Пелам Гренвилл Вудхаус

Время пить коктейли

1

Ход событий, приведших к появлению прославленного романа, был запущен часа в два, в пятницу, летом, а если говорить о пространстве – в клубе «Трутни». Два трутня переваривали пищу при помощи кофе, когда к ним подошел Мартышка Твистлтон с высоким, изящным, но бравым человеком лет шестидесяти, который держал сигару так, словно это знамя со странным призывом: «Excelsior»[1].

– Привет, – сказал Первый трутень.

– Привет, – сказал и Второй.

– Привет, – отвечал Мартышка. – Вы знакомы с моим дядей, лордом Икенхемом?

– Как же, как же! – воскликнул Первый.

– Добрый день, – прибавил Второй.

– Добрый, – согласился граф. – Мало того, очень добрый. – И трутни поняли, что перед ними человек, обитающий на седьмом небе. Вид у него был такой, что, не забудь он шляпу, она сидела бы под самым лихим углом.

Действительно, пятый граф Икенхемский радовался жизни. Он сел, увернувшись от куска сахара, который метнула в него дружеская рука, и расплылся, как Чеширский кот. Если бы Браунинг заметил, что жаворонок и улитка – там, где им положено быть, а Бог – на небе, он бы вскричал: «Ну, в самую точку!» или «Золотые слова».

– Нет, до чего же хорошо! – сказал бравый граф. – Румянец, блеск очей и жар в крови. Одно слово, Лондон! Он всегда на меня так действует.

Мартышка дернулся, и не потому, что в него угодил кусок сахара – в клубе «Трутни» это естественно, – а потому, что дядины слова его испугали. Зная с детства, как опасен пятый граф, он все больше убеждался, что место ему – в хорошей частной лечебнице. Слова о Лондоне и о блеске очей ничего хорошего не предвещали; безумный пэр явно собирался выразить себя. А когда Фредерик Алтамонт Корнуоллис Твистлтон, граф Икенхемский, выражал себя, даже такие люди, как Мартышка, дрожали не хуже камертона.

[Мартышка и граф видят из окна, что из клуба «Демосфен», расположенного напротив, вышел сэр Раймонд Бастабл, прозванный Бифштексом, сводный брат его жены.]

Пятый граф любил сэра Раймонда, но не все одобрял в нем. Ему казалось, что прославленный юрист немного напыщен, важен, доволен собой. Он не ошибся. Может быть, кто-то в Лондоне думал о сэре Раймонде так же хорошо, как он сам, но людей этих еще надо найти. К племяннику по имени Космо, дворецкому по фамилии Пизмарч, лакеям клуба «Демосфен» и сестре, которая вела его дом, постепенно превращаясь в желе из чистых слез, он относился как племенной бог к племени. Вот почему граф полагал, что ему будет полезно, если сбить с него орехом цилиндр.

– Дядя Фред, не надо! – вскричал Мартышка. – Это же брат тети Джейн!

– Сводный брат, если выражаться точнее. Ну что ж, по старому мудрому присловью, лучше сводный брат, чем сводный враг.

– Если тетя узнает…

– Не узнает. Этим я и живу. Но не будем терять время, мой друг. Вон такси. Добыча уходит.

И граф метнул свой снаряд, не зная при этом, что обогащает английскую словесность. Часто спорят и гадают, как возникла та или иная книга. Скажем, если бы Милтона спросили, что подсказало ему «Потерянный рай», он ответил бы: «Да так, знаете… Пришло в голову…» Но о сэре Раймонде Бастабле гадать не надо. Романом «Время пить коктейли» он обязан твердой руке лорда Икенхема. Если бы граф хуже стрелял, если бы он промазал – чего не бывает! – мы бы не знали этой книги.

2

[Встретившись чуть позже с сэром Раймондом, граф беседует с ним о своем крестнике Джоне, у которого юрист снял на время усадьбу.]

– Ты ведь снял усадьбу?

– Да, скоро перееду. Это твой крестник?

– Естественно.

– То-то Джейн ко мне пристала!

– Мотивы ее, Бифштекс, неоднозначны. Конечно, ради меня она хлопотала о Джоне, но думала о тебе, о твоем счастье. Вы с этой усадьбой созданы друг для друга. Рыбная ловля, гольф, летом – мушиная охота… Словом, тебе понравится. Джон – приятен, молод…

– Молод?

– Вполне.

– Тогда пусть держится подальше. Если ко мне подойдет молодой человек, спущу собаку.

Лорд Икенхем удивился:

– Что с тобой, Бифштекс? Откуда эта горечь? Чем тебе плохи молодые люди, эти цветы жизни?

– Всем.

– Почему?

– Потому что один из них сбил с меня цилиндр.

– Какой ужас! Зонтиком?

– Орехом.

[Сэр Раймонд хочет подать на обидчика в суд, лорд Икенхем его отговаривает – во-первых, неизвестно, кто это сделал, во-вторых, это может помешать юристу на предстоящих выборах в Палату общин.]

– Все равно, – сказал он, поднимая любимую шляпу, – я этого так не оставлю. Надо что-то сделать.

– Что, вот в чем вопрос. Можно… нет, нельзя. Или… нет, ни в коем случае. Ничего не придумать, Бифштекс. Жаль, что ты не пишешь.

– Почему?

– Написал бы о новом поколении, облегчил бы душу. Знаешь, вроде Ивлина Во, скажем – «Мерзкая плоть». Горько, остроумно… Молодые увидят себя как в зеркале. Они еще пожалеют об этом орехе! Но что там, ты же не пишешь. Пока, мой дорогой, надо со многими поздороваться. Прости, что не помог. Придет что-нибудь в голову – немедленно сообщу.

Глядя ему вслед, сэр Раймонд кипел от ярости. Почему это он не пишет? Кому-кому, а не Икенхему об этом судить.

Бифштекс вообще не любил таких разговоров. Давно, в школьные годы, он съел семь порций мороженого, ибо приятели утверждали, что столько съесть нельзя. Заморозив нутро, он три дня провел в больнице, но свое доказал, а с тех пор – не изменился.

До самой ночи, и ночью, он думал о наглых словах Икенхема, а утром встал, преисполненный решимости.

Написать роман?

Да пожалуйста! Говорят, каждый носит в себе свою книгу; а мы прибавим, что ярость помогает ей родиться. Спросите Данте. Спросите Ювенала в конце концов!

Однако и Данте, и Ювенал скажут, что писать не так просто. Сядешь за письменный стол, скажут они, и прошу – лей пот, лей кровь, лей слезы. Правда, Суинберн возразил бы, что, как ни вьются реки, вольются в океан, и был бы прав. Настал день, когда сэр Раймонд гордо оглядел кипу листов, испещренных буквами. Первый из них украшали слова:

РИЧАРД БЛАНТ

Время пить коктейли

Всю душу вложил юрист в едкое, гневное заглавие. Посудите сами, чем живут молодые люди? То-то и оно. Да, он вложил душу и горько горевал, что не может назвать себя.

Хорошо вашим Данте и Ювеналам, но человек, представляющий консерваторов от Боттлтон-Ист, вправе написать, и то в самом лучшем случае, какую-нибудь «Жизнь Талейрана» или трактат о машиностроении. «Мерзкая плоть» не поможет, а помешает на пути к парламенту.

Листая страницы, сэр Раймонд резонно ощущал, что роман хорош. Пресловутый секс занимал в нем немалое место – обличая молодых мужчин, автор не щадил и женщин. Все, что он почерпнул из бракоразводных дел (особенно – «Бингли против Бингли», «Боттс и Фробишер», «Фосдайк против Фосдайк, Уиллис, Милберн, О'Брайон, Ффренч – Ффренч, Хэзелтров и др.»), не внушало ему почтения к нынешним дамам, и он не понимал, почему их надо щадить.

Да, думал он, автор главы 13, а в сущности – и 10, 16, 20, 22, 24, ни в какой парламент не пройдет. Что там, благонравные консерваторы содрогнутся от одной мысли о нем и выставят другую кандидатуру.

3

Мы не будем говорить о первых невзгодах, постигших детище сэра Раймонда; они были такими, как обычно. Он послал свой роман Попу и Поттеру и получил отказ. Послал Симмсу и Соттеру – и роман вернулся. Послал Мелвилу и Манксу, Попгуду и Грули, Биссету и Бассету, Отису Пейнтеру – всюду то же самое, словно это не рукопись, а бумеранг или одна из тех кошек, которых увозят в Глазго и через три месяца видят в Лондоне, не без ран, конечно, и не без пыли, но в добром здравии. Почему он прижился у Томкинса, мы не знаем, но он прижился, и весной появился томик, где (естественно – на обложке) плясали рок-н-ролл некий тип с моноклем и девица в штанах.

Как обычно, ничего особенного не случилось. Кто-то неплохо сказал, что ждать милостей от первой книги не умнее, чем, бросив лепесток в пропасть, ждать эха. Откликов было немного. Один журнал заметил, что роман не лишен интереса, другой – что он не лишен динамики, а третий просто сообщил, сколько в нем страниц (243). Молодое поколение, если и знало о нем, этого не выражало.

Но слава всего лишь затаилась, ждала своего часа. Во вторник, под вечер, епископ Стортфордский вошел в комнату, где сидела его дочь Кэтлин, и увидел, что она поглощена какой-то книгой, которую он поначалу принял за душеполезную. Однако то было «Время пить». Через плечо несчастной девушки отец прочитал абзаца два именно из главы тринадцатой. В 5.55 он вырвал у дочери новую повесть, в 5.56 выбежал из комнаты, в 5.57 – читал, проверяя, не ошибся ли.

Он не ошибся.

В 12.15, уже воскресным днем, он стоял на кафедре церкви Св. Иуды (Итон-сквер) и говорил проповедь на текст «Кто прикасается к смоле, тот чернится» (Сир. 13, I), от которой фешенебельные прихожане катались по полу. Обличая роман, он назвал его непотребным, непристойным, неприличным, нечистым, бесстыдным, безблагодатным и бесовским. Все как один записали название на манжетах, почти не в силах дождаться, пока он кончит, а они – побегут в книжные лавки.

В наши дни, когда что угодно, от нападения китайского мопса до падения с велосипеда, можно подать не хуже, чем начало мировой войны, такое событие скрыть нельзя. Пресса не подкачала, и у Томкинса воцарилась радость. Американские издатели верят, что, если вести праведную жизнь, книгу твою выбранят в Бостоне; английские предпочитают епископов. У нас нет статистических данных, но сведущие люди полагают, что хороший епископ с достаточно трубным голосом увеличивает тираж на десять – пятнадцать тысяч.

Мистер Прествик, старший партнер, прочитал три газеты в поезде, а по приходе в издательство кинулся к телефону, чтобы типография бросила все и готовила новый тираж. «Время пить», которое чуть не отбросили строители, становилось в главу угла.

Не радовался лишь автор. С тех пор как он прочел газету за утренним чаем, глаза его были тусклы, ум – в смятении.

Теперь он шагал по газону. Тот, кто зашагает по газону усадьбы, оснащенной всем, что может предложить современный комфорт, увидит, взглянув налево, луга, а там и леса, взглянув же направо – парк, озеро и дом, прелестнейший дом в елизаветинском стиле. Если прогулка его придется на понедельник, среду или пятницу, он заметит впереди огород, а в нем – садовника, который отрешенно опирается на лопату.

Но сэр Раймонд всего этого не видел или видел сквозь тусклое стекло. Он думал о будущем. Да, когда он писал, он предчувствовал славу, но все же – не такую. Спасет ли его случайный псевдоним?

