы о подготовке и управлении, а также и о боевых качествах союзных флотов по сравнению с английским и рассматривая только неоспоримый факт громадного численного превосходства их, нужно заметить, как о главном факторе ведения войны, что в то время как союзные державы занимали наступательное положение, а Англия – оборонительное, поведение союзных флотов в присутствии английского флота обычно бывало оборонительным. Ни в больших стратегических комбинациях, ни на поле сражения со стороны союзников не было проявлено даже признака серьезного намерения воспользоваться своим превосходством для того, чтобы разгромить по частям флот неприятеля, сделать численное неравенство в свою пользу еще большим, положить конец владычеству Англии над морями уничтожением организованной силы, которая поддерживала ее. За единственным блестящим исключением Сюффрена, союзные флоты или избегали или принимали сражение, никогда сами не принуждая к нему противника. А между тем, пока английскому флоту, таким образом, было дозволено безнаказанно бороздить моря, не только нельзя было ручаться, что он не сорвет планы кампании (это он делал не раз), но существовала также возможность, что каким-либо счастливым случаем, например выигрышем важного сражения, он восстановит равновесие сил. И тот факт, что этого сделано не было, должен быть приписан ошибке английского министерства. Но если Англия поступила ошибочно, допустив, чтобы европейский флот ее так сильно уступал по численности флоту союзников, то последние заслуживают еще большего порицания за то, что не воспользовались этою ошибкою. Сильнейшая сторона, занявшая наступательное положение, в оправдание такого поведения не может ссылаться на трудности, но последние не оправдывают и рассеяния сил обороняющейся стороны, которая тревожится за множество пунктов.

Национальный предрассудок французов, который нашел выражение в образе их действий в рассматриваемой войне и критикуется нами здесь, разделялся, как видно, и правительством и морскими офицерами того времени. Это ключ к истории французского флота и, по мнению автора, к объяснению того факта, что французы не добились более существенных результатов в этой войне. Это поучительно, как указание на то, насколько традиция владеет умами людей, если корпорация высокообразованных и храбрых офицеров принимала – и, видимо, без ропота – такую подчиненную роль в своей благородной профессии. Если наша критика верна, то обстоятельство это заключает в себе также и предостережение о необходимости строгой проверки ходячих мнений и поверхностных впечатлений, ибо ошибочные выводы из них ведут к верной неудаче и даже, может быть, к катастрофе.

Среди французских офицеров того времени и еще более в Соединенных Штатах наших дней существовало мнение о действенности уничтожения морской торговли, как главного орудия войны, в особенности, если оно направлено против такой торговой страны, как Великобритания. «По моему мнению, – писал знаменитый французский офицер Ламот Пике (Lamotte Piequet), – вернейшее средство победить англичан – это атаковать их в их торговле». Затруднения и бедствия, причиняемые стране серьезным вмешательством в ее торговлю, допускаются всеми. Это, без сомнения, самая важная из второстепенных операций морской войны, и от нее, вероятно, не откажутся до тех пор, пока не прекратятся сами войны; но упование на нее как на главную и фундаментальную меру, достаточную саму по себе для разгрома неприятеля, надо считать заблуждением, и заблуждением в высшей степени опасным, когда оно демонстрируется представителям народа в обольстительном наряде дешевизны. Оно особенно ошибочно, когда нация, против которой его намереваются применить, владеет, – как это имело и имеет место по отношению к Великобритании, – двумя необходимыми атрибутами сильной морской державы: широко распространенной и здравой морской торговлей и сильным военным флотом. Там, где доходы и продукты промышленной деятельности страны могут быть сосредоточены на нескольких драгоценных кораблях, как, например, на флотилии испанских галеонов, артерии войны, быть может, и можно разорвать одним ударом; но когда богатство ее рассеяно на тысячах приходящих и отходящих судов, когда корни торговой системы распространяются широко и далеко и вросли глубоко в землю, – то самое дерево может выдержать много жестоких ударов и потерять много хороших ветвей без того, чтобы жизнь его подверглась серьезной опасности. Только при военном господстве на море и продолжительном контроле над стратегическими центрами торговли война против последней может стать для нее роковой[239]; указанный контроль может быть отнят у сильного флота только в бою. В течение двухсот лет Англия была великой коммерческой нацией мира. Более чем кто-либо другой вверила она свое богатство морю – в мире и в войне; тем не менее из всех наций она была наименее склонна признавать неприкосновенность морской торговли и права нейтральных держав. Не с точки зрения права, а с точки зрения политики история оправдывала такой ее взгляд; и если она будет поддерживать могущество своего флота, то будущее, без сомнения, повторит урок прошлого.

Предварительные условия мира между Англией и союзными дворами, закончившего эту большую войну, были подписаны в Версале 20 января 1783 г., а соглашение между Англией и американскими уполномоченными, по которому была признана независимость Соединенных Штатов, состоялось двумя месяцами позже. Это было главным результатом войны. Что же касается европейских держав, участвовавших в войне, то Великобритания получила назад от Франции все потерянные ею Вест-Индские острова, за исключением Тобаго, и возвратила ей остров С.-Лючиа. Французские станции в Ост-Индии были возвращены; и так как неприятель овладел портом Тринкомале, то Англия не могла оспаривать возвращение его Голландии, но зато отказалась уступить Негапатам. Испании Англия отдала обе Флориды и остров Менорку; потеря последнего была бы серьезна, если бы морская сила Испании была достаточна для удержания его в своем владении; в действительности же он опять попал в руки Великобритании в следующую войну. Было также произведено некоторое перераспределение торговых портов на западном берегу Африки.

Незначительные сами по себе, эти соглашения вызывают необходимость только в одном замечании. Во всякой грядущей войне сохранение их должно было всецело зависеть от равновесия морских сил, от того владычества над морями, по отношению к которому ничего окончательного не было установлено рассмотренной войною.

Окончательные условия мира были подписаны в Версале 3 сентября 1783 г.

Приложение. Карты

Четырехдневное сражение 1666 года

Сражение при Солебее 1672 года

Примечания

1

Так, Гермократ из Сиракуз, предлагавший для отражения Афинской экспедиции против этого города (413 г. до н. э.) приказать флоту выйти навстречу ей и держаться на фланге линии ее продвижения, сказал: «Так как их движение должно быть медленным, то мы будем иметь тысячу случаев атаковать их; но если они все вместе поспешно устремятся на нас, то должны будут налечь на весла, и когда силы их иссякнут, мы сможем напасть на них».

2

Автор считает необходимым подчеркнуть, что он не является сторонником сложных тактических маневров, выливающихся в бесплодные демонстрации. Он считает, что флот, стремящийся к решительным результатам, должен идти на сближение с противником, но не ранее чем создаст себе благоприятные условия для столкновения (такое преимущество достигается маневрированием и достается на долю того флота, в котором выучка личного состава и руководство им стоят на большой высоте). На практике сражения, в которых противники, очертя голову, бросались друг на друга, столь же часто оставались безрезультатными, как и самые робкие тактические маневры.

3

Говорят, что корабль находится на ветре или имеет преимущество наветренного положения, когда ветер позволяет ему идти прямо на противника и не позволяет последнему идти прямо на него. Наиболее характерным примером такого преимущества является тот случай, когда ветер дует прямо от одного корабля к другому; но наветренное положение далеко не ограничивается этим случаем. Если подветренное судно принять за центр круга, то противник ого может занять наветренное положение, находясь в любой точке почти трех восьмых площади этого круга.

4

См. примечание на с. 28.

5

Наваринское сражение между Турцией и западными державами (1827) имело место близ того же пункта.

6

«Сдерживающею» силой называется такая, которой в военных комбинациях предназначена роль сдерживать или замедлять движение части неприятельской армии или армий, пока главные силы заняты в другом месте.

7

Под базой постоянных операций «понимается страна, откуда исходят все ресурсы, где соединяются важные линии сообщений по суше и по воде, где находятся арсеналы и вооруженные посты».

