Пелам Гренвилл Вудхаус

Полная луна

Глава 1

1

Печальная луна, приставленная к Бландингскому замку, почти достигла полноты, и обиталище девятого графа из рода Эмсвортов заливал серебряный свет. Он играл на башнях и бойницах, почтительно заглядывал к леди Гермионе, удобрявшей кремом лицо в синей спальне, глядел в соседнюю спальню, где, не задернув занавесок, лежала прекрасная дочь леди Гермионы, думая о том, что нечего надеть на бал, нет приличных бриллиантов.

Конечно, девушке нужны лишь алмазы юности, чистоты и здоровья, но тот, кто возьмется объяснить это Веронике Уэдж, будет обречен на провал.

Двигаясь дальше, лунный свет встретил полковника Уэджа, вылезавшего из местного такси, а там и самого хозяина. Девятый граф стоял, точнее, висел у ограды небольшого участка, где жила Императрица.

Упоение и умиление, посещавшие графа, когда он бывал со своей свиньей, полноты не достигли, ибо в этот вечер она предпочла вигвам у задней стенки и он ее не видел. Но слышал – она глубоко дышала, и дивные звуки услаждали его не меньше, чем самый лучший концерт, пока запах сигары не оповестил о том, что рядом кто-то есть. Надев пенсне, лорд Эмсворт с удивлением увидел своего бравого зятя. Удивился он потому, что вчера полковник явно уехал в Лондон; но тут же понял, что тот мог и вернуться. Так оно и было.

– А, Эгберт!.. – учтиво сказал он, отрываясь от ограды.

Полковник решил пройтись и честно думал, что он наедине с природой. Узнав внезапно, что ворох старых тряпок – это человек, да еще родственник, он немного оторопел.

– Господи, Кларенс, это ты? – сказал он. – Что ты здесь делаешь?

У лорда Эмсворта не было тайн, особенно от близких. Он ответил, что слушает свинью. Полковник дернулся, словно у него заболела старая рана.

– Слушаешь эту свою свинью? – повторил он. – Ты бы лучше лег. Простудишься, опять будет прострел. Ну подумай сам!

– И то правда, – сказал лорд Эмсворт, приноравливаясь к его шагу.

Сперва они молчали, думая каждый о своем. Потом, как часто бывает, заговорили сразу оба: полковник – о том, что встретил в Лондоне Фредди, лорд Эмсворт – о том, зашел ли зять в Лондоне к Мэйбл. Полковник удивился:

– К Мэйбл?

– Ну, к Доре. К моей сестре.

– Ах, к Доре! Нет. Когда я езжу на один день, я время зря не трачу.

Это лорд Эмсворт понял и одобрил.

– Ясно, ясно, – поспешил заверить он, – кто к ней пойдет по доброй воле!.. Понимаешь, я ей послал письмо, чтобы нашла художника. Хочу написать ее портрет. А Дора так грубо ответила: «Не позорь себя». Нет, какие у нас ужасные женщины – ты посмотри на Констанс, ты посмотри на Джулию! Посмотри на Гермиону…

– Она моя жена, – сухо заметил полковник.

– Вот именно. – Лорд Эмсворт погладил его по руке. – Да, почему я спросил, видел ли ты Дору?.. Зачем-то ведь спросил… А, вот! Гермиона получила от нее письмо, Дора горюет.

– О чем?

– Страшно горюет.

– Почему?

– Понятия не имею.

– Гермиона тебе сказала?

– Сказала, как не сказать. Все объяснила, а я забыл. Что-то про кроликов.

– Кроликов?

– Так она сказала.

– Зачем Доре кролики?

– Кто ее знает… – огорченно промолвил граф и вдруг просиял: – Наверное, они объедают клумбы.

Полковник сердито хрюкнул.

– Твоя сестра Дора, – напомнил он, – живет на четвертом этаже, в центре. У нее нет никаких клумб.

– Тогда не знаю, – отвечал лорд Эмсворт. – А вот ты скажи, ты правда получил письмо от Фредди?

– Нет.

– Нет?

– Я встретил его.

– Встретил?

– Да. На Пиккадилли. С каким-то пьяным типом.

– Типом?

Полковник не отличался терпением. Собственно, подражание горному эху довело бы кого угодно.

– Да, с типом. С молодым человеком, выпившим больше, чем нужно.

– А, да-да!.. С пьяным типом, конечно, только это был не Фредди. Кто-то еще.

Полковник стиснул зубы. Человек послабее ими заскрежетал бы.

– Что я, кретин? Почему это кто-то еще?

– Фредди в Америке.

– Нет.

– Да, – не сдавался лорд Эмсворт. – Ты не помнишь? Он женился на дочери собачьего корма и уехал в Америку.

– Значит, вернулся.

– Господи!

– Тесть его послал, у них будет английское отделение.

– Господи! – повторил граф. Долгий опыт внушил ему, что его сын может открыть рот, когда ест, но не чаще.

– Он с женой, она сейчас в Париже, – продолжал полковник. – А завтра он приедет сюда, к тебе.

Лорд Эмсворт подпрыгнул, потом застыл. Здесь, в замке, Фредди слонялся как опечаленная овца, и самый вид его длинной сигареты замораживал райские сады.

– Сюда? Фредди? Ненадолго?

– Надолго. Скорее всего навсегда. А, забыл! Типа он тоже привезет. Спокойной ночи. – И, радуясь тому, что вконец нарушил покой ближнего, полковник быстро зашагал к синей спальне, где его жена, удобрив кремом лицо, лежала и читала.

2

Когда полковник вошел, она радостно вскрикнула:

– Эгберт!

– Здравствуй, дорогая, – отозвался он.

В отличие от сестер, леди Гермиона была невысокой и круглой. В лучшие минуты она походила на кухарку, довольную последним суфле, в худшие – на кухарку, заявляющую об уходе, и в те и в другие – на кухарку с характером. Однако взор любви проникает глубже, и преданный муж, избегая крема, нежно поцеловал ее в чепчик. Брак у них был счастливый. Почти все, встречаясь с леди Гермионой, тряслись от одного ее взгляда, как лорд Эмсворт, но полковник Уэдж ни разу не пожалел о том, что ответил когда-то: «А? Что? Ну конечно!» на вопрос: «Берешь ли ты, Эгберт, эту Гермиону?» Грозным взглядом он восхищался.

– Вот и я, старушка, – сообщил он. – Поезд запоздал, и я еще прошелся по саду. Встретил Кларенса.

– Надеюсь, он не гулял?

– Именно гулял. Схватит простуду. Что это с Дорой? Утром я встретил Пруденс, она вывела этих своих собак, но ничего мне не сказала. А Кларенс говорит, Дора горюет из-за кроликов.

Леди Гермиона поцокала языком, что бывало, когда речь шла о графе.

– Лучше бы он слушал, а не зевал, – сказала она. – Я ему говорила, что Дора огорчена, потому что какой-то мужчина назвал Пруденс кроликом своей мечты.

– Вон что! А кто он такой?

– Она понятия не имеет, потому и волнуется. Вчера дворецкий сказал, что кто-то просит Пруденс к телефону, а ее не было дома, Дора подошла и услышала: «Алло! Кролик моей мечты?..»

– А она что?

– Рассердилась, что же еще! Как всегда, глупо. Надо было подождать, послушать, а она сказала, что это не кролик. Он охнул и повесил трубку. Конечно, она спросила Пруденс, кто это может сказать, но та ответила: «Кто угодно».

– И то верно, – заметил полковник. – Чем только теперь друг друга не называют!

– Но не кроликом мечты.

– Ты думаешь, это слишком?

– Если бы Веронику так назвали, я бы уж все перевернула. Дора говорит, Пруденс в последнее время часто виделась с Галли. Кто-кто, а он подсунет впечатлительной девушке любого проходимца – игрока, шулера…

Полковник Уэдж замялся, как всякий человек, чья любимая жена не одобряет его кумира. Он знал, что сестры считают Галахада позором их гордой семьи.

– Да, – сказал он, – у Галли есть странные друзья. Один залез мне в карман. Он был на обеде.

– Вор?

– Нет, Галли.

– Где ему и быть!

– Ну, старушка, это же не оргия! И потом, Галли живет полезной жизнью. Смотри, как он выглядит в свои годы. Он приедет к Веронике на день рождения.

– Знаю, – сказала леди Гермиона без особой радости. – И Фредди. Кларенс тебе говорил, что приедет Фредди с приятелем?

– Я ему говорил. Понимаешь, я встретил Фредди в городе. Разве Кларенс уже знал? Он очень удивился, потом расстроился.

– Сил никаких нет от его тупости.

– Тупости? – Полковник Уэдж не любил эвфемизмов. – Это не тупость, старушка. Он сумасшедший. Ничего не попишешь, спятил. Когда я на тебе женился, он уже был того и лучше не стал. Где, ты думаешь, я его встретил? У свинарника. Смотрю, на ограде что-то висит, думаю – свинарь оставил куртку, и тут он взвивается, как кобра, и кричит: «Эгберт!» Я чуть сигару не проглотил. Спрашиваю, что он делает, а он говорит: «Слушаю свинью».

– Слушает свинью?

– Вот именно. А что она, по-твоему, делала? Читала стихи? Нет. Сопела. Это же ужас какой-то – сидеть тут в полнолуние вместе с Кларенсом, Фредди и еще каким-то Плимсолом. Просто необитаемый остров с цирковыми клоунами!

– Плимсол?

– Это приятель Фредди.

– Его фамилия Плимсол?

– Ну, мне Фредди сказал. Сам он ничего сказать не мог. Пока мы разговаривали, он одной рукой держался за фонарь, а другой ловил невидимых мошек. Черт знает что, как набрался!

Леди Гермиона чуть-чуть наморщила лоб, словно пыталась что-то вспомнить:

– Какой он с виду?

– Длинный и тощий. Вроде Кларенса. Если ты можешь представить, что Кларенс молодой, пьяный и в роговых очках, это будет он. Ты что, его знаешь?

– Вроде бы да. Фамилию точно слышала. Фредди ничего о нем не говорил?

– Не успел. Он вечно куда-то бежит. Сказал, что приедет в замок и привезет Типтона Плимсола.

– Типтон! Ну конечно!

– Так ты его знаешь?

– Мы не знакомы. Мне показали его в ресторане, сейчас, перед отъездом. Он учился в Англии. Ужасно богатый.

– Богатый?

– Ужасно.

– Господи!

Они взглянули друг на друга и, словно сговорившись, перевели взгляд на стену, отделявшую их от комнаты, где лежала и размышляла Вероника. Леди Гермиона задышала чаще. Полковник, перебиравший пальчики ее ног, мурлыкал: «Едет свинка на базар». Лицо у него было точно такое, как у мистиков. Наконец он откашлялся и сказал:

– Веронике с ним будет веселей.

Жена согласилась:

– Молодым людям… э… в сельской местности… очень полезно гулять вдвоем.

– Да. Он приятный с виду?

– Очаровательный. Правда, насосался, как селедка…

– Это не так важно. Видимо, не умеет пить.

– Именно. А с Фредди только держись. И потом, Веронике всякий понравится.

– То есть как?

– Она была помолвлена с Фредди.

– Ой, и правда! Надо ей сказать, чтобы она об этом молчала. Предупреди Кларенса.

– Пойду скажу.

– Спокойной ночи, дорогой.

Четкое лицо полковника Уэджа мягко светилось. Он редко мечтал, но сейчас выхода не было. Он видел, что стоит в библиотеке замка, положив руку на плечо высокого стройного молодого человека в красивых роговых очках, который только что спросил, можно ли поговорить с ним наедине.

– Ухаживать за моей дочерью? – говорит он, полковник. – Конечно, дорогой, ухаживайте на здоровье!

3

Дочь, лежа в алой спальне, размышляла и печалилась. Она привыкла сверкать на балах вроде канделябра, но сейчас на это было мало надежды. Опыт учил ее не ждать ко дню рождения бриллиантовых колье. Самое большее, дядя Галахад подарит брошку, а Фредди – какую-нибудь мелочь. Исполнялось ей двадцать три года. Размышления ее прервал скрип двери, светлая полоска под которой и привлекла полковника. Вероника приподняла голову и обратила к отцу огромные глаза.

– Привет, пап-па, – сказала она приятным голосом, очень похожим на взбитые сливки, если обратить их в звук.

– Здравствуй, Ви. Как живешь?

– Хорошо, пап-па.

Полковник присел на край кровати, удивляясь, как всегда, почему у них с Гермионой, напоминающих репу, именно такая дочь. Без всяких сомнений, Вероника была самой красивой из всех, кто упомянут в книге знатных родов. Куриные мозги (если курица еще и стукнется головой о землю) сочетались с сияющей красотой, порождавшей среди фотографов ожесточенное соревнование.

– Когда ты вернулся, пап-па?

– Только что. Поезд запоздал.

– Хороший обед?

– Прекрасный. Там был твой дядя Галахад.

– Он приедет на день рождения.

– Да, он говорил. И Фредди приедет.

Вероника Уэдж не проявила особых чувств. Если разрыв с кузеном и его женитьба причинили ей муки, они, несомненно, прошли.

– С другом. Такой Типтон Плимсол.

– Вот как!

– Ты его видела?

– Да, нам с мамой его показали. В ресторане. Он очень богатый. Мама хочет, чтобы я вышла за него замуж?

– Господи, – сказал полковник, – откуда ты взяла! Ей и в голову не приходило.

Вероника немного подумала. Это бывало редко, давалось нелегко, но сейчас пришлось.

– Я не против, – сказала она. – Он ничего.

Джульетта, по всей вероятности, говорила иначе о Ромео, но полковнику эти слова усладили слух. Радостно чмокнув дочь, он пошел к двери, но вспомнил, что это не все.

– Да, кстати, – сказал он, – тебя не называли кроликом чьей-нибудь мечты?

– Нет, пап-па.

– Как бы ты к этому отнеслась? Теперь друг друга называют чем угодно – но это ведь слишком, да?

– Конечно, пап-па.

– Ха! – сказал полковник.

Вернувшись в синюю спальню, он позвал:

– Старушка!

– Ой, Эгберт, я сплю!

– Прости. Я думал, тебе важно, что мы с Вероникой поговорили. Она заинтересовалась. Кажется, она была с тобой, когда ты его видела. Он ей скорее нравится. Да, кстати. «Кролик мечты» – это слишком. Даже для них. Ты бы сказала Доре – за Пруденс нужен глаз да глаз. Ну, спи. Я пойду загляну к Кларенсу.

4

Лорд Эмсворт не спал. Он читал в постели о свиньях, но, когда полковник вошел, как раз отложил книгу, чтобы подумать о своей беде. Мало им Фредди, еще и какой-то пьяный тип. Тут дрогнет храбрейший из графов.

– А, Эгберт… – печально сказал он.

– Прости, я на минуту. Помнишь, я тебе говорил, что Фредди привезет Плимсола?

Лорд Эмсворт затрепетал:

– И пьяного типа?

– Плимсол и есть пьяный тип. Так вот, не говори при нем, что Вероника была обручена с Фредди. Ты запиши – забудешь.

– Конечно, конечно. Есть у тебя карандаш?

– Вот.

– Спасибо, спасибо, – сказал лорд Эмсворт, записывая что-то на обороте титульного листа. – Спокойной ночи. – И положил было карандаш в карман.

– Спокойной ночи, – ответил полковник, карандаш отнимая. Потом закрыл дверь, а бедный граф вернулся к невеселым мыслям.

5

Бландингский замок спал. Полковнику Уэджу снились богатые зятья. Леди Гермиона напоминала себе, засыпая, что утром надо будет позвонить сестре. Вероника смотрела в потолок, мягко улыбаясь. Она внезапно поняла, что Типтон Плимсол – именно тот человек, который подарит бриллианты, что там – просто ими осыплет. Лорд Эмсворт снова взял свою книгу и смотрел сквозь пенсне на такие слова: «Плимсол. Сказать, что Вероника была обручена с Фредди». Он не совсем понял, почему полковник сам этого не скажет, но давно перестал искать логику у тех, кто его окружал. Найдя сорок седьмую страницу, бедный граф перечитал золотые слова о болтанке из отрубей и забыл обо всем.

Луна светила на башни и бойницы. Она еще не достигла полноты, но надеялась достигнуть завтра-послезавтра.

Глава 2

Стрелки тех лондонских часов, которые случайно не отстали от Гринвичской обсерватории, показывали девять двадцать, когда распахнулись узорные двери особняка на Гровнор-сквер, а оттуда вышли ровным строем старый спаниель, молодой спаниель, ирландский сеттер средних лет и девушка в синем. Перейдя дорогу, девушка отомкнула калитку огороженного садика, и ее питомцы кинулись к траве – сперва молодой спаниель, потом старый, потом сеттер, которого отвлек по дороге интересный запах.

Никто не определил, какие свойства дают девушкам право называться кроликом чьей-то мечты, но непредвзятый судья без колебаний причислил бы к достойным юную Пруденс, дочь леди Доры и покойного сэра Эверарда. Конечно, ее красота не валила с ног, фотографы не бегали за ней, как за ее кузиной Вероникой, но в своем роде – миниатюрная, беленькая, нежная – она вполне заслуживала таких слов.

Привлекательней же всего была в ней редкостная радость. Так и казалось, что она вот-вот взлетит. Глаза у нее сияли, ножки приплясывали, и ко всему этому она пела – не так громко, чтобы побеспокоить соседей, но вполне достаточно, чтобы молодой человек, появившийся рядом с нею, сурово ткнул ее в спину зонтиком.

– Уймись, юная Пру, – сказал он. – Нашла время!

Часы, как мы говорили, показывали девять двадцать, и тем не менее то был Фредерик, младший сын лорда Эмсворта. Да, он уже встал и вышел – все ради своей фирмы. Верный корму Доналдсона, он хотел потолковать о делах со своей тетей Дорой.

Конечно, победа над ней не так уж важна, флаг над Лонг-Айлендом не поднимут, но все же хозяйку двух спаниелей и одного сеттера со счета не спишешь. Прикинем так: двадцать галет в день на спаниеля, немного больше на сеттера – сколько же это в год? Мастер своего дела не упустит и такой малости.

Появление Фредди удивило его кузину не меньше, чем появление полковника удивило вчера лорда Эмсворта.

– Ой, Фредди! – воскликнула она. – Уже встал!

Слова эти явно уязвили мастера.

– Уже? То есть как – уже? Дома я выхожу в семь ноль-ноль, а в это время мы готовимся ко второму заседанию.

– Тебя туда пускают?

– Еще как!

– Ну, знаешь!.. Я думала, ты вроде рассыльного.

– Я? Вице-президент. А тетя дома?

– Да. Ей сейчас кто-то звонил из замка.

– Мне надо с ней поговорить. Насчет собак. На чем они у вас живут?

– На креслах.

Фредди пощелкал языком. Такие шутки занятны, но неуместны и мешают делу.

– Не дури. Чем вы их кормите?

– Чем-то таким. Мама скажет. Какой-то Питер…

Фредди вздрогнул, словно его укусили за ногу:

– Не собачий корм Питерсона?

– Он самый.

– О Господи! – вскричал Фредди, не помня себя. – Вы что тут, с ума сошли? Пятый случай за две недели. А еще говорят, англичане любят животных. Хотите, чтобы у собак был ревматизм, рахит, радикулит, гастрит и малокровие? Что ж, травите их кормом, в котором нет витаминов! Питерсон – нет, не могу! Доналдсон – вот кто им нужен. Корм Доналдсона во дворцах и в хижинах! Собака, которую им кормят, сильна, стройна, смела, благородна, уверенна. Спаниель превзойдет себя! Сеттер станет суперсеттером! Ясный взгляд, бодрый хвост, холодный нос – вот что такое корм Доналдсона! Содержит…

– Фредди!

– Да?

– Заткнись!

– Это я?

Пруденс Гарланд проявляла признаки нетерпения:

– Да, ты. Господи, прямо шквал какой-то! Тут поверишь в эти заседания. Наверное, ты там самый шустрый.

Фредди поправил галстук и заметил:

– С моим мнением считаются.

– Еще бы! А то и оглохнуть недолго.

– Я повысил голос?

– Да.

– Что ж, увлекаешься…

– Именно. Ты что, правда такой мастер?

– Ну, если шеф доверил мне Англию… Посуди сама.

– А ведь никогда ничего не делал!

– Да, опыта у меня не было. Но вдохновение…

Пруденс глотнула воздух:

– Что ж, ясно. Если ты преуспел – значит, всякий может.

– Я бы так не сказал.