Чем-чем, а деликатной нашу прессу не назовешь. Она всюду лезет, все вынюхивает. Ричард Блант выпрыгнул на первые полосы – как не спросить, кто он такой? Ей нужны его портреты с трубкой или с собакой, его суждения о современных девицах или полезной еде. Расспрашивая и разыскивая, она узнает, что никто никогда его не видел, а по адресу, который ей дали, находится табачная лавочка. И вот, моргнуть не успеешь, появятся шапки:

ТАЙНА

или

ПИСАТЕЛЬ-ПРИЗРАК

или, возможно,

ДИК, ОТЗОВИСЬ!

Отсюда до позора – один шаг. Вот ты гуляешь, а репортеры идут по следу. Представив себе, какая заварится каша, юрист содрогнулся, словно плясал танец живота.

Тут он услышал тихий, учтивый голос. Дворецкий всегда обращался к нему тихо и учтиво. Приятно ли, когда в ответ рявкнут: «Не орите, как разносчик!»?

– Прошу прощения, сэр Раймонд, – сказал Альберт Пизмарч.

Автор сенсационного романа стряхнул дурные сны загнанного оленя.

– Э?

– Не зайдете ли вы к madam?

– К кому?

– К вашей сестре, сэр Раймонд. Кажется, ей нехорошо. Проходя мимо ее спальни, я слышал, что она плачет. Точнее говоря, рыдает навзрыд.

Волна жалости к себе захлестнула истерзанную душу. Только Фиби, подумал сэр Раймонд, вздумает рыдать, когда ему нужны буквально все силы. Намереваясь ответить, что ни к какой madam он не пойдет, юрист утешался тем, что уезжает в город и до вечера ее не увидит. И то сказать, если зайдешь, она немедленно спросит: «В чем дело, дорогой?», а когда он ответит: «Ни в чем», повторит: «В чем дело?»

Но любопытство одержало верх. Сэр Раймонд последовал за Пизмарчем в глубины дома, где и увидел, что сестра сидит на постели, прикладывая к глазам что-то жидкое, вероятно – бывший платок.

Если опустить те несомненные факты, что уши у нее не стояли и ходила она на двух ногах, Фиби Уиздом как две капли воды походила на кролика. Сходство увеличивали белая кофточка и покрасневший нос. Когда сэр Раймонд закрыл дверь, она взрыдала так, что он, с испугу, спросил не участливо, а резко:

– Что с тобой?

Порыдав немного, Фиби пробормотала что-то вроде «косы» или «кости».

– Не понял, – сказал брат, стискивая руки, словно герой старомодного романа, и повторяя про себя: «Спокойно, спокойно».

– Косси! – выговорила сестра.

– А, твой сынок! Что с ним такое?

– Он хочет застрелиться.

Это сэру Раймонду понравилось. Плод несчастного брака, заключенного двадцать семь лет назад, был еще хуже своих сверстников. Отец его, Алджернон, какое-то время продавал подержанные машины, потом – чудо-мышеловки и комбинированные карандаши, подвизался он и в кино, но большей частью, как говорится, «искал задачи по плечу». Сын пошел в него. Каждая семья содержит молодого человека, с которым надо что-то делать. Фиби постоянно вопрошала: «Что нам делать с Косси?», а брат ее, тем самым тоном, который хранил для неприятных свидетелей, когда не хотел на них давить, осведомлялся, кого она имеет в виду под «нами».

Недавно он устроил племянника к Бусту и Бруэру (экспорт, импорт) и подозревал, что письмо, которое сестра обратила в мокрую массу, говорит о его увольнении.

– Что он натворил?

– А, дорогой?

Сэр Раймонд обошел комнату. Стало немного легче.

– Почему его выгнали?

– Он не пишет. Ему нужно двести фунтов.

– Вот как?

– А у меня их нет.

– Прекрасно. Не выбросишь коту под хвост.

– Что, дорогой?

– Не дашь своему кретину. Ему нельзя давать ни гроша.

– Какой там грош, двести фунтов!

– Перебьется.

– Нет, застрелится.

Сэр Раймонд печально усмехнулся:

– Промажет. Да не реви ты, Бога ради. Хочет выудить десятку.

– Двести фунтов!

– Они всегда так говорят. Условность.

– Что, дорогой?

– Фиби, я тебя умоляю! Ну, что это? Голову набок – и заладила: «Что, дорогой? Что, дорогой?» Ты не канарейка. Тут святой не выдержит. Ладно, спешу на поезд. Прими аспирин.

– Что, дорогой?

– Аспирин. Две таблетки. Нет, три!!!

И сэр Раймонд вышел из комнаты.

4

Первым из лондонских дел сэра Раймонда была встреча с графом в клубе «Демосфен». Явившись туда, он с неудовольствием увидел, что там – тихо и уютно, живые трупы развалились в креслах, когда их собрата преследуют эринии. Правда, он и сам бы признал, что эриния – не репортер, черт их побери вместе с блокнотами, шляпами и плащами. Очами души он видел, как десятки этих тварей крадутся к нему в мягкой, тигриной манере, производя, однако, все больше шума.

Гость запаздывал. Сэр Раймонд подошел к столику, взял газету – и тут же выронил, а сам рухнул в ближайшее кресло. Редко пил он перед едой, но теперь пришлось заказать два сухих мартини. В состояние это его повергли шапки на первой полосе.

Когда он дочитывал то, что было под шапками, вошел лорд Икенхем.

– Бифштекс, дорогой мой, – сказал он, – ты просто Марианна на мызе! Извини, задержался. Вышел вовремя, но на Бонд-стрит встретил Барб.

– Кого?

– Барбару Кроу.

– !

– Поговорили. Справлялась о тебе.

– !

– Очень нежно.

– ?!

Лорд Икенхем посмотрел на него с упреком:

– Ты странно реагируешь, Бифштекс. Стоит ей сказать слово, и ты будешь кататься перед ней, тряся четырьмя лапами.

– Фредерик!

– Лезу не в свое дело?

– Можно сказать и так.

– Понимаешь, Бифштекс, ты мне дорог, хотя и стал таким важным. Я желаю тебе добра.

– Спасибо. Мартини заказать?

– Лучше два, нам обоим.

– Я уже пил.

– Выпей еще.

– Да, выпью. Фиби меня очень расстроила. Космо опять влип. Ты хорошо его знаешь?

– Достаточно, чтобы юркнуть в переулок, когда его увижу.

– Просит двести фунтов.

– Однако! И получит?

– Не от меня.

– Фиби расстроилась?

– Еще бы!

– А ты на нее кричал. Вот твое слабое место, Бифштекс, ты кричишь и лаешь. Не на меня, конечно; строгое достоинство, присущее мне, тебя удерживает, но на остальных – сплошь и рядом. На Барбару кричал?

– Ты не мог бы переменить…

– Кричал, сам знаю. Потому она тебя и бросила. Но сейчас твои акции – в цене, все могло бы наладиться. Собственно, что значит «бросила»? Джейн давала мне отставку шесть раз. Поведи ее в ресторан, покажи себя в лучшем виде. Попляши перед ней. Загадай шараду.

– Если ты не против, я бы хотел пере…

– Покажи фокус. Спой любовную песенку под гитару. Скажи, наконец, что ты написал роман. Ей понравится.

Курительные комнаты лондонских клубов редко кружатся, словно балерины, но сейчас это случилось. Комната вела себя так, словно с ней долго занимался балетмейстер. Сквозь густой туман сэр Раймонд смотрел на графа, и вид у него был такой, какой бывает в парилке.

– Что… что ты хочешь сказать? – выговорил он.

Терпеливый граф, и тот рассердился.

– Ну, Бифштекс, нельзя же так! Это очевидно. Всякий, кто тебя знает, поймет с налета. По меньшей мере три истории я сам от тебя слышал. Есть и эпизод с орехом. И потом, Джейн.

– Джейн?

– Она самая. Как-то, приехав в Лондон, она зашла к тебе, но не застала. Пизмарч провел ее в кабинет, она решила прибрать и увидела бандероль от издательства «Симмс и Соттер», почему-то – Ричарду Бланту. Нет, Бифштекс, отпираться бесполезно. Скандально прославленный писатель – это ты.

– Я, – простонал сэр Раймонд.

– Не понимаю, что тут стонать. Прибыль – будь здоров, а деньги ты любишь.

– Фредерик, я боюсь огласки! Ты никому не проговорился?

– Нет, что ты! Увидев псевдоним, я сразу понял, что ты это держишь в тайне.

– А Джейн?

– Разве она запомнит? Я – другое дело, я подал мысль. А почему ты, собственно, боишься? Ну, узнают.

– Как же ты не поймешь? Меня вышвырнут из политики!

– И прекрасно. Ты бывал в Палате общин? Рыла и выродки, каких мало. Я бы ни за какие деньги…

– Нет, Фредерик. Я хочу попасть в парламент. Но меня даже не выставят, если узнают про этот роман.

– Не узнают.

– Репортер все пронюхает.

– Вот как? Ну, ну…

Граф помолчал; судя по морщинам на лбу, он напряженно думал.

– Да, – резюмировал он, – узнать могут. Так было и с Бэконом.

– С беконом?

– С Шекспиром, Бэкон места себе не находил. «Вот что, Франсис, – говорил ему внутренний голос, – так нельзя. Узнают – погонят из канцлеров, чихнуть не успеешь. Найди бедного юношу, заплати, пусть подпишет». Что ж, он пошел и нашел.

Сэр Раймонд резко выпрямился, расплескав при этом коктейль. Перед ним, словно окна кабачка в тумане, замерцала надежда.

– У тебя никого нет? – продолжал граф. – Да что я, честное слово! Сын Фиби, твой племянник.

– Господи!

– Вот ты говоришь, ему нужны двести фунтов. Дай, уступи гонорары – и живи спокойно. Согласится, как и Шекспир.

Баронет глубоко дышал. Надежда просто сверкала. В другом конце комнаты сидел Говард Сэксби, старое чудище, который рассказывал о чем-то сэру Родерику Глоссопу, чудищу номер два, – и он восхищался их красотой.

– Фредерик, – выговорил он, – какая мысль! Да?

Сбоку возник лакей, еще недавно танцевавший вместе со стеклами, стульями и столами.

– Вас спрашивают, сэр.

Баронет задрожал, насколько можно дрожать в дневное время. Неужто репортер?

– Кто?.. – спросил он.

– Мистер Космо Уиздом.

– Что?

– Бифштекс, – сказал граф, поднимая бокал, – это само Провидение. Время родило своего героя.

Через несколько минут веселый и бодрый сэр Раймонд вошел в небольшую комнату, куда отводили посетителей. Племянник сидел в кресле, сосал ручку зонтика, и, увидев его, дядя испытал привычную досаду. Столь бесполезный субъект, думал он, не должен так хорошо одеваться. Соломон в своей славе не сравнился бы с Космо Уисдомом. Не понравились дяде и усики, и маленькие черные глазки.

– Здравствуй, – сказал он.

– Э… а… привет, – отвечал Космо, становясь на одну ногу.

– Я тебе нужен?

– Э… да, – сказал все тот же Космо, становясь на другую.

– Ну, вот я.

– М-дам, – согласился посетитель, возвращаясь к первой ноге.

5

В клуб «Демосфен» он пошел после того, как поговорил по телефону с матерью. Сообщив ему со слезами, что она наскребла только пятнадцать шиллингов и три пенса, Фиби спросила: «Почему ты не займешь у дяди?», и Космо согласился, что другого пути нет, хотя охотней вошел бы в клетку к спящему тигру и ткнул его палочкой. Общаясь с дядей, он чувствовал себя так, словно его потрошит неопытный хирург, но ради двухсот фунтов можно подавить предубеждения. В конце концов любезность – еще не все.

Словом, пососав для верности зонтик, как выразился бы Генрих V, разжег кровь, укрепил мышцы и сказал:

– Э… дядя…

– Да?

– Э… дядя, не хочу тебя беспокоить, но не мог бы ты… это…

– Что именно?