8

Сплоченностью.

9

Интересное доказательство веса, приписываемого морской силе Великобритании большим военным авторитетом, находим во введении Жомини к труду «История войн Французской революции». Он считает фундаментальным принципом европейской политики то положение, что неограниченное расширение морской силы не должно быть допущено ни для одной нации, к которой нельзя подойти с суши, – определение, пока приложимое только к Англии.

10

Корпоративный дух.

11

Gougeard, La Marine de Guerre; Richelieu et Colbert.

12

Что бы мы ни думали о притязаниях Клерка на оригинальность в построении системы морской тактики – а эта оригинальность сильно оспаривается, – не может быть сомнения в том, что его критика прошлого была правильна. По мнению автора, в этом отношении он заслуживает признания полной оригинальности, замечательной в человеке, не бывшем ни моряком, ни военным.

13

La Serre, Essais Hist. et Crit. sur la Marine Française.

14

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

15

Jurien de la Gravière. Guertres Maritimes.

16

Когда эта работа была уже написана, морской министр в своем отчете за 1889 г. рекомендовал создать флот, который сделал бы подобную блокаду весьма рискованной.

17

Понятие «оборона» в войне заключает в себе две идеи, которые, ради точности мышления, надо разделять в своем уме. Есть оборона в прямом смысле этого слова, которая укрепляется и ожидает нападения; такую оборону можно назвать пассивной. С другой стороны, некоторые считают, что обеспечение собственной безопасности – истинная цель оборонительных мероприятий – лучше всего достигается нападением на неприятеля. В деле береговой обороны первому методу отвечают постоянные укрепления, подводные мины и вообще все неподвижные препятствия, рассчитанные только на то, чтобы остановить неприятеля, если он попытается войти в порт. Второму методу соответствуют все те средства и орудия, которые не ждут атаки, но идут навстречу неприятельскому флоту, находится ли он в нескольких милях от защищаемого объекта или у своих берегов. Такая оборона может показаться настоящей наступательной войной, но это не так: она может обратиться в наступление, если вместо неприятельского флота объектом атаки станет неприятельская страна. Англия обороняла свои берега и колонии, расположив свои флоты близ французских портов в готовности дать сражение французским судам, если бы они вышли оттуда. Соединенные Штаты в гражданской войне расположили свои флоты близ южных портов не потому, что боялись за собственные порты, а затем, чтобы разбить Конфедерацию, изолировав ее от остального мира и, в конце концов, атаковав ее порты. В обоих случаях методы были одинаковы; но цель в одном случае была оборонительная, в другом – наступательная.

Смешение двух идей ведет к совершенно ненужному спору относительно разграничения сфер деятельности армии и флота в береговой обороне. Пассивная оборона принадлежит армии; все, что движется по воде, принадлежит флоту, который имеет прерогативы наступательной обороны. Если моряки используются для службы в гарнизоне фортов, то они делаются частью сухопутных сил, подобно тому, как войска, когда они посажены на корабли, как дополнение к их командам, становятся частью морских сил.

18

Davies, History of Holland.

19

République d’Angleterre.

20

Lefèvre-Pontalis, Jean de Witt.

21

Martin, History of France.

22

Gougeard, Marine de Guerre.

23

Уже после того как были написаны эти строки, опыт английских осенних маневров 1888 г. оправдал это положение, хотя, в сущности, не надо было никакого опыта для установления факта, очевидного самого по себе.

24

Chabaut-Arnault, Revue Маг. et Col. 1885 г.

25

Современное развитие скорострельных пушек, с большим увеличением их калибра, дальнобойности и разрушительной силы их снарядов, соответствует тому же шагу в цикле прогресса.

26

Gougeard, Marine de Guerre.

27

Vol. LXXXII, р. 137.

28

Mémoires du Cte. de Guiche. Á Londres chez P. Changuion. 1743, pp. 234–264.

29

См. карту Английского канала и Северного моря, с. 497.

30

План I, 11 июня 1666 г.; 1, V – авангард; С – центр; R – арьергард. В этой части сражения порядок построения голландцев был обратный, так что часть, бывшая в нем авангардом, собственно назначалась в арьергард. Большое число кораблей, участвовавших в морских сражениях этих англо-голландских войн, делают невозможным изображение каждого корабля при сохранении в то же время ясности в планах. Каждая фигура корабля представляет поэтому более или менее многочисленную группу.

31

Campbell, Lives of the Admirals.

32

План I, 12 июня, фиг. 1, V, С, R.

33

План II, 14 июня, фиг. 1, Е. D.

34

Фиг. 1, V, C, R. Этот результат был, вероятно, вызван большей мореходностью английских судов. Было бы, может быть, точнее сказать, что голландцы немного упали под ветер и потому продрейфовали через английскую линию.

35

Lefèvre-Pontalis, Jean de Witt.

36

Mémoires, pp. 249, 251, 266, 267.

37

Chabaud-Arnault, Revue Mar. et Col. 1885.

38

Истинное значение этой перемены часто понималось не так, как следует, откуда и явились неправильные выводы относительно! будущего флота. Это не была замена старого новым, но просто в военной организации военный элемент получил необходимое и неизбежное преобладание над всеми другими функциями.

39

Chabaud-Arnault, Revue Mar. et Col. 1885.

40

Campbell, Lives of the Admirals.

41

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

42

Campbell, Lives of the Admirals.

43

Martin, History of France.

44

Martin, History of France.

45

Lapeyrouse-Bonfils.

46

Annual Reg., vol. XXVII, p. 10.

47

Martin, History of France.

48

Martin, History of France.

49

Ledyard, vol. II, р. 599. Campbell, Lives of the Admirals. См. также письмо сэра Ричарда Гаддека (sir Richard Haddok) в Naval Chronicle, vol. XVII, p. 121.

50

Hoste, Naval Tactics.

51

См. карту, с. 497.

52

Martin, History of France.

53

Brandt, Life of de Ruyter.

54

Campbell, Lives of the Admirals.

55

Troude, Batailles Navales de la France, 1673.

56

Chabaud-Arnault, Revue Mar. et Col. Июль 1885 г.

57

Jurien de la Gravière, Guerres Maritimes.

58

Mémoires.

59

См. карту Средиземного моря, с. 496.

60

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

61

Французы, по описанию Клерка, выполняли этот маневр не всей линией сразу, а гораздо более научно и по-военному. Сперва группа из двух или трех кораблей выходила из линии под прикрытием дыма и продолжавшегося огня остальных кораблей, а за ней следовала другая группа, и так частично формировалась вторая линия, которая, в свою очередь, защищала корабли, оставшиеся в первой линии, когда они совершали тот же маневр под огнем неприятеля. На плане V голландские корабли (b, b, b) иллюстрируют случай такого отступления. Английские официальные отчеты восемнадцатого столетия часто говорят о действовавших таким образом французских кораблях; английские офицеры приписывали своему превосходству это движение, которое Клерк более правильно считает искусным военным маневром, хорошо рассчитанным на то, чтобы дать обороняющимся возможность вывести из строя некоторые корабли нападающей стороны, когда они спускались по курсу, не позволявшему им пользоваться своей артиллерией. В 1812 г. фрегат United States под командой Декатура (Decatur) применил ту же самую тактику в сражении с Macedonian; и канонерки конфедерации при Мобиле теми же самыми средствами причинили флагманскому кораблю Фаррагута бо́льшую часть понесенного им тяжелого ущерба. В существенных чертах тот же самый способ действий может быть повторен теперь обороняющимся, имеющим бо́льшую скорость, когда увлечение атакой или условия положения побуждают атакующих к прямому наступлению на него. Никогда не замечалось косвенной причины отступления подветренной линии еще более под ветер. Когда корабль в такой линии (как, например, в точке с) не имеет на траверзе противника, а идущий перед ним корабль, быть может, сражается в тяжелых условиях, то является, естественно, побуждение прийти ему на выручку, положив руль на борт, чтобы иметь возможность обстреливать врага залпами. Это может быть достигнуто только ценой уклонения под ветер, а следовательно, расстройства линии, и если такой маневр повторен несколькими кораблями, то она может быть восстановлена только после спуска всей линии под ветер.