– А я бы сказала. Какое счастье, что ты пришел! Теперь я смогу убедить Генри.

– Генри?

– Теперь он от меня не уйдет. Это же ясно. Самый обычный кретин…

– Прости, это кто?

– …женится и превращается в истинную акулу. Значит, главное – жениться.

Ту т Фредди был согласен:

– Да, ты права. Я обязан буквально всем моей же…

– Никто ничего не добьется, пока не женится.

– …не, лучшему другу и суро…

– Возьми Генриха VIII.

– …вейшему критику.

– Или Соломона. Так и Генри. Он говорит, он художник, не делец какой-нибудь. А я говорю, ты женись, там посмотрим. И приведу пример. «Ну а Фредди?» – скажу я. Ответить нечего.

– Кто этот Генри?

– Один мой знакомый. Крестный сын дяди Галли. – Пруденс огляделась, потом прибавила: – Вот он.

Нельзя сказать, что человек на фотографии был красив. Нос несколько расплылся, уши торчали, подбородок выдавался вперед. Словом, вполне могло оказаться, что снималась приветливая горилла. Да, приветливая; и на любительском снимке было видно, что глаза добрые, улыбка искренняя. Общий же вид подсказал бы писательнице Викторианской эпохи словосочетание «великолепное уродство»; и Фредди удивился, зачем такой человек снимается.

Чувство это, однако, сменилось неподдельным интересом. Поправив монокль, Фредди вгляделся в фотографию:

– А я его не встречал?

– Откуда мне знать?

– Встречал.

– Где же ты его видел?

– В Оксфорде.

– Он там не учился. Он художник.

– Я говорю не про университет, а про город. На окраине есть кабачок под названием «Шелковица». Я там часто бывал, а он – просто все время. Поговаривали, что он служит привидением.

– Нет. Он племянник владельца.

– Вон что? Тогда понятно. Я туда заходил три раза в день, не меньше, и мы немало общались. Его фамилия была Листер.

– Сейчас тоже.

– Генри Листер. Называли – Глист. Он художник, это ты права. Я еще удивлялся. С таким лицом…

– С каким?

– Ну, с таким.

– Ты на себя посмотри, – холодно сказала Пруденс. – Генри очень красивый. Странно, что ты с ним дружил.

– Ничего странного. Его все любили. Значит, он племянник владельца?

– Нет, он владелец. Дядя умер.

– Собаки есть?

– Откуда мне знать?

– Ты спроси. Есть – скажи мне. Да, так этот кабачок. За него много дадут. Права, движимость, недвижимость, погреб – сама понимаешь.

– В том-то и суть! – вскричала Пруденс. – Я не понимаю – я хочу, чтобы кабачок был наш. Расстояние от колледжей – точно такое, как надо, клиентура обеспечена. Сделаем корт, устроим бассейн, дадим рекламу в столичные газеты. Будут ездить, как в Бекингемшир. Конечно, нам нужны деньги.

Если дело не касалось корма, Фредди не очень быстро думал, но и более тупой человек удивился бы выбору местоимений:

– Кому это «нам»?

– Мне и Генри. Мы поженимся.

– Вот это да! Ты что, его любишь?

– Пламенно и безумно.

– А он?

– Еще безумней.

– Ну, знаешь! А что тетя Дора?

– Она об этом не слышала.

Фредди помрачнел. Он любил кузину и боялся за ее счастье.

– Услышит – не обрадуется.

– Да.

– Не хотел бы ее осуждать, но она снобиха номер один.

– Мама – ангел.

– Возможно, я этой стороны не видел. Но социальные различия ощущает очень остро. Племянник кабатчика… Может быть, этот дядя – аристократ-эксцентрик? А кто там папа?

– Спортивный репортер. Наш Галли с ним выпивал в одном кабачке.

– Все время у тебя кабачки! А мама?

– Гимнастка из мюзик-холла. Большой друг дяди Галли. Вообще-то она умерла, он ее раньше знал. Он говорит – вязала банты из кочерги.

Фредди вынул и протер монокль. Он был очень серьезен.

– Итак, – подытожил он, – у Глиста есть кабачок и сердце.

– Да.

– Конечно, для тебя это много. Сердце, думаешь ты, дороже короны. А тетя? Галли для нее не авторитет. Вряд ли ей все это понравится.

– Поэтому мы и женимся сегодня, сами.

– Что?!

– То, что ты слышал. Я все продумала. Мы должны поставить их перед… как это по-французски?

– Oh la la?

– Fait accompli[1]. Против него не поспоришь. Понимаешь, нам нужны деньги. Даст их дядя Кларенс.

– Ты думаешь?

– Ну, он же глава семьи. Это его долг. Так вот, ставим перед fait accompli, идем к дяде Кларенсу и говорим: «Я ваша племянница. Генри теперь тоже ваш племянник. Кровь не водица. Помогите нам с этим кабачком, что вам стоит? Дело верное». Права я?

Энтузиазм ее передался Фредди. В конце концов, и он женился тайно, а что вышло! Вспомнив день, когда они с Ниагарой стали мужем и женой, он совсем расчувствовался:

– Вообще-то права.

– Фредди, ты душечка! – вскричала Пруденс, сияя светлыми глазами. Теперь ей казалось, что она всегда любила принца кормоторговцев, и страшно было вспомнить, как в десять лет она сбила с него цилиндр уголком кирпича. – Спасибо! Ты сейчас занят?

– Да нет, не особенно. Должен зайти к ювелиру, а так – нет.

– Зачем тебе ювелир? Подарок для Ви?

– Я ей куплю кулончик, но вообще-то надо отдать в починку Ниагарино ожерелье. Неудобно получается – она мне его оставила, то-се, я не иду, она пишет, а сегодня пришла телеграмма. Почему ты спрашиваешь? Я тебе нужен?

– Скорее да. Генри непременно забудет привести свидетеля. А шофера такси не хотелось бы.

– Я тебя понимаю. Мы с Агги позвали именно шофера, и он нам все испортил. Шумный такой… Увязался в ресторан. А разве Галли не придет? Вроде бы он ваш покровитель.

– Что ты, дядя Галли к двенадцати не встанет. Я думаю, он лег часов в шесть. Ну Фредди, ну миленький!..

– Чего там, приду. Мы, Трипвуды, верны друзьям. Со мной будет такой Плимсол.

– Зачем?

– Надо. Я его везу в замок, он может сбежать. Это очень важно.

– Он что, особенный?

– Еще какой особенный! Он Типтон.

– Это что такое?

– Ты не слышала о магазинах Типтона? Сразу видно, в Америке не была. Они есть в любом городке. Продают все, включая наш корм. То есть я хотел бы, чтоб наш, у них всякий бывает. Если поставить коробки корма, который они продают за год, выйдет от Мэна до Флориды. Может, и дальше.

– А твой Плимсол – переодетый Типтон, да? Я ему скажу: «Привет, Плимсол!», а он сорвет баки и закричит: «Первое апреля! Я Типтон».

Фредди поставил ее на место.

– У Плимсола, названного Типтоном в честь дяди, – контрольный пакет акций, – сказал он. – Моя цель – чтобы они брали корм только у нас. Если это мне удастся, я смогу отпраздновать самую большую из моих побед.

– Твой тесть обрадуется. Он тебя назначит… что у вас выше вице-президента?

– Вообще-то, – признался честный Фредди, – с вице-президента у нас начинают. Я бы хотел стать помощником главного продавца… ну, чем-нибудь таким.

– Что ж, желаю удачи. А надежда есть?

– То есть, то нету. Понимаешь, Типпи недавно принял наследство, месяца два, и все не просохнет.

– Такой человек понравится дяде Галли. Родственная душа.

– Никак не поймаю нужной минуты. То он пера держать не может, то ему все противно, кроме питьевой соды. В Бландинге легче, то есть мне, ему труднее. Он там не достанет всего, что нужно.

– И никуда не денется, ты загонишь его в угол.

– Верно! Этого я не учел. Ну, козявка, мне пора. Где эта ваша свадьба?

– На Бромтон-роуд. За гостиницей «Парк-отель».

– Когда?

– Ровно в двенадцать.

– Так. Успею поработать с тетей Дорой и заглянуть к ювелиру. Потом звоню Типпи, договариваюсь – и к вам.

– Маме не проговорись.

– Дорогое дитя! О чем ты? Если я замкнул уста – они, это… замкнуты.

Минут через двадцать он вышел от леди Доры, серьезный и печальный. Работал он тщетно. Верный слову, уста он замкнул, и сейчас ему казалось, что он мог бы их вообще не отмыкать.

Тетя не отвергла его, но была рассеянна и неоднократно намекала, что лучше ей остаться одной. Она пообещала испытать образчик корма, и все же, выходя уже от ювелира, Фредди понимал тех, кто тщетно охмурял глухого аспида.

Однако он позвонил в пристанище богатых, отель «Баррибо», вызвал мистера Типтона и услышал хриплый голос:

– Алло!..

– Привет, Типпи. Это Фредди.

– А, Фредди… Привет. А я как раз ухожу.

– Куда это?

– К доктору.

– Худо тебе?

– Да нет, ничего. Даже очень хорошо, только сыпь какая-то. У тебя бывала сыпь на груди?

– Вроде нет.

– Была бы, ты бы знал. Такая розовая, похожа на летнюю зарю. А я корью не болел.

– Что ж это ты? Ладно, можешь прийти к двенадцати на Бромтон-роуд? В регистратуру. Один приятель женится.

– Бывают же идиоты! Ну, желаю удачи. Не обещаю – это нет, но желаю. Значит, Бромтон-роуд, регистратура, двенадцать часов.

– Там рядом гостиница. Можно поесть.

– Это хорошо.

– Вещи не забудь, я на машине. Поедем прямо в Бландинг. К обеду успеем.

– Бландинг… – сказал Плимсол. – Ах да, конечно! Я же знал, что должен тебе что-то сказать. Я не еду.

– Что?!

– Не еду. Зачем мне чистый воздух? Я и так бодрее некуда.

– Да, Типпи…

– Все, – твердо сказал миллионер. – А вот поесть – это я согласен. Ты удивишься, какой я бодрый. Алкоголь – лучшее лекарство, я всегда говорил. Мало пьют, потому и не знают. В двенадцать, ну, там. Прекрасно. Замечательно. Ура-ура. – И Плимсол повесил трубку.

Фредди подумал было, не вызвать ли его заново, но тут же решил, что надежней обрабатывать медленно, за столом. «Доналдсон Инкорпорейтед» хорошо тренирует своих сынов. Они могут споткнуться – но не упасть.

Что до Плимсола, он взял шляпу, пожонглировал зонтиком, вышел и вызвал лифт. Через несколько минут бывший король Руритании подсаживал его в такси.

– Харли-стрит, – сказал миллионер шоферу, – лошадей не жалейте.

Как известно, именно на Харли-стрит собираются в шайку врачи, а потому по всей улице проступила сыпь медных табличек. Только один квартал соединил Хартли Ремпинга, П.П. Борстала, Г.В. Чизрайта, сэра Аберкромби Фиг-Фига и Э. Джимсона Мергатройда. К Мергатройду Типтон и ехал.

Глава 3

1

Выбирать доктора наугад, по справочнику (Типтону понравилось его второе имя, потому что он когда-то был обручен с некоей Дорис Джимсон), выбирать наугад плохо тем, что, пока к нему не зайдешь, ничего о нем не знаешь, а когда зайдешь – уже не выйдешь. Поистине, ты прыгаешь во тьму.

Увидев Э. Джимсона Мергатройда, Типтон понял, что влип. Он надеялся на веселого, разбитного медика, который ткнет тебя в бок стетоскопом, сделает комплимент, расскажет анекдот, пропишет мазь и проводит с великой сердечностью, – нашел же угрюмого дядю с баками, который испарял йодоформ и с ранних лет ненавидел людей.

Ничуть не удивившись редкой в наше время бодрости, Э. Джимсон глухо и сухо предложил показать сыпь. Рассмотрев, он покачал головой и сказал, что она ему не нравится. Типтон ответил, что не нравится она и ему, так что, раз они согласны, они с ней что-нибудь сделают. Главное, пояснил он, – единодушие, истинная спайка. Есть такая песня, про добрую старую команду…

Тяжело вздохнув, Э. Дж. М. присобачил к его бицепсам резиновую ленту и стал ее стягивать, глядя при этом на какой-то аппарат. Сняв ее, он заметил, что не нравится ему и давление. Типтон осведомился, что' это, – он и не знал, что у него есть давление; а Э. Дж. М. сказал – да, есть, и очень высокое, после чего принялся стучать по спине. Задав несколько нескромных вопросов, он произнес приговор.

Сыпь как таковая, сказал он, это еще ничего. Сыпь как сыпь. Но вкупе со всем прочим она показывает, что у пациента застарелое алкогольное отравление. Слова о том, что в жизни он не чувствовал себя лучше, Э. Дж. М. парировал фразой: «Да, так оно и бывает». Затишье перед бурей, образно выразился он, подъем перед крахом.

Когда Типтон поинтересовался, что означает здесь «крах», Э. Дж. М. (первое имя Эдвард) сказал без обиняков, что, если пациент немедленно не уедет в тихое место, на воздух, у него начнутся галлюцинации.

– Галлюцинации?

– Да.

– Какие?

– Это сказать трудно. Одни видят одно, другие – другое. Ящериц, пауков… разные лица… К примеру, один весьма знатный пациент, тоже развлекавшийся в Лондоне, видел карлика с черной бородой.

Выходя от врача, Типтон уже не сиял, но бормотал: «Три гинеи… нет, три гинеи просадил! И на что?» Бормотал он горестно, ибо, несмотря на мотовство, был человеком бережливым. К довершению бед в такси он заметил, что оставил сигареты на ночном столике, и велел ехать в отель.

Врачу он не верил. Если бы тот попал на один из тех ранних часов, когда молодой миллионер сидел со льдом на лбу и пил соду, ему бы удалось внушить свои дикие замыслы. За эти два месяца были минуты, когда Типтон Плимсол пошел бы в монастырь; но сейчас, в солнечное утро… Чушь какая-то. Надо его проучить, чтобы зря не трепался.

Как это сделать, он знал. Идем прямо в бар, выпиваем, возвращаемся к нему и говорим: «Вот что, любезный Мергатройд! Я насосался, как пылесос, – а поглядите! Где лица? А? Что скажете? Заливайте другим, мой милый».

Сказано – сделано. Бодро напевая, Типтон уселся у стойки и посоветовал бармену всерьез взяться за дело.

В эту самую минуту молодой человек, глядевший в бар с улицы, кинулся во вращающуюся дверь. Он был похож на приятную гориллу, но очень взволнован. Звали его Генри Галахад Листер. В ресторан он пришел, чтобы заказать свадебный завтрак.

2

Когда высокий и обстоятельный мужчина пылко влюбляется в маленькую, но удалую девушку, он нередко чувствует, что душу его размешивают багром. С тех самых пор как в его жизнь ворвалась юная Пруденс, Генри Листер ощущал именно это, или, если хотите, находился в вихре бури.

Повторим, он был обстоятелен. Любовь у таких людей течет разумно и медленно, от пристойнейшего знакомства к пышной свадьбе. Если кто-то создан для свадебной фотографии, то это Генри Галахад.

И что же? После месяца тайных встреч и пылких писем он украдкой идет в регистратуру.

Конечно, все это пустяки. Пожелай Пруденс голливудской свадьбы с оркестрами и киносъемкой, он бы сжал зубы и согласился. Главное, самая суть – что она будет его женой, остальное – частности; и все же иногда он падал духом. К примеру, ему не очень нравился этот ресторан.

Отель «Баррибо», обиталище миллионеров и магарадж, гордится тем, что лучше всех отелей поставит на место неподходящего клиента, так как обслуживающий персонал подбирают по одному признаку: умеешь ли ты скривить губы и правильно приподнять бровь.

Прекрасно понимая, что его одежда больше подходит для артистического кафе, Генри совершенно пал духом после разговора с метрдотелем. Этому вседержителю явно не нравился его галстук, и он не совсем понимал, как можно ходить в таких мешковатых штанах. Чувствуя себя чем-то вроде бродяги-мотоциклиста, несчастный Листер пошел к дверям, где поджидал, по всей видимости, бывший король Руритании, еще при входе обдавший его презрением. Чтобы пройти мимо него, надо было выпить. И Генри свернул к двери, ведущей в бар.

Заботливый архитектор сделал верхнюю часть этой двери стеклянной, чтобы посетитель мог проверить, нет ли там его кредиторов. Прижавшись к стеклу носом, Генри Листер увидел изящного молодого человека и растерялся, ибо не был уверен, что вынесет сейчас изящных молодых людей.

Но выпить хотелось, и он заглянул снова. Изящный человек был явно из тех, кто кинет взгляд на брюки и отвернется с сардоническим смешком. На третий раз впечатление это усилилось, тем более – на четвертый.

Типтон Плимсол заметил его со второго раза. За стойкой есть зеркало, в нем отражается дверь. И вот в этом зеркале между бутылками замелькало какое-то лицо.

Поначалу миллионер отнесся к нему легко.

– Никак не решится, – заметил он бармену.

– Сэр? – отозвался бармен.

Типтон ему объяснил, что нечто вроде гориллы смотрит в дверь и скрывается, но бармен сказал, что ничего такого не видел. Типтон задумался; ему показалось, что горилла очень пристально на него смотрит. Однако страху он не поддался.

– Да вон же! – сказал он, когда Генри заглянул в четвертый раз.

– Где? – поднял голову бармен.

– Исчез, – отвечал Типтон.

– Вот как? – вежливо заметил бармен. – Погода хорошая, сэр.

Типтон думал дольше. Легкий трепет сменялся страхом. Чтобы стряхнуть его, он взял и открыл дверь.

За время, истекшее между этим поступком и четвертым появлением Генри, в игру вступил новый фактор: фамильная гордость Листеров. Генри Галахад устыдился самого себя. Победитель прошлогоднего матча боксеров-любителей испугался дылды в ливрее? Нет! Он кинулся во вращающуюся дверь головой вперед и был вознагражден – руританский король помогал выйти из такси герцогу или маркизу, а его не заметил. Чувствуя примерно то же, что отроки после печи, Генри Листер побежал к регистратуре.

Так и получилось, что Типтон увидел лишь пустоту. И ледяная рука сжала его сердце.

Вернувшись к стойке, он увидел и полный бокал, но не взял его. Новые чувства к Э. Дж. Мергатройду поднимались в нем. Да, противный голос. Да, баки. Но этот медицинский Иеремия знает, что говорит.

3

Генри двигался к Бромтон-роуд. Короткий подъем прошел, ему снова хотелось выпить, он снова был тем взволнованным желе, каким стал, когда понял, что сегодня его свадьба. Как олень на источники вод, стремился он к выпивке.

Приближаясь к «Парк-отелю», он догадался, что здесь последний его шанс. Отойдешь хоть на шаг к западу – и ты в пустыне.

Он вошел и сел к стойке. Через пять минут Типтон Плимсол, завидев тот же отель, постучался к шоферу.

– Эй! – сказал он, а шофер откликнулся:

– Да!

– Стоп машина, – сказал Типтон. – Я выхожу.

Хорошему такси от «Баррибо» до «Парк-отеля» – это минут десять, а Типтон взял очень хорошее. За десять минут сильный человек вполне придет в себя. Стоя у входа, Типтон краснел при мысли о своих страхах. Подумать только, оставил коктейль из-за каких-то лиц!

Над стойкой в «Парк-отеле» тоже висит зеркало. Заглянув в него, чтобы поправить галстук, миллионер застыл, потом попятился. Там было лицо, то самое, приятной гориллы.

4

Сказать, что сердце остановилось, нам не позволит наука. Сердце не останавливается. Что бы ты ни чувствовал, ему приходится работать. Типтон бы этому не поверил, но у него сердце билось.

Вот глаза – те вылезли как у несчастной улитки; и снова он подумал, что Э. Дж. Мергатройд, быть может, плохой приятель, но первоклассный пророк. За тридцать секунд Типтон обрел те чувства, какие испытывает дикарь к своему знахарю.

Тем более странно, что еще минуты через две он их начисто утратил. Причина в том, что, закрыв глаза, он их и открыл, сосчитав до ста, – но ничего не увидел. Абсолютно ничего.

Он все понял. Тот случай потряс его, и он сам себя загипнотизировал; дух взвился вверх. От нескольких центов он вернулся к миллиону долларов, а потому ворвался в бар и заново начал переговоры с барменом.