– Ну… хм…

Сэр Раймонд выбрал вторую из манер, за которые его не любили коллеги, – тонкий сарказм.

– Разберемся, мой дорогой. Ты сказал, что не хочешь меня беспокоить – и совершенно зря, я всегда тебе рад, – после чего заметил: «Это». Когда я осведомился, что именно, ты отвечал «Ну» и «хм», а потом замолк, видимо – от избытка чувств. Естественно, я сгораю от любопытства. Быть может, твой визит как-то связан с письмом, которое поливала слезами твоя мамаша?

– Э… да.

– Она не очень связно излагала мысли, но мне показалось, что речь идет о двухстах фунтах.

Собственно, речь шла о двухстах пятидесяти, но Космо не смел назвать эту сумму. В конце концов букмекер ждать не станет, а Гордон Карлайл (50 ф.) – подождет.

– Э… да. Понимаешь…

Сэр Раймонд искренне наслаждался, поглядывая на невидимых присяжных и как бы говоря им: «А теперь – слушайте».

– Нет, – сказал он, – не понимаю. Мало того, теряюсь. Бутс и Бруэр платят тебе прекрасное жалованье.

– Ну, не такое уж…

Сэр Раймонд метнул взгляд, который сразил бы присяжных.

– Прости, я темный человек, – сказал он, – не Флобер какой-нибудь. Да, выбрал неудачное слово. Скажем иначе, «приличное».

– Да нет, какое там! Если я не достану двести фунтов, я не знаю, что сделаю. Хоть стреляйся.

– Слышал, слышал. Великолепная мысль, стоит подумать, но матери твоей она не нравится. Поскольку я люблю сестру, хотя она склоняет головку набок и говорит: «Что, дорогой?», я намерен тебя спасти.

Космо всегда плохо понимал дядины речи, но в последних словах что-то такое было.

– Э… ты…

– Двести фунтов – деньги немалые, но у меня они есть. Зачем они тебе?

– Должен букмекеру. Он… э… это…

– Представляю. Букмекеры грубы. Что ж, я тебе помогу.

– Дядя Раймонд!!!

– Но не даром. Следишь ли ты за новинками нашей словесности? Не попадался ли тебе, к примеру, роман «Время пить коктейли»?

– О котором столько пишут?

– Вот именно.

– Пока не читал, но собираюсь. Говорят, крутая штука. Никто не знает, кто это написал.

– Я.

Космо вежливо улыбнулся, но дядя попросил его не скалиться, как слабоумный орангутанг.

– Повторяю, эту книгу написал я.

Как всегда в такие минуты, Космо растерянно потрогал усики.

– Чернильное пятно, – определил их сэр Раймонд. – Оставь их в покое и слушай. Я написал роман «Время пить». Способен твой слабый разум это усвоить?

– Да… да!.. Но…

– В чем дело?

– Э… почему?

– Не важно.

– А, чтоб я треснул!

– Тресну я, если все обнаружится.

– Он такой плохой?

– Он очень хороший. Да, в нем есть смелость, но изъянов – нет. Однако в моем положении романов не пишут. Если репортеры все узнают, моей карьере – конец.

Космо солидно кивнул и сказал:

– Понимаю.

– Так я и думал. Конечно, ты хочешь немедленно продать эти сведения, но это недальновидно. Есть лучший выход. Сообщи, что ты его написал.

– Э?

– Сообщи, что ты написал роман «Время пить».

– Да я в жизни своей не писал!

– Нет, писал. Эту книгу. Даже с твоим умом можно догадаться, что интересы наши совпадают. Тебе – двести фунтов, мне – покой.

– Вы правда их дадите?

– Да. И гонорары.

– Кук! – сказал Космо, и дядя посоветовал ему вспомнить, что он – не кукушка.

– Шум такой, – продолжал он, – что гонорары будут большие. По контракту мне полагается десять процентов, а при таком тарараме разойдется… ну, скажем осторожно, десять тысяч. Я не математик, но получается сотен шесть или семь.

Космо заморгал, словно его ударили в переносицу.

– Семь сотен?

– Может, и больше.

– И все мне?

– Да.

– Кук! – сказал Космо, и дядя его не упрекнул, но продолжил свою речь:

– Вижу, ты готов к сотрудничеству. Очень рад. Процедура проста. Я бы советовал разослать письма во все газеты, которые писали о романе. Опровергни епископа, обвини его в нетерпимости и несправедливости, а потом – раскрой псевдоним. Пойдем, я набросаю.

Набросав письмо, сэр Раймонд вернулся к лорду Икенхему и сообщил, что все в порядке.

6

[Космо сообщает в газеты, что роман написал он. Со службы его немедленно выгоняют, зато общество и печать – в восторге. Именно здесь Вудхаус вводит в действие Гордона Карлайла, профессионального мошенника, который, против обыкновения, ему не удался. Узнав, что Космо издал бестселлер, Гордон и его жена Герти решают выжать из него долг, а для этого – поехать в усадьбу, где живут миссис Уиздом и ее брат, чтобы шантажировать сэра Раймонда: не заплатит за племянника – откроют его тайну. Для верности они заставляют Космо написать ему письмо.]

7

Проглядев справочник, Гордон Карлайл узнал, что в три часа двадцать шесть минут есть подходящий поезд, и они с Герти еще успеют зайти в ресторан. Герти обрадовалась. Слишком часто приходилось ей перекусывать на ходу, хотя, как и лорд Икенхем, она любила поесть в свое удовольствие.

Примерно тогда, когда они пили кофе, а Гордон Карлайл закуривал сигару, вышеупомянутый лорд, посетивший с племянником клуб «Трутни», поглядел в окно на клуб «Демосфен» и тяжко вздохнул.

– Бу! – сказал племянник.

– Прости, не понял?

– Хотел тебя напугать. Икота пройдет.

– Меня напугать нелегко, – заметил граф. – Железный Икенхем, вот мое прозвище. Но я не икнул, я вздохнул.

– Почему?

– От горя. Если быть скрупулезным, у меня их три. Во-первых, мне жаль покидать тебя и Лондон. Погуляли бы, посмотрели, тут виды красивые…

– Ничего, ничего.

– Во-вторых – назовем это «горе № 2», – взглянув на тот клуб, я подумал о Бифштексе. Наверное, ты забыл, что прошлым летом, из этого самого окна, я сшиб с него цилиндр?

– А, черт!

– Вижу, ты помнишь. Тогда мне казалось, что он станет лучше, мягче, пощадит свою сестру. Какой же я оптимист!

– Он не щадит сестру?

– Куда там! Дворецкий Пизмарч сообщил, что он обращается с ней, как капитан «Баунти» – с последним матросом. Конечно, понять его я могу. Когда она склонит головку набок и спросит: «Что, дорогой?», ангел разорется, а уж тем более – человек, привыкший к повиновению. Судя по реляциям, бедный Бифштекс на шестой-седьмой раз взвивается над столом, изрыгая пламя. Да, понять я могу, но для давления это плохо, да и для ближних не очень хорошо. Ты знаешь Берта Пизмарча?

– Нет.

– Прекрасный человек. Мозги уместятся в аптечном пузырьке, но что мозги перед сердцем? Мы познакомились на корабле, когда он служил стюардом. Потом он унаследовал дом в Далидже. Еще позже, уже в начале войны, все боялись, что высадятся немцы, я вступил в эту местную оборону – и что же ты думаешь? Он там! Бывало, дежурим ночью, дрожим, но держимся, мой друг, держимся. Не захочешь, сблизишься. Собственно, мы теперь – как братья. Я устроил его к Бифштексу.

– У него есть дом?

– Как не быть, есть.

– Зачем же ему служить?

– Скучает без дела, мой друг. Он ушел на покой в самом расцвете сил. А где он служил, ты припомни! После океана не усидишь на заду. Стюард, говоря строго, тот же дворецкий. Коггз его немного подтянул, и, когда он сказал, что лучше – некуда, Пизмарч отправился к Бифштексу.

– Поладили они?

– Сперва Берту было нелегко. Но теперь, в деревне… Тихая сельская жизнь творит чудеса. Вот я, к примеру. Да, порой я чувствую себя жаворонком в неволе, но разве стал бы я в городе таким спокойным, разумным, быть может – скучноватым… Прости, ты что-то сказал?

– Нет.

– А мне послышалось, сказал.

– Я горько рассмеялся.

– Почему?

– Так, захотелось. Хочу – и смеюсь.

– Пожалуйста.

– Спасибо. А Бастабл твой что-то не меняется.

– Да?

– Да. Ты сам говоришь, рвет и мечет. Не щадит сестру.

– Потому что ездит в город, теряет свидетелей. Но сельская жизнь сотворит свои чудеса, дай только время. Леопардам нелегко менять пятна.

– А хотят они?

– Не знаю. Я видел мало леопардов. Бифштекс – тот исправится. Если бы Барбара с ним не поссорилась, он бы уже исправился. С ней он был бы таким, как в молодости. Какая жалость, однако! Когда ты достигнешь моих лет, ты поймешь, что мир просто кишит разбитыми сердцами. Куда ни взгляни – разбитое сердце. Поссориться так легко… Вот почему я боюсь за Джонни.

– А что с ним?

– Ничего хорошего.

– Он вроде бы женится?

– О нет! В том-то и дело. Помолвлен больше года с Белиндой Фаррингтон, но свадьбы не видно и не слышно. На вопросы невесты отвечает: «Позже, позже». Я страшно мучаюсь.

– Это и есть третье горе?

– Именно. Ой! – Граф взглянул на часы. – Бегу! Надо успеть на 3.26.

– Минутку! Неужели ей не надоело?

– Как не надоесть! Мы вчера с ней завтракали, и мне показалось, что она несчастней мокрой курицы. Только и жду расторжения помолвки.

– В чем дело, как ты думаешь? В деньгах? Джонни не очень богат.

– Да, не очень. Хаммер-холл – большой, расходов много, но не такой старинный, чтобы пускать туристов с яйцами и бутербродами. Однако он сдал главный дом Бифштексу, продает мебель, пишет детективы – словом, жениться может. Нет, дело не в деньгах.

Мартышка вдумчиво затянулся сигаретой. Он очень любил свою Салли и не взглянул бы на других женщин, даже если бы они кидались к нему нагишом; но знал, что бывают люди, сходные с Дон Жуаном или Казановой. А что, если старый друг – из их числа?

– Я его давно не видел, – сказал Мартышка. – Как он вообще?

– Ничего, здоров.

– Нет, я имею в виду его душу. Может, у него кто-то есть?

– Ты бывал в тех местах?

– Не доводилось.

– Оно и видно. Там никого нет. Дочь викария вышла за его помощника, дочь врача – за корейского плантатора, они в Кении. Кто еще? Фиби, няня… Словом, влюбиться не в кого.

– Ты с ним поговори.

– Да, надо будет. И построже. Нельзя терзать девичье сердце. А теперь, дорогой Мартышка, прочь с моего пути! Следующий поезд – только в пять сорок.

8

Если вы не собираетесь зайти в кабачок «Синий боров» или, предположим, – в «Клин и колотушку» (оба они разместились через дорогу от станции), то лучше всего взять такси, которым владеет Артур Попворт.

Лорд Икенхем так и сделал; он здесь бывал. День выдался жаркий, и ему не хотелось тащить чемодан целую милю. Договорившись с Попвортом, он собирался влезть в машину, когда от станции донесся крик: «Эй, такси!», сменившийся огорченным аханьем. А уж после этого Гордон Карлайл стал расспрашивать бессловесного носильщика, как ему пройти к сэру Раймонду.

Любезный граф отошел от машины и улыбнулся незнакомцу. Тот ему не очень понравился, но доброта – это доброта.

– Если нам по дороге, – сказал он, – разрешите вас подвезти.