62

Davies, History of Holland.

63

Martin, History of France.

64

Gougeard, Marine de Guerre.

65

Troudo, Batailles Navales.

66

Campbell, Lives of the Admirals.

67

Martin, History of France.

68

См. карту Английского канала и т. д., с. 497.

69

Т. е. почти неподвижно.

70

Hoste, Naval Tactics.

71

Ледиард говорит, что приказание снять буи не было исполнено (Naval History, vol. II, p. 636).

72

Сеньелей, французский морской министр того времени, назвал его «poltron de tête, mais pas de coeur» (трусом головой, но не сердцем).

73

Автор следовал в своем изложении традиционному и общепринятому описанию распоряжения Турвиля и мотивов его действий. Французский писатель М. de Crisenoy в весьма интересной статье о тайной истории обстоятельств, предшествовавших событию и сопровождавших его, опровергает многие из этих традиционных указаний. Согласно ему, Людовик XIV вовсе не обманывал себя иллюзиями, что английские офицеры не были преданы своему флагу; а инструкции, данные Турвилю, хотя и обязательные для него в определенных условиях, не обязывали его сражаться в том положении, в каком находился французский флот в день битвы. Тон инструкций, однако, выражал недовольство действиями адмирала в предшествующем крейсерстве, – вероятно, в связи с преследованием неприятеля после сражения при Бичи-Хэде, – и основанное на этом сомнение в энергичном поведении его в только что начатой кампании. Обида побудила Турвиля к отчаянной атаке союзного флота; и, согласно М. de Crisenoy, ни военный совет в каюте адмирала, ни драматическое оглашение приказа короля в действительности не имели места.

74

Martin, History of France.

75

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

76

Campbell, Lives of the Admirals.

77

Martin, History of France.

78

Campbell, Lives of the Admirals.

79

Впоследствии лорд Торрингтон, отец адмирала Джона Бинга, расстрелянного в 1757 г.

80

Campbell, Lives of the Admirals; цитировано лордом Магоном (lord Mahon) в его «Истории Англии».

81

Campbell, Lives of the Admirals.

82

Martin, History of France.

83

Burrows, Life of Lord Hawke.

84

Martin, History of France.

85

Своеобразные политические отношения Франции с Англией между 1739 и 1744 гг., когда последняя воевала с Испанией, требуют объяснения, так как они покоились на таких воззрениях на международные обязательства, которые сейчас уже устарели. Своим оборонительным союзом с Испанией Франция обязалась поставить точно определенный контингент для флота Испании, когда последняя будет вовлечена в какую бы то ни было войну. Она настаивала, однако, на том, что посылка ею помощи неприятелю Англии не была таким враждебным, по отношению к последней, актом, какой предполагал бы разрыв мирных отношений, существовавших между обеими нациями. Французские военные корабли, служа, таким образом, для усиления испанского флота, по условиям договора, были неприятелями Англии; но французская нация и все другие вооруженные силы Франции на море и на суше были нейтральны, со всеми привилегиями нейтралитета. Конечно, Англия не была обязана принять эту точку зрения и могла бы усмотреть в действиях Франции casus belli, но Франция считала такой взгляд несправедливым, и Англия фактически уступила ее притязанием, хотя отношения были таковы, что делали вероятным объявление формальной войны, какое в действительности и последовало в 1744 г. Несколько лет спустя, как мы увидим дальше, голландцы требовали таких же привилегий нейтралитета от Франции, усилив действовавшую против нее австрийскую армию большим контингентом сухопутных сил.

86

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

87

Martin, History of France.

88

В новой морской истории нет более поразительного предостережения для офицеров любой эры, чем сражение при Тулоне. После целого поколения сравнительного бездействия на море оно, можно сказать, испытало огнем репутации людей. Урок, по мнению автора, указывает на опасность позорной неудачи для тех, которые не заботятся о том, чтобы постоянно поддерживать в себе не только знание своей профессии, но и сознание того, что требует от них война. Средний человек не трус; но он и не одарен от природы редкой способностью интуитивно держаться надлежащего поведения в критический момент. Он приобретает ее – один больше, другой меньше – опытом или размышлением. Если у него не хватает ни того, ни другого, то он выкажет нерешительность либо от незнания того, что надо делать, либо от неумения понять, что от него и его подчиненных требуется крайнее самоотвержение. Об одном из разжалованных капитанов мы читаем: «Едва ли кто-либо проявил более прямой и честный характер до несчастного случая, который нанес такой неисправимый ущерб его репутации. Многие из его современников, пользовавшиеся величайшей популярностью и хорошо его знавшие, едва могли верить фактам, которые были, однако, неоспоримо установлены, и объявили с крайним удивлением, что они всегда полагали почти невозможным, чтобы капитан Барриш (Burrish) мог вести себя иначе, чем как храбрый и неустрашимый человек». Он состоял на службе уже двадцать пять лет, из которых одиннадцать плавал в качестве капитана (Charnock, Biographia Navalis). Другие осужденные также считались достойными людьми, и даже Ричард Норрис (Norris), который скрылся, чтобы избежать суда, пользовался почетной репутацией.

89

Troude, Batailles Navales de la France.

90

«Несмотря на необыкновенные усилия французов, выразившиеся в присылке г. Лалли со значительными силами в прошлом году, я уверен, что до конца нынешнего года (1759) они будут почти при последнем издыхании в Карнатике, если только им не помогут какие-либо совершенно непредвиденные события. Превосходство нашей эскадры и обилие денег и приказов всякого рода, которыми друзья наши на том берегу будут снабжать нас из этой провинции (Бенгалии), тогда как неприятель нуждается решительно во всем, не имея средств поправить свое положение, представляют для нас такие преимущества, что если правильно воспользоваться ими, то нам безусловно удастся полное уничтожение его как здесь, так и во всякой другой части Индии» (Письмо Клайва к Питту; Калькутта, 7 января 1759 г. Gleig, Life of Lord Clive).

Следует помнить, что господство в Бенгалии и возможность пользоваться ее ресурсами, на которые рассчитывает здесь Клайв, были приобретены англичанами только недавно; в дни Дюплэ они еще не располагали ими. Как видно будет ниже, предсказания этого письма Клайва всецело оправдались.

91

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

92

То есть с орудиями, находившимися на борту корабля, но в большинстве не установленными на станки, чтобы оставить больше места для войск. После высадки последних на берег орудия ставились на станки.

93

Ramatuelle, Tactique Navale.

94

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine.

95

Clerk, Naval Tactics.

96

Jurien de la Gravière, Guerres Maritimes.

97

Mahon, History of England.

98

Mahon, History of England.

99

О них см. Troude, Batailles Navales.

100

См. план VIII.

101

Troude, Batailes Navales de la France.

102

Lapeyrouse-Bonfils.

103

Mahon, History of England.

104

Campbell, Lives of the Admirals.

105

Mahon, History of England.

106

Martin, History of France.

107

Martin, History of France.

108

Campbell, Lives of the Admirals.

109

См. Annual Register, 1762, р. 63.

110

Campbell, Lives of the Admirals.

111

Эти замечания, всегда справедливые, сделались вдвойне таковыми со времени применения пара. Возобновление запаса угля представляет потребность более частую, более настоятельную и необходимую, чем какая бы то ни было из нужд парусного корабля. Тщетно думать об энергичных морских операциях вдали от угольных станций. Равным образом тщетно приобретать отдаленные угольные станции без обладания сильным флотом; они лишь попадут в руки неприятеля. Но самое тщетное из всех заблуждений – это надежда сломить врага одной только крейсерской войной без угольных станций за границей.

112

Mahon, History of England.