За вторым коктейлем он поведал, что идет к регистратуре, и бармен ему подсказал, что она в переулке. «Да?» – заметил Типтон, и бармен, с помощью двух коктейлей и бутылки шерри, показал ему, как идти. Типтон бодро поблагодарил, взял бутылку и, балансируя ею, вышел на улицу.

Примерно тогда же Генри, не усидевший в баре и нервно прохаживающийся по улице, взглянул на часы и решил, что пора идти в регистратуру. Если их нет, подождет в приемной. Разве можно, чтобы Пруденс его не застала! И он пошел к востоку.

Типтон, который шел к западу, увидел его с налета, и сердце, танцевавшее веселый танец, снова повело себя так, словно оно не работает.

Пойдя по испытанному пути, он закрыл глаза. Все повторилось. Когда он их открыл, ничего не было.

На сей раз это его не успокоило. Он понял: это лицо – какая-то горошина под наперстком. То оно есть, то его нет. Хорошо, оно исчезло, но кто их знает, эти лица! Выглянет откуда-нибудь. Словом, лицо его доконало.

Он обиделся. Вот знатному пациенту мерещился карлик с бородой. Чем он хуже? Карлик вроде кота – он маленький. А такая морда…

С горя Типтон решил пойти в парк посмотреть на уток. Эти милые птицы нередко утешали его в беде, успокаивали, ободряли. Есть что-то такое в утке. Что бы с нами ни творилось, она сама по себе – живет, и все.

Поглядев на табунок, подплывший к берегу, он вернулся, отыскал нужный переулок, а там и контору, и вошел в приемную, где сидел один человек, напряженный, как все в день свадьбы. Сидел он к Типтону спиной, и тому захотелось тронуть его за плечо, еще погибнет.

Когда он приблизился к нему, человек обернулся.

Пришел в себя он на улице. Его окликнул знакомый голос. Туман рассеялся, он увидел Фредди, сурово глядевшего на него.

– Это ты – здоров? – спрашивал Фредди. – Да я тебя таким не видел! Когда ты швырял яйца в люстру, и то было получше. С ума ты сошел, Типпи? Едем в Бландинг.

Типтон погладил его рукав дрожащими пальцами.

– Хорошо, – выговорил он, – едем. И вот что, старик, ты там следи, чтобы мне не попадались… напитки. Нет, я не вру. Я прозрел. – Ту т он вздрогнул, припомнив, что же именно он видел. – А теперь, ты уж прости, пойду погляжу на уток.

– Зачем тебе утки?

– Бывает, старик, – серьезно сказал Типтон. – Утки, кто ж еще… А поем я у себя в отеле, молока выпью. Заезжай за мной по дороге. – И Типтон удалился, глядя в землю.

Фредди удивленно посмотрел ему вслед и отправился в контору, где поджидал Генри Листер, глядя в пустоту.

5

Летописец не станет вдаваться в самое начало встречи Фредерика Трипвуда и Генри Листера. Достаточно сказать, что они обрели друг друга и стали связывать оборванные концы. Разговоры после разлуки всем хороши, но в них слишком много всяких «Как там этот?» и «Ну, знаешь, вон тот…».

Поэтому мы прямо перейдем к мгновению, когда Листер, менее обеспокоенный уделом былых друзей, взглянул на часы и удивился, что никого еще нет.

Посмотрев на часы снова, Фредди увидел, что уже половина первого, и признал, что все это странно. Невеста, как тяжеловес, защищающий свой титул, естественно, хочет, чтобы жених явился на ринг первым, но не настолько же!

Генри, чьи нервы просто торчали сквозь кожу, заворачиваясь и даже завязываясь узелками, раз-другой глотнул воздуху и выразил свои чувства так:

– О черт, неужели передумала?

– Ну, Глист, ну что ты!

– Очень может быть.

– Не может. Я ее утром видел, она собиралась прийти.

– Когда это?

– Так в полдесятого.

– Три часа назад. Могла сто раз передумать. Я никогда не понимал, что она во мне нашла.

– Ну, Глист! Ты такой… чистый. Я тебя очень уважаю.

– Ладно, чистый. А морда? Ты посмотри.

– Я смотрю. Хорошая, открытая морда. Предположим, красоты в ней нет – но что такое красота? Рифма к суете, ты уж мне поверь. Какая-то белесая пигалица отхватила такого парня!

– Пигалица?!

– По меньшей мере.

– Ну уж, прости!

Фредди подумал, что он неудачно выбрал слова утешения, и стал сосать набалдашник зонтика, тогда как Листер, вскочив со стула, словно с раскаленной плиты, принялся бегать по комнате.

– Вот что, Глист, – сказал наконец Фредди, – а не мог ей кто-нибудь настучать?

– Ты что имеешь в виду?

– Знаешь, девушки часто говорят про женихов. Какой-то осел насплетничал Агги, что я был помолвлен с Ви. Агги ангел, но все-таки, все-таки… Даже с этим кулоном и то страшновато. Вот и Пру могли рассказать про твою частную жизнь.

– Частную?

– Ну, сам знаешь. Художник, он вообще… Попойки в мастерской и все такое прочее.

– Чушь какая! Моя жизнь… это…

– Чиста?

– Вот именно.

Фредди пососал набалдашник.

– Что ж, – сказал он, – гипотеза не оправдалась. Готовься к худшему, Глист. Видимо, она не придет.

– О Господи!

– Давай подумаем, – предложил Фредди и снова принялся за зонтик. – Ясно, – сказал он через несколько секунд. – Иду к ним, смотрю. А ты меня ждешь в ресторане.

Генри побледнел:

– В том?

– Да. Я там встречаюсь с одним типом. Везу его в Бландинг. Надо посмотреть, в какой он форме. Что-то он мне не понравился. Молока, говорит, выпью. Не исключено, что это маска. Ты подождешь в вестибюле.

– Только не в вестибюле, – сказал Генри, именно там встретивший мальчика в пуговицах (возможно – из королевского рода), который окинул его тем самым взглядом. – Лучше на улице.

Конечно, на улице будет смотреть бывший король Руритании, но что поделаешь…

Нервное напряжение действует по-разному. Генри, всегда ходившего пешком, оно побудило взять такси, тогда как Типтон, вечно ездивший на машине, решил пройтись. Поэтому они встретились.

Генри был в беспамятстве и Типтона не заметил. Типтон заметил его и кинулся в отель. Бывший владетель Руритании, почтительно притрагиваясь к фуражке, подумал, что он напоминает не совсем готовое бланманже.

6

Когда два человека отделены от прочих в замкнутом пространстве, обычно случается так, что социальные перегородки рушатся и люди эти начинают сближаться. Бывший король Руритании жил в блеске и величии, но иногда ему бывало одиноко, и предрассудки его смягчались.

Поэтому довольно скоро он забыл о мешковатости Листеровых брюк и снисходительно заметил, что погода – хорошая. Листер, чья потребность в симпатии неуклонно росла, ответил на это, что погода погодой, а вообще-то день мог быть и лучше.

Он спросил короля, женат ли тот, и король кивнул. Тогда он сообщил, что и сам был бы женат, если б невеста не исчезла, и король заметил, что такая удача выпадает раз в сто лет. Тут Листер спросил, что бы могло задержать его суженую, и король предположил, что ее переехала машина, когда остановилось такси, а из него вышел Фредди.

Глядя печально и серьезно, Фредди взял Листера под руку и отвел в сторону. Король же, удивившись, что его новый друг водится с такими элегантными лицами, крутанул ус и застыл.

– Ты ее видел? – спросил тем временем Листер.

– Нет, – отвечал Фредди. – И вот почему: ее не было дома.

– Где же она была?

– Ехала к Паддингтонскому вокзалу.

– Что ей там нужно?

– Ничего. Ее увезли в наручниках под стражей (это дворецкий) и посадили на поезд двенадцать сорок две в Маркет-Бландинг. В общем, Глист, наделал ты дел. Умный человек не звонил бы ей домой и не называл ее кроликом, а если называл, сперва бы проверил, она это или ее мамаша.

– Ой!

– Естественно, тетя Дора всполошилась. На допросе Пруденс была уклончива, и тетя обратилась к другой тете, Гермионе, которая еще страшней. Гермиона сейчас в Бландинге. Утром она позвонила и велела подождать, пока юная Пру выйдет с собаками. Кстати, у этих собак скоро будет рахит…

Генри стал похож на гориллу пылкого и нетерпеливого нрава, у которой смотритель отнимает банан.

– Да-да, – миролюбиво сказал Фредди. – Я тебя понимаю. Тебе нужны факты. Ну вот, тетя Гермиона велела тете Доре подождать, пока Пру выйдет, и поискать у нее в комнате, нет ли компрометирующих документов. Они были, целая куча – пятьдесят твоих писем, одно другого лучше, перевязанные розовой ленточкой. По возвращении под пыткой Пру во всем призналась, среди прочего в том, что ты не богат и не знатен. Через десять минут паковали вещи. Тетя надзирала. Пру плакала.

Генри взлохматил волосы. Для художника они были не очень длинны, но человек с отчаяния взлохматит что угодно.

– Плакала? Это палач какой-то!

– У тети Доры трудный характер, – согласился Фредди, – но ты бы видел тетю Констанс или тетю Гермиону! В общем, Пру едет в Бландинг. Надо заметить, младшее поколение моей семьи высылают в Бландинг, как только оно влюбится. Наш чертов остров. Ну прямо вчера я утешал мою кузину Гертруду! Она влюбилась в священника. Да и меня бы сослали тогда с Агги, но я уже был там. В общем, юная Пруденс в неволе. Конечно, ты думаешь, что делать.

– Думаю, – ответил Генри, с надеждой глядя на друга; но тот покачал головой.

– Не смотри ты на меня, Глист, как мой тесть на заседании, – попросил он. – Он стучит по столу и кричит: «Быстро, быстро, жду предложений!» А у меня их нет. Я тебе лучше скажу, что я сделал. Я вспомнил, что ты крестный сын дяди Галли, и позвонил ему, он сейчас приедет. Если кто-нибудь и может что-нибудь придумать, то это он. Очень умный и хитрый. Да вот он! – воскликнул Фредди, когда, скрипнув тормозами, рядом остановилось такси. – Ватсон, это наш клиент.

Король Руритании помог выйти легкому, юркому, блистательному человеку, и тот беспечно двинулся к ним – не поправив лихо съехавшей шляпы, сверкая моноклем.

– Ну, Генри, – сказал он, – рассказывай. Фредди говорит, ты попал в беду.

И он сердечно обнял крестника, удивляя бывшего короля, у которого покосилась вся система ценностей. Хотя сам он снизошел до беседы с Листером, он полагал, как и прежде, что тот из низов общества, если вообще не художник. И что же? Его обнимает, ему улыбается сам Галли Трипвуд, светило театров и скачек, краса ресторанов, легенда. Этого король понять не мог и утратил веру в себя.

Во всем роде Эмсвортов прославился только Галахад Трипвуд. Да, его старший брат получил приз за тыкву, а за свинью – даже три раза, но мы не можем сказать, что он занял высокое место в общественной жизни. А вот Галли занял. Букмекеры, шулеры, разносчики на скачках задумались бы, если бы вы упомянули Эйнштейна, но кто такой Галли Трипвуд, они знали.

На пятьдесят седьмом году он сохранил, как ни странно, редкостное здоровье. Казалось бы, он не имел на него права; но даже Э. Джимсон Мергатройд признал бы, что он крепок. Когда современники его сдались и уехали на курорты лелеять подагру, он смело шел вперед и вверх по ступеням напитков. Галли открыл тайну вечной молодости – пей и никогда не ложись раньше четырех. Взор его был ясен, сердце на месте, и все любили его, кроме сестер.

Он вошел в вертящуюся дверь (король прикладывал руку к фуражке раз сорок, как заводной), прямо направился к столику и рассадил свое малое стадо. Улыбки сменились серьезностью. Фредди сообщил по телефону не все, но вполне достаточно. Генри он любил и хорошо помнил, как совсем недавно, когда тому было лет десять, подбивал его на интереснейшие дела.

– Ну, – сказал он, – так что там такое?

Как мы видели, Фредди рассказывал об этом Листеру с исключительной ясностью. Точно так же рассказал он и дяде. Тот глубокомысленно кивал, а выслушав все, заметил, что это «хорошенький компот». Племянник и крестник с ним согласились.

– Отослали в Бландинг, – сказал Галли, медленно полируя монокль. – Давно это повелось… Когда вас обоих еще не было, отослали меня, чтобы я не женился на одной девушке из мюзик-холла, Долли Хендерсон. – Он вздрогнул. – Что же, все ясно. Разве мы оставим несчастную жертву среди диких теток? Генри едет в Бландинг.

При всем уважении к дяде племянник покачал головой.

– Его выгонят! – сказал он. – Войти не успеет…

– Разве я говорил, что он войдет? – удивился Галли. – Да, я допустил неточность – не в Бландинг, а в Маркет-Бландинг. Поселишься в «Гербе Эмсвортов». Тебе понравится, там очень хорошее пиво. Интересно, у них тот же слуга, что прошлым летом? Приятный человек. Большой мой друг. Если тот, кланяйся ему от меня.

– Все равно не понял, – вмешался Фредди. – Что Глисту делать в «Гербе»?

– Жить. Надо же ему где-то спать, как ты думаешь? Днем он будет в замке рисовать свинью.

– Рисовать?..

– Точнее, писать. Твоя тетя Дора сообщила мне вчера, что твой отец просил найти портретиста для своей свиньи Императрицы.

– Вот это да! – вскричал Генри.

– Возможно, – ответил Галли. – Так вот, Дора, как все мои сестры на ее месте, его высмеяла, посоветовала не дурить и не сделала ничего. Значит, художника нет. Ты им и будешь. Как тебе это?

Генри восторженно ухал.

– Я говорил, он умнее всех, – напомнил Фредди.

– Надеюсь, – продолжил Галли, – Кларенс примет моего ставленника.

Фредди отмел все сомнения.

– Ты не беспокойся, – сказал он. – Пошли ему телеграмму, а остальным займусь я. Распишу ему Глиста, это я умею. Я таких американцев уламывал, а тут – отец! Глист, ты умеешь писать свиней? Ну, тогда садись на следующий поезд и жди в «Гербе» новостей. Бери кисти, краски, холсты всякие, что там у вас… Только вот что, я бы рад за тобой присматривать, но не могу – сразу поеду по делам. Завтра надо побывать в Чешире…

– Ничего, – отвечал Генри, – я справлюсь.

Такая беспечность Фредди не понравилась.

– Да? – не без строгости спросил он. – Ловушек много.

Галахад кивнул:

– Согласен. Скажем, как тебя называть?

– Вот именно. Из Пру сразу вытянули, что ее соблазнитель – Генри Листер, лучше назовись Мессмером Бримуорти.

– Не могу, – возразил Генри. – Таких имен нет.

– Есть. Это еще один наш вице-президент.

– Мессмер… Очень хорошо, – сказал Галахад. – Теперь – грим.

– Грим?

– Конечно. Мой старый друг Рожа Биффен одно время без него не выходил. Боялся букмекеров.

– Нужно, Глист, нужно, – поддержал Фредди.

– Да зачем? Никто меня не знает.

– Тетя Дора могла найти твое фото и послать туда.

– У Пру только одно, она его носит с собой.

– А если тетя Гермиона ее обыскала?

– Рекомендую бороду, – сказал Галли. – Могу одолжить, она сейчас у Рожи Биффена, но я заберу.

– Не надо мне никаких бород!

– Подумай. Она светло-горчичная, очень тебе к лицу. Рожа в ней был похож на ассирийского монарха, у которого выгорели волосы.

– Нет!

– Это твое последнее слово?

– Да. Спасибо вам большое, но я…

– Не за что, не за что. В конце концов, ты мне крестник. Что ж, не любишь бород – дело твое. Но ты рискуешь. Не вини меня, если моя сестра Гермиона будет гоняться за тобой с зонтиком. Что поделаешь, у всякого свои вкусы. Значит, бороду отменяем. Остальное идет?

– Конечно.

– Хорошо. Ну, мне пора. Должен встретиться с одним человеком в «Свинье и свистке», на Руперт-стрит.

– А я, – прибавил Фредди, – пойду к тому типу. Дай Бог, чтобы он не насосался!

Беспокоился он зря. Типтон Плимсол в своем номере подкреплял силы сухарем и принялся за молоко, как и думал. Пока он его пил, он оглядывался и, успокоившись, снова припадал к животворящей струе.

Глава 4

1

Скорый поезд идет до Маркет-Бландинга примерно три часа сорок минут. Пруденс Гарланд, которую дворецкий сунул в вагон в двенадцать сорок две, достигла места назначения чуть раньше пяти, когда самое время выпить чаю и как следует выплакаться.

Невеста, оторванная от жениха в самый день свадьбы, редко бывает веселой; не была и Пруденс. Типтон Плимсол, наверное, удивился бы, как можно страдать, что ты не выйдешь замуж за такую образину, но Пруденс страдала.

Поэтому мы не удивимся, что тому же Типтону Плимсолу родовое гнездо Эмсвортов показалось печальным. Приехал он на час позже, с Фредди, и, хотя Пруденс в те минуты не было, ощутил атмосферу беды, словно запах вареной капусты. Он не читал Эдгара По, не слышал о доме Эшеров, но более начитанный человек подумал бы, что попал туда.

Особенно печален был лорд Эмсворт. По доброте своей он всегда мучился, когда одну из его многочисленных племянниц ссылали в его замок за неразумную любовь. К тому же из некоторых слов Пруденс он вывел, что она собирается заняться добрыми делами.

Он знал, что это такое. Его племянница Гертруда рьяно убирала его кабинет, и не было оснований полагать, что Пруденс ее не превзойдет. За чаем и пончиками она говорила, что займется катехизацией, но что-то подсказывало лорду Эмсворту, что это только разгон.

Прибавим обычное воздействие младшего сына, и мы поймем, почему чувствительный пэр сидел в углу, обхватив голову руками, дрожал и в разговоре не участвовал. Мы не говорим, что хозяин так и должен делать. Мы ничего не говорим, просто понимаем.

Мрачность полковника и его супруги была лишь отчасти вызвана племянницей. Случилась и другая беда. В такой важный день, когда надо быть в блистательной форме, Веронику укусил комар, и куда – в кончик носа! Сверкающая красота поблекла на 60, а то и на 70 процентов!

Самая лучшая мазь делала, что могла, но родители, как и хозяин, были не очень веселы, и Типтон уже подумывал, стоит ли избавляться от призрачных горилл такой ценой. Когда раздался обеденный гонг, он почувствовал себя примерно как гарнизон в осажденном замке, услышавший дальний звук волынок. Хоть полчаса, хоть переодеваясь, он побудет один!

Было это в половине восьмого. Без пяти восемь он побрел вниз. Без трех минут восемь все изменилось. Зазвучала мягкая музыка, воздух засветился, и при этом запахло фиалками.

– Моя дочь Вероника, – произнес некий голос.

Типтон Плимсол покачнулся, а глаза за очками вылезли из орбит.

Мы ничего не знаем о местном аптекаре. Может быть, он добр к животным и все его почитают. Может быть, он плохой человек. У нас нет сведений. А вот о его мази мы скажем твердо: она исключительно хороша.

Когда Вероника Уэдж смотрела на Типтона Плимсола, словно корова – на кормовую свеклу, никто бы не догадался, что несколько часов назад носик ее походил на небольшой шар. Волшебная мазь вернула ему совершенство. Воздадим же ей должное.

– Моя племянница Пруденс, – продолжал голос из тумана под аккомпанемент арф, цитр и лютней.

Типтону было не до племянниц. Едва заметив что-то мелкое и не очень радостное, он вернулся к созерцанию Вероники. Чем больше он смотрел, тем больше понимал, что создана она по его заявкам. Его настигла любовь, и в первый раз. То, что он принимал за нее с Дорис Джимсон и еще с полдюжиной девиц, было бледным подобием, вроде тех поддельных мазей, против которых предостерегают в особой записке.

2

Обед в английских усадьбах бывает долгим и скучным. Если у наших правящих классов есть изъяны, то мы заметим, что эти классы склонны молча жевать пищу, ничем не способствуя пиршеству духа и цветению душ. Но в этот вечер в этом замке царило неподдельное веселье.

Полковник и его супруга заметили, как подействовали чары их дочери на богатого гостя; заметила и дочь. Пруденс узнала от Фредди о планах ее избранника. Фредди, возобновив давнюю дружбу с Вероникой, легко и блестяще беседовал с ней о собачьем корме. Лорд Эмсворт, узнав от Пруденс, что она передумала, делами заниматься не будет, наслаждался тем тихим счастьем, которого достоин такой прекрасный человек. Если он и не участвовал в разговоре, то лишь потому, что украдкой принес свою книгу и читал под скатертью.