– Спасибо, – отвечал Гордон Карлайл с оксфордским акцентом, который он освоил для профессиональных надобностей. – Мне в Хаммер-холл.

– И мне. Вы собираетесь погостить там?

– Нет… я…

– Жаль. Они ведь пускают гостей за плату.

– Да? Не знал. Зайду по делу и вернусь в город. Собственно, мне к сэру Раймонду.

– Мне чуть дальше. Я вас высажу.

– Большое спасибо.

– Не за что, не за что. Ничего не попишешь, сладость и свет!..

Такси фыркнуло так, словно сейчас взорвется, и тронулось с места. Пассажиры немного помолчали. Граф гадал, что нужно такому типу от Бифштекса; Гордон Карлайл поглаживал спину.

– Жарковато, – сказал лорд Икенхем.

– Да уж, – согласился его спутник. – Представляете себе, жена заставила надеть фуфайку и кальсоны!

– Какой кошмар! А почему?

– Ветер холодный.

– Не заметил.

– Как его заметишь, когда его нет!

– У вас чувствительная кожа?

– Да. Чрезвычайно.

– То-то я смотрю, вы ерзаете. Хотите раздеться – прошу. Мистер Попворт женат, он поймет вас.

Душа Гордона Карлайла испытывала примерно то же, что спина или ноги. Ему не нравилась такая развязность. Хорошо бы, размышлял он, сбить спесь со старого хрыча. К счастью, сделать это он мог. В кармане лежало кольцо, на вид – золотое, с большим алым камнем.

Гордон Карлайл начал свой путь с простого мошенничества. Не всегда продавал он сильным мира сего акции несуществующих шахт. Был он простодушным молодым человеком, который нашел кольцо и не знает, что с ним делать. Последнее кольцо осталось при нем, на ролях талисмана или маскотты.

Теперь он вынул его и сказал:

– Поглядите-ка.

Лорд Икенхем поглядел и ощутил животворящую радость. Когда-то, еще без титула, нищим и младшим сыном, он крутился в Нью-Йорке, в Аризоне и тому подобных местах, а крутясь – встречал мошенников этого рода, чрезвычайно поднимавших его дух. Встреча с оптимистом, который надеется всучить ему кольцо, перенесла его в прошлое и вернула бы молодость, если бы он ее утратил.

– Однако! – сказал он. – Ценная вещь. Сколько дали?

– Понимаете, – начал Гордон Карлайл, – все не так просто. Странная история… Кстати, вы не юрист?

– Нет, что вы!

– Иду сегодня по Пиккадилли, а оно лежит. Я думал, вы скажете, можно ли его взять.

– Думаю, можно.

– Правда?

– Еще бы! Я всегда говорю молодым людям, находящим кольца: «Хватай и беги!» Хотите продать?

– Нехорошо нарушать закон…

– Куда уж хуже! Сколько просите?

Гордон Карлайл тоже ощутил животворящую радость. Да, стыдновато, да, сам идет в руки – но приятно вспомнить свою простодушную молодость.

– Прямо не знаю, – ответил он. – Если оно настоящее – сотню, не меньше, но как это определить?

– Конечно, настоящее. Вы посмотрите на рубин! Красный, как не знаю что.

– Это верно…

– А золото! Золотистей некуда.

– И это верно.

– Смело просите сто фунтов.

– Вы так думаете?

– Да.

– Вы бы его купили?

– Без всяких разговоров.

– Значит…

– Однако, – продолжал граф, – жена моя склонна к твердой, централизованной власти, а потому дает мне деньги только на табак и самоуважение. Считаю гроши! Предел мой – шиллинг. Отдадите – беру без разговоров. А может, уступите по дружбе? Восемнадцать пенсов, а?

Гордон Карлайл был джентльменом и выругаться не мог, но все, что нужно, выразил взглядом, противоречащим предположению о дружбе.

– Ой, не могу! – сказал он без оксфордского акцента.

Высадив его у главного дома, граф вышел чуть позже, у дома поменьше, в самом прекрасном настроении. Он был искренне благодарен спутнику за минуты чистой радости и желал ему от всей души продать кольцо Бифштексу.

Обычный гость, прибывший в родовое гнездо Пирсов, звонит в звонок, потом звонит еще; обычный – но не этот. Лорд Икенхем открыл двери, оказался в просторном холле и отметил не в первый раз, как там чисто, хотя все порядком обветшало. Вероятно, подумал он, убирает здесь няня, а помогает ей какая-нибудь девица из деревни.

Снаружи Хаммер-холл не изменился за четыреста лет, а вот изнутри разделил судьбу многих усадеб, переживших военные годы. Там, где были гобелены, светлели обои, там, где были ковры, темнел паркет. Столик, особенно милый пятому графу, исчез, словно кочевник, в отличие от ореховой горки, оскорблявшей изысканный вкус. Граф вздохнул (он давно советовал продать ее) и, ощутив, что к горестям прибавляется еще одна, четвертая, направился в ту комнату, где Джонни Пирс творил, если ему не мешала няня, носившая фамилию Брюс.

Сейчас, по всей видимости, она мешала, ибо пятый граф услышал с порога ее суровый голос:

– Сил моих нету, мастер Джонатан. Ой, здравствуйте, милорд!

Няня больше всего напоминала гренадера, который собрался играть тетку пресловутого Чарлея; такие няни присасываются к дому, как полипы – к лодке. В Хаммер-холл она пришла «совсем девчонкой», чтобы пестовать Джонни, но, когда он вырос, не сочла, что обязанности ее исчерпаны, и стала такой же неотъемлемой частью усадьбы, как львы у ворот или странный запах под крышей.

– Пойду взгляну, что там в вашей спальне, – продолжала она. – Значит, мастер Джонатан, вы с ней поговорите.

– Она старается…

– Что-то не видно! Неряха она, и все. Вот уж поистине, кольцо у свиньи! Соломон сказал, не кто-нибудь. Как в воду глядел.

Дверь за ней закрылась, и Джонни, приятный собою человек с усталым взором, оторвался от повествования о любимом, хотя и вымышленном герое, инспекторе Джервисе. Граф печально смотрел на него. Если молодого Пирса не терзали хищные птицы, он и не знал, кого они терзают.

– Что случилось? – спросил он.

– А, все то же! С кухаркой ссорится.

– Часто?

– Постоянно.

– Кухарка уходит?

– Пока еще нет, но скоро уйдет. Они тут не держатся. Няня поедом ест.

– Да, женщина сложная, хотя и полезная, если ты подзабыл Библию. Однако я собирался говорить не о нянях, кухарках и Библии. Есть более насущные темы. Вчера я видел Белочку.

– Да?

– Да. Повел в ресторан. Семга, poulet en casserole[2], фрукты. Она едва прикоснулась к ним, нет – вообще не прикоснулась.

– Господи! Она больна?

– Телом здорова, а душой… Душа у нее истерзана, и все из-за тебя. Почему ты не женишься, мой друг?

– Я не могу.

– Можешь, можешь. И не такие женились, скажем – я. Заметь, ни разу не пожалел. Да, процедура нелегкая. Стоишь на коленях, и кажется, что все глядят на твои подошвы. Ноги у меня – лучше некуда, штиблеты – от лучшего сапожника, а вот поди ж ты! Так и чувствуешь, что на тебе рыбачьи сапоги. Но ничего, это проходит. Мысль о том, что ты получил лучшую девушку в мире, животворит, как неделя на курорте. Решайся, не пожалеешь! Небольшое усилие воли… Постой, ты ломаешь ручку и, что еще хуже, разбиваешь сердце божественного создания. Видел бы ты ее вчера! Я – сильная личность, но едва не плакал, когда она отвергла этих цыплят, словно их стряпал Борджиа. Словом, мне за тебя стыдно. А тебе?

– Вы ничего не понимаете!

– Вот именно. Как и Белочка.

Джонни задрожал и провел по лбу недоломанной ручкой. Граф смягчился. Он видел, что крестник попал в переплет, а мы должны жалеть таких крестников.

– Расскажи мне все, – посоветовал он. – В чем дело? Ты болен?

– Да.

– Господи! Чем же?

– Няней.

– Прости, не понимаю.

– У вас никогда не было преданных нянь?

– Конечно, не было. Они уходили через месяц, благодаря Бога за спасение. Но при чем это здесь?

– Как вы не поймете! Няня живет при мне четверть века, точнее – двадцать семь лет, чтоб ее черти драли! Она забрала всю власть. Неужели она ее уступит?

– Чепуха какая-то!

– Нет, не чепуха. Вы видели ее в действии. Прекрасная кухарка исчезнет, как горный снег. А почему? Из-за няни. Белочку она съест. При ее импульсивности…

– Няниной?

– Белочкиной.

– А, Белочкиной! Да, это в ней есть.

– Ну вот. Значит, при ее импульсивности она не выдержит, чтобы с ней обращались как с недоумком. «Делай то», «не делай того…» И еще фыркнет…

– Кто, Белочка?

– Няня.

– А, няня! Да, фыркнуть она способна.

– Вот именно. И зашипеть, вроде утюга. Тут с ума сойдешь. Но и это не все, она помнит мое детство. Можно ли боготворить мужа, если доподлинно знаешь, как он объелся пирогом и его вырвало? Я в два счета стану жалким из жалких. Знаю, знаю. Сейчас вы спросите, почему ее не выгнать.

– Спрошу.

– Разве можно дать человеку…

– Джонни! При мужчинах!

– Ладно, по уху.

– Ах, по уху! Нет, нельзя. Предложи ей денег.

– Где я их возьму?

– Не так уж много, фунта два в неделю…

– Ничего подобного. Пятьсот фунтов сразу.

– Сразу?

– Да.

– Странно… Казалось бы, небольшая пенсия…

– Предлагал.

– Она отказалась?

– Согласилась. Тогда я объяснился с Белочкой. Кстати, она хочет выйти за констебля.

– Белочка?!

– Няня.

– А, няня! За какого?

– За нашего, здешнего.

– Он подслеповат?

– Нет, навряд ли. А что?

– Трудно влюбиться в эту няню. Что ж, полисмены – смелый народ. Что было дальше?

– На чем я остановился?

– На том, что она согласилась. Казалось бы, все в порядке.

– Нет. Ее констебль выиграл пятьсот фунтов. Футбольное лото.

– Что же тут плохого? Наверное, она обрадовалась.

– Куда там, обиделась! Какая-то тетя Эмили вышла замуж бесприданницей, и муж оказался главным в семье. Захочет она новую шляпку, а он говорит: «Я что, Ротшильд? Пяти лет не прошло, как покупали». В общем, няня на это не пойдет.

– Одумайся, что ты говоришь! Тетя Эмили – бесприданница, у няни – твердый доход. Что хочет, то и купит. Ты ей об этом не напомнил?

– Напомнил, а что толку? Разве ее проймешь? Пятьсот фунтов, или браку не бывать. Так и живем.

Джонни воткнул перо в последнюю реплику Джервиса и подытожил:

– Мне уж показалось, что выход есть. Рискованный, это да, но до благоразумия ли сейчас? Вы читали мою последнюю книгу «Инспектор Джервис в тупике»?

– Как-то не успел. То Пруст, то Кафка…

– Ничего, ничего. В Англии многие ее не читали. Но кое-кто и читал, во всяком случае – я заработал на ней сто одиннадцать фунтов шесть шиллингов три пенса.

– Недурно.

– Взял сотню и поставил на Балламера.

– Ну, что же это! Фото показало, что Второй его обогнал.

– Да, будь у него морда подлиннее, мои беды бы кончились.

– А больше неоткуда достать деньги?

– Вроде бы неоткуда.

– Как насчет мебели?

– Я продал все, что мог. Остальное, как говорится, неотъемлемо от дома. Кроме этой горки, ее подарил двоюродный дед.