113

Lapeyrouse-Bonfils, vol. III, p. 5.

114

Troude, vol. II, pp. 3–5. Другие цитаты из французских авторов по этому предмету см. выше, с. 114, 115.

115

Mahon, History of England; Gentleman’s Magazine, 1777, p. 553.

116

Keppel’s Defence.

117

«Откровенный взгляд на наши дела, который я намерен изложить теперь, позволит вам судить о затруднениях, сопровождающих нашу работу. Почти все наши запасы муки и немалая часть мяса получаются из штатов, лежащих к западу от реки Гудзон. Это делает обеспеченное сообщение через последнюю безусловно необходимым как для поддержки вашей эскадры, так и для армии. Если неприятель овладеет сообщением по этой реке, то он прервет эту существенную связь между штатами. Он чувствует это свое преимущество. Если бы он сумел какой-либо демонстрацией в другой области отвлечь наше внимание и силы от этого важного пункта и, предупредив наше возвращение, овладеть им, то последствия этого для нас были бы роковыми. Наши диспозиции должны поэтому равно сообразоваться с необходимостью сотрудничества с вами (в Бостоне) в рамках оборонительного плана и с обеспечением безопасности Северной реки, исполнение чего, за отдаленностью этих объектов один от другого, делается особенно затруднительным» (Вашингтон д’Эстену, 11 сентября 1778 г.)

118

Annual Register, 1778, p. 201.

119

В этом плане употреблявшийся во всех других случаях способ обозначения только характерных фаз сражения, последовательно, но без связи, оставлен и сделана попытка указывать непрерывно серии маневров и курсы, которыми флоты пришли наконец в столкновение (от А до С). Так как сражение состояло единственно в прохождении враждебных флотов, двигавшихся в противоположных параллельных направлениях один мимо другого, – маневр всегда нерешительный и бесплодный, – то предшествовавшие ему маневры представляют главный интерес в деле, историческая важность которого обусловлена отнюдь не тактическими причинами.

120

Линия, проведенная через центр английского флота в А, указывает направление, по которому, согласно строгому тактическому требованию, должны были бы построиться сомкнутым строем английские суда (с юга на юго-восток).

121

Головные корабли враждебных флотов разошлись между собой (С); это французы приписывают тому, что английский авангард уклонился под ветер; англичане же утверждали, что французский авангард держался слишком круто к ветру. Диаграммы наши согласны с этим последним объяснением.

122

Позиция D, отдаленная от остальных на плане, показывает конец прохождения флотов, начавшегося в С. она не могла быть показана в связи с другими курсами без запутывания других подробностей плана.

123

Впоследствии герцог Орлеанский; Филипп Эгалитэ французской революции и отец Луи-Филиппа.

124

Пленение главнокомандующего французским флотом в сражении 12 апреля 1782 г. на его флагманском корабле также явилось причиной этого нового распоряжения.

125

Следующий случай, имевший место во время погони Роднея за де Грассом в апреле 1782 г., показывает, как далеко может идти субординация. Гуд (Hood) был одним из лучших британских офицеров, и автор не думает критиковать его действия. Он находился в нескольких милях от Роднея, когда «отделившийся французский корабль, попав в полосу бриза, в то же самое время, как и наш авангард, смело попытался выбраться на ветер передовых британских кораблей, чтобы обойти их; это был единственный способ присоединиться снова к его флоту, бывшему тогда на ветре. Смелость его зашла так далеко, что побудила Alfred – передовое судно эскадры сэра Сэмюэля Гуда – спуститься для того, чтобы позволить ему пройти. Все глаза были устремлены на смелого француза, за исключением тех, кто возбужденно смотрели на корабль главнокомандующего, ожидая сигнала о вступлении в бой; но главнокомандующий, по всей вероятности, не предполагая, что это мог быть неприятель, не поднял так горячо желавшегося сигнала, и поэтому по противнику не было сделано ни одного выстрела. Этот факт приведен здесь для того, чтобы указать на состояние дисциплины на кораблях эскадры сэра Сэмюэля Гуда и на то, что сам он, хотя второй в порядке командования, не сделал ни одного выстрела до тех пор, пока это не было приказано ему главнокомандующим. Более чем вероятно, что решение сэра Гуда дожидаться сигнала, прежде чем открыть огонь, возникло из предположения, что если бы он своим выстрелом дал повод к преждевременному началу боя при вышеописанных обстоятельствах, то он был бы ответственен за результаты (White, Naval Researches, p. 97.)

Гуд мог находиться под влиянием строгого отношения Роднея к своим подчиненным, инициатива которых не нравилась ему. Отношения их между собою, кажется, были довольно натянутыми.

126

Martin, History of France.

127

Эта медлительность была вызвана штилями. Депеша Гоу в Gentleman's Magazine, 1778.

128

Бо́льшая часть источников говорит: между островами Goat и Canonicut; но указанная нами позиция кажется более вероятной. Названия «Goat» и «Gould» (часто пишется «Gold») легко смешиваются. Когда настоящий труд был уже написан, автору удалось видеть найденную в Париже рукописную карту того времени, на которой якорная стоянка обозначена близ Каноникутских островов и на траверзе гавани острова Костер Харбор (Coaster Harbor Island); последний отмечен как «L’Isle d’Or ou Golde Isle». Эскиз карты, хотя и точный в ее главных деталях, кажется, всего более свидетельствует о своей подлинности ошибками, естественными для автора-иностранца, составлявшего ее в условиях неспокойной двадцатичетырехчасовой стоянки.

129

Прибытие французского флота к берегам Америки представляет большое и поразительное событие, но операциям его вредило много непредвиденных и неблагоприятных обстоятельств, которые, хотя и не сводят на нет заслуги и добрые намерения нашего великого союзника, тем не менее в значительной степени уменьшают важность его участия. Продолжительность перехода в первом случае была огромным несчастьем; ибо, если бы длительность этого перехода была нормальной, то лорд Гоу, с британскими военными кораблями и со всеми транспортами, стоявшими на реке Делавэр, должен был бы неизбежно попасть в руки своего противника, и сэр Генри Клинтон имел бы бо́льшую удачу, чем та, которая обыкновенно выпадает на долю людей его профессии при таких обстоятельствах, если бы он и его войска не разделили бы, по крайней мере, судьбы Бургойна. За длительным переходом графа д’Эстена последовали неблагоприятные для нас обстоятельства при Гуке, которые повредили нам в двух отношениях, – во-первых, расстроив наше предприятие против Нью-Йорка и кораблей и войск, там находящихся, и, во-вторых, задержав д’Эстена необходимостью произвести промер глубин на баре, что было необходимо для входа его в Нью-Йоркскую гавань. К тому же, после того как составлен был план нападения на Род-Айленд, и уже в самый момент его исполнения, опять случилась неудача: лорд Гоу с британскими кораблями должен был своим появлением произвести только диверсию и отвлечь французский флот от острова, а между тем граф не возвратился 17-го числа к острову, хотя был отвлечен от него 10-го; вследствие этих обстоятельств береговые операции замедлились, и все предприятие оказалось под угрозой прибытия эскадры Байрона». (Письмо Вашингтона от 20 августа 1778 г.).

130

Его положение обозначено якорем на плане X.

131

По поводу одного из этих кораблей, 64-пушечного Monmouth (а´), говорят, что офицеры французского флагманского корабля пили за здоровье капитана «маленького черного корабля». Названия кораблей, подобно фамилиям, часто имеют замечательную судьбу. Первый Monmouth за двадцать лет перед тем атаковал и взял, в сущности, в одиночном бою Foudroyant – 84-пушечный корабль, один из лучших во французском флоте. Им командовал тогда капитан Гардинер, который руководил после того кораблем Бинга в сражении, за которое последнего потом казнили; воспоминание о полученном тогда оскорблении заставило его решиться на борьбу при отчаянно неравных шансах, что стоило ему жизни. Тот же самый корабль, теперь пострадавший так жестоко под Гренадой, еще появится в столь же ожесточенном сражении, под командой другого капитана три года спустя, в Индии.