Но веселее всех был Типтон Плимсол. Даже вынужденная трезвость и соседство хозяйки не угашали его духа. Время от времени он бросал взгляд на Веронику и черпал новое вдохновение.

Именно он подавал самые блестящие реплики. Именно он рассказывал смешные случаи. Именно он, между супом и рыбой, развлекал общество, балансируя вилкой и бокалом. Словом, он был воплощенным весельем.

Был – но не остался. Когда дело пошло к жаркому, фигуры на гобеленах заметили что-то неладное. Почетный гость отказался от очередного блюда в манере, которую мы вправе назвать байроновской. Да, что-то случилось с Типтоном Плимсолом.

Случилось то, что он взглянул на Веронику и увидел, как она хлопнула Фредди по руке, присовокупив: «Не глупи ты!»

– Нет, спасибо, – холодно сказал он лакею, пытавшемуся заинтересовать его куриной печенкой.

Он не знал, что Фредди, доверительно рассказав о корме Доналдсона, прибавил, что его могут есть и люди, а Вероника, как и следовало ожидать от девушки ее умственных способностей, игриво хлопнула его по руке.

Он этого не знал и умолк, повергнув в печаль леди Гермиону. Заметив все, она решила поговорить с Фредди, как только кончится обед. Решила она поговорить и с дочерью.

Последнее из этих решений ей удалось выполнить, когда женщины ушли в гостиную, и так хорошо, что Типтон Плимсол, встав из-за стола, увидел Веронику в какой-то мохнатой накидке на божественных плечах.

– Мам-ми говорит, не хотите ли вы посмотреть сад при лунном свете? – сказала она в своей манере.

Мягкая музыка послышалась снова, и снова запахло фиалками, мало того – розами. Что до тумана, Типтон вообще едва видел.

– Хочу ли я! – в экстазе прохрипел он.

– Хотите?

– Да!

– Холодно, – заметил Фредди. – Черта с два я пошел бы в сад. Сидите тут, я вам советую. Не перекинемся в трик трак, Ви?

Порода – это порода. Быть может, леди Гермиона Уэдж и походила на кухарку, но в жилах ее текла голубая кровь бесчисленных графов. Подавив желание ударить племянника по голове тупым, но тяжелым предметом, она сказала:

– Ничуть не холодно. Прелестный летний ветер. Вам даже шляпа не понадобится, мистер Плимсол.

– Какая шляпа! – воскликнул Плимсол. – Пошли.

Когда он через французское окно вышел в сад со своей ослепительной спутницей, леди Гермиона сказала:

– Фредди!

Вид у нее был такой, словно она засучила рукава и поплевала на руки.

Примерно в те же минуты Генри Листер, отдыхавший после обеда, сидел в саду, смотрел на луну и думал о Пруденс.

Только что ему пришло в голову, что в такой вечер нетрудно и пройти две мили, чтобы посмотреть на ее окно.

3

Летописец снова растерян – описать первую прогулку Типтона Плимсола с Вероникой Уэдж не легче, чем передать встречу Фредди Трипвуда с Генри Листером. Конечно, он мог бы воспроизвести все фразы, но не уверен, заинтересует ли, а главное – возвысит ли это тех, для кого он пишет. Мудрее, думает он, сделать краткий очерк.

Типтон начал неплохо, заметив, что сады при луне красивы, а Вероника ответила «да». Он прибавил, что без луны они хуже, и она это подтвердила. До сей поры обмен репликами не посрамил бы салона мадам Рекамье; но тут вдохновение иссякло, и наступила тишина.

Дело в том, что Типтон Плимсол, способный развлечь целый стол своих гостей мужского пола, молодого возраста и невысокого умственного уровня, немедленно терял прыть, оказавшись наедине с девушкой. Естественно, с этой девушкой он совсем притих. Великая любовь, ослепительная красота и ячменная вода за обедом сделали свое дело.

Немного погодя Вероника сказала, что утром ее укусил комар. Потрясенный Типтон ответил, что всегда не любил этих мошек. Вероника тоже их не любила, но полагала, что они лучше мышек, хотя и значительно хуже кошек.

И с тем и с другим Типтон пылко согласился.

После этого беседа потекла легко, и текла, пока Вероника не сказала, что пора возвращаться. Типтон ответил на это: «Ах ты!..» Вероника откликнулась: «Нет, правда», Типтон: «Ну что ж». Сердце у него плясало и прыгало. Теперь он точно знал, что они созданы друг для друга. Он поражался, что они согласны во всем, включая кошек. Да, Вероника хлопнула Фредди по руке, но, по-видимому, невольно.

Весь вечер, до самой ночи, он ощущал то, что бывало только в начале второй бутылки. Он был так счастлив и спокоен, что в десять тридцать твердо взял с подноса ячменную воду, удивляясь, почему полковник и Фредди предпочитают виски.

В одиннадцать леди Гермиона возглавила исход, в одиннадцать десять он был в своей комнате, на втором этаже, и смотрел на луну в том странном волнении, которое охватывает, когда впервые встретишь родственную душу противоположного пола.

Поистине глупо было бы спать. Он спустился вниз и вышел на террасу.

Кто-то сказал рядом: «Ой Господи», – и он увидел лорда Эмсворта.

В минуты волнения пенсне девятого графа слетало и ловко плясало на шнурочке. Было так и теперь, когда лорд Эмсворт заметил, что из стеклянной двери выходит человек. Подумав, он понял, что воры лезут в дом, а не из дома, успокоился и пенсне изловил.

Поэтому он увидел, что это никакой не вор, а просто его гость то ли Попкинс, то ли Перкинс, то ли Уилбрахам.

– А, это вы! – удачно воскликнул он.

Владелец Бландингского замка не очень любил беседовать с молодыми людьми. Он их избегал. Но сейчас он сочился, истекал, сиял благоволением, и не только из-за Пруденс. Из разговора за портвейном он вывел, что сын его Фредерик не приклеится к замку, как моллюск к скале, а будет все время ездить по этим своим делам. Шропшир и соседние графства кишат собаковладельцами, и вице-президент решил их объехать, иногда оставаясь на ночь, иногда – на несколько дней.

Какой отец не обрадуется такой вести! И лорд Эмсворт был исключительно сердечен.

– Вышли погулять, мистер Эхм? – осведомился он.

Типтон сказал «Да» и прибавил, что ночь лучше некуда.

– Красивая, – объяснил хозяин и, ясности ради, повторил это слово еще четыре раза. – Луна вот, – заключил он, показывая на луну.

Типтон с этим согласился.

– Светит, – сказал лорд Эмсворт.

– Еще как, – поддержал его Типтон.

– Да, да, да, да, – ответил граф, – именно как. Кстати, мистер Э… м-м, вы интересуетесь свиньями?

– Плимсол, – неуместно подсказал гость.

– Нет, не плимсом, – поправил его хозяин. – Свиньями.

Плимсол пояснил, что это его фамилия.

– А, вон как? – откликнулся граф, мучительно что-то вспоминая. – Да, так я иду к свинье. Ее фамилия Плимсол.

Типтон удивился такому совпадению.

– Я хотел сказать – Императрица. Она три раза получала медаль на сельскохозяйственной выставке.

– Ну!

– Подряд.

– Ну-уу!

– Ни одна свинья…

– О!

– Да, поразительно.

– Наверное, очень толстая.

– Толще некуда.

– Как же иначе! – не без раздражения откликнулся Типтон. В конце концов, он собирался думать о Веронике, а не о свиньях. – Не хочу вас задерживать. Вы спешите к своей свинье.

– Я и вас возьму, – сказал лорд Эмсворт. – Вот сюда, по тропинке.

Типтон смирился. Он не знал, как стряхивать с себя пэров, а учиться сейчас не мог.

Как обычно в эти часы, Императрица ушла в свой домик, и лорду Эмсворту пришлось рассказать о ее красоте. Правда, он обещал сводить к ней гостя наутро.

– Или днем, а то утром я занят с художником, – поведал он. – Я давно хочу заказать ее портрет. Написал сестре, попросил найти портретиста, она очень грубо ответила. Это Дора. Гермиона тоже против. Вы с ней рядом сидели. А рядом с Фредди была ее дочь Вероника.

Типтон оживился.

– Она очень красивая, – сказал он, намереваясь завести интереснейшую беседу.

– Кто? – удивился граф. – Гермиона?

– Мисс Уэдж.

– Я с ней не знаком, – огорчился граф. – Так мы говорили про мою племянницу. Очень хорошая девушка.

Типтон благоговейно запыхтел.

– Очень добрая, любит свиней. У Императрицы укатилась картошка, она ее подбросила. Свернула с пути! Это не каждая сделает.

Потрясенный таким совершенством, Типтон сказал:

– Вот это да!

– Мой сын Фредерик, он тоже там сидел…

Лорд Эмсворт умолк с разгона. Он вспомнил. Да, да, да… Эгберт просил… Он еще записал и вложил в книжку о свиньях…

– Да, Фредерик, – продолжал он. – Именно, Фредерик. Они с Вероникой были помолвлены.

– Что?

– Были. Потом что-то случилось… кажется, он женился… но они очень любят друг друга. С детства. Моя жена всегда говорила: «Голубки». Про Фредерика и Веронику. Она была еще жива, – объяснил граф, чтобы не подумали, что это голос из могилы.

Когда-то на одном сборище Типтону дали в переносицу печеным мясом. Что он чувствовал тогда, то же чувствовал и теперь. Точно так же ему казалось, что мироздание рушится.

Многие утешились бы тем, что Фредди женат. Но Типтон был не так воспитан. Родители его сразу после свадьбы стали с редкостным упорством вступать в другие браки, и он принадлежал к тем растерянным детям, которых передают с рук на руки, словно мяч. Среди друзей он видел целый сонм брошенных жен и мужей, а потому не верил в прочность семейных уз.

Возьмем Дорис Джимсон, которая в рекордный срок становилась Дорис Бул, Дорис Басбридж и Дорис Эплджон.

Итак, Фредди был женат, но не вышел из игры. По-видимому, устав от миссис Фредди, он отослал ее в Париж, чтобы обеспечить себе развод, и, встряхнувшись, возвратился к былой любви. За обедом, по всей вероятности, шла пристрелка.

Вот что решил Типтон, и хотя луна не погасла, как перегоревшая лампочка, ему показалось, что она фукнула, а кругом темно.

– Пойду-ка я, – глухо сказал он. – Поздновато.

Поспешая к себе, он понимал, что – лица там или не лица – выпить надо. Сам Мергатройд, узнай он все, похлопал бы его по плечу и поднес стаканчик. Такие потрясения вредны; да и всякий разумный медик признает, что он с двух часов не пил, сведя опасность на нет.

Графин стоял в гостиной, полный наполовину. Схватить его и хлебнуть – минутное дело. После этого, как человек разумный, Типтон стал думать о будущем. Он сказал Фредди какую-то чушь насчет напитков. Чтобы этот графин не оказался последним, надо принять меры.

Действовать пришлось быстро. Он кинулся к себе, отыскал большую флягу, без которой никуда не ездил, а сюда привез и по привычке, и по своей чувствительности, сбегал в гостиную, наполнил. Потом, ощущая, что больше ничего сделать нельзя, вернулся в свою комнату.

Луна снова светила, и Типтон, глядя в окно, хвалил себя за расторопность. Конечно, нехорошо жить на одной планете с Фредди, но соперничества он не боялся. Добрый глоток помог осознать, что справляются и не с такими, и он подумал, не сделать ли для верности еще один.

Он сидел и думал о третьем, когда рука его застыла. На газоне, внизу, что-то двигалось – вроде бы человек.

Человек это и был, а точнее, Генри Листер, добравшийся до своей Пруденс. Собственно, он не знал, где ее окно, и собирался, тоже для верности, смотреть на все подряд. Угадал он почти сразу. Ее окно было рядом с Типтоном, а балкон общий.

Сейчас он смотрел на Типтона. Луна осветила его лицо. Типтон попятился и упал на кровать, словно у него вынули все кости.

Только через несколько минут решился он вернуться к окну. Лица не было. Как он и думал, оно исчезло. Всегда так: появится – ухмыльнется – исчезнет… Он вернулся к кровати, сел, подпер рукой подбородок. Похож он был на роденовского «Мыслителя».

Немного позже лорд Эмсворт, возвращавшийся к себе, увидел зыбкую длинную фигуру и подумал, что это привидение, хотя ожидал бы Белую Даму или рыцаря, держащего под мышкой голову, а не молодых людей в черепаховых очках. Поморгав, он узнал, как и прежде, симпатичного гостя, который так любит свиней.

– Вы не окажете мне услугу? – сказал этот гость как-то надрывно.

– Хотите сходить к свинье? Вообще-то поздно, но если вы…

– Вот что, – сказал Типтон, – суньте куда-нибудь эту фляжку.

– Фляжку? Фляжку? Фляжку? Конечно, мой дорогой, конечно, всенепременно, – сказал лорд Эмсворт.

– Спасибо, – сказал Типтон. – Спокойной ночи.

– А? Да, да, да, да, ночи. Конечно, конечно.

Глава 5

1

«Герб Эмсвортов», старинная гостиница, в которой расположился Листер с кистями, красками, холстом, мольбертом и скребками, стоит на живописной улице маленького городка. На третий день после его приезда, ближе к вечеру, к этой гостинице подъехала двухместная машина. Взвизгнули тормоза, счастливо спаслась кошка, из машины вышел Фредди. Проведя две ночи у чеширских Брекенбери, он ехал к вустерширским Фэншоу-Чедвикам.

Визит к сэру Руперту Брекенбери был на редкость удачным. Его мастерство пленило старого Р. Л. О.; а если знать, что буквы эти означают «Распорядитель лисьей охоты», можно понять, как это важно.

Съедутся охотники, увидят собак, удивятся их сверкающей силе. «Эге, сэр Руперт! – скажут они. – Ничего собачки!» На что он ответит: «Неудивительно, ведь они едят только корм Доналдсона, особенно богатый витаминами А, В и С». «Доналдсона?» – воскликнут охотники и вынут записные книжки. А там в свое время уже к ним приедут другие, и все повторится. Сами видите – как лесной пожар.

Входя в гостиницу, Фредди весело насвистывал. Он и мысли не допускал, что с Генри Листером может что-нибудь случиться. Наверное, думал он, уже зовет отца «дядя Кларенс», тот сам и предложил.

Тем сильнее был удар.

– Уезжает!

– Да, сэр.

– Отсюда? Да он только приехал. Вы не спутали?

– Нет, сэр. Он заплатил и едет шестичасовым.

– Он у себя?

– Нет, сэр, гуляет.

Фредди мрачно вернулся в машину. Что-то сорвалось, думал он, и надо немедленно узнать что.

Работники Доналдсона быстры, как молния, вернее – мысль их быстра, и потому они бывают растерянны минуту с четвертью, не больше. Фредди понял, что свет на тайну может пролить только Пруденс.

Человек, просидевший ради нее четыре часа в поезде и поселившийся в такой дыре, не уедет без ее ведома.

Он свернул к замку. Что ж, Фэншоу-Чедвикам придется потерпеть. Нельзя оставить Глиста в беде; долг велит узнать все из первых рук.

Въехав в ворота, он замедлил ход и посигналил.

– Эй, Типпи! – позвал он. Да, спешка, но надо же хоть помахать рукой приятелю, с которым не виделся два дня.

Типтон Плимсол остановился, оглянулся и нахмурился.

– Гык, – сдержанно произнес он. Отвечать надо и змиям, но никто не обязан быть с ними приветливым.

Мрачность его заметил бы всякий, если он не на похоронах. Но Фредди она скорей обрадовала. Когда человек отказывается от пищи насущной (питья), он веселым не бывает. Такое сходство с Гамлетом наводило на мысль, что Типтон все еще держится, а это похвально. И Фредди понизил голос, словно у ложа скорби.

– Пру не видел? – прошептал он.

– Ты что, охрип? – неприязненно спросил Типтон.

– Я? Нет, Типпи, я не охрип.

– Чего ж ты сипишь, как удушенный комар? Ладно, что тебе надо?

– Я говорю, ты Пру не видел?

– Пру? А, эту козявку!

– Я бы ее так не назвал.

– Козявка, кто же еще. Ну, фитюлька.

– Конечно, она невысокая, – уступил Фредди. – Так уж получилось. Одни повыше, другие пониже. А вообще-то как мне ее найти?

– Никак. Уехала с твоей тетей к каким-то Бримблам.

Фредди пощелкал языком. Он знал эти сельские визиты.

Выпьют чаю, посмотрят сад, поохают, вернутся, посмотрят альбом с фотографиями, а там и обед. Ждать бесполезно. Кроме всего прочего, нельзя же совсем извести вустерширских Фэншоу-Чедвиков.

Он уже вел машину к воротам, когда подумал, что Пру могла излить душу своей кузине.

– А где Ви? – спросил он.

Типтон Плимсол задрожал. Он знал, что так будет. Все эти экивоки его не обманули.

– Ее тоже нет, – холодно сказал он. – А что?

– Да так, хотел поговорить.

– О чем? Я могу передать.

– Нет-нет, не надо.

Наступило молчание, и, как на беду, Фредди вспомнил наставления тети Гермионы. В конце концов, он и сам был бы рад такому союзу. Если человек, владеющий контрольным пакетом акций, женится на его ближайшей родственнице, интересы Доналдсона не пострадают. На добрую старую Ви можно положиться. Что-что, а семейный дух в ней есть. Коря себя за беспамятливость, он решил немедленно все исправить, почему и заметил, что Вероника – истинный пупсик, а точнее, персик.

Типтон, похожий с виду на Отелло, а голосом – на волка в капкане, ответил:

– Ы-ы-ы.

– Волосы, а?

– Ы-ы-ы.

– А профиль?

– Ы…

– А глаза, глаза! Как блюдечки. И заметь, душа, характер очень хороший.

Мастер своего дела умеет расписывать товар. За несколько минут Фредди посрамил придворных поэтов. Типтон извивался, как плясунья, исполняющая танец живота. Да, он знал, что змий все это чувствует, но не настолько же!

– Ладно, – заключил Фредди, – мне пора. Вернусь дня через три.

– Да? – сказал Типтон.

– Да, – заверил Фредди. – Не больше трех.

И он нажал на педаль, удивляясь, что скрип такой сильный. Это Типтон Плимсол скрежетал зубами.

2

Более приятные новости поджидали его в «Гербе». Генри Листер вернулся и укладывал вещи. Прыгая через три ступеньки, Фредди кинулся к нему.

Хотя увидел он только заднюю часть штанов, Фредди понял, что перед ним человек, в чью жизнь ворвалась трагедия. Появившееся вскоре лицо подтвердило это мнение.

– Глист! – закричал Фредди.

– Привет, Фредди. Вернулся?

– Я проездом. А с тобой что случилось?

– Вот, уезжаю.

– Это я вижу. И внизу сказали. Ты мне ответь – почему?

Генри положил в чемодан фуфайку, как кладут венок на могилу, и выпрямился. Вид у него был такой, словно он надкусил испорченный кокос.

– Выгнали, – сказал он.

Фредди огорчился, но не удивился. Он знал, что это может случиться, если оставить Глиста без присмотра.

– Так я и знал, – серьезно сказал он. – Надо мне было сидеть здесь. Что, отцу портрет не нравится?

– Да.

– Ты же его не кончил.

Листер немного оживился и положил в чемодан две пижамы довольно резко.

– Вот я ему и говорил! – воскликнул он. – Это же набросок. А старый хрыч… Прошу прощения.

– Ничего, ничего, я понимаю.

– Я говорил, что портрет свиньи надо оценивать в целом. Как об стенку!

– Где портрет?

– Вон, на кровати.

– Посмотрим, по… Господи, Глист!

– Что-нибудь не так?

– Что-нибудь? Ну, знаешь!

– Он не закончен.

Фредди покачал головой:

– Не надо, Глист. Скажи спасибо, что не кончен. Почему ты решил изобразить ее пьяной?

– Пьяной?

– Насосалась как свинья. Глаза стеклянные. Улыбка кривая. Типпи бывает точно таким. Знаешь, на кого она похожа? На этих комических свинок в рождественском журнале.

Генри подошел к кровати, всмотрелся в картину и поневоле признал, что друг его прав. На кротком лице Императрицы он различил признаки опьянения.

– Странно, – проговорил он.