– Да уж, мерзкий предметец!

– Вот за нее меня не посадят. Скоро отдам на аукцион, фунтов пять выручу.

– Если найдется кто-нибудь подслеповатый.

– Хорошо, но где остальные четыреста девяносто пять? А, черт! Вы грабили банки, дядя Фред?

– Как-то не доводилось.

– Прямо хоть грабь. Но с моим везением окажется, что и в Английском банке денег нет. Одно утешение…

– Интересно, какое?

– Через век-другой это все будет не важно. А теперь, простите, мне пора вернуться к Джервису.

– Я и сам собирался идти. Джейн сказала, чтобы я непременно передал привет Бифштексу, а мне бы хотелось еще побеседовать с Пизмарчем. В общем, дел – завались. Через час я в твоем распоряжении.

– Да чем вы поможете!

– Не говори таких слов об Икенхемах. Мы – неисчерпаемы. Признаю, случай трудный, но я его обмозгую и что-нибудь придумаю. Создам проект.

– Ой, какие там проекты!

– Такие. Подожди, ничего больше не прошу.

И, мягко взмахнув рукой, немного сдвинув шляпу, лорд Икенхем пошел через парк к обиталищу Бифштекса.

9

Подходя к озеру, за которым располагался главный дом, лорд Икенхем был хмур и задумчив. На отмели топталась корова; в обычное время он швырнул бы в нее веточку, но сейчас не задержался даже для такой пустяковой любезности.

Он беспокоился о Джонни. Даже менее острый ум догадался бы, что крестнику плохо. Лорд Икенхем мало общался с няней Брюс, но понимал, что убеждать ее – незачем. Такие не сдаются. Если ей нужны пять сотен наличными, значит – или сотни, или отставка злосчастному полисмену. Сотен у Джонни нет, значит – нет и выхода. И мы не побоимся сказать, что, при всей своей удали, граф был достаточно растерян, звоня в звонок. Открыл ему Альберт Пизмарч.

Придирчивый критик сказал бы, что карие глаза дворецкого не блещут умом; но человек поприятнее заметил бы, что они сияют добротой и честностью. Друзья не просили его объяснить им теорию Эйнштейна, а вот положиться на него могли всегда. Правда, он скорее все портил, чем распутывал, но главное – намерения, главное – сердце.

Лицо его, привыкшее к профессиональной отрешенности, расплылось в улыбке, и он сказал:

– Добрый вечер, милорд.

– Привет. Хозяева дома?

– Сэр Раймонд у себя, но с ним какой-то джентльмен, мистер Карлайл.

– Я его знаю. Наверное, продает рубины. Что ж, если сам занят, мы с вами выпьем, очень уместно после такой прогулки. Пыль, жара… Портвейн не иссяк?

– О нет, милорд. Вот сюда, вот сюда.

– Да, – сказал граф несколько позже, – животворящая жидкость. Видимо, именно ее имел в виду поэт, когда воспевал «небесный порт». Как же это? Вот! «Если нападут испанцы, я небесный порт покину, погоню их по Ламаншу, как в былые времена». Сэр Генри Ньюболт, «Барабаны Дрейка». Вы знаете эти стихи? Ах, что это я! Конечно, знаете. Помню, мы их пели у костра.

– Я их очень любил, милорд.

– А как пели! Поистине, сибирский пес в погоне за сибирским волком. Я еще удивлялся, откуда берется такой зычный, глубокий голос. Видимо, закон природы. Компенсирует вашу кротость.

– Вполне возможно, милорд.

Лорд Икенхем опустил бокал и покачал головою.

– Вот что, Берт, – сказал он, – какой я вам «милорд»? Конечно, я лорд, но стоит ли это подчеркивать? В конце концов, кто они такие, лорды? В самом лучшем случае – анахронизм, паразиты на теле государства. Тонкой душе нелегко, если ей напоминают, что владетель ее – из неприкасаемых. Не могли бы вы придумать что-нибудь, щадящее чувства?

– Мне трудно называть вас «Икенхем».

– Я имел в виду «Фредди».

– Ну что вы, милорд!

– А если «старик» или «дружище»?

– Что вы, что вы! Может быть, «мой друг»?

– Превосходно! Ну, Берт, как тут дела? Судя по вашим письмам, не важно. Бифштекс обижает сестру?

– Не мне судить сэра Раймонда…

– Говорите свободно, Берт, не играйте дворецкого. Мы – одни.

– Тогда я скажу, что он очень плохо обращается с madam.

– Рычит?

– Буквально каждый день.

– Да уж, адвокаты – не сахар. Как в суде, так и дома. Помню, я слышал, как он допрашивает Истинного Ящерку Билла. Тот что-то пискнул, а Бифштекс прожег его взглядом и загромыхал: «Следите за собой, сэр! Я не потерплю таких выражений!» Значит, то же самое он и здесь.

– Особенно теперь. Madam страдает из-за этой книги. Ей претит… ее тон, в нравственном смысле слова. Она много плачет.

– А он сердится?

– Ужасно. По-видимому, его раздражают слезы. Иногда мне кажется, что я не выдержу.

– Почему же вы не уходите?

– Я не могу оставить ее.

Лорд Икенхем зорко на него взглянул. Лицо, обычно похожее на безжизненную маску, странно кривилось, напоминая о той поре, когда дворецкий не был дворецким.

– Эй, – сказал граф, – что это с вами?

Альберт Пизмарч какое-то время боролся с собой. Наконец, обретя речь, он произнес совсем не тем тоном, каким пел про Дрейка:

– Я люблю ее, мой друг.

Другой подпрыгнул бы при этих словах, перевернув бокал вина, но граф Икенхемский только посмотрел сочувственным, понимающим взглядом. Личное мнение, подсказывающее, что любить Фиби не смог бы самый отчаянный Ромео, он скрыл. Значит, кто-то может.

– Бедный вы, бедный, – сказал он. – Облегчите душу. Когда это началось?

Карие глаза подернулись той дымкой, какой подергиваются они, когда их владелец умышленно вспоминает о прошлом.

– Свел нас ревматизм, – начал он, и голос его немного дрогнул.

Лорд Икенхем поднял бровь.

– Простите? – сказал он. – Ревматизм?

– Madam страдает ревматизмом, но у нее – левое плечо, у меня – правая нога. Каждое утро она спрашивала: «Как ваша нога, Пизмарч?», и я отвечал, а потом спрашивал: «Как ваше плечо, madam?», и она отвечала мне. Так и шло.

– Ага, понятно… Обмен новостями в доме скорби. Да, понятно. Когда говоришь женщине об особом, жгучем ощущении в твоей ноге, а она отвечает рассказом о таком же ощущении в плече, это связывает, связывает…

– И вот, прошлой зимой…

– Да?

Альберт Пизмарч почтительно понизил голос:

– …я подхватил грипп. Madam за мной ухаживала.

– Взбивала подушку? Подносила освежающий морс?

– И читала Агату Кристи. Ту т со мной что-то случилось. Я понял, что люблю.

Лорд Икенхем помолчал, прихлебывая вино и все еще удивляясь, что Фиби может возжечь дивное пламя. Он знал, что она моложе его лет на десять, но воспринимал как старушку, так лет восьмидесяти. Судя по всему, Альберт Пизмарч видел ее иначе; да и вообще, когда ведешь дом Бифштекса, спасибо, если не выглядишь на девяносто девять.

– Предприняли что-нибудь? – спросил он.

– Что вы, милорд, то есть мой друг! Нельзя, неприлично.

– Какие приличия! – грубовато, хотя и добродушно вскричал граф. – Если думать о них, ничего не выйдет.

– Что же вы посоветуете?

– Так-то лучше! Слава Богу, вам попался специалист самого высокого класса. Если поставить плечом к плечу все пары, которые я соединил, они растянутся от Пиккадилли-сёркус далеко за Гайд-парк. Знаете Билла Окшота? Нет, конечно. Один из моих питомцев. Другой – племянник, Мартышка. Розовый тип из Митчинг-хилл, Полли Плум, Хорас Давенпорт, прекрасная Элзи, Джимми Скунмейкер – в общем, десятки. При моей поддержке можно победить самую гордую красавицу. Данный случай – необычен, действовать надо с вящей осторожностью. Скажем, метод Икенхема немного резок.

– Метод Икенхема?

– Так я его называю. В общих чертах: подходишь, хватаешь, прижимаешь, осыпаешь поцелуями. Текста мало: «Моя судьба», варианты: «…жизнь» или «…радость». Хватать надо покрепче, это вам не чайная чашечка, и немного покачать. Успех гарантирован, но в вашем случае лучше действовать исподволь. Предположим, так: для начала – цветы, увлажненные утренней росой. Каждый день. Вручать не надо, это не пакет, кладем незаметно в комнату. Тайный дар от тайного поклонника. А? Она гадает и терзается, кто бы это мог быть. В свое время узнает, не раньше. Представляете эффект? Постойте! Вроде бы есть язык цветов? Что-то я такое читал… Скажем, настурции – «Ваш тайный и почтительный друг», лобелии какие-нибудь – «Вот и я!». Словом, в таком духе.

– Да-да, конечно. Есть специальные справочники.

– Ну вот, раздобудьте, пользуйтесь. – Лорд Икенхем подумал. – Что бы такое еще? Да, собака! Как она насчет собак?

– Madam обожает своего спаниеля.

– Пекитесь о нем, подлизывайтесь. Не пренебрегайте ничем. Чешите, гладьте, свиристите, давайте косточку. Путь к сердцу женщины лежит через собаку. И еще…

Граф замолчал, увидев за окном весьма авантажного мужчину.

– Ну, сам освободился, – сказал он, вставая. – Так не забудете? Дружба с собакой. Цветы.

– Не забуду.

– Каждое утро! Мало-помалу, тихой сапой… В свое время сработает, – закончил граф, выходя в коридор, чтобы направиться в кабинет, где сэр Раймонд Бастабл, по всей вероятности, разглядывал новый рубин.

Хмурился он больше, чем тогда, когда глядел на корову. Проблем накопилось слишком много, чтобы с обычной легкостью распространять сладость и свет или, как сказали бы некоторые, лезть в чужие дела. Мало хлопот с Джонни, а тут еще Пизмарч и Бифштекс, терзающий несчастную Фиби. Словом, полная программа.

Однако он повторял: «Хвост трубой, Фредерик Алтамонт! И не то бывало».

Сэр Раймонд действительно сидел в кабинете, но на рубины не смотрел. Вид у него был такой, словно на него наехала сзади машина. Когда-то в Оксфорде он играл в регби, и его ударил в солнечное сплетение человек с головой из слоновой кости, если не из особенно твердого металла. Было это лет тридцать назад, но в памяти осталось, и до нынешнего вечера казалось ему самым тяжким ударом в жизни.

Но пять минут назад мистер Карлайл предъявил письмо племянника и вышел, чтобы он мог спокойно подумать.

10

Лорд Икенхем вошел в комнату, выражая заботу каждым волоском удивленно поднятых бровей. Многие сказали бы себе: «Ах ты, еще одну жабу переехала тачка!» – и поспешили скрыться, чтобы не слушать мучительных историй, которые обычно рассказывают такие жабы; многие – но не добросердечный граф. Когда он видел жабу не столько под тачкой, сколько под машиной, изрыгающей губительные газы, он забывал о свидании, на которое и так опоздал, и делал все, чтобы облегчить ее муки.

– Бифштекс! – воскликнул он. – Что это с тобой? На тебе лица нет.

Сэру Раймонду понадобилось время, чтобы должным образом описать всю низость Карлайла, не забывая при этом и племянника. Зачарованный слушатель горестно щелкал языком, сокрушаясь, что человек может так пасть, и виня себя за непредусмотрительность.