132

Линия ВС показывает конечное направление боевой линии французов; подветренный корабль (о) повернул оверштаг и пришел в положение о´, тогда как другие корабли легли ему в кильватер. Представляется несомненным, – хотя это и не указано ясно, – что Байрон построился таким же образом в линию, параллельную неприятельской. В эту новую линию можно было легко принять выведенные из строя корабли, которые едва ли могли точно придерживаться взятого ими курса.

133

Chevalier, Hist. de la Marine Française.

134

Guérin, Hist. Maritime.

135

Дринкуотэр (Drinkwater) в своей истории осады Гибралтара объясняет, что испанский адмирал полагал, что Родней не будет сопровождать конвой к проливу, и отделился от него; он обнаружил свою ошибку только тогда, когда исправить ее было уже слишком поздно.

136

Место, где происходило сражение, показано перекрещенными флагами.

137

Черные корабли в положении А представляют английские корабли, спускающиеся на центр и арьергард французов. Линия vr есть боевая линия от авангарда к арьергарду до спуска. Позиции v´ r´ суть позиции авангардных и арьергардных кораблей после того, как они поднялись на левом галсе вслед за поворотом французов через фордевинд.

138

В строгом выговоре, обращенном к капитану Каркету, командовавшему главным кораблем английской линии, Родней говорит: «Ваше предводительство в выполнении данного маневра заставило других последовать столь дурному примеру; и поэтому, забыв, что сигнал построения в линию определял расстояние между кораблями только в два кабельтова, вы увели авангард более чем на две лиги от центра, который тем самым был поставлен под удар главных сил неприятеля и не имел надлежащей поддержки» (Life, vol. I, p. 351). По всем правилам тактики и здравого смысла казалось бы, что другие корабли должны были сохранять свою начальную дистанцию – каждый от следовавшего за ним, т. е. сомкнуться к центру. В разговоре с сэром Джильбертом Блэном (Sir Gilbert Blane), который не участвовал в этом сражении, Родней сказал, что «французская линия растянулась в длину на четыре лиги, как будто бы де Гишен думал, что мы собирались бежать от него» (Naval Chronicle, vol. XXV, p. 402).

139

History of the American Revolution.

140

Основания Роднея см. в его Life, vol. I, pp. 365, 376.

141

На восточной оконечности Лонг-Айленда (Long Island).

142

Французы приписывают это тому факту, что некоторые из их кораблей не были обшиты медью.

143

Что французское правительство не было удовлетворено действиями Детуша, можно безошибочно заключить из того, что оно не спешило наградить офицеров эскадры и тем вызвало большое недовольство и протесты. Французы утверждали, что Арбутнота осмеивали на улицах Нью-Йорка и что он был отозван своим правительством. Последнее ошибочно, ибо он возвратился в Англию по собственному ходатайству; но первое довольно вероятно. Оба командира изменили в этом случае обычной морской политике их наций.

144

Bancroft, History of the United States.

145

Life of Rodney, vol. II, p. 152; Naval Tactics, p. 84.

146

Де Барра неохотно шел в Чезапик, боясь быть перехваченным превосходными силами врага, и уступил только просьбам Вашингтона и Рошамбо.

147

Naval Researches, Capt. Tomas White, R. N.

148

White, Naval Researches.

149

Bouclon, La Marine de Louis XVI, p. 281. Изданный под несколько неправильным названием, этот труд представляет в действительности длинную биографию Либержа де Граншэна (Liberge de Granchain), начальника штаба французской эскадры под начальством Тернэя.

150

Дневник французского офицера 1781 г.; Magazine of American History, за март 1880 г. Верки вовремя посещения Роднеем Нью-Йорка были, без сомнения, менее совершенны, чем в 1781 г. Тот же источник, год спустя, определяет вооружение веркана Розовом острове в двадцать 36-фунтовых пушек.

151

Сэра Томаса Грэвза (Sir Tomas Graves), бывшего вторым в порядке командования при Нельсоне во время атаки Копенгагена в 1801 г. – предприятия, требовавшего столь же отчаянной решимости и сопряженного с гораздо большими затруднениями в смысле проводки судов, чем то, которое здесь защищается. (См. Биографическую заметку в Naval Chronicle, vol. VIII.)

152

Rodney’s Life, vol. I, p. 402.

153

Любознательный читатель может ознакомиться с письмами и заметками Клинтона в издании «Clinton Cornwallis Controversy», by В. F. Stevens. Loudon, 1888.

154

Bancroft, History of the United States, vol. X, p. 191.

155

Хотя англичане, таким образом, непростительно упустили случай воспользоваться своим превосходством над французским флотом, взятым в отдельности, так как флот Канала насчитывал более сорока линейных кораблей, страх, что он может воспрепятствовать соединению, заставил Брестский флот отплыть в спешке и с не полностью укомплектованными командами, – факт, который оказал большое влияние на исход крейсерства (Chevalier, 519).

156

Подробности дурного управления этим огромным сборищем кораблей так многочисленны, что запутали бы изложение, и потому мы упомянем о них в выноске. Французский флот поторопился выйти в море при нехватке четырех тысяч матросов до нормального комплекта. Испанцы потратили на соединение с ним семь недель. Когда же это соединение наконец состоялось, то спохватились, что никакой общей системы сигналов не было установлено; пять превосходных летних дней были потрачены на исправление этого упущения, и не ранее как через неделю после того флот смог отплыть в Англию. Никаких мер не было принято для пополнения запаса провианта, израсходованного французами за семь недель. Первоначальные приказания, полученные д’Орвилье, предусматривали высадку в Портсмуте или захват острова Уайт, для чего большая армия была собрана на берегах Нормандии. По достижении Канала эти распоряжения были внезапно изменены, и местом высадки был указан Фальмут. Но к этому времени (16 августа) лето было почти на исходе, так что Фальмут, если бы он и был взят, не смог бы служить защитой от непогоды для такого большого флота. Затем восточный шторм выгнал флот из Канала. К этому времени свирепствовавшие болезни так уменьшили численность команд, что многие корабли не могли ни управляться, ни сражаться. Из личного состава корабля – нормальной численностью в восемьсот или тысячу человек – на перекличку собиралось только от трехсот до пятисот чело век. Таким образом, дурная администрация сама подорвала боевые силы своего флота; в то же время необъяснимая военная ошибка – перемена объекта на падения безопасного и легкодоступного рейда на третьеклассную и незащищенную гавань – довершила бедствие, отняв единственную надежду на без опасную базу операций в осенние и зимние месяцы. Франция тогда не имела ни одного первоклассного порта на Канале; поэтому сильные западные штормы, которые господствовали осенью и зимой, выгнали бы союзников в Северное море.

157

Life of Admiral Keppel, vol. II, pp. 72, 346, 403. См. также Barrow, Life of Lord Howe, pp. 123–126.

158

Битсон (Beatson) подробно излагает (т. V, с. 395) спор в союзном военном совете. Обычная нерешительность таких советов, ввиду затруднительности положения, была увеличена ложным обольщением выгодами коммерческой войны как решительного способа военных действий. Г. де Боссе (de Beausset) настаивал на том, что «союзные флоты должны бы были обратить все свое внимание на важную и достижимую цель перехватывания британских флотов при возвращении их из Вест-Индии. Эта мера, при господстве на море союзных флотов, едва ли могла не увенчаться успехом; и это нанесло бы такой удар враждебной нации, от которого она не смогла бы оправиться в течение всей войны». Французское описание этого совета в труде Лапейруза Бонфиса (Lapeyrouse-Bonfils) в основном тождественно с цитированным сейчас. Шевалье, умалчивающий о деталях, справедливо замечает: «Только что закончившееся крейсерство союзного флота было таково, что должно было повредить репутации Франции и Испании. Эти две державы, развернув большие силы, не достигли никаких результатов». Английская торговля также понесла небольшие убытки. Гишен писал домой: «Я возвратился из крейсерства утомленный, но без славы».