– Хуже, – поправил его Фредди. – Жутко. Не удивляюсь, что отец взбеленился.

– Кажется, я вижу, в чем не прав, – сказал Генри, отступив на шаг и прищурив один глаз. – Ты не можешь себе представить, как трудно писать такую натуру. Лежит, вроде бы спит, изо рта торчит кожура какая-то. Веласкес бы опустил руки. Я ее потыкал палкой, чтобы схватить выражение, но нет, не то!

– А почему она… прямоугольная?

– О, это пустяки! Пробовал одну идею… Понимаешь, я последнее время увлекаюсь кубизмом.

Фредди взглянул на часы, представил себе вустерширских Фэншоу и вздохнул. Но оставить все так он не мог.

– Расскажи мне все по порядку, – сказал он. – Кое-что я себе представляю. Ты у мольберта, отец ходит вокруг, поправляет пенсне. Останавливается. Заглядывает тебе через плечо. Отпрыгивает, хрипло кричит. А потом что?

– Выгнал!

– Никаких надежд?

– Нет.

– А если ты смоешь это и опять начнешь?

– Понимаешь, я немного разволновался. Не помню точно, что я сказал, но примерно так: если вам нужна коробка для конфет, я этим не занимаюсь. Еще про свободу видения. Да, и послал к черту.

– Отца? М-да… – сказал Фредди. – Гм… Это, знаешь… нехорошо, Глист.

– Да.

– Пру рассердится.

Генри вздрогнул:

– Уже.

– Ты ее видел?

Генри вздрогнул еще раз.

– Да, – глухо сказал он, – видел. Она там была.

– И что?

– Разорвала помолвку.

– Поразительно. А может, ты не понял?

– Понял. Она сказала, что не хочет меня видеть и займется добрыми делами.

– А ты?

– Я не успел. Она захохотала и исчезла, как электрический заяц.

– Захохотала? Нехорошо. Иногда мне кажется, она немного того…

Генри стал грозным.

– Умереть хочешь? – спросил он.

– Нет, – отвечал Фредди. – Нет, нет. А что?

– Не оскорбляй Пру.

– Значит, ты ее любишь?

– Конечно.

– Я думал, ты рад избавиться от девицы, которая поднимает скандал – из-за чего? Из-за портрета свиньи!

Генри задрожал:

– Это не все.

– Видимо, я не понял.

– Она сказала, чтоб я бросил живопись.

– А, ясно. Кабачок.

– Ты все знаешь?

– Она мне сказала, ну, тогда, перед свадьбой. Ты получил в наследство эту «Шелковицу»…

– Да. Мы вечно об этом спорим.

– Вообще-то она права. Ты хоть посмотри. Дело хорошее.

– Ладно, съезжу. От тебя убегала в истерике любимая девушка?

– Скорее нет. С Агги разное бывает, но в другой манере. Я думаю, это неприятно.

– Что-то такое случается, Фредди. Видишь, какая ты гадина, скажем – свинья.

– Понимаю. Угрызения.

– Я теперь готов на все. Бросить живопись? Пожалуйста!

– Это хорошо.

– Я ей так и напишу.

– А тетя Гермиона перехватит.

– Да, верно.

– Куда уж верней! Когда девицу нашего рода высылают в Бландинг, письма просматривают.

– Тогда передай ей записку.

– Нет, я сейчас не в замок. Ладно, я туда заеду. Если она вернулась – сам поговорю. Подожди. Я скоро.

И он уехал, представляя себе, как Чедвики прижимаются носами к стеклу, жадно глядя вдаль.

Прошло не очень много времени, когда Фредди появился снова.

– Обернулся, как смог, – сказал он. – Если заждался, прости, о тебе же хлопотал.

– Ну как?

– Видел ли я Пруденс? Нет. Она не вернулась. Но ты сперва скажи, ты правда хочешь помириться? Ты готов пресмыкаться и ползать?

– Да.

– Зная при этом, что для брака нет ничего хуже?

– Да.

– Я бы не торопился, Глист. Я знаю твою Пруденс. Дай ей палец – отхватит еще что-нибудь. Со мной она вежлива, где там – почтительна, – но почему? Не распускаю. Эти… э… невысокие девушки – вроде болонок. Ты видел разъяренную болонку? Она…

– Ты рассказывай! – напомнил Генри. – Рассказывай, расска…

– Ладно. Увидев, что ее нет, я позвонил Галли.

– Галли?

– Кому же еще? Если кто-то и подскажет, что делать, то это он. Выслушав все, через две минуты, после одного бокала виски с содовой, он дал нам совет.

– Какой человек!

– Именно. Я тебе рассказывал, как он женил Ронни Фиша на хористке, хотя с ним боролись все наши тети?

– Нет. Так и женил?

– А то! Пределов для него нет. Тебе повезло.

– Что же он предложил?

– Замечал ли ты, – начал Фредди, – что хозяева замков, вроде моего отца, не знают толком, сколько человек у них служит? Возьмем садовников. Выйдет отец утром, идет и видит – оперся кто-то на лопату. Что ж, он скажет: «А, вот верный старый Джо, или Перси, или Питер, или Томас»? Нет. Он скажет: «А, садовник!» Таким образом…

– Ты бы рассказывал, – предложил Генри. – К чему тут садовники? Что предложил Галли?

– Я об этом и говорю. Дядя Галли, из Лондона, сказал, что буквально всякий может наняться к нам садовником. Ясно тебе? Ты заметишь, что ничего не смыслишь в садоводстве. И не надо. Ходи себе с граблями или с тяпкой и гляди поревностней. Купить их можно здесь, у Смитсона. Главное – ревностный вид.

Генри онемел, пораженный величием этой мысли; но тут же увидел и препятствия:

– Разве за ними никто не присматривает?

– Как же, присматривает, Макалистер. Все в порядке. Дал ему пять фунтов. Если к тебе подойдет шотландец, похожий на малого пророка, не пугайся. Кивни и похвали сад. Увидишь отца – кланяйся.

– Потрясающе! – вскричал Генри.

– Я тебе говорил.

– Буду бродить…

– …пока Пру не вернется…

– Поговорю с ней…

– …и помиришься. А то передай записку с верным человеком. Приготовь заранее. В чем дело?

– О Господи!

– Что с тобой?

– Ничего не выйдет. Твой отец меня знает.

– Неужели ты думаешь, – удивился Фредди, – что дядя Галли это упустил? Он вышлет первой же почтой.

– Кого?

– Ее.

Генри побледнел:

– Не ее?

– Именно ее. Он сразу пошел к Биффену и забрал.

– Ой!

– Честное слово, Глист, я тебя не понимаю! Сам я ее не видел, но ассирийский царь – это очень солидно. В конце концов, нужен же тебе грим, вот и бери, от всей души советую. Ладно, пока! Желаю удачи.

Глава 6

1

Полковник Уэдж сидел в ногах постели и беседовал с женой, пока она завтракала, как у них повелось. Он встал, подошел к окну, нервно позвякивая ключами в кармане.

– Нет, что за человек! – сказал он. – В жизни такого не видел.

Если бы рядом случился добрый друг и проследил, куда он смотрит, ему бы показалось, что эти слова относятся к садовнику с граблями, который стоит внизу, на газоне, и он бы с ним согласился. Природа создала в свое время много странных существ, в том числе вот это. Особенно в нем поражала борода – светло-горчичного цвета, ассирийской формы.

Но друг ошибся бы. Полковник говорил не о нем. Когда сердце гнетет забота – до садовников ли, даже бородатых? Говорил он о Типтоне Плимсоле.

Многие отцы смотрят на поклонников дочери, как пастухи, у которых хотят увести овечку. Полковник был не из них. Не принадлежал он и к тем, кто сидит сложа руки, пуская все на самотек, тем более если поклонник – миллионер.

– Чего он ждет? – сварливо спросил он, возвращаясь к постели. – Ясно, что он влюбился. Чего же он ждет, а?

Леди Гермиона печально с ним согласилась. И она любила расторопность, сочувствовала смелости. Вид у нее был такой, словно кухарка учуяла, что подгорает обед.

– Да, странно, – сказала она.

– Странно? – переспросил полковник. – Я бы сказал – мерзко.

Леди Гермиона опять согласилась.

– Так хорошо все шло, – прибавила она. – Вероника сама не своя. Она страдает.

– Ты заметила? Молчит и молчит.

– Как будто размышляет.

– Именно. Напоминает эту девушку, у Шекспира… Как это там? Черви какие-то, щека… А, вот! «Она молчала о своей любви, но тайна эта, словно червь в бутоне, румянец на щеках ее точила». Размышляет. А что ей делать? Влюбилась с первого взгляда. Знает, что и он влюбился. Казалось бы, все хорошо? Нет!.. Мычит, гудит, топчется. Трагедия! Знаешь, что мне Фредди сказал? – Полковник понизил голос. – Этот Плимсол держит контрольный пакет самой большой сети магазинов. Сама понимаешь.

Леди Гермиона кивнула, как кухарка, которая видит, что спасти обед нельзя.

– Он такой милый, – сказала она. – Тихий, деликатный. Совершенно не пьет. Что такое?

Вопрос был вызван криком, сорвавшимся с уст ее мужа. Если не считать одежды, полковник Уэдж походил на Архимеда, выпрыгивавшего из ванны с криком «Эврика!».

– Старушка, – вскричал он, – дело ясно! Не пьет. Пить-то он пьет – но что? Ячменную воду. Разве можно сделать самый трудный, самый решительный шаг на ячменной воде? Да раньше чем подойти к тебе, я выдул кварту пива с шампанским! Ну все. Иду прямо к нему, кладу руку на плечо и так это по-отцовски говорю: «Опрокинь стаканчик – и вперед!»

– Эгберт! Этого делать нельзя!

– А что?

– Нельзя, и все.

Полковник растерялся, лицо его угасло.

– Вообще-то ты права, – признал он. – Но кто-то должен ему намекнуть. На карту поставлено счастье двух сердец. Сколько можно тянуть бодягу?

Леди Гермиона села в постели, расплескивая чай. Похожа она была на женщину-Архимеда.

– Пруденс!

– Пруденс?

– Намекнет.

– Что-то в этом есть… Пруденс, э? Я тебя понимаю. Серьезная, порывистая девушка… Любит кузину… Страдает за нее… «Не обижайтесь, пожалуйста, мистер Плимсол…» Да, что-то есть. А она согласится?

– Согласится. Ты не заметил, как она изменилась? Стала тише, рассудительней… делает добро. Вчера говорила, что надо помочь викарию с этим базаром. Это очень показательно.

– Да уж, викарию не поможешь, если ты не… хм… хороший.

– Пойди поговори с ней.

– Ладно, старушка.

– Я думаю, она у Кларенса, – подсказала леди Гермиона, допивая чашку и наливая себе новую. – Вчера она говорила, что надо там прибрать.

2

«О гнезда родовитых англичан, – пела Фелисия Доротея Химанс, явно их любившая, – как вы прекрасны!»; и гнездо девятого графа Эмсвортского вполне подходило под это определение. Тяжелое, серое, величественное, окруженное садами и парками, с собственным озером и личным флагом на самой высокой башне, оно и впрямь радовало глаз. Даже Типтон Плимсол, не такой уж поэтичный, щелкнул языком, произведя звук, похожий на хлопанье плетки, и сказал: «Вот это да!»

Но, как бывает часто с этими гнездами, надо зайти внутрь, чтобы все понять. Топчась перед замком на террасе, Типтон Плимсол испытывал всякие чувства к его обитателям. Ну и типы, подумал он, ну и экземпляры! Один к одному. Сами посудите:

Лорд Эмсворт – чучело

Полковник Уэдж – петух

Леди Гермиона – колбаса

Пруденс – козявка

Фредди – змий

Вероника…

Тут он остановился. Даже сейчас, когда он чувствовал себя как пророк Израиля, обличающий грехи своего народа, он не мог подобрать определения к этому имени. Ее, и ее одну, он должен был пощадить.

Нет, он не простил ее – если уж девушка, поддавшаяся чарам Фредди, не заслуживает разящего определения, я и не знаю, кто его заслуживает. А что она поддалась, доказывал ее вид после того, как этот змий уехал. Сразу ясно – тоскует.

Однако, на свою беду, он все равно ее любил. Как вы помните, то же самое было с королем Артуром и Гиневерой.

Проклиная свою слабость, Типтон пошел к сплошной двери, которая вела в гостиную, и столкнулся с кем-то, оказавшимся этой козявкой.

– Ах, здравствуйте, мистер Плимсол! – сказала она.

– Здрасте, – отвечал Типтон.

Он бы прошел мимо, но тут она прибавила, что ищет его и думает о том, может ли он с ней поговорить.

Мало-мальски воспитанный человек не способен отшить женщину, тем более когда она так к нему обращается. «М-м-м-да» можно сказать и более приветливо, но он это сказал, отошел к каменной скамье и сел. Пруденс смотрела на него, он – на корову.

Несколько напряженное молчание нарушила козявка.

– Мистер Плимсол, – проговорила она ангельским голосом.

– А?

– Я хочу вам кое-что сказать.

– Да?

– Только вы не сердитесь.

– Э?

– Насчет Вероники.

Типтон оставил корову. Собственно, он на нее насмотрелся. Красивая – это да, но какая-то однообразная. Разговор ему начал нравиться. Он думал, что фитюлька попросит что-нибудь для благотворительного базара.

– Да-да! – живо откликнулся он.

Пруденс помолчала. Разрыв с возлюбленным обратил ее в монахиню, для которой только и осталось чужое счастье, но она сомневалась, надо ли было так быстро соглашаться на просьбу дяди Эгберта. Ей могут дать по носу будь здоров.

Что-что, а храбрость в ней была. Она закрыла глаза и сказала:

– Вы влюблены в Веронику, правда?

Глаза открылись сами собой от какого-то грохота. Типтон упал со скамьи.

– Вот, влюблены, – повторила она, помогая ему подняться. – Оп-ля! Это всякому видно.

– Неужели? – не очень приветливо спросил Типтон. Как многие люди, которые молоды и открыты, он был уверен, что главное в нем – стойкость и непостижимость.

– Конечно! – заверила Пруденс. – Почему вы ей не скажете? Она очень страдает.

Типтон уставился на нее, как золотая рыбка.

– Вы считаете, у меня есть шанс? – спросил он.

– Шанс? Да это верный выигрыш.

Типтон хрюкнул, глотнул и стал валиться снова.

– Верный? – обалдело повторил он.

– Абсолютно.

– А Фредди?

– Фредди?

– Разве она в него не влюблена?

– Какая дикая мысль! С чего вы взяли?

– В первый вечер, за обедом, она его хлопнула по руке.

– Наверное, там был комар.

Типтон покачал головой:

– Нет, он ей что-то шепнул. А она сказала: «Не глупи».

– А, тогда? Я все слышала. Он говорил, что этот корм могут есть люди.

– Господи!

– Между ними ничего нет.

– Они были обручены.

– Сейчас он женат.

Типтон мрачно усмехнулся:

– Женат… Женат, ха!

– Да и обручены они были дней десять. Это случилось тут, в замке. Шли дожди, нечего было делать. Не играть же все время в триктрак. Честное слово, беспокоиться не о чем. Вероника вас любит, мистер Плимсол. Я просто уверена. Вы бы послушали, как она восхищалась, когда вы жонглировали бокалом и вилкой.

– Ей понравилось? – совсем оживился Типтон.

– Забыть не могла. Ей очень нравятся деятельные люди. Я бы на вашем месте сейчас же сделала ей предложение.

– Прямо сейчас? – переспросил он, удивляясь, что считал ее козявкой. Разве дело в росте? Душа – вот что важно.

– Не теряя ни минуты. Давайте я пойду и скажу, что вы хотите с ней поговорить. Решать вам, но мне кажется так: стойте там, за рододендронами, а когда она выйдет, хватайте ее, целуйте и говорите: «О, моя жизнь!» Зачем тратить слова? Р-раз – и готово.

Фильм, показанный ею, очень понравился Типтону. Какое-то время он прокручивал его, потом покачал головой:

– Не выйдет.

– Почему?

– Не решусь. Надо сперва хлопнуть.

– Что ж, хлопайте. Я как раз хотела сказать – вы пьете только эту воду. Дерните как следует.

– Хорошо вам говорить! А лицо?

– Какое лицо?

Он ей все рассказал. Она посидела молча, глядя на корову.

– Да, – сказала она наконец, – это очень неприятно.

– Очень, – согласился Типтон. – Противно.

– Еще как!

– Ну хоть бы карлик с черной бородой. А это…

– Но вы его больше не видели?

– Нет.

– Вот!

Типтон поинтересовался, что она имеет в виду, и она объяснила, что, по всей вероятности, дело идет к выздоровлению. Тут он предположил, что лицо просто спряталось, но Пруденс возразила, что, на ее взгляд, ячменная вода его извела, а потому – умеренно, немного – выпить можно.

Тон ее был так тверд, словно она-то знала все повадки призрачных лиц, и Типтон этому поддался.

– Ладно, – сказал он. – Пойду хлопну. Загляну к себе. Там у меня… Ах ты, нету!

– Что вы хотели сказать?

– Я хотел сказать, что там у меня фляжка. Но вспомнил, что я ее отдал лорду Эмсворту. Понимаете, я как раз увидел лицо и решил – так будет вернее.

– Она у дяди Кларенса?

– Наверное.

– Я пойду возьму.

– Что вы, не беспокойтесь!

– Ничего, я хотела у него убрать. Кабинет убрала, теперь – спальню. Я занесу фляжку к вам.

– Спасибо большое!

– Не за что.

– Спасибо! – не сдался Типтон. – Вы просто ангел.

– Людям надо помогать, правда? – осведомилась Пруденс, кротко и светло улыбаясь, как Флоренс Найтингейл у ложа скорби. – Что еще остается!..

– А я могу вам помочь?

– Дайте что-нибудь для базара, если вам нетрудно.

– Дам что угодно, – пообещал Типтон. – Ну, я иду к себе. За вами – рододендроны и фляжка, остальное сделаю сам.

3

Через четверть часа с небольшим Типтон Плимсол не был ни мрачен, ни робок. Эликсир дал ему ровно то, что нужно, чтобы хватать девушек и целовать их, говоря при этом: «О, моя жизнь!» Излучая уверенность и силу, Типтон взглянул на небо, словно бросал ему вызов; взглянул и на рододендроны, чтобы ничего себе не позволяли; поправил галстук; стряхнул с рукава пылинку; прикинул, не заменить ли «жизнь» на «счастье», и отверг за сладковатость.

Словом, пещерный человек, примеряющий к руке дубинку перед любовным свиданием, охотно пожал бы Типтону руку.

Однако мы вас обманем, если дадим понять, что он не испытывал никакого смущения. Как-никак он бросил вызов лицу. Если оно возникнет, что тогда? Такую тонкую операцию не выполнишь, когда у локтя болтаются всякие лица. Так думал он, когда резкий свист побудил его обернуться.

По ту сторону дорожки, окаймляя газон, росли густые кусты. Из них, прямо из них, глядело оно. На сей раз его украшала квадратная борода, словно оно явилось с маскарада, но Типтон хорошо его помнил и поник в тупом отчаянии. Свои возможности он знал. При всяких лицах он не сможет хватать, целовать, восклицать. Куда там…

Резко повернувшись, он побежал по дорожке. Сзади доносился свист и вроде бы даже «Эй!», но он не оглянулся и скрылся из виду, когда Вероника Уэдж весело вышла из замка. Щеки ее горели, глаза сверкали. Фотограф, завидев ее, издал бы восторженный вопль.

Через несколько секунд, подойдя к рододендронам, она растерянно остановилась. Плимсола не было. Она огляделась. Нет и нет. Тут она удивилась. Именно в это мгновение до нее донесся тихий свист.

Удивляясь уже тому, что исчезнувший Ромео открывает чувствительнейшую сцену так прозаично, она повернулась – и застыла. Из кустов торчало лицо с бежевой бородой.

– Ик! – сказала Вероника.

Доброго, рыцарственного Генри очень бы огорчили заголовки, проносившиеся перед ее мысленным взором. Самым приятным был «ЗЛОДЕЙ РАЗРУБАЕТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ». Он думал о другом, он хотел передать записку, забыв при этом, что и без бороды внешность его – на любителя. С бородой Рожи Биффена он напугал бы и Жанну д'Арк.

На встречу с самой Пруденс он уже не надеялся. Где-то она гуляла, но не там, где он. Да и вообще, в записке все как-то яснее. Не сумев вручить ее типу в роговых очках, он положился на эту девицу. Она не слышала. Он вылез из кустов и двинулся к ней.