– Надо было это предвидеть, – сказал он. – Надо было знать, что таким гадам доверяют только сумасшедшие. По сравнению с твоим Космо, пробочник прям, как шпага, а винтовая лестница – кратчайшее расстояние между точками. Взять хотя бы его усики. Нет, надо было искать другого. Мой покойный отец говаривал: «Ничего не пиши и не верь мужчинам с черными усиками». А ты, дорогой Бифштекс, сделал и то и другое.

– Это ты подсказал!

– Неужели? А ведь верно! Я сидел вон там, ты – вон там, сосали мартини, как пылесосы, я и говорю… Да-да, помню. Виноват.

– Что мне с того?

– Угрызения всегда полезны. Стимулируют мысль. Вот моя заработала, как механическая пила. Пожалуйста, план готов! Значит, этот типус гуляет? Ты не знаешь, часом, где?

– Откуда мне знать?!

– Видишь ли, я случайно выяснил, что его очень мучает шерстяная фуфайка. Жена заставила надеть. Возможно, он в саду, чешется. Тогда одежда висит на ветке или лежит на траве. Я могу подойти так, что сучок не скрипнет, и обшарить карманы. Но я сомневаюсь, что он расстанется с таким важным документом. Однако у меня есть и другой план. Ты уверен, что он вернется?

– Конечно, чтоб его черти драли!

– Значит, войдет в эту стеклянную дверь. Навряд ли он позвонит, чтобы о нем доложили. Что ж, Бифштекс, прими его приветливо, отвлеки беседой, пока я не приду.

– Куда ты?

– Не важно. Когда забелеют луга от ромашек, я непременно вернусь. – И пятый граф выскользнул из комнаты ровно за минуту до того, как Гордон Карлайл вошел в стеклянную дверь.

Мы не осмелимся сказать, что сэр Раймонд принял его приветливо, разве что назвать человека шантажистом – это знак привета. В остальном говорил гость, который был в прекрасном настроении, явственно ощущая, что все к лучшему в лучшем из миров. Письмо хрустело во внутреннем кармане, когда он поглаживал себя по груди, и похрустывание это звучало истинной музыкой. Особенно он разрезвился, перейдя к обсуждению цен.

Он только что назвал свой тариф, заметив при этом, что самое время вынуть перо и чековую книжку, когда усомнился в том, лучший ли это мир. Дверь открылась, вошел Пизмарч, объявляя:

– Инспектор Джервис.

Опознав в новоприбывшем своего недавнего попутчика, Карлайл испытал то самое, что испытываешь, проглотив целую ложку дохлых бабочек. Заметив же, что его взор уже не приветлив, а суров, губы – твердо сжаты, он задрожал. Ему припомнилось, как хиромантка на Кони-Айленд предсказала за пятьдесят центов, что ему перейдет дорогу злой человек, но даже мысль о том, что деньги окупились, его не утешила.

– Сэр Раймонд Бастабл? – сказал граф. – Добрый вечер, я – по важному делу.

Играл он много и очень гордился, что может сыграть кого угодно, кроме карлика и Джины Лоллобриджиды. Однажды, в пригородном коттедже, он воплотил не только ветеринара, подстригающего попугаям когти, но и мистера Роддиса, владельца «Кедров», и мистера Булстрода, его соседа, горюя лишь о том, что ему не довелось сыграть попугая, которого он изобразил бы с неподражаемым блеском.

Карлайл огорчился. Он не любил полицейских, а уж особенно – когда они приходят в самый неудобный момент. Что же до инспектора, ему не понравились ни взгляд его, ни речи.

– Выверните карманы, – приказал лорд Икенхем.

– А? Что?

– Никаких «А»! Я заметил этого субъекта, – пояснил пятый граф сэру Раймонду, похожему в данный момент на удивленную улитку, – еще в Лондоне, на вокзале. Меня насторожила его повадка. «Карманник, – подумал я. – Мелкий вор, крадет бумажники направо и налево».

Гордон Карлайл густо покраснел. Ни в одном сообществе нет такой четкой иерархии, как у воров. Взломщик смотрит свысока на налетчика, налетчик – на похитителя молочных бидонов. Назовите мошенника карманником, и вы всколыхнете весь его снобизм.

– Когда же, выйдя из такси, я обнаружил, что нет портсигара, вечного пера и пастилок от кашля, опасения мои подтвердились. Что ж вы, любезный? Я сказал, вы-вер-ни-те карманы.

Карлайл тяжело дышал.

– Портсигар? – выговорил он. – Вечное перо? Вы сошли с ума. Я и не сумел бы их украсть!

– Чушь! Ничего нет проще. Запускаешь пальцы – и пожалуйста! Надеюсь, этот субъект не оставался здесь один?

Сэр Раймонд, поморгав немного, покачал головой.

– Так-так. Следовательно, у вас все цело. Правда, у него и места нет для ваших вещей, ха-ха! Посмотрим, что у него в карманах…

– Посмотрим, – согласился сэр Раймонд, чья мысль была быстрой лишь в суде.

Гордон Карлайл совершенно не знал, что делать. По-видимому, на выбор его повлияло то, что между ним и дверью находился хозяин дома. Бифштекс, отметивший недавно пятьдесят второй день рождения, уже не был тем атлетом, каким его видели тридцать лет назад, зато стал достаточно солидным, чтобы отпугнуть человека, привыкшего действовать словом. Тяжело вздохнув, Карлайл пожалел о том, что с ним нет предприимчивой Герти, и вывернул карманы.

Лорд Икенхем удивился.

– По-видимому, все припрятал, – сказал он. – Но что это? Письмо вам, сэр Раймонд.

– Быть не может!

– Без сомнений, присвоено.

– Вот как?

– Предъявите иск? Нет? Дело ваше. По-видимому, как и Шекспир, вы высокого мнения о милости. Что ж, мистер Карлайл, можете идти.

Именно в этот момент появилась Фиби, настолько похожая на кролика, что добрый человек предложил бы ей салату.

– Раймонд, – сказала она, – дорогой мой, ты не видел свинку?

– Свинку?

– Такую маленькую, золотую, от браслета. Куда-то запропастилась. Как я рада тебе, Фредерик! Пизмарч говорил, что ты приехал.

– Да, приехал к Джонни, он мой крестник. Что с тобой, Фиби? Ты такая бледная.

– Все из-за этой книги, Фредерик. Понять не могу, как он ее написал! Епископ вот недоволен.

– Чего и ждать от епископа?

– Вчера я поехала в Лондон, но Косси не застала.

– Видимо, ушел, – предположил лорд Икенхем.

Карлайл совсем растерялся. Только сейчас он понял, что инспектор – очень странный.

– Кто этот тип? – хрипло спросил он.

– Мой брат вас не познакомил? – всполошилась Фиби. – Муж моей сестры, лорд Икенхем. А вы не видели свинку?

– Фиби, – сказал сэр Раймонд, – уйди отсюда!

– Что, дорогой?

– УЙДИ.

– Да я ищу свинку!

– Черт с ней. УЙ-ДИ! – взвыл он тем самым голосом, от которого сыпалась лепнина, а заседатели глотали жвачку.

Фиби исчезла, тихо рыдая, как обездоленный кролик, а Гордон Карлайл посмотрел на лорда Икенхема. Лицо его было сурово, сердце – ликовало.

– М-да! – сказал он.

– В каком смысле?

– Нелегко вам придется.

– Почему?

– Выдавали себя за должностное лицо!

– Я? Ну что вы!

– Дворецкий объявил: «Инспектор Джервис».

– Я не отвечаю за дворецкого. Мало ли как он пошутит!

– Вы сказали, что вы – по важному делу.

– Естественно. Что важнее семейной встречи?

– Вы приказали мне вывернуть карманы.

– Приказал? Попросил!

– Верните письмо.

– Оно адресовано сэру Раймонду.

– Вот именно! – загромыхал хозяин. – Мне, а не вам! Это вас ждут большие неприятности, дрянь вы этакая! Письма крадет! Да где это видано! Дай письмо, Фредерик.

Лорд Икенхем, уже взявшийся за ручку двери, на минуту остановился.

– Нет, Бифштекс, – сказал он. – Не сейчас. Ты его не заслужил. Я могу говорить прямо при нашем госте, потому что его явно поразило, как ты обращаешься с сестрой. Меня давно огорчает, что, разговаривая с ней, ты похож на самых неприятных персонажей Откровения. Одумайся, Бифштекс! Окутай ее братской нежностью. Воркуй с ней, как голубь с горлицей. Свези ее в Лондон, своди в театр, в ресторан, а главное, помни, что ты – не восточный деспот, она – не черная рабыня. Альберт Пизмарч будет за тобой следить. Если я узнаю, что ты исправился, письмо – твое. А сейчас пусть висит и грозит как… чей же это меч? Совсем память прохудилась!..

Лорд Икенхем вышел, но через мгновение приоткрыл дверь и сказал:

– Дамоклов. Да, именно – дамоклов.

(Гл. 11–12)

[Гордон Карлайл сообщает Космо Уиздому, что письмо – у лорда Икенхема, и требует, чтобы тот снова написал дяде. Космо идет в издательство, куда его пригласили, и встречается с Барбарой Кроу, которая там служит. Узнав, что он – племянник ее бывшего жениха, она осторожно расспрашивает о дяде, а потом, перейдя к делам, сообщает, что голливудская студия хочет купить право на экранизацию за сто пять тысяч долларов.]

(Гл. 13)

[Потрясенный такими перспективами, Космо решает забрать у лорда Икенхема единственное свидетельство о том, что автор романа – не он, а сэр Раймонд. Кроме того, он сообщает Карлайлу, что нового письма писать не будет. Хитрый Карлайл догадывается, что Космо поедет в Хаммер-холл, чтобы раздобыть письмо; а жена предлагает снова поехать туда самим и украсть его раньше.]

Через два дня после того как хищные птицы решили поживиться в усадьбе, из нее вышло шествие. Возглавляла его миссис Фиби Уиздом, за нею шел ветеринар, а уж за ним – Альберт Пизмарч. Ветеринар сел в машину, сказав на прощание несколько ободряющих слов. Приезжал он к спаниелю по имени Бенджи, который, как свойственно спаниелям, «что-то подхватил». Фиби и Альберт просидели всю ночь у его ложа, устали, но не отчаялись, мало того – глядели друг на друга с той нежностью, с какой глядят друг на друга былые соратники.

Честный Пизмарч нарадоваться не мог на советы старого друга. Судя по всему, в глазах у Фиби светился тот самый свет, какой светился у дев в беде, когда рыцарь Круглого стола отряхивал руки после битвы с драконом. Ночное бдение сблизило их еще больше, и верный Берт нет-нет да подумывал об икенхемовском методе.

Как там? Да, хватаешь, прижимаешь, осыпаешь. Казалось бы, просто – но страшно. Пизмарч колебался, а когда мужчина колеблется, он упускает момент, и ему остается слушать о молоке с капелькой бренди, которое прописал ветеринар.

– Подогрейте немножко, а? В кастрюльке.

Альберт вздохнул. Для икенхемовской системы нужен ключ, какой-то толчок. Сам Ромео растерялся бы, заговори Джульетта о кастрюльках.

– Сейчас, madam.

– А потом отдохните, вы устали.

– И вы устали, madam.

– Да-да. Но мне надо поговорить с лордом Икенхемом.

– Он удит рыбу, madam. Сходить к нему?

– Нет, что вы! Спасибо вам большое. Это – личная беседа.

– Понимаю, madam, – сказал Альберт Пизмарч и пошел греть молоко с таким чувством, словно он опоздал на автобус. Быть может, в его ушах звенели строки Джеймса Грэма, первого маркиза Монтроз:

Страшится посягнуть,

Боится пожелать,

Кто не посмел дерзнуть,

Рискуя потерять.

А может, и не звенели.