159

Неудачи французов были в значительной степени обусловлены неправильными распоряжениями де Гишена – адмирала искусного и обычно заботливого. Когда Кемпенфельд встретился с ним, французские военные корабли были под ветром у своего конвоя, тогда как английские были на ветре у него. Первые поэтому были неспособны своевременно прийти на помощь конвою; последний, в свою очередь, не мог вследствие своей многочисленности спуститься в полном составе под ветер сопровождавших его кораблей.

160

«Весной 1780 г. британское адмиралтейство собрало в портах Канала сорок пять линейных кораблей. Эскадра в Бресте была уменьшена до двенадцати или пятнадцати… В угоду Испании, двадцать линейных кораблей присоединились к флагу адмирала Кордова в Кадиксе. Вследствие таких диспозиций флот англичан, стоявший в Канале, задерживал соединение наших сил, находившихся в Бресте и Кадиксе. Крейсера неприятеля свободно пересекали пространство между Лизардом и Гибралтарским проливом» (Chevalier, р. 202).

В 1781 г. «Версальский кабинет обратил внимание Голландии и Испании на необходимость сосредоточить в Бресте флот, достаточно сильный для того, чтобы импонировать эскадре, которую Великобритания держала в Канале. Голландцы остались в Текселе, и испанцы не оставили Кадикса. Это положение вещей имело тот результат, что сорок английских линейных кораблей блокировали семьдесят, принадлежавших союзным державам» (р. 265).

161

«Как в парламенте, так и вне его оживленно обсуждался следующий вопрос: не следовало ли действовать в том убеждении, что задержка французского флота под начальством графа де Грасса должна была быть первой целью для британского флота под начальством вице-адмирала Дерби, вместо того чтобы терять время на плавание в Ирландию, чем возможность упомянутой задержки была упущена. Поражение французского флота, конечно, полностью расстроило бы великие планы, которые неприятель строил в Ост– и Вест-Индии. Это обеспечило бы безопасность британских Вест-Индских островов, мыс Доброй Надежды попал бы в руки Британии, и кампания в Северной Америке могла бы окончиться совершенно иначе» (Beatson’s Memoirs, vol. V, р. 341, где приведены также и аргументы противной стороны).

162

Растянутость слабой линии, нигде не отвечающей потребностям войны, представляет одно из наиболее частых, но в то же время и наиболее возмутительных нарушений принципов войны. Требования торговли и местные интересы заставляют правительства особенно грешить в этом отношении.

163

Annual Register, 1782.

164

Этот коммодор Джонстон (Johnstone), более известный под именем губернатора Джонстона, был одним из трех комиссаров, посланных лордом Нордом (Lord North) в 1778 г. для примирения с Америкой. Вследствие некоторых подозрительных действий с его стороны Конгресс объявил несовместимым со своею честью продолжение каких-либо сношений с ним. Титул губернатора присоединен к его имени потому, что он был некоторое время губернатором Пенсаколы. Он имел самую незавидную репутацию в английском флоте (см. Charnock, Biogr. Navalis).

165

Этот план заимствован почти целиком из сочинений Achot, Vie de Sufren.

166

С. 276.

167

La Serre, Essais. Hist. et Critiques sur la Marine Française.

168

Вопрос об атаке английской эскадры на якорях обсуждался в военном совете. Его мнение укрепило намерение Сюффрена не делать этого. При сопоставлении этого с упущением англичан, не атаковавших французский отряд в Ньюпорте (с. 361), следует помнить, что в последнем случае не было средств заставить корабли оставить их сильную позицию, тогда как, угрожая Тринкомале и другим менее важным пунктам, Сюффрен мог положиться на то, что это заставит Юза выйти в море. Он поэтому был прав, не атакуя флот Юза, тогда как англичане, по всей вероятности, были неправы под Ньюпортом.

169

Зависимость Тринкомале от английского флота в эту кампанию представляет превосходную иллюстрацию затруднительного и фальшивого положения, в каком оказывается флот, когда оборона морских портов его опирается на него самого. Это положение вызывает большие споры в настоящее время и достойно изучения тех, которые утверждают, совершенно неправильно, что флот представляет лучшую береговую оборону. В одном смысле это, без сомнения, справедливо: нападение на неприятеля, за пределами собственных владений, представляет наилучшую оборону; но в узком смысле слова «оборона» – это неправильно. Неукрепленный Тринкомале был прямо центром, вокруг которого Юз должен был вращаться, подобно привязанному зверю, и только такое положение возможно при подобных условиях.

170

План XIV, фиг. D, показывает боевой строй, намеченный Сюффреном для этого сражения. Пять арьергардных кораблей неприятеля должны были иметь каждый двух противников, почти борт о борт. Головной французский корабль на наветренной стороне должен был держаться дальше, так, чтобы, атакуя шестой неприятельский корабль, он мог в то же время «задержать» авангардные корабли, если бы они попытались подкрепить арьергард, повернув для этого на другой галс.

171

Troude, Batailles Navales.

172

Английские и французские флагманские корабли имеют на плане бо́льшие размеры, чем остальные.

173

Victory, корабль Нельсона при Трафальгаре (100-пушечный), потерял 57 убитыми и 102 ранеными; корабль Юза (70-пушечный) потерял 59 убитыми и 96 ранеными. Корабль Коллингвуда Royal Sovereign (также 100-пушечный) потерял 47 убитыми и 94 ранеными; Monmouth (64-пушечный) в сражении Юза потерял 45 убитыми и 102 ранеными.

174

Troude, Batailles Navales; Chevalier, Hist. de la Marine Erançaise.

175

Это замечание кажется слишком очевидным само по себе, чтобы нуждаться в доказательстве; тем не менее еще неизвестно, причисляют ли вообще моряки эту истину к фонду своих аксиом.

176

Как всегда бывает.

177

Т. е. повернули свой борт к неприятелю, вместо того чтобы приблизиться к нему.

178

Chevalier.

179

Annual Register, 1782.

180

Британское описание существенно отличается от французского в объяснении причины того, что арьергарды противников остались на значительном расстоянии друг от друга. «В этом сражении Monmouth не довелось принимать серьезное участие, так как арьергард неприятеля был так далеко под ветром, что корабли британского арьергарда не могли даже и при благоприятном ветре сблизиться с ним без решительного разрыва своей линии» (Mémoir of captain Alms, Naval Cronicle, vol. II). Такие противоречия обычны и, за исключением частных случаев, не нуждаются в согласовании их между собой. Алмс (Alms), кажется, был не только первоклассным моряком, но и офицером, способным к решительным самостоятельным действиям; его объяснение, вероятно, справедливо.

181

Troude, Batailles Navales. С корабля Сюффрена было видно, что флаг на Sévère был спущен, но он полагал, что причиной этому были перебитые фалы. На следующий день Юз послал капитана Sultan потребовать передачи ему корабля, заявившего о сдаче. Требование это, конечно, не могло быть исполнено. Sultan, говорит Труд, «который подошел к Sévère, чтобы взять его, сделался жертвой указанного поступка, ибо на нем сосредоточился огонь всех орудий французского корабля, на который он некоторое время не отвечал».

182

Annual Register, 1782.

183

Gunat, Vie de Sufren.

184

Кривые (В) показывают движение кораблей после перемены ветра, которой, в сущности, закончилось сражение. Изображения кораблей указывают строй их в сражении.

185

Неприятель образовал вокруг нас полукруг и поливал огнем с носа и с кормы, в то время как корабль приходил к ветру (Journal de Bord du Bailli de Sufren).

186

См. стр. 399. Он прибавляет: «Ужасно, что хотя мы четыре раза имели возможность уничтожить английскую эскадру, она все еще существует».

187

У Сюффрена не было ни одного корабля, который имел бы более трех четвертей полного комплекта людей. Должно прибавить также, что солдаты и сипаи составляли половину этих уменьшенных экипажей (Chevalier, р. 463).