К довершению бед он зацепился за корень, покачнулся и стал хвататься за воздух, окончательно сокрушая дух Вероники. Если бы он долго тренировался, он бы не сумел лучше воплотить Злодея, который вот-вот РАЗРУБИТ НА ЧАСТИ КРАСАВИЦУ. «СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ В БЛАНДИНГСКОМ ЗАМКЕ», – думала Вероника, бледнея под румянами «Розовый цвет». «ИЗУВЕЧЕНА ДО НЕУЗНАВАЕМОСТИ». «ОБЕЗГЛАВЛЕННОЕ ТЕЛО СРЕДИ РОДОДЕНДРОНОВ».

Дочь воина, она не унаследовала смелости. Там, где другая подняла бы брови и процедила «Простите?», она кинулась по дорожке, как гончая светлой окраски. Сзади раздавался топот.

Мать (лучший друг дочери) стояла на террасе. Дочь кинулась к ней, громко вереща.

4

Генри вернулся на свой газон. Бывают в жизни минуты, когда все не ладится. Вот Фредди говорил, передай записку – а как ее передашь? Тут нужен ум Макиавелли, да и время поджимает. В любой момент могут обнаружить, что ты не настоящий садовник, а синтетический.

Утром он было подумал, что момент этот настал, когда лорд Эмсворт завел разговор о цветах, которых он не все знал по имени. Он отражал опасность, умело вворачивая «Да, милорд» – но надолго ли? Знакомство с девятым графом подсказывало ему, что тот мыслит нечетко, и все же…

Теперь он понял свою ошибку: надо спуститься ниже. Тип в очках, нервная барышня – это все аристократия. Тут нужен простой человек, с которым можно разговаривать по-деловому, тот свою выгоду знает.

И только Листер это подумал, как на газоне появилась плотная тетенька, в которой каждый узнал бы кухарку. Сердце у него запрыгало, словно он увидел радугу. Сжимая записку в одной руке, полкроны – в другой, он побежал ей навстречу. Недавно он решил, что Вероника послана небом. Сейчас он совершил ту же ошибку относительно ее матери.

В том, что он принял ее за кухарку, ничего необычного не было. Неточность он допустил, приняв ее за добрую кухарку, приветливую, сердечную, которая только рада помочь влюбленному в беде, тогда как походила она на кухарку грозную.

К тому же она задыхалась от злости. Самая кроткая женщина рассердится, если ее дочери угрожает бородатый злодей, а она кроткой не была. Когда она подошла к Листеру, лицо ее налилось пурпуром, и ей столько хотелось сказать ему, что она заговорила не сразу, выбирая самое лучшее.

Именно тогда Генри Листер сунул ей в руку монету и записку, настоятельно предупредив, чтобы она избегала Гермионы Уэдж.

– Мымра, – сообщил он, – палач первой руки. Да вы и сами знаете. – Ту т он улыбнулся, представляя себе, сколько стычек с демонической теткой претерпела эта милая женщина.

Странное оцепенение сковало леди Гермиону.

– Кто вы такой? – спросила она хрипло и глухо.

– Не беспокойтесь, – заверил Генри, которому очень понравилась такая серьезность, – все в порядке. Фамилия моя Листер. Мы с мисс Гарланд хотим пожениться. А эта чертова баба держит ее взаперти. Мымра, иначе не скажешь. Ей бы подлить мышьяку в суп. Вы не могли бы? – пошутил он. Все шло так хорошо, что как-то напрашивалась шутка.

5

Нежноголосые часы над конюшней только что пробили двенадцать, неназойливо, словно дворецкий, оповещающий: «Кушать подано», когда сияющая красота Бландингского замка умножилась, ибо приехал Фредди Трипвуд. Оторвавшись от вустерширских Фэншоу-Чедвиков, он ехал к шропширским Финчам, еще на сутки, но сделал большой крюк, чтобы узнать, как идут дела у Генри Листера.

В саду его вроде не было, зато был отец, пристойно, если не роскошно, одетый. Стоял он у свинарника, общался со свиньей.

Привыкнув видеть родителя в извилистых штанах и старой куртке, Фредди невольно ахнул, тот обернулся и тоже ахнул.

– Фредди! А я думал, ты у этих… как их… Ты надолго? – тревожно спросил он.

Сын усмирил его страхи:

– Проездом. Финчи ждут ко второму завтраку. А ты что, собрался на карнавал?

– Э?

– Костюм. Вырвиглаз, иначе не скажешь.

– А! – понял лорд Эмсворт. – Я еду в Лондон.

– В такую погоду? – удивился Фредди. – Наверное, что-то очень важное.

– Да. Очень. Еду к твоему дяде Галахаду, насчет художника. Тот, первый… – Девятый граф замолчал, чтобы справиться с чувствами.

– Почему не послать телеграмму? Или позвони.

– Телеграмму? Позвони? Ой Господи! Правда. Но теперь уже нельзя, – вздохнул лорд Эмсворт. – Завтра у Вероники день рождения, а я не купил ей подарок. Гермиона требует, чтобы я поехал и купил.

Что-то сверкнуло. Это был монокль, выпавший из глаза.

– Ох ты! – воскликнул Фредди. – И верно! Спасибо, что напомнил. Вот что, отец, можно тебя попросить?

– А, что?

– Что ты собирался ей купить?

– Твоя тетя сказала – часики.

– Это хорошо. Зайди к ювелиру на Бонд-стрит, фирма «Эспиналь». У них часов сколько хочешь. И скажи: Ф. Трипвуд поручил тебе вести дела за него. Я отдавал в чистку ожерелье, Агги просила, и еще купи кулон для Ви. Ты следишь за мыслью?

– Нет, – отвечал лорд Эмсворт.

– Так следи. Это очень просто. Кулон – для Ви, ожерелье – для Агги. Ожерелье надо послать в отель «Риги», Париж, на ее имя…

– На чье?

– Агги!

– Кто это? – с неназойливым любопытством поинтересовался граф.

– Ну-ну, отец! Ты ли это? Агги – моя жена.

– Я думал, она Франсис.

– Нет, Ниагара.

– Какое странное имя! Это город в Америке?

– Не столько город, сколько водопад.

– А я думал, город.

– Тебя обманули. Давай вернемся к делу. Ожерелье надо послать моей жене в Париж, а кулон привезти сюда, нашей девочке.

Лорд Эмсворт заинтересовался снова.

– У тебя девочка? – спросил он. – А сколько ей лет? Как ее зовут? На кого она похожа, на тебя? – прибавил он, ощутив острую жалость к злосчастной малютке.

– Я имел в виду Веронику, – объяснил Фредди. – Платить не надо, я заплатил. Все ясно?

– Конечно!

– Повтори, пожалуйста.

– У них ожерелье и кулон.

– Только не спутай!

– Я никогда ничего не путаю. Кулон послать Франсис… или скорее наоборот. А вот скажи мне, почему ты зовешь Франсис Ниагарой?

– Потому что ее зовут Ниагарой, и не иначе.

– Что – не иначе?

– Зовут.

– А ты сказал, не зовут. Она взяла дочку в Париж?

Фредди вынул голубой платок и вытер лоб:

– Вот что, отец, давай все это оставим. Не ювелира, а имена, девочек…

– Мне очень нравится имя Франсис.

– И мне. Музыкальное такое. Но давай оставим, а? Обоим легче будет.

Лорд Эмсворт издал радостный крик:

– Чикаго!

– Что?

– Не Ниагара, а Чикаго. В Америке есть такой город.

– Да, вроде был. А как тут у вас дела? – спросил Фредди, решив сменить тему раньше, чем отец спросит, почему дочку назвали Индианой.

Лорд Эмсворт подумал. Рацион Императрицы… нет, не то. У сына не хватает глубины. Наконец он припомнил:

– Твой дядя Эгберт очень ругается.

– Почему?

– Садовники гонялись за Ви.

Фредди удивился, мало того – он был шокирован. Конечно, его кузина очень привлекательна, но он надеялся, что британский садовник лучше владеет собой.

– Гонялись? Садовники? Что, шайка?

– Нет, не все, какой-то один. Я не понял, но он не садовник, а влюблен в твою кузину Пруденс.

– Что?!

Фредди схватился за перильца свинарника; монокль куда-то улетел.

– Так Эгберт сказал. Странно… Гонялся бы тогда за ней. Вероника побежала к Гермионе, та вышла к нему, а он ей дал записку и полкроны. Этого я тоже не понимаю, – признался лорд Эмсворт. – У Гермионы куча денег.

– Прости, отец, – выговорил Фредди, – мне надо подумать.

Он медленно пошел по дорожке и довольно скоро увидел одну из тех скамеек, которые стоят то там, то сям в сельских усадьбах. Для человека с таким бременем скамейка – ничто, и он бы прошел мимо, если бы на ней не сидела Вероника. Когда он к ней приближался, надрывный всхлип рассек воздух, и он увидел, что кузина рыдает. Только это одно и могло увести его мысли от Листера. Он был не из тех, кто оставит деву в беде.

– Эй, Ви! – сказал он, кинувшись к ней. – Что с тобой?

Веронике Уэдж было нужно именно это. Она стала рассказывать, и вскоре добрый Фредди уже обнимал ее, а там и нежно, по-братски целовал, вздыхая и приговаривая: «Нет, это подумать!», «Ну, знаешь!», «Ужас какой» и т. п.

Неподалеку, за деревом, Типтон Плимсол чувствовал себя так, словно его метко ударили за ухом шкуркой от угря, набитой камешками.

6

Лорд Эмсворт прибыл в Лондон часов в пять и взял такси, чтобы ехать в клуб «Старых Консерваторов», где и думал остановиться. Генри Листер прибыл в то же время тем же поездом и направился прямо к Галли Трипвуду. С той минуты, когда леди Гермиона взорвалась, как бумажный пакет, он мечтал посоветоваться с умным, бывалым человеком. Да, тут уже никто не поможет – а все-таки человек, женивший Ронни на хористке при всех этих тетках, способен на чудо.

Достопочтенный Галахад стоял у входа рядом с машиной и болтал с шофером. Родственные обязательства были для него святыней. Он ехал в Бландинг, к Веронике.

Увидев Генри, он недоуменно поморгал, но тут же понял, что стряслась беда. Такой разум не обманешь.

– Господи, это Генри! – воскликнул он. – Что ты тут делаешь?

– Можно с вами поговорить? – спросил Листер, угрюмо косясь на шофера, чьи большие розовые уши встали как у жирафы.

– Отойдем немного, – предложил Галахад. – Ну, в чем дело? Почему ты не в замке? Неужели выгнали?

– Вообще-то да. Но я не виноват. Откуда мне знать, что она не кухарка? Каждый бы ошибся.

– Ты говоришь о моей сестре Гермионе?

– Да.

– Принял ее за кухарку?

– Да.

– И?

– Дал ей полкроны и записку для Пруденс.

– Теперь понятно. А она схватила пламенный меч и выгнала тебя из сада?

– Именно.

– Как же ты на нее напоролся?

– Она вышла сказать, чтобы я не гонялся за ее дочерью.

– Племянницей.

– Нет, дочерью. Такая лупоглазая слабоумная девица.

– Вот как? Это необычно, чаще ее называют богиней. А вообще так лучше. Не хватало тебе перекинуться на нее. Хорошо, если она тебе не нравится, почему ты за ней погнался?

– Чтобы передать записку Пруденс.

– А, ясно. Что же ты написал?

– Что я готов на все – бросить живопись, осесть в этом кабачке. Фредди вам говорил?

– Да, в общих чертах. Ну, можешь успокоиться. Я еду в Бландинг. Передам.

– Спасибо вам большое.

– Не за что. Значит, решился взять «Шелковицу»? Это умно. Очень верное дело. Приведешь все в порядок, усовершенствуешь…

– Вот и Пру говорит. Бассейны, корты всякие.

– Конечно, тут нужны деньги. С удовольствием бы дал, но я младший сын. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

– Пру думала, лорд Эмсворт даст. Когда мы поженимся. Но я послал его к черту.

– Ну и что?

– Он обиделся.

– Все равно не понимаю.

– Вы не считаете, что мои шансы снизились?

– Конечно, нет. Кларенс ничего не помнит.

– Он меня узнает.

– Вспомнит, что где-то видел, не больше.

– Вы так думаете?

– Да.

– Зачем же вы заставили меня носить эту бороду?

– Из педагогических соображений. Каждый человек рано или поздно должен ее носить. Укрепляет дух. И потом, скажи спасибо, что Гермиона видела тебя с бородой. Теперь не узнает.

– Когда?

– Завтра.

– Почему?

– Ах, я не сказал? – спохватился Галли. – Все очень просто. Кларенс приедет ко мне насчет художника. Я представлю тебя. Понятно?

Генри хватал ртом воздух. Великую мудрость уважаешь, но с ней нелегко.

– Ничего не выйдет.

– Еще как выйдет! Дорогой мой, я близко общаюсь с Кларенсом больше половины века. Сомневаюсь я только в другом – сможешь ли ты выдержать то небольшое время, которое пройдет, прежде чем вы с Пруденс сбежите и поженитесь. До сих пор не выдерживал.

Генри заверил его, что сможет, Галли понадеялся, что это так, и в эту же минуту из-за утла появился лорд Эмсворт.

– А, вот и он! – сказал его брат. – Слушай внимательно. Подожди немного, скажи, что тебе пора, и медленно иди до Сент-Джеймского дворца, а потом обратно. Остальное предоставь мне. Привет, Кларенс!

– А, Галахад! – сказал лорд Эмсворт.

– Ну, мне пора, – сказал Генри, все-таки немного смущаясь.

Смущался он и тогда, когда пришел обратно. Галли беспечно его приветствовал.

– Вернулись? – сказал он. – Прекрасно. А то я хотел вам звонить из замка.

– Я вас где-то видел, – сказал девятый граф.

– Да? – сказал Генри.

– Еще бы, – сказал Галли. – Кто ж его не видел! Это Лендсир. Фотографии во всех газетах. А вот скажите мне, дорогой, вы не слишком заняты?

– Нет-нет! – сказал Генри.

– Могли бы кое-что написать?

– Да-да!

– Прекрасно. Понимаете, мой брат очень хотел бы пригласить вас в свой замок. Вы слышали об Императрице?

– Да-да!

– Слышали? – обрадовался лорд Эмсворт.

– Мой дорогой, – тонко улыбнулся Галли, – как же ему не слышать? Наш лучший анималист следит за прославленными свиньями. Он давно изучает ее фотографии.

– Много лет, – прибавил Генри.

– Вы видели таких свиней? – спросил граф.

– Никогда!

– Она жирнее всех, – сказал Галли, – кроме Лорда Берслена из Бриднорта, но тот уже стар. Вы получите огромное наслаждение. Когда ты едешь в замок, Кларенс?

– Завтра, в двенадцать сорок две. Может быть, мистер Лендсир, мы встретимся на вокзале? Мне пора. Надо зайти к ювелиру.

Когда он ушел, Галли повернулся к Генри. Он был доволен:

– Ну вот, что я тебе говорил?

Генри часто дышал, как дышит человек после тяжелого испытания.

– Почему Лендсир? – спросил он погодя.

– Кларенс очень любит «Загнанного оленя», – отвечал Галли.

Глава 7

1

Следующее утро застало Бландингский замок в полном блеске. Солнце поднялось с петухами и, набирая силу, сверкало в сапфировом небе, позлащая угодья, обращая воды в серебряный огонь. Пчелы жужжали в цветах, насекомые свиристели, птицы осушали горячий лоб прохладной листвой, сады дышали каждой порой.

Золотые лучи не проникали лишь в одно место – в маленькую комнатку за холлом. Они доходили до нее только под вечер, а потому Типтон Плимсол, выпив чашку кофе, закусив мыслями, пошел туда подумать о своей беде. Он не вынес бы сияния. Собственно говоря, ему подошла бы погода, описанная в «Короле Лире», акт III.

Нетрудно ввергнуть в тоску влюбленного человека, а вчерашнее зрелище, Фредди с Вероникой на скамейке, ввергло бы всякого. Типтон безучастно листал еженедельник, испытывая все горести похмелья без труда и затрат. Э. Джимсон Мергатройд был бы оскорблен и разочарован, заподозрив самое худшее.

Еженедельник бодрости не прибавлял. Он просто кишел изображениями немолодых аристократок, и Типтон удивлялся, что люди тратят деньги на созерцание таких морд. Сейчас он смотрел на фотографии трех лахудр в бальных платьях (справа налево – Куку Бэнкс, Лулу Бессемер и леди Тутти Фосдайк), размышляя о том, что в жизни своей не видел ничего подобного. Поспешно перевернув страницу, он обнаружил актрису с большой розой в зубах.

Собираясь перелистнуть и ее, он вздрогнул, присмотрелся и понял, что это никакая не актриса, а Вероника Уэдж. В заблуждение его ввела роза; он не думал, что она их ест, словно какой-нибудь Навуходоносор.

Непролитые слезы сверкали в его глазах, когда он разглядывал иллюстрацию. Какое лицо! Какое нежное, прелестное, чарующее лицо! А если ты годами видишь его по ту сторону стола? Все это так, но ведь и коварство какое! Простодушный поклонник обманется чистым взором – а тут и змии на скамейках. Мысли несчастного Типтона так смешались, что, уставясь на Веронику горящими очками, он не знал, поцеловать ее хочет или ткнуть в глаз.

К счастью, он этого не решил. Веселый голос сказал: «Привет! Доброе утро, доброе утро», и он увидел в окне голову и плечи изящного человека в сером костюме.

– Да, прекрасное утро, – заключил незнакомец, приветливо глядя сквозь монокль в черной оправе.

– Гыррр, – отвечал Типтон с той же сдержанностью, с какой недавно ответил «Гык» Фредди Трипвуду.

Он понял, что незнакомец – Вероникин дядя Галахад, и не ошибся. Тот обходил владения, словно добрый король, вернувшийся из Крестового похода.

– Но жаркое, – сказал он.

– Что? – сказал Типтон.

– Жарко.

– Где?

– Здесь.

– А!.. – сказал Типтон, глядя в журнал.

– Что ж, – сказал Галли, – я пойду. Увидимся в столовой.

– Где?

– В столовой.

– Что там?

– Мы увидимся.

– Гырр, – сказал Типтон и вернулся к журналу.

2

Когда Галахад Трипвуд посещал замок, он чувствовал то, что чувствует добрый король, много лет сражавшийся с неверными там, за морем, и, как все тот же король, хотел видеть веселые лица.

Угрюмость молодого гостя его озаботила. О ней он и думал, когда встретил полковника, который грелся на солнышке в розовом саду.

– Эгберт, – сказал Галли, – кто этот тощий длинный тип? Американец. В роговых очках. Похож на одного моего знакомого.

– Это Типтон Плимсол, – отвечал полковник. – Фредди привез. Вообще-то ему место не здесь, а в сумасшедшем доме. Хотя, – прибавил он, – я особой разницы не вижу.

Имя это явственно взволновало Галахада.

– Типтон Плимсол? А он не связан с магазинами Типтона?

– Связан? – Полковник был сильной личностью, а то бы он застонал. – Фредди говорит, он ими практически владеет.

– То-то он показался мне знакомым! – обрадовался Галли. – Видимо, он племянник Чета Типтона. Большой мой друг. Умер, бедняга, а так – прекрасный человек. С одной особенностью: денег уйма, но пил только даром. Разработал целую систему. Болтая с барменом, он невзначай замечал, что подцепил где-то оспу. Тот кидался на улицу, посетители – за ним, а Чет оставался среди бутылок. Великий ум. Ради него я готов любить молодого Плимсола как сына. Почему он такой мрачный?

Полковник горестно махнул рукой:

– Кто его знает!..

– А почему ему место в сумасшедшем доме?

Полковник хмыкнул с такой силой, что пчела, опустившаяся на лавандовый куст, упала, отряхнулась и улетела подальше.

– Потому что он псих. Так себя вести…

– Что он делает? Кусается?

Счастливый тем, что нашел слушателя, полковник выразительно рассказал о беде, постигшей его с женой и дочерью. Когда он дошел до рододендронов, Галли охал и качал головой.

– Не нравится мне это, – сказал он. – Если бы старый Чет услышал, что в рододендронах есть девушки, он бы кинулся туда головой вперед. Здесь что-то не так.

– Вот и поправь, – мрачно сказал полковник. – Ты бы знал, как противно смотреть, когда у твоей дочери разбито сердце! Вчера Вероника отказалась от второй порции горошка. И от жареной утки. Сам видишь.