Глава 14

[Лорд Икенхем удит рыбу, размышляя о том, почему Карлайл и Космо, явно охотящиеся за письмом, сторонятся друг друга.]

От этих раздумий его оторвал негромкий оклик, и, обернувшись, он увидел Фиби на берегу. Нехотя свернув удочки, он направился к ней; а вылезая из лодки, испугался ее вида. Так выглядели женщины в Монте-Карло после бессонной ночи.

– Моя дорогая! – воскликнул он. – Прости, но на тебе лица нет. Где твой цветущий вид? В чем дело?

– Я всю ночь сидела с Бенджи. Он заболел.

– Быть не может! Ужасно, ужасно. Лучше не стало?

– Стало. И все – Пизмарч! Как он мне помог! Но я пришла поговорить не об этом.

– О чем угодно, дорогая, о чем тебе угодно, – сказал граф, надеясь, что речь пойдет не о Космо. Нелегко объяснить, что сын ее – там, где красть удобней.

– Понимаешь, Раймонд…

– А, Бифштекс!

– Я очень о нем беспокоюсь.

– Неужели и он заболел?

– Он сходит с ума.

– Ну что ты!

– Не говори, у нас в роду есть сумасшедшие. Джордж Уинстенли умер в лечебнице.

– Собственно, кто это?

– Муж маминой троюродной сестры. Он был дипломат.

– И сбрендил?

– Да. Он решил, что Сталин – незаконный его дядя.

– А это не так?

– Конечно! Просто ужас, все время посылал в Россию секретные письма.

– Ясно, ясно… Я не думаю, что это перешло к Бифштексу, – утешил ее граф. – Не беспокойся. Что с ним, собственно, такое?

– Очень странно себя ведет.

– Расскажи мне все.

Фиби утерла слезы, она легко плакала.

– Ты знаешь, Фредерик, какой он со мной… нетерпеливый. Это с детства. Он очень умный, а я – нет, вот он и сердился. Скажет что-нибудь, я переспрошу – и все, кричит. Я каждое утро плакала, а он еще больше сердится. Вдруг, недели две назад, он стал другим. Нежный, добрый, вежливый, просто сил нет! Пизмарч тоже заметил, он часто видел наши сцены. Ты подумай, Раймонд спрашивает, как мой ревматизм, скамеечку предлагает, хвалит мое платье! Совсем, совсем другой.

– Что ж, это и лучше.

– Мне тоже так показалось, а теперь как-то жутко. Он столько работает. Может быть, переутомился, а то и захворал?.. Фредерик, – она уже шептала, – он мне цветы посылает! Каждое утро. Войду, они лежат.

– Очень любезно. Не вижу, что плохого в цветах, если их не слишком много.

– Это странно. Я написала сэру Родерику Глоссопу. Ты его знаешь?

– Психопата? Еще бы! Я тебе такое о нем расскажу…

– Мы с ним дружим. Но письмо я не отослала.

– Очень хорошо, – серьезно сказал лорд Икенхем. – Потом бы пожалела. Ничего странного нет, моя дорогая. Я все объясню одним-единственным словом: Пизмарч.

– Пизмарч?

– Бифштекс его умасливает. Твой брат умен, он заметил, как возмущен верный Альберт его поведением, и поспешил исправиться. Кто хочет потерять дворецкого в наше нелегкое время? Как это сказал Сын Сирахов? Надо бы спросить няню Брюс. Да, так вот: «Кто нашел дворецкого, нашел благо». Я бы ради Коггза и не на то решился.

Фиби глядела на него, как глядел бы белый кролик, если бы он не верил своим ушам.

– Пизмарч может уйти?..

– Вот именно. Уйдет и не оглянется.

– Почему?..

– Не в силах смотреть, как тебя унижают. А кто в силах? Все-таки, любимая женщина…

– Какая?

– Неужели ты не заметила, что он тебя боготворит?

– Это… это очень странно.

– Ничего странного не вижу. Когда ты не сидишь по ночам со спаниелями, ты очень хороша.

– Но он – дворецкий!

– А, вон что! Понимаю, понимаю… Ты хочешь сказать, что дворецкие в тебя не влюблялись. Что ж, лучше поздно, чем никогда. А вообще-то Пизмарч – не дворецкий. Он состоятельный человек, но не уходит, чтобы быть рядом с тобой. Помнишь, – тут граф дал волю воображению, – года два назад Бифштекс повел нас с тобой в ресторан, и я кому-то кивнул?

– Нет, не помню.

Граф этому не удивился.

– То был Альберт Пизмарч, – продолжал он. – Мы – старые друзья. Потом он зашел ко мне и спросил, кто ты. Да, моя дорогая, он влюбился. Я предложил познакомить его с Бифштексом, но он почему-то не захотел. Видимо, решил, что тот не пригласит его погостить. Что ж, это понятно, Бифштекс резковат. Словом, нужно, чтобы Пизмарч был рядом с тобой – и я, человек умный, догадался, как это устроить. Кто, спросил я себя, ближе брата? Дворецкий. Значит, сказал я все себе же, Пизмарч поступит к Бифштексу. Коггз позанимался с ним – и вот, пожалуйста!

Фиби трепетала. Кончик носа двигался с особой быстротой, выдавая ее чувства.

– В жизни такого не слышала! – вскричала она.

– Да, это редко бывает. Но до чего же романтично! Ромео… Нет, куда ему! Ах, прости! – внезапно воскликнул он. – Должен тебя покинуть.

Воскликнул он это потому, что к дому подъехала машина, а из нее вышел Джонни.

– Мой крестник вернулся, – объяснил граф. – Был в Лондоне, обедал со своей невестой. Надо узнать, что было. Последнее время они не ладили, лютня расстроилась, а ты знаешь, что такое расстроенная лютня. Все тише звук, и вот – она молчит. Надеюсь, починили.

(Гл. 15–22)

[Именно здесь роман явственно начинает буксовать. События – среди которых много повисающих в воздухе – разворачиваются так:

Джонни не удалось помириться с Белиндой. Беседуя об этом с графом, он удивляется, что Космо написал такую хорошую книгу, и замечает кстати, что голливудские студии из-за нее передрались. Лорд Икенхем догадывается, что Космо уже не хочет шантажировать дядю, а Карлайли поссорились с ним именно поэтому.

Встретившись с Пизмарчем, он говорит ему, что надо спрятать документ, за которым охотятся русские шпионы. Тот берет письмо, но Космо Уиздому удается его выудить. Карлайл тем временем гоняется за Космо и даже бьет его кастетом по голове, а подоспевшему констеблю и вызванному им врачу сообщает, что он упал в обморок. Письмо взять он успел и сунул, услышав голоса, в ореховую горку.

В усадьбу приезжает редактор из издательства, Сэксби-старший. Это – тот редкий случай, когда Вудхаусу совершенно не удался рассеянный старик. Получилось что-то вроде сумасшедшего. Он наблюдает птиц, ищет какого-то человека, ничуть не связанного с сюжетом, словом – почти, если не совсем, путается под ногами.

Начинается аукцион. Карлайли и Космо бешено торгуются, и горка достается Карлайлам за пятьсот фунтов, то есть – ровно за ту сумму, которую Джонни, ее владелец, должен няне Брюс, чтобы она вышла замуж за констебля.

Граф счастлив; но крестник говорит ему, что заранее отдал выручку местному священнику на благотворительные цели. (Как мы помним, он не надеялся получить за нее больше пяти фунтов.)

Фиби плачет, беспокоясь за сына и за брата. Пизмарч это видит и, забыв свои опасения, берет ее за руку. По-видимому, они объясняются, и Фиби звонит лорду Икенхему.]

23

– О, Фредерик! – сказала Фиби, дыша тяжело и прерывисто, как загнанный кролик.

– А, здравствуй, моя дорогая! Что с тобой? Ты расстроена?

Фиби ответила не сразу, словно прикидывала, уместно ли тут это слово, и отвергла его, как строгий лексикограф.

– Нет, – отвечала она, – я себя не помню.

– Поставь опыт. Вспомни, как тебя зовут.

– Ах, не говори глупостей! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Только бы Космо не рассердился! Я же не девочка, мне под пятьдесят. Все-таки странно…

– Ты что, поступаешь в мюзик-холл?

– Конечно, нет! Я выхожу замуж.

Трубка задрожала в правой руке графа, сигара – в левой. Да, это сенсация. Любая газета поместит на первой полосе.

– Неужели решился? – воскликнул он. – Неужели ты будешь леди Пизмарч?

– Миссис Пизмарч.

– На какое-то время. Такой человек не сегодня – завтра станет сэром или пэром. Дорогая моя, вот это новость! Лучше людей, чем он, просто нету. Знаешь, что сказал Сын Сирахов? Ах ты, забыл, но что-то хорошее.

[Фиби рассказывает, как Пизмарч сделал ей предложение. Потом лорд Икенхем беседует с ним самим, значительно запутывая интригу, и, наконец, видит, что к дому подъехала машина, а из нее вышла Барбара Кроу.]

24

Вероятно, лорд Икенхем глубоко бы обиделся, если бы кто-нибудь предположил, что при каких бы то ни было обстоятельствах мнение его совпадет с мнением Космо, но, как и тот, сразу подумал: «Нет, только дурак упустит такую женщину!» В спортивном костюме, в зеленой шляпке, она выглядела еще лучше, чем обычно, а улыбка, с которой она его окликнула, просто согревала сердце.

– Фредди! – удивилась она. – Ты-то что здесь делаешь?

– Гощу у крестника, пока жена в Шотландии, – объяснил граф. – А ты?

– Приехала к Уиздому насчет телевидения. Кроме того, заберу старшего Сэксби, младший боится, не упал ли он в озеро. Тут что-то вроде гостиницы?

– Мой крестник берет постояльцев.

– Тогда я сниму комнату.

– Прекрасно. Нам надо с тобой поговорить. Сядем пока вон под тем деревом. Я уж надеялся, увидев тебя, – прибавил он, усевшись в кресло, – что ты приехала к Бифштексу.

Барбара выпрямилась:

– К Раймонду? Разве он здесь?

– Да, в другом доме, за озером. Если хочешь, мы к нему зайдем. Сейчас он занят, но ты как раз причешешься, умоешься.

Барбара, до сих – веселая, стала печальной.

– Это не совсем удобно.

– Почему?

– Он подумает, что я за ним гоняюсь.

– Конечно. И очень хорошо. Немного оживет, подбодрится. Скажет себе: «Смотри-ка! Я думал, все пропало, а она за мной гоняется». Отсюда до прежних отношений – один шаг. Почему ты так горько хмыкаешь?

– Тебе не кажется, что это смешно?

– Нет, не кажется. А что именно?

– Мысль о том, что Раймонд мной интересуется.

– Дорогая моя, он тебя обожает!

– Чепуха какая! Он ни разу не пришел, не писал, не звонил… ну, с тех пор.

– Естественно! Видимо, ты не понимаешь, какой он тонкий. В суде он рвет на куски свидетелей – и ты говоришь себе: «М-да, крутоват!», не ведая о том, что на самом деле – что это такое нежное? А, фиалки! Так вот, на самом деле он – истинная фиалка, не то что, скажем, я. Всякий раз, когда Джейн со мной ссорилась, я вынуждал ее к миру зверскими угрозами, но одно дело – я, другое – Бифштекс. Деликатность, вот его суть. Когда ты его отвергла, он решил, что тебе не нужен. Страдал, как не знаю кто, но терпел. Должен бы знать, что любовным размолвкам – грош цена. Опять ты горько фыркаешь? Что тебя рассмешило?

– Ты сказал «любовным размолвкам».

– Так их обычно именуют. А что же это еще?

– Буря. Битва, если хочешь. Я назвала его надутым чучелом!

– Что ж тут такого? Он и сам знает, что он – надутое чучело.