188

«Вы, вероятно, знаете о производстве меня в коммодоры и контр-адмиралы. Теперь я говорю вам с сердечной искренностью и только для вашего сведения, что то, что я сделал с тех пор, стоит бесконечно большего, чем все что я сделал раньше. Вы знаете о взятии Тринкомале и о сражении при нем: но конец кампании и то, что случилось между мартом и концом июня, значительно выше всего, что сделано на флоте с тех пор, как я поступил на службу. Результат был весьма выгоден для государства, ибо эскадра была поставлена в опасность, а армия потеряна» (частное письмо Сюффрена от 13 сентября 1783 г.; цитировано в Journal de Bord du Bailli de Safren).

189

Кривая а, а', а'' представляет линию, которой Гуд предполагал держаться со своим флотом при предположении, что ветер будет OSO. Позиции В, В, В относятся к событиям следующего дня и не имеют ничего общего с диаграммой в А.

190

Когда флот построен в линию кильватера, в крутой бейдевинд, на одном галсе, и корабли поворачивают на другой галс вместе, то они приходят на этот галс не в кильватере один другому, хотя и на той же линии; этот строй и называется шахматным.

191

Шпринг – это канат, идущий от кормы стоящего на якоре корабля к правильно брошенному якорю и применяемый для того, чтобы можно было поворачивать корабль в любом направлении.

192

На военном совете союзных флотов по вопросу о целесообразности атаки английской эскадры, стоявшей на якоре в Торбэе, один противник этой меры доказывал, что «весь соединенный флот не может спуститься на англичан в линии фронта; корабли должны построиться в кильватерную колонку и спуститься на неприятеля поодиночке, что подвергнет их величайшему риску быть расстрелянными в щепы» (Beatson, vol. V, p. 396).

193

В войне, как и в картах, общий результат игры слагается из частных данных; и начальник, который никогда не берет в соображение влияние, какое окажет его частный поступок на общий результат, или того, что требуется от него положением вещей в других местах, – как политическим, так и военным, – лишен существенного качества, необходимого великому генералу. «Смелость, с какой Веллингтон штурмовал редут Франциско (при Сиудад-Родриго) и открыл траншею в первую ночь осады; еще большая смелость, с какой он штурмовал крепость, прежде чем огонь обороны был как-либо ослаблен и прежде чем был взорван контр-эскарп, – были истинными причинам внезапного падения крепости. Как военное, так и политическое состояние вещей оправдывало это пренебрежение к правилам. Когда генерал окончил свой приказ о штурме фразой: «Сиудад-Родриго должно штурмовать в этот вечер» он хорошо знал, что это будет понято благородно» (Napier, Peninsular war). «Полагая, что честь оружия его величества и обстоятельства войны в этих морях требовали значительной степени предприимчивости, я считал, что этим оправдывается мое отступление от регулярной системы» (Отчет сэра Джона Джервиса о сражении при мысе С.-Винцент).

194

Атакой Кемпенфельдтом конвоя де Гишена и последовавшим затем штормом в декабре 1781 г. См. стр. 375.

195

Kerguelen, Guerre Maritime de 1778. Письмо де Грасса Кергуэлену из Парижа, от 8 января 1783 г., с. 263.

196

См. с. 390.

197

См. карту «Северный Атлантический океан», с. 520–521.

198

29 апреля 1781 г. близ Мартиники: двадцать четыре корабля против восемнадцати; в январе 1782 г.: тридцать против двадцати двух; 9 апреля 1782 г.: тридцать против двадцати.

199

Разница во времени на меридианах Тринкомале и островов Святых равна девяти с половиной часам.

200

Рассказ о событиях 9–12 апреля основан главным образом на планах и описаниях Мэтьюза – лейтенанта английского королевского флота и на позднейшем труде «Naval Researches» капитана того же флота Уайта (Tomas White), которые оба были очевидцами этих событии; все показания их, однако, еще сверены с другими французскими и английскими описаниями. Мэтьюз и Уайт расходятся с официальным донесением Роднея относительно того, на каком галсе были англичане на рассвете; но так как показание последнего подтверждается частными письмами сэра Чарльза Дугласа, посланными немедленно после сражения некоторым высокопоставленным лицам, то мы и придерживались его в нашем изложении.

201

Письмо сэра Чарльза Дугласа, начальника штаба Роднея (United Service Journal, 1833, Part. I, p. 515).

202

Де Грасс определяет это расстояние в три лиги, а некоторые его капитаны в пять.

203

Для французов, находившихся в середине канала, ветер дул скорее на ост.

204

Позиции взятых англичанами кораблей обозначены крестиками на плане каждой из трех последовательных стадий сражения, В, С, D.

205

Расстояние самых наветренных французских кораблей от Ville de Paris в момент, когда был дан сигнал построиться в боевую линию, указывается различно – от шести до девяти миль.

206

Другие два захваченных корабля были: Ville de Paris, который вследствие своего изолированного положения и присутствия на нем командующего сделался лакомым куском, естественно, собравшим вокруг себя корабли неприятеля, и 64-пушечный Ardent, который, кажется, был перехвачен при отважной попытке пройти из авангарда на помощь своему адмиралу. Последний был единственным призом, взятым в Английском канале Великой Армадой союзников в 1779 г.

207

Официальное письмо Маркиза де Водрей. Guérin, Histoire de la Marine Française, vol. V, p. 513.

208

См. United Service Journal, 1834, Part. II. р. 109 и последующие.

209

См. письмо сэра Говарда Дугласа в United Service Journal, 1834, Part II, p. 67, а также сочинение «Naval Evolutions» того же автора. Письма сэра Сэмюэля Гуда не попадались автору.

210

Rodney’s Life, vol. II, p. 248.

211

Всех кораблей у французов было только 25.

212

Guérin, vol. V. p. 511.

213

Annual Register, 1783, p. 151.

214

Ibid., p. 157; Life of Admiral Keppel, vol. II, p. 403.

215

Naval Chronicle, vol. XXV, p. 404.

216

Тем не менее молва, которая нашла свое отражение на страницах Naval Atlantis, главную заслугу приписывала Юнгу (Young), капитану флагманского корабля. Сэр Джильберт Блэн заявил много лет спустя, что «когда солнце было уже близко к закату, поднялся вопрос о том, следует ли продолжать погоню. После некоторой дискуссии по этому вопросу между адмиралом и капитаном, при которой я присутствовал, первый вынужден был удалиться вследствие припадка подагры, и было решено продолжать идти тем же курсом, дав сигнал вступить в бой с неприятелем с подветренной стороны» (United Service Journal, 1830, Part II, p. 479).

217

Родней был крайним тори. Почти все другие замечательные адмиралы того времени, как Кеппель, Гоу и Баррингтон, были виги, – факт несчастливый для морского могущества Англии.

218

Rodney’s Life, vol. II, p. 242.

219

Choevalier, p. 311.

220

Kerguelen, Guerre Maritime de 1778. Письмо де Грасса Кергуэлену, с. 263.

221

Troude, Batailles Navales. Интересно отметить в связи с этим, что одним из кораблей, находившихся близ французского адмирала, когда тот сдавался, был Pluton, который, хотя и занимал по диспозиции последнее место в арьергарде, все-таки сумел занять позицию, достойную репутации его капитана Д’Альбер де Риона (d’Albert de Rions).

222

Troud, vol. II. p. 147.

223

Т. е. командиров отдельных кораблей.

224

Jurien de la Graviere, Guerres Maritimes, vol. II, p. 255.

225

См. карту Атлантического океана, с. 520–521.