3

Двухместная машина Фредди Трипвуда въезжала в родовые угодья. Ночь он провел у шропширских Финчей и одержал одну из самых блистательных побед. Майор и леди Эмили Финч кормили собак изделиями Тодда, что еще хуже Питерсона, и нелегко было их спасти. Но он их спас. Они заказали много корма, и по дороге в Бландинг Фредди просто ликовал.

Однако под конец он подумал, что ему-то хорошо, а другим не очень. Генри Листер – раз. Пруденс – два. Вероника – три. Он задумался, остановившись у свинарника.

Когда появился Галли, он размышлял о Веронике, но перебросился на Генри, тесно связанного с дядей, и сразу же о нем заговорил.

– А, дядя Галли! – сказал он. – Ну как, дядя Галли? Держись, я сейчас тебя огорчу. Бедный Глист…

– Знаю, знаю.

– Ты слышал, что его выгнали?

– Я его видел. Ты о нем не беспокойся. Тут все в порядке. Сейчас главное – тайна Плимсола и Вероники.

– И о них слышал?

– Сейчас говорил с Эгбертом. Ничего не понимаю. Ты друг этого Плимсола. В чем там дело? Я его видел и удивился, до чего он похож на дождливый день у моря. Влюблен он в Веронику?

– Вроде бы да.

– И молчит. Мало того – не идет, когда она ждет в рододендронах. Это неспроста.

– Боится?

Галли покачал головой:

– Сомневаюсь. Племянник Чета Типтона… Да Чета надо было бы связать! Хотя вообще-то с ним бывало – положит ноги на стол и поверяет душу. Очень глубокий человек. Как Пробка Бэшем. Ну, Пробку мы вылечили, попробуем тот же метод. На наше счастье, животное под рукой.

– Животное?

– Императрица. Помню, были мы в Норфолке, охотились на фазанов, и Пробка загрустил. Мы одолжили свинью на соседней ферме, хорошенько смазали фосфором и поместили в его комнате. Как рукой!

Фредди несколько удивился:

– Ты хочешь сунуть к Типпи эту свинью?

– Хочу. Нельзя упустить такой случай. У меня выход в сад, втащим единым духом.

– Но…

– В чем дело, мой друг?

– Ты думаешь, это поможет?

– Пробке помогло. Помню, он закричал… Из глубин души!

– А наоборот не выйдет?

– Не совсем понимаю.

– Если он трезвый, он напьется.

– Пробка не был трезвый!

– Не он. Типпи.

Галли был удивлен и оскорблен:

– Племянник Чета Типтона?

– Нет-нет, – поспешил объяснить Фредди. – Он не пьет всего несколько дней. Два месяца не просыхал, и что-то с ним случилось. Перешел на молоко. Честно говоря, я не верю, что ты его вылечишь.

Галахад был сметлив и мудр. Доводы он понимал.

– Понимаю, – сказал он. – Хорошо, что ты мне сообщил. Планы придется менять. Давай подумаем.

Он походил немного, опустив голову, заложив за спину руки. Время от времени, правда, он вынимал и чистил монокль.

– Есть, – сказал он, вернувшись. – Все ясно. Свинью отведем к Веронике.

Фредди испугался. Вообще-то он был согласен, но ему не понравилось первое лицо множественного числа.

– Ты что, меня втянешь? – осведомился он.

Галахад очень удивился.

– Какое неудачное слово! – сказал он. – Я думал, друг Плимсола, брат Вероники только рад им помочь.

– Да, я рад, но…

– И в таком простом деле! Ты пойдешь и посмотришь, нет ли опасности. Трудную работу беру на себя.

Фредди полегчало, но он еще не все понял:

– А зачем?

– Прости?

– Какой в этом смысл?

– Дорогой мой, неужели у тебя нет воображения? Что будет, если девушка находит у себя свинью?

– Ну, она орет благим матом.

– Совершенно верно. Орет, а рыцарь кидается на помощь.

– Откуда ты знаешь, что он услышит?

– За этим я присмотрю. Я займу его разговором, а ты найди предлог, чтоб загнать Веронику в спальню. Какой именно? Дай подумать.

– Она хотела мне показать школьные фотографии.

– Прекрасно. Как только она двинется, бей в гонг. По этому сигналу я отпускаю Плимсола. Все сверили?

– Вроде бы да. Хорошо, что отец в городе. Успеешь вернуть свинью.

– Это верно.

– Это очень важно. Из-за своей свиньи он готов на все. Пробуждается спящий тигр.

– Не беспокойся. Я не хочу огорчать Кларенса. Лучше всего – второй завтрак. Ты можешь опоздать минут на десять?

– Давай на пять.

– Попробуем. А сейчас найдем Пру. У меня для нее записка. Если не ошибаюсь, она пустится в пляс. Где она, как ты думаешь? Я ее искал, искал…

Тут Фредди мог ему помочь:

– Я ее видел в деревне. Шла к викарию насчет базара.

– Пойду ей навстречу, – сказал Галли.

И, повторив инструкции, весело пошел по дорожке. Он любил добрые дела, а сегодня подобрались очень удачные.

4

Типтон Плимсол стоял на террасе, мрачно глядя на приветливый парк.

По зеленой траве среди благородных деревьев ходили коровы – и бурые, и пегие, – и он с неудовольствием смотрел на них. Пролетела пчела, не обрадовался он и ей. Шел третий час, кончился второй завтрак.

Он был печален. Никто и ничто не рассеяло тьмы за вторым завтраком, и Типтон с облегчением ушел, поскорее выпив кофе.

Стремясь на воздух, к одиночеству, он вышел на террасу, где воздух был – одиночества не было. Посмотрев на коров неполную минуту, он заметил, что сверкнул монокль и рядом появился Галли.

– А! – сказал Галли. – Вот вы где.

Когда гостишь в английском поместье, хорошо то, что всегда можно юркнуть в свою комнату. Через две минуты Типтон был там; еще через две он понял, что и здесь нет одиночества: раздался стук в дверь, и вошел изящный человек в сером.

Если вы хотите представить, что чувствовал Типтон Плимсол, перелистайте «Лиса Ренара». Ощущение загнанности смешивалось с острой досадой. Даже в сельском доме ты не можешь остаться один. Куда мы катимся?

– Что-нибудь ищете? – грозно спросил он.

Не считаясь с тем, что за очками пылает мрачный огонь, Галахад ответил мягким тоном, который не раз укрощал самых буйных букмекеров:

– Нам надо бы поговорить, мой дорогой.

– Уже говорили.

– Долго, доверительно, о вашем счастье. Вы племянник моего друга…

– Знаю.

– …и я не допущу, просто не допущу, чтобы вы погубили свое будущее. Возьмем быка за рога. Вы любите мою племянницу.

Типтон Плимсол дернулся. Он хотел было все отрицать, открыл рот – и увидел фотографию с розой. Нет, она осталась в комнатке, но он ее увидел; а потому судорожно глотнул, как бульдог, подавившийся хрящом. Галли несколько раз стукнул его по спине.

– Ясно, – сказал Галли, – спорить не стоит. Любите. Все это видят. Почему же вы так странно себя ведете?

– Что значит «странно»?

– То и значит. Многие бы сказали, что вы играете ее чувствами.

– Играю?!

– Чувствами. А вам известно, как относятся к этому порядочные люди? Дядя Чет неоднократно выражал живейшее негодование.

Слова «к черту дядю Чета» трепетали на устах племянника, но он сдержался. Были вещи поважней.

– А она?! – вскричал он. – Она не играет? Это Иезавель какая-то…

– Не Далила?

– Может, и Далила.

– Скорей всего. Иезавель съели собаки.

– Какая мерзость!

– Да, приятного мало. Больно, прежде всего. Что ж, вы обвиняете мою племянницу. Конкретней?

– Она крутит!

– Не понимаю.

– А почему она обнимается со всякими Фредди?

– Обнимается? С Фредди?

– Да. И целуется. Она плакала, а он ее целовал.

– Когда это было?

– Вчера.

Галли все понял. Он был сметлив.

– До рододендронов, – спросил он, – или после?

– После, – ответил Типтон и тут же раскрыл рот, как морской лев, когда он ожидает новую рыбку. – Ой! Вы думаете, она из-за этого плакала?

– Конечно. Дорогой мой, разве можно позвать девушку к рододендронам и не прийти? Нельзя. Они чувствительны. Я все так и вижу. Не дождавшись вас, она добрела до скамейки и заплакала. Проходивший мимо Фредди увидел ее в слезах и по-братски утешил.

– По-братски? Вы так думаете?

– Ни малейших сомнений. Они знают друг друга всю жизнь.

– Да, – заметил Типтон, – их еще называли голубками.

– Кто вам сказал?

– Лорд Эмсворт.

Галли покачал головой:

– Чтобы сохранить здравый разум в Бландинге, не слушайте Кларенса. Ничего такого не помню.

– Он был с ней обручен.

– Ах, кто из нас не был! Не с ней, вообще. Вы были?

– Был, – признал Типтон. – Раз шесть.

– И они вам безразличны?

– Ну, не совсем… Вот Дорис Джимсон… Да, безразличны.

– То-то и оно. Не беспокойтесь, Фредди любит жену.

Типтон немного ожил:

– Вы так думаете?

– Уверен. Исключительно счастливый брак. Целый день воркуют.

– Бывает же! – сказал Типтон и немного подумал. – А двоюродные братья целуют двоюродных сестер?

– Непрестанно.

– И это ничего не значит?

– Абсолютно. Скажите, мой дорогой, а почему вы ушли от этих рододендронов?

– Долго рассказывать, – отвечал Типтон.

Однако он рассказал. Галли вращался в богемных кругах, где чего только не видят, и знал, как нежны и чувствительны страдальцы, как охотно снимают они напряжение напитком. Да, Фредди был прав. Вести свинью к Типтону Плимсолу никак нельзя.

– Так-так, – сказал он, когда рассказ подошел к концу. – Лицо выглядывало из кустов?

– Не просто выглядывало, – поправил обстоятельный Типтон, – оно ухмылялось. И, кажется, сказало «Эй!».

– Вы дали для этого основания?

– Ну, я хлебнул из фляжки.

– А! Она с вами?

– Она в столе.

Галахад поднял бровь:

– Может быть, мне за ней присмотреть?

Типтон закусил губу. Тонущему нелегко расстаться со спасательным кругом.

– Поверьте, – сказал Галли, – она вам не нужна. Я знаю точно, что Вероника влюблена в вас по уши. Пить совершенно незачем.

– Козявка думает иначе.

– Козявка?

– Такая, с голубыми глазами.

– Она советовала хлопнуть?

– Да.

– Она ошибалась. Хватит лимонного сока.

Типтон еще колебался, когда снизу раздался звон меди. Галли был к этому готов и не шелохнулся; Типтон принял это за трубы Страшного суда. Подпрыгнув вершка на два, он спросил:

– Что такое?

– Забавляется кто-нибудь, – ответил Галахад. – Скорее всего, Фредди, не обращайте внимания. Идите прямо к ней.

– К ней?

– Она пошла к себе.

– Нельзя заходить к девушке без приглашения.

– Вы постучите, она выйдет.

5

Лень повторять, что самые лучшие замыслы срываются из-за мелочей. Как вы помните, поэт Бернс особо об этом напоминает. История с гонгом послужит неплохой иллюстрацией.

Галахад не учел, что Вероника принадлежит к тому типу девушек, которые, услышав гонг, бегут узнать, кто ударил в него и зачем. Фредди вешал палочку с приятным сознанием выполненного долга, когда заметил огромные и удивленные глаза.

Состоялся такой диалог:

– Фред-ди, это ты?

– Что – я?

– Ударил в гонг.

– В гонг? А, да. Ударил.

– Почему?

– Не знаю. Захотелось.

– А для чего?

Это могло длиться долго, но тут из гостиной вышла леди Гермиона:

– Кто ударил в гонг?

Теперь ответила Вероника:

– Это Фред-ди.

– Ты ударил, Фредди?

– Э… да. Я.

– Почему?

Вероника сообщила, что уже об этом спрашивала.

– Я шла за альбомом, – пояснила она, – а он ударил.

Из-за зеленой гардины в глубине холла появился дворецкий:

– Кто-то бил в гонг, миледи?

– Да. Мистер Фредерик.

– Очень хорошо, миледи.

Бидж удалился. Получилось так, что Фредди ударил в гонг из прихоти. Из чего? Из прихоти. Ну что вы, не видели! Бывает. Захочешь – и ударишь. Знал бы, что будет такой тарарам, не ударял бы. Вероника сказала: «Ну, Фред-ди», леди Гермиона предположила, что в Америке он лишился последнего разума, и тут ей пришло в голову, что надо немедленно сказать горничной, чтобы та сменила лямки на бюстгальтере. Послала она, естественно, дочь.

Послушная Вероника сказала: «Сейчас, мам-ма» – и ушла в ту комнату, где шила горничная. Леди Гермиона вернулась в гостиную. Фредди, махнув на все рукой, скрылся в бильярдной, где и думал о собачьем корме. А Галахад тем самым пустил Типтона преждевременно.

Дойдя до алой комнаты, Типтон постоял перед дверью. Он тяжело дышал и качался то на одной ноге, то на другой.

Оспорив предположение Фредди, что племянник Чета Типтона подвластен страху перед девушками, Галахад ошибся. Наследственность сложнее. Сердце у Типтона сотрясалось как мотоцикл, дышал он с трудом. Чем дольше он стоял, тем было яснее, что без стимулятора не обойдется.

Он кинулся к себе, схватил фляжку, вздрогнув при мысли, что он ее чуть не отдал, и поднес к губам, закинув при этом голову.

Это помогло. Решимость и отвага окатили его огнем. Он огляделся, бросая вызов, но никаких лиц не увидел. Такая удача окончательно его укрепила.

Вернувшись, он твердо постучался в дверь. Ответа не было. Он удивился: Вероника явно двигалась там, внутри. Пока он об этом думал, раздался грохот, словно кто-то свалил столик вместе с вазой.

Он приложил губы к скважине и напряженно проговорил: «Эй!»

На сей раз усилия его оправдались. Из-за двери донесся странный звук – видимо, приглашение. Он не ждал, что Вероника именно хрюкнет, но не очень удивился. Вероятно, решил он, она держит что-то во рту, девушки часто берут в рот всякие шпильки. Вот Дорис Джимсон…

Он повернул ручку.

Через несколько минут дворецкий Бидж, проходивший через холл, услышал сверху «Эй!» и, подняв взор, увидел, что это американский гость.

– Сэр? – спросил он.

Типтон Плимсол явственно волновался. Он был бледен, глаза за очками налились тайной печалью. Дышал он так, что вызвал бы большой интерес у легочника.

– Эй! – повторил он. – Где комната мистера Трипвуда?

– Мистера Фредерика, сэр?

– Нет, другого, Галли.

– Мистер Галахад занимает комнату, выходящую на лужайку. По правую руку, первый этаж. Позвать его?

– Нет. Он мне не нужен. Так, занесу кое-что. Спасибо.

Дойдя до искомой комнаты, он поставил фляжку на стол с горестным сожалением русского крестьянина, бросающего волкам младенца-сына. Потом он медленно пошел наверх.

Достигнув первой площадки, он внезапно вскинул голову, как боевой конь при звуке труб, и запрыгал через три ступеньки.

Сверху, из алой комнаты, раздавался вопль:

– Иии-иии-иии-иии!!!

6

Девушка с хорошими легкими не может вскрикнуть «Иии-иии-иии!!!», не вызвав волнения и интереса. Правда, многие гуляли (Галли, полковник, Пруденс), Фредди был в бильярдной, но леди Гермиона сидела в гостиной.

Когда летний покой разлетелся на миллион осколков, она перечитывала в третий раз телеграмму, которую принес ей на серебряном подносе дворецкий Бидж. Подпись была «Кларенс», место отправления – Паддингтонский вокзал, время – двенадцать сорок, а текст такой:

«Приедем чаю эликсиром».

Получив этот текст за две минуты до отхода поезда, телеграфист смело расшифровал «приметы» как «приедем», «чан» – как «чаю», но последнего слова не понял. Подходило «линсиром», «ликсиром» – и «эликсиром». Первые слова он отверг, потому что их нет. Оставалось третье. В конце концов какой-то смысл в нем был.

Оптимизм подвел его. Леди Гермиона тупо смотрела на бланк. Самое простое решение – глава рода везет к чаю животворящий эликсир – она отмела.

Галахад – другое дело, он может привезти что угодно. Но не Кларенс. Он рассеян и о семье не заботится.

Она прикинула, какая тут подойдет болезнь, это с ним бывало, но тут раздался крик.

Если читатель забыл, мы напомним, что кричала Вероника: «Иии-иии-иии!!!» Потрясенная мать, застыв на мгновение, кинулась наверх быстрее Типтона. Разве усидишь в гостиной, когда твое дитя верещит?

Перед дверью алой комнаты она резко остановилась, увидев такое поразительное, такое радостное зрелище, что она подумала, не мерещится ли ей. Она поморгала, посмотрела снова – мираж не исчез.

У дверей, в коридоре, один из богатейших людей Америки прижимал к груди ее дочь и, на глазах у матери, прильнул к ее устам несомненнейшим поцелуем.

– Вероника! – воскликнула мать. Более слабая женщина воскликнула бы «Ого!».

Рыцарственный Типтон, только сейчас заметивший ее, поспешил сообщить, что перед нею не одна из тех сцен, которые вырезают из фильма.

– Все в порядке, – сказал он. – Мы обручились.

Леди Гермиона еще не отдышалась и не сразу выговорила:

– О Типтон!

– Вы не теряете дочь, – сообщил находчивый Типтон. – Вы обретаете сына.

– О Типтон! – повторила леди Гермиона. – Я счастлива! Ты счастлива, Вероника?

– Да, мам-ма.

– Такой подарок ко дню рождения!

Слова ее пронзили Типтона Плимсола. Да, кто-то говорил за столом про этот день рождения, а он ни о чем не спросил. Ему показалось, что речь идет о козявке.

– Господи! – воскликнул он, сгорая от стыда. – Я не купил подарок. Я сейчас куплю. Где их продают?

– В Шрусбери, – сказала Вероника, умевшая ответить кратко.

– Сколько туда ехать?

– Меньше часа на машине.

– Магазины там есть?

– О да.

– Ювелирные?

– О да!

– Тогда я буду у рододендронов часа через два. Да, кстати! Там свинья.

– Свинья?

– Да, мам-ма.

– Поразительно, – сказала леди Гермиона, а могла бы не говорить, ибо Императрица высунула в дверь кроткое и любопытное рыло.

– Пожалуйста, – сказал Типтон.

И побежал к гаражу, оставив дело в надежных руках. В гараже был Фредди.

7

Еще не так давно, увидев его, Типтон Плимсол был бы холоден, но теперь, завоевав прекраснейшую девушку в мире, он плавился от доброжелательности. «Нет, не змий, – думал он, – невинный брат». Конечно, позже надо будет позаботиться, чтобы не было этих братских поцелуев, но вообще – лучший друг.

– Угадай, что случилось, – сказал он. – Я женюсь!

– Женишься?

– Ага.

– На Ви?

– А то на ком?

– Ну, знаешь! – сказал Фредди. – Молодец.

Он так сердечно улыбался, так горячо пожал руку, что исчезли последние сомнения; и Типтон так сердечно улыбнулся, что Фредди решил испытать судьбу.

– Кстати, старик, – сказал он.

– Да?

– Я хотел спросить – ты не дашь нам концессию?

– О чем говорить! – воскликнул Типтон, сияя, как герой Диккенса. – Я сам хотел предложить.

Фредди глубоко вдохнул воздух.

– Старик, – почтительно сказал он, – ты большой молодец. Я всегда говорил.

– Правда?

– Еще как! Желаю счастья, старик.

– Спасибо, старик. Можно я возьму машину? Съезжу в Шрусбери за подарком.

– Я тебя отвезу.

– Спасибо большое!

– Не за что, не за что, – заключил беседу Фредди. Нажимая на стартер, Фредди мельком подумал, что все к лучшему в этом лучшем из миров.

Глава 8

1

Человек, которому приятно видеть молодых счастливыми, рад, когда о том узнает; а в этот летний день достопочтенный Галахад Трипвуд узнал немало хорошего.

Встретив Веронику на пути к рододендронам, он узнал от нее, какое счастье привалило ее дому. Еще до этого он встретил Пруденс, бледную и угасшую, передал ей письмо, и она порозовела. Когда он вышел на солнце из прохладной полумглы, он тихо напевал мюзик-холльную песенку своей молодости.