Барбара вспыхнула:

– Ничего подобного! Он – ягненок.

– Кто?!

– Самый кроткий из людей.

– Ты подумала, что говоришь?

– Да, Фредерик Алтамонт Корнуоллис, подумала.

Лорд Икенхем удовлетворенно кивнул:

– Так я и знал, любовь не угасла! Угасла?

– Нет.

– Стоит ему мигнуть, и ты пойдешь за ним на край света?

– Да.

– Ну ничего, он сам туда не пойдет. Что ж, моя дорогая, превосходно! Если ты чувствуешь именно так, скоро все уладится. Я не был уверен в тебе, про него-то я знал. Просто надоело – закроет лицо руками и стонет: «Барби, Барби!»

– Он называл меня «Бэби».

– Кто, Бифштекс?

– Да.

– Ты не спутала?

– Нет.

– Что ж, тебе виднее. Значит, он стонет «Бэби, Бэби…» Не в том дело, главное – стонет. Словом, все в порядке.

– Да?

– Да. Вас очень легко помирить.

– А по-моему – трудно.

– В чем же трудность?

– В том, мой дорогой, что он твердо решил жить вместе с Фиби.

– Он хочет, чтобы она жила с вами?

– Вот именно. Есть в нем какая-то мелочность, вечно он экономит… Наверное, в молодости привык, ему ведь приходилось нелегко, пока он не набрал силу. Я сказала, чтобы он давал Фиби по две тысячи в год, пусть снимает квартиру в Кенсингтоне или виллу в Борнмуте, а он – ни в какую. Слово за слово… Ты теряешь терпение?

– Практически – нет. Я человек покладистый.

– Завидую. Если меня довести, я царапаюсь и кусаюсь. Как затвердил: «Будем разумны», или там «Ты пойми, я не миллионер» – ну, не могу! Назвала его надутым чучелом… Да? Почему теперь ты горько фыркаешь?

– Ты выбрала неудачные слова. Где мрак, где горечь? Я мирно веселюсь. Так это, знаешь, мелодично и заразительно хихикаю. Смешно, когда люди фантазируют, как сказал бы Альберт Пизмарч, – и зря.

– Зря?

– Конечно.

– Твоими бы устами… А кто такой Пизмарч?

– Мой близкий друг. Рассказать о нем все – приключения на суше и на море, любимое блюдо, перспективы – сейчас не могу, слишком долго. К данному случаю относится лишь то, что он женится на Фиби.

– Что!

– Да-да, женится. По-видимому, ты хочешь вскричать: «Чтоб меня ангелы драли!» Именно это восклицает он под воздействием сильных чувств.

– Женится на Фиби?

– А что такого?

– Ну, не всякий решится. Кто этот скромный герой?

– Дворецкий Бифштекса. Конечно, теперь – бывший.

– Фиби выходит за дворецкого?

– Должен же кто-нибудь, а то они вымрут. Берт намного лучше покойного Алджернона. Да? Ты что-то сказала?

– Я попросила у тебя платок.

– Простудилась?

– Нет, я плачу. Плачу от радости. О, Фредди!

– Я знал, что ты обрадуешься.

– Обрадуюсь! Да это решает все.

– Если Икенхем приложит руки, решается любая проблема.

– Неужели приложил?

– Ну, я сказал Фиби, что он ее боготворит…

– Фредди, я тебя поцелую!

[Приходит Сэксби-старший, рассказывает про аукцион. Барбара не все поняла, и граф рассказывает ей историю с книгой.]

– Я знал, что тебя это потрясет, – закончил он. – Падаешь в обморок?

– Нет, не падаю, но охать – охаю.

– Или крякаешь.

– Только подумать, Пупс написал эту книгу! Я и не подозревала, что в нем…

– Прости, ты ослышалась. «Время пить» написал Раймонд Бастабл.

– Вот именно, Пупс. Я его так называла.

– Его?

– Да.

– Какая мерзость! А он тебя – Бэби?

– Да.

– Нет, какая гадость! Поистине, чужая душа… Что ж, скоро снова его назовешь этим отвратительным именем. Если, конечно, твоя любовь выдержала удар.

– О чем ты говоришь?

– Многие шарахаются от «Коктейлей». Епископ, Фиби, пятьдесят семь издательств… Тебя не ужасает, что он это написал?

– Ни в коей мере. Я еще больше люблю Бифштекса, как ты его называешь.

– Все лучше, чем Пупс.

– А следующая будет еще лучше.

– Ты думаешь, он напишет и другую?

– Конечно. Я уж об этом позабочусь. Пусть уходит из суда – там вредно служить – и пишет, пишет. Жить будем здесь, а не в городе. Ты бывал в Олд Бейли?

– Бывал раза два.

– Не воздух, а грязный студень. Им можно травить мышей. А в деревне он будет играть в гольф, похудеет. Его ведь страшно разнесло.

– Да, стройным не назовешь.

– Ничего, исправим. Знаешь, когда я его увидела? В десять лет. Дядя повел меня на матч Оксфорд – Кембридж и познакомил нас. Он дал мне автограф, я – влюбилась. Одно слово, греческий бог!

– Ты вернешь его в это состояние?

– Ну, не совсем, но что-то сделаю. А сейчас пойду искупаюсь. Как тут снимают комнату? Надо зайти к твоему крестнику?

– Он в Лондоне. Зайди к его няне. Я тоже пойду, она дама серьезная.

[Приезжает Джонни, помирившийся с Белочкой. Сэксби между делом говорит сэру Раймонду: «Я только что сказал Барбаре Кроу…»]

Трубка, рассыпая искры, выпала у баронета изо рта. Сэксби покачал головой:

– Вот так и начинаются пожары.

– Барбаре Кроу?

– Хотя бойскауты используют для этого две палочки. Никогда не мог понять, в чем тут дело. Ну хорошо, трешь палочку о…

– Она здесь?

– Была здесь, когда я шел купаться. Очень хорошо выглядит.

Пока сэр Раймонд поднимал трубку, странные чувства ворочались в его душе, одно – вроде восторга, другое – вроде нежности. Барбара могла приехать только к нему, больше никого она тут не знает. Значит, это – попытка примирения, так называемый первый шаг. Вспомнив, как она горда, сэр Раймонд растрогался вконец. Старая любовь, до поры до времени как бы запертая в погреб, вышла оттуда, совсем как новенькая, и мир стал прекрасен, хотя в нем жили Гордон Карлайл и Космо Уиздом.

Умиляясь все больше, он думал о том, что был не прав. Действительно, кто захочет жить вместе с Фиби? Вообще лучше жить одним, а уж тем более – не с ней. Немного поколебавшись, он решил платить по две тысячи, только бы Барбара согласилась вить семейное гнездышко.

Когда он принял это похвальное решение, появился лорд Икенхем.

[Сэксби уходит. Икенхем, хотя и не сразу, сообщает, что приехала Барбара.]

– Знаю.

– Знаешь?

– Сэксби сказал.

– Что ж ты думаешь делать?

– Жениться на ней, если она меня примет.

– Примет, как не принять! Только упомянешь о тебе – закрывает лицо руками и стонет: «Пупс! Пупс!»

– Нет, правда?

– Еще бы!

– Понимаешь, она не хотела, чтобы Фиби жила с нами.

– Понимаю.

– Сейчас и я понял. Бог с ними, с двумя тысячами. Пусть снимет квартиру.

– Здраво и великодушно.

– А может, полторы?

Лорд Икенхем немного подумал.

– Видишь ли, – сказал он, – Фиби сама выходит замуж.

Сэр Раймонд чуть не подпрыгнул:

– Кто, Фиби?

– Да.

– Моя сестра Фиби?

– И не то бывает.

[Прикинув, стоит ли сразу сказать, за кого она выходит, лорд Икенхем решает пока не говорить и меняет тему.]

– Только знай, Бифштекс, когда вы поженитесь, ты сядешь за новую книгу.

– Что?!

– Да-да, сядешь и напишешь.

– Я не могу.

– Ничего, придется. Ты недооцениваешь волю и силу литературных агентов. Женился на них – все, пиши. Иначе не отстанут.

Сэр Раймонд был потрясен:

– Да не могу я! Я чуть не умер, пока писал «Коктейли». Ты не представляешь, какая это каторга. Писателям что, они привыкли, а я… нет, не могу.

Лорд Икенхем кивнул:

– Что ж, не можешь – так не можешь. Выход есть. Ты слышал о Дюма?

– О ком?

– Об Александре Дюма. «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо».

– А, Дюма! Конечно, конечно. Кто его не читал!

– Вот тут ты и ошибаешься. Читаем мы не его, а тех прилежных молодых людей, которых он нанял. Он – совершенно как ты: денег – хочет, писать – не любит. Значит, грубую работу он препоручил другим.

– Ты думаешь, я кого-нибудь найду?

– Конечно. Например, моего крестника.

– Ой, правда! Он ведь писатель?

– Да, книжки пишет.

– А согласится он?

– С превеликой радостью. Как и Александру Дюма, ему нужны деньги. Будете делить пополам. Как, идет?

– Конечно. Да-да. Это разумно.

– Естественно, надо дать что-то вперед. Это называется «аванс». Пятьсот фунтов – очень удачная сумма. Садись за стол, Бифштекс, выписывай чек.

– Пятьсот фунтов?

– Аванс, под будущие доходы.

– Черта с два я их дам!

– Что ж, и я тебе не дам письмо юного Космо. Да, забыл сказать, я его извлек из горки. Оно тут, в кармане.

Лорд Икенхем предъявил письмо.

– Но если, – прибавил он, заметив, что сэр Раймонд как-то странно ерзает, словно готовится к прыжку, – если ты надеешься его вырвать, учти, что я худо-бедно знаком с джиу-джитсу и свяжу тебя в узел, век не развяжешься. Пятьсот фунтов, Бифштекс, на имя Джонатана Твистлтона Пирса.

Молчали они ровно столько времени, сколько требуется, чтобы медленно сказать «Джонатан Твистлтон Пирс» десять раз кряду. Потом сэр Раймонд поднялся. Вид у него был тот, который в толковом словаре определили бы словами: «угнетен», «подавлен» или «ни к собакам (разг.)»; но заговорил он ясным, твердым голосом:

– Пирс или Пирз?

Тени удлинялись, когда граф пошел через парк, к другому дому, неся Белинде, Джонни, няне и ее констеблю звон свадебных колоколов, – если, конечно, кто-нибудь из них не решит записаться в регистратуре. Стояла погода, которая бывает английским летом от трех до пяти раз. Озеро алело в лучах заходящего солнца, небо светилось зеленью, золотом и пурпуром, а птица, вероятно, знакомая старшему Сэксби, пела свою вечернюю песню, прежде чем отойти ко сну.

Словом, было так тихо, так мирно и красиво, что граф затосковал по Лондону.

Конечно, сельская жизнь хороша – но скучновата, что ли, ничего не случается… Чтобы поднять дух, нужно побывать с хорошим человеком в каком-нибудь злачном месте нашей столицы.

Мартышка? О нет! Его теперь не вытащишь из дома, пропал, совсем пропал, солидный такой, приличный. Вспомнив о временах, когда можно было вызвать племянника, и тот являлся как миленький, лорд Икенхем опечалился.

Но ненадолго. Он вспомнил, что в записной книжке есть адрес Альберта Пизмарча.

Что может быть лучше, чем отправиться в Далидж, на Мейфкинг-роуд, издать клич белой совы, вызывая старого друга, а когда тот выйдет, надев свой котелок, погрузиться вместе с ним в ночную лондонскую жизнь, у которой много даров для скромных сельских жителей?

Примечания

1

Выше (лат.).

2

Тушеная курица (фр.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Время пить коктейли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

(Гл. 11–12)

(Гл. 13)

Глава 14

(Гл. 15–22)

23

24

Примечания