226

Можно сказать здесь мимоходом, что ключом к английским владениям, называвшимся тогда Западной Флоридой, были Пенсакола и Мобиле, опиравшиеся на Ямайку, так как условия страны, навигации и общей континентальной войны не позволяли рассчитывать на помощь из Атлантики. Английские силы на Ямайке, военные и морские, были достаточны только для защиты острова и торговли и не могли помочь Флориде. Занятие последней и Багамских островов было совершено без больших трудностей подавляющими испанскими силами; в операциях против Пенсаколы участвовали пятнадцать линейных кораблей и семь тысяч войск. Эти события больше не будут упомянуты. Единственное их влияние на общую войну состояло в отвлечении импонирующей силы Испании от соединенных операций с французами. Испания здесь, как и при Гибралтаре, преследовала собственные цели, вместо сосредоточения своих усилий против общего врага, – политика, столь же близорукая, сколь и эгоистичная.

227

Другими словами, рассмотрев цели, которые ставила себе воюющие стороны в этой войне, и те объекты, на которые им следовало направить свои усилия, чтобы достигнуть этих целей, мы теперь займемся вопросом о том, как следовало использовать военные силы, и установим, как и где надлежало напасть на объект, являвшийся подвижным.

228

Приказ адмирала Вильнева капитанам его флота 20 декабря 1804 г.

229

Письмо Вильнева, январь 1805 г.

230

Письма и депеши лорда Нельсона.

231

Life and Letters of Lord Collingwood.

232

Life and Letters of Lord Collingwood.

233

Burrows, Life of Lord Hawke.

234

Об этом Родней сказал: «Эвакуация Род-Айленда была самой гибельной мерою, какую только можно было принять. Она отдала лучшую и удобнейшую гавань в Америке, откуда эскадры в сорок восемь часов могли блокировать три главных города Америки, а именно – Бостон, Нью-Йорк и Филадельфию». Все это письмо, частного характера, адресованное первому лорду адмиралтейства, достойно прочтения (Life of Rodney, vol. II, p. 249).

235

Потеря С.-Лючии не опровергает этого положения, так как она обусловлена счастливой смелостью и искусством английского адмирала и неспособностью командира значительно сильнейшего французского флота.

236

План кампании, начертанной директорией для Брюи, стало невозможным выполнить, так как замедление в соединении французской и испанской эскадр позволило Англии сосредоточить шестьдесят кораблей в Средиземном море (Troude, vol. III, p. 158).

237

Соединенные эскадры Франции и Испании, под начальством Брюи, достигли Бреста на обратном пути только за двадцать четыре часа до лорда Кейта (Keith), который последовал за ними из Средиземного моря (James, Naval History of Great Britain).

238

Высокие профессиональные знания многих французских офицеров не упускаются из виду в этом заключении. Качества личного состава как бы растворялись в массе низшего элемента, вследствие недостатка хороших матросов. «На личный состав наших экипажей серьезно повлияли события кампании 1779 г. В начале 1780 г. было необходимо либо разоружить некоторые корабли, либо увеличить процент солдат, входивших в состав экипажей. Министр избрал последнее средство. Новые полки, взятые от сухопутной армии, были отданы в распоряжение флота. Корпус офицеров, далеко не многочисленный в начале военных действий, сделался совершенно недостаточным. Контр-адмирал де Гишен испытывал величайшие затруднения при укомплектовании офицерами и матросами своей эскадры. Он вышел в море 8 февраля с “дурно укомплектованными” кораблями, как писал он министру» (Chevalier, Hist. de la Marine Française, p. 184).

«В течение последней войны (1778 г.) мы встретили величайшие затруднения в подборе офицеров для наших кораблей. Если было легко назначать адмиралов, коммодоров и капитанов, то было невозможно заполнять вакансии, образовавшиеся за смертью, болезнями или повышениями в среде лейтенантов и мичманов» (Chevalier, Marine Française sous La Répubilique, p. 20).

239

Жизненный центр английской торговли находится в водах, окружающих Британские острова; и так как Соединенное Королевство всецело зависит теперь от внешних источников снабжения его продовольственными продуктами, то из этого следует, что положение Франции в высшей степени благоприятно для нанесения ему ущерба путем уничтожения его торговли, вследствие ее близости к нему и наличия у нее портов как на Атлантике, так и на Северном море. Из этих портов выходили каперы, которые охотились в былое время за английским торговым флотом. Позиция Франции теперь сильнее, чем прежде, ибо Шербург представляет тот хороший порт на Канале, которого ей недоставало в прежние войны. С другой стороны, пар и железные дороги сделали порты на северных берегах Соединенного Королевства более доступными, и судоходство не должно в такой мере, как прежде, сосредоточиваться на Канале.

Большое значение приписывали также захватам, сделанным в течение летних маневров 1888 г. крейсерами на Канале и близ него. Соединенные Штаты должны помнить, что эти крейсера действовали поблизости от их отечественных портов. Их линия угольного снабжения могла простираться до двухсот миль; но было бы совсем другое, если бы пришлось поддерживать их деятельность за три тысячи миль от родины. Снабжение их углем или предоставление им возможности чистки киля или необходимого ремонта были бы таким враждебным по отношению к Англии актом, что можно вполне сомневаться в тем, чтобы какая-либо соседняя с последней нейтральная нация позволила им сделать это у себя.

Уничтожение торговли неприятеля отдельными крейсерами опирается на широкое рассеяние силы. Уничтожение торговли через контроль над стратегическим центром, осуществляемый при посредстве большого флота, опирается на сосредоточение силы. Рассматриваемое как главная, а не второстепенная операция, первое осуждено, а последнее оправдано опытом столетий.

Content

Альфред Мэхэн
Влияние морской силы на историю

Предисловие Николая Старикова. Эта книга поможет вам понять современную политику

Введение

Глава I. Элементы морского могущества

Глава II. Состояние Европы в 1660 г. – Вторая англо-голландская война (1665–1667). – Морские сражения: при Лоустофте (Lowestoft) и Четырехдневное

Глава III. Война блока Англии и Франции против Соединенных Провинций (1672–1674). – Война Франции против объединенной Европы (1674–1678). – Морские сражения при Солебее (Solebay), Текселе (Texel) и Стромболи

Глава IV. Английская революция. – Война Аугсбургской лиги (1688–1697). – Морские сражения при Бичи-Хэде (Beachy Head) и при Ля Хуге (La Hougue)

Глава V. Война за испанское наследство (1702–1713). – Морское сражение при Малаге

Глава VI. Регентство во Франции. – Альберони в Испании. – Политика Вальполя и Флери. – Война за польское наследство. – Английская контрабандная торговля в испанской Америке. – Великобритания объявляет войну Испании. – 1715–1739 гг.

Глава VII. Война между Великобританией и Испанией (1739). – Война за австрийское наследство (1740). – Франция соединяется с Испанией против Великобритании (1744). – Морские сражения Мэтьюза (Matthews), Ансона (Anson) и Гауке. – Аахенский мир (1748)

Глава VIII. Семилетняя война (1756–1763). – Подавляющая сила Англии и завоевания ее на морях, в Северной Америке, Европе и в Ост– и Вест-Индии. – Морские сражения: Бинга (Byng) при Менорке, Гауке и Конфланса (Confans), Покока и Д’аше (Рососк and D’aché) в Ост-Индии

Глава IX. Ход событий от Парижского мира до 1778 г. – Морская война, последовавшая за Американской революцией. – Морское сражение при Уэссане (Ushant)

Глава X. Морская война в Северной Америке и Вест-Индии (1778–1781). – Ее влияние на ход Американской революции. – Морские сражения при Гренаде, Доминике и в Чезапикской бухте

Глава XI. Морская война в Европе (1779–1782)

Глава XII. События в Ост-Индии (1778–1781). – Сюффрен отплывает из Бреста (1781). – Его блестящая морская кампания в Индийских морях. 1782 и 1783 гг.

Глава XIII. События в Вест-Индии после взятия Йорктауна. – Столкновение де Грасса с Гудом. – Морское сражение у островов Святых (Saints). – 1781–1782 гг.

Глава XIV. Критический разбор морской войны 1778 г.

Приложение. Карты

Примечания