Наступил тот час, когда благоухание чая и бодрящий запах тостов осеняют, как благословение, английские дома. Бидж и его помощники приготовили все в гостиной. Галли пошел туда ради общения, ибо чаю не пил с той поры, как друг его Желтобрюх решил заменить им спиртные напитки и вскорости погиб. Да, он попал в аварию на Пиккадилли, но он бы выкрутился, если бы не ослабил организм.

В гостиной сидела одна Гермиона перед чашкой чаю, чтобы приступить к делу, как только прозвучит сигнал. Увидев его, она застыла, глядя на него неприятным взглядом, словно воспитанный василиск.

– А, вот ты где, Галахад! – сказала она с сестринской прямотой. – Зачем ты притащил эту свинью к Веронике?

Т о было не ясновидение. Леди Гермиона это вычислила. Обдумав свойства и намерения небольшого общества, она пришла к заключению, что только один человек способен притащить в спальню свинью, и человек этот перед ней.

Появление Биджа с миской клубники и двух лакеев (сливки, сахарная пудра) помешало ей получить немедленный ответ. Когда процессия удалилась, Галли беспечно сказал:

– Значит, ты слышала?

– Слышала? Мерзкая тварь скакала по всему коридору.

– Хорошая мысль, – скромно и гордо продолжал Галли. – Да, сам и скажу, хорошая. Эгберт плакал мне в жилетку сегодня утром. Я понял, что не время для полумер, и стал действовать. Верещала Вероника?

– Кричала, – холодно поправила сестра, – у бедняжки страшный шок.

– Не понимаю, чего ты ноешь, – сказал Галли, в отличие от лорда Эмсворта твердый с сестрами. – Ворчит, пыхтит…

Леди Гермиона отринула эти обвинения. По ее словам, она была огорчена.

– Огорчена? Да чем же?

– Эта тварь съела у Вероники кофточку.

– Ну и что? Зашла поела. Что лучше, по-твоему, – какая-то кофточка или богатый и преданный муж? Да Плимсол накупит ей бриллиантовых кофт, если нужно. Не ругайся, улыбнись своей лучезарной улыбкой. Неужели ты не понимаешь, что сегодня лучший день в году?

Побежденная его доводами, леди Гермиона немного отошла. Лучезарной улыбкой она не улыбалась, но стала помягче, не так похожа на очень строгую гувернантку.

– Что со свиньей? – спросил Галли.

– Бидж сходил за свинарем. Какой-то гном без нёба, очень вонючий.

– Вонючий? Ничего не поделаешь, такая работа. А нёбо – не всем же его иметь. Когда ты ждешь Кларенса?

– К чаю.

– Вечно он пьет чай! Не понимаю. Жуткий напиток, погубил моего друга…

– Вот телеграмма. Она пришла перед этим кошмаром.

Галли поморщился.

– Я бы тебя попросил не ворчать о кошмарах! – сказал он. – Подумаешь, обычная свинья. Ну, удивилась Вероника – и что? Да, так что пишет Кларенс?

– Он приедет с эликсиром.

– С чем?

– Читай сам.

Галли укрепил монокль и стал читать. Лицо его прояснилось:

– Совершенно ясно. Он едет с Лендсиром.

– Лендсиром?

– Такой художник.

– Он умер.

– Не сказал бы. Вчера был жив.

– Лендсир, который писал оленей?

– Свиней.

– В жизни не слышала.

– Ничего, услышишь. Мало того – увидишь. Кларенс заказал ему портрет Императрицы.

Леди Гермиона пронзительно вскрикнула:

– Ты его подговорил?

– Что ты! Он приехал в Лондон, дыша решимостью. Я просто помог найти художника. Он тебе понравится, приятнейший человек.

– Из твоих друзей?

– Да. Близкий друг. Что ты сказала?

Леди Гермиона ответила: «Ничего» – и не солгала: она фыркнула. Галли был тверд с фыркающими сестрами, но ответить не успел, ибо по гравию прошуршали шины.

– Кларенс, – сказал Галли.

– И твой Лендсир, – прибавила его сестра.

– Не надо так говорить, – строго заметил брат. – Он не будет красть ложки.

– Если он твой друг, будет. Ищет его полиция?

– Нет. Он ей не нужен.

– О, как я ее понимаю! – вздохнула леди Гермиона.

Из холла раздался тенор лорда Эмсворта:

– Бидж покажет вам комнату, мой дорогой. Скажет, где она. И проводит, а потом приходите в гостиную.

Сеньор Бландингского замка вошел, вдыхая приятный запах, кротко глядя сквозь пенсне.

– А, – сказал он, – чай. Славно, славно. Чай. – Для верности, как обычно, он повторил это слово еще три раза, и леди Гермиона, скорбно фыркнув, протянула ему чашку. – А, чай! – обрадовался граф. – Спасибо, душенька. – Он разумно положил сахару, подлил молока, размешал и сообщил: – Вот и я, Галахад.

– Как ты прав, Кларенс! – воскликнул Галли. – А где Лендсир?

– Кто это? А, да, Лендсир. Я с ним сейчас разговаривал. Лендсир, – объяснил он сестре, – это художник.

– Галахад мне говорил, – сказала леди Гермиона так сухо, что тот решил вмешаться.

– Гермиона против него настроена, – сказал он.

– Ничего подобного, – сказала его сестра. – Вполне возможно, что он приличный человек, хотя и дружит с тобой. Я просто считаю, что смешно тратить деньги на портрет этой свиньи.

Лорд Эмсворт застыл. Он не понимал, как можно назвать ее «этой свиньей».

– Императрица получила призы на выставке, – сдержанно напомнил он.

– Вот именно, – поддержал его Галли. – Единственная знаменитость нашей семьи. У нее больше прав на галерею, чем у каких-то бородатых разбойников.

Теперь застыла леди Гермиона. Как и ее сестры, она почитала предков с благоговением китайца.

– Не будем спорить, – закрыла она дебаты. – Надеюсь, ты не забыл купить подарок для Вероники?

– Конечно не забыл, – с достоинством ответил граф. – Прекрасные часы. Они в жилетном кармане.

Он вынул их с тихой гордостью, равно как и еще один пакетик, на который растерянно посмотрел.

– Что бы это могло быть? – задумался он. – А, да, Фредди просил забрать подарок для Вероники. Где Фредди?

– Часа два назад, – ответил Галли, – унесся куда-то на своей машине. С Плимсолом.

– В Шрусбери, – объяснила леди Гермиона, – за подарком. Они обручились, Кларенс.

– Э?

– Обручились.

– А! – заметил лорд Эмсворт, склоняясь к сандвичам. – Сандвичи, э? Сандвичи, сандвичи. – Он взял один. – Сандвичи.

– Они обручились, – сказала леди Гермиона несколько громче.

– Кто?

– Вероника и дорогой Типтон.

– Какой?

– Дорогой, – объяснил Галли. – Это Плимсол.

– Плимсол? Плимсол? Плимсол? О, Плимсол! Помню, – сказал лорд Эмсворт. – В таких очках. Что же с ним?

– Я пытаюсь тебе втолковать, – терпеливо сказала сестра, – что он обручился с Вероникой.

– Господи! – воскликнул лорд Эмсворт. – Огурцы! Я думал, ветчина. В жизни бы не взял с огурцами.

– О, Кларенс!

– Я их не люблю.

– Кларенс, одумайся! Неужели тебе нет дела до племянницы?

– А что с ней такое?

– Все от тебя скрывают, – вмешался Галли. – Ничего, я скажу. Она выходит замуж за Плимсола.

– А! – обрадовался граф. – Это хорошо. Он прекрасный человек, разбирается в свиньях.

– А Гермионе нравится, что он миллионер, – сказал Галли. – Каждому свое.

Леди Гермиона объясняла, что ей нравятся в Типтоне очарование, культура и любовь к Веронике; Галли стоял на своем; граф рассказывал, почему он не ест огурцов, когда из сада вошел Фредди.

– Привет, привет, привет, – сказал он. – Простите, задержался. Типтон скупил все. Машина гнется от слоновой кости, павлинов и верблюдов. Ты не забыл эту штучку, отец?

– Конечно нет, – обиделся лорд Эмсворт. – Вечно меня спрашивают, забыл, не забыл! Я никогда ничего не забываю. Вот, пожалуйста.

– Спасибо. Глотну чаю и пойду отдам.

– Где Вероника? – спросила леди Гермиона.

– Типпи думает, что в рододендронах. Он туда пошел.

– Приведи его. Он устал после такого путешествия.

– Не заметил. Изрыгает пламя. Ах ты, Господи, только вспомню! И я скрывался в кустах. Ладно, передам любезное приглашение, но ни за что не ручаюсь. Святыня есть святыня. Подойду – и удалюсь на цыпочках. Ну, я пошел. Пип-пип, отец!

Он выпил чай, ушел, а лорд Эмсворт огорченно подумал, каким бойким Галли стал в Америке, когда послышались глухие звуки и вошел Генри.

2

Выглядел он лучше, чем должен бы после четырех часов с лордом Эмсвортом в закрытом вагоне. Дело в том, что граф спал, а ему оставалось глядеть в окно и думать о Пруденс.

Хотя такие мысли скорее ободряют, мы преувеличим, если скажем, что, входя в гостиную, он не ведал забот. Сравним его с кошкой, которая входит в чужую аллею, не ведая, кто обитает там и какие у них воззрения.

Неприятно быть с человеком, которого ты послал к черту, но графа он уже не боялся. Несколько удивленные взоры, которые тот бросал, прежде чем вытянул ноги, закрыл глаза и стал посвистывать, опали, как тупые стрелы. Генри верил Галахаду и беспечно встречал растерянный взгляд за пенсне.

А вот страшная женщина за чайным столом – это дело другое. Это опасно. Быть может, леди Гермиона уступала красотой Елене или мисс Америке, но ум у нее был. Оставалось надеяться на то, что борода выполнила свою безмолвную работу.

Начало было вполне приличным. Несчастная леди не могла совершенно скрыть свои чувства, но все же не вскрикнула. Она сказала: «Здравствуйте, мистер Лендсир» – и дала ему чашку чаю. Тон у нее был такой, словно она надеется, что врачи отпустили ему три недели жизни.

Завязался общий разговор. Лорд Эмсворт, вдыхая благоуханный воздух, входящий в открытые окна, заметил, что приятно вернуться к цивилизации; Галли возразил, что никогда не мог понять, почему его брат не любит Лондон, этот земной рай. Он обратился за поддержкой к Листеру, который мечтал о Пруденс, и тот, дернувшись, свалил маленький столик. На его извинения леди Гермиона заверила его, что это не важно. Всякий, кто не видел бы ее, а только слышал, решил бы, что она предпочитает ковры, залитые чаем.

Она спросила, впервые ли ее гость посещает Шропшир, и, потрясенный этим невинным вопросом, он опрокинул другой столик, с пирогом. Дело в том, что, при всех своих прекрасных качествах, он был неуклюж. Чтобы он ничего не переворачивал, его надо было бы отправить в пустыню Гоби.

Тут леди Гермиона, глядевшая на него со сдержанным отвращением, вздрогнула и всмотрелась пристальней. Как и лорду Эмсворту, ей показалось, что она его где-то видела.

– Ваше лицо мне знакомо, мистер Лендсир, – сказала она.

– Я все время говорю, – поддержал ее старший брат, глядя сквозь пенсне на художника, который стал темно-красным. – Галахад объяснил, что это из-за фотографий.

– Вот как? – сказала леди Гермиона. – Фотографии мистера Лендсира появляются в газетах?

– Конечно, – отвечал Галли. – Он очень знаменит.

Лорд Эмсворт его поддержал.

– Он написал этого оленя, – почтительно сказал он.

– Нет, – сказала леди Гермиона. – Оленя написал сэр Эдвин Лендсир, который давно умер.

– А Галахад говорил, «Загнанный олень»… – начал растерянный граф.

Галли снисходительно улыбнулся:

– «Загнанный кабан», Кларенс, кабан. Мистер Лендсир пишет только свиней.

– Ой Господи! – воскликнул лорд Эмсворт. – Ой, милостивый! Знаю, на кого вы похожи. На этого ужасного человека, который нарисовал карикатуру и послал меня к черту. Как его звали?

– Мессмер Бримуорти, – ответил Галли. – Да, сходство есть. Оно и понятно – сводные братья…

– Э?

– Мать мистера Лендсира, овдовев, вышла замуж за Бримуорти. Их сын – Мессмер. Неплохой художник, но я бы в жизни его не пригласил, если бы знал, что вы согласитесь. Никаких сравнений.

– Странно, – заметила его сестра. – Оба художники…

– Что тут странного? Фамильное призвание.

– Да, это бывает, – согласился лорд Эмсворт. – У нас тут один человек разводит кокер-спаниелей, а его брат в Кенте – селихемских терьеров.

Леди Гермиона промолчала. Подозрения зрели в ней. Одно отделяло ее от догадки – ей все же казалось, что у ее брата Галли есть какой-то предел. Да, она знала, что он нагл, как армейский мул, но и мул, думала она, не решится привезти в замок нежеланного поклонника, от которого одну из его священных племянниц строго оберегают.

Поглядев на Генри, она закрыла глаза, пытаясь восстановить тот разговор на газоне.

Летописец понимает, что он рассказал слишком мало о бороде Рожи Биффена, но, читая между строк, вы могли вывести, что она густа. Человек с этой бородой был не человек с бородой, а куст, из которого что-то выглядывает; а потому леди Гермионе не удавалось ничего вспомнить.

Тем временем ее старший брат, уже выказывавший признаки беспокойства, сказал, что пойдет к Потту, свинарю, узнать, как там что. Галли всполошился. Он еще Потта не видел и ни о чем его не просил. Если лорд Эмсворт встретится с ним раньше, он узнает много лишнего. Младший брат очень любил старшего и ни в коем случае не хотел его огорчать. А вот объяснений и споров он не любил.

Решился он не сразу – все ж опасно оставлять Листера в такой нелепой, деликатной ситуации. Убедило его поведение леди Гермионы: она, по всей видимости, впала в созерцание. Пока он сбегает взад-вперед, ничего случиться не должно. Четверть часа, не больше.

Так случилось, что, очнувшись от мечтаний, Генри увидел одну леди Гермиону.

Оба они молчали. Когда молодой и робкий человек, привыкший к богемному обществу, оказывается наедине с дочерью сотни графов, которую он принял за кухарку, а эта дочь подозревает его в злодействе, стоит ли ждать от них легкой, живой беседы?

Друзья говорили, что умная, начитанная леди Гермиона могла бы, если бы хотела, держать салон. Сейчас она не хотела.

Они посматривали друг на друга, когда на озерцо солнечного света упала тень и вошел Фредди.

Позже он предъявлял своему дяде такие обвинения:

а) «Какого черта ты вздумал, что я знаю?»

б) «Почему не предупредил?»

Дураку понятно, говорил Фредди: если изгой и пария сидит за столом, пьет чай, значит, его приняли в лоно семьи. Особенно, прибавлял он с мягким укором, если тебе сказали, что «все в порядке».

Сказал это Галли? Не сказал? Что-то такое он говорил. Ну вот! Тогда несправедливо и нелепо называть своего племянника кретином.

К беде привели, продолжал Фредди, эти скрытности и экивоки. Скажи хоть слово, намекни, что ты его привез инкогнито, и все. В таких делах главное – единство. Без единства и доверия ничего не выйдет, не ждите.

Так говорил он позже. А сейчас воскликнул:

– Глист!

При этом слове леди Гермиона подпрыгнула в кресле.

– Это хорошо! – ликовал Фредди. – Очень хорошо. Прекрасно. Значит, ты одумалась, тетя Гермиона? Я надеялся на твой разум. Кто-кто, а ты можешь убедить тетю Дору. Ну, теперь все в порядке! Передай ей от меня, если она упрется, что Генри Листер – идеальный муж для Пру. С этой гостиницей они прекрасно устроятся. Дело верное. Да, нужно кое-что вложить, но это поправимо. Соберем семейное заседание, обсудим… Держись, Глист! От души поздравляю.

В течение этой речи леди Гермиона ломала руки и сверкала глазами. Более внимательный племянник заметил бы, как она похожа на пуму перед прыжком.

– Ты все сказал, Фредди? – спросила она.

– Э? Да, вроде все.

– Тогда попрошу тебя сходить к Биджу. Пусть упакует вещи мистера Листера и отошлет их в «Герб Эмсвортов». Мистер Листер сейчас уезжает.

Глава 9

1

Если племянник с юных лет привык быстро и покорно выполнять желания теток, у него вырабатывается рефлекс, который не пропадет, когда он становится солидным, женатым и уважаемым человеком, выполняющим важнейшую работу в крупнейшей фирме собачьей еды. Леди Гермиона послала Фредди за Биджем, и Фредди не ответил, что она могла бы и позвонить, но убежал безотлагательно.

Лишь у дверей того логова, в котором скрывался дворецкий, он вспомнил, что такие поручения недостойны вице-президентов, и остановился. Остановившись же, увидел, что он снова там, откуда не должен был уходить, – там, где своим несравненным красноречием он пытался сломить сопротивление леди Гермионы. Нелегко это сделать – но не тому, кто совсем недавно играл на майоре Р. Б. и леди Эмили Финч, как на струнных инструментах.

Вернувшись в гостиную, Фредди обнаружил, что за это короткое время Генри исчез – вероятно, вышел в сад через французское окно, смиренно опустив голову. Но, восстановив до прежнего уровня процент влюбленных, тут была Пруденс, чей вид показывал, что она все знает. Не помня себя от горя, она жевала тостик.

Леди Гермиона все еще сидела за чаем, так гордо и прямо, словно скульптор уговорил ее позировать для статуи «Идеальная тетя». За все годы знакомства Фредди не видел, чтобы она выполняла с таким совершенством самую суть этого родства. Он загрустил. Даже леди Эмили, очень похожая на мула и внешностью и нравом, не так пугала его.

– Ушел? – спросил он, сочиняя в уме фразы посерьезней.

– Да, – сказала Пруденс, горестно доедая тостик. – Без единого крика. Скрылся в снегу раньше, чем я его увидела. Если бы у людей было сердце, этот замок стал бы гораздо лучше. Чище.

– Хорошо излагаешь, – похвалил ее Фредди, – золотые слова. Что нужно нашей старой ночлежке? Милость, вот что!

Не внемля его призыву, леди Гермиона спросила, нашел ли он Биджа, и Фредди сказал «Нет», а потом пояснил, что надеется на ее разум, который ей и подскажет, что тут нужен не Бидж, а добрый совет в пользу разлученной пары.

Леди Гермиона, склонная к грубости, сказала: «Чушь»; Фредди покачал головой и посетовал на состояние духа; а Пруденс, тяжко вздыхая через какие-то промежутки времени, припомнила к месту Саймона Легри и Торквемаду, удивившись, почему привязались к этим несчастным людям, когда есть другие, не в пример жестче.

– Хватит, – сказала ей леди Гермиона, а Фредди возразил:

– Нет, не хватит! Мы должны все выяснить. Разреши спросить, чем тебе не нравится Генри?

– А я у тебя спрошу, – сказала тетя, – причастен ли ты к этой мерзкой афере?

– Э?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Галахад привез его под чужим именем.

– А, вот ты о чем? – воскликнул Фредди. – Ну, выдумал это не я, но, если ты спросишь, как я к этому отношусь, я скажу: «Полностью согласен». Глист и моя сестрица созданы друг для друга.

– Ура, ура! – одобрила его сестрица.

– Чушь! – снова сказала леди Гермиона. – Он похож на гориллу.

– Да, – признал пылкий, но честный Фредди, – в зоологическом саду его бы встретили как родного. Но при чем это тут? Почему горилла не может стать прекрасным мужем и отцом? Извини, Пру, заглянул в том второй.

– Молодец, – сказала Пруденс. – Давай, давай. Все правильно.

– Понимаешь, тетя Гермиона, – продолжал Фредди, – ты слишком привержена внешности. Ты смотришь на Глиста и думаешь: «Не хотела бы я его встретить ночью, в одинокой аллее…» Хорошо, а сердце? Что важнее – сердце или внешность?

– Фредди!

– А?

– Ты замолчишь?

– Нет, тетя Гермиона, не замолчу. Выясним все. Итак, сердце у него – лучше некуда. Кроме того, у него есть сельская гостиница, куда надо вложить немного денег.

Леди Гермиона вздрогнула. Она не любила питейных заведений.

– Блистательная карьера кабатчика, – сказала она, – не слишком удачный довод. Во всяком случае, для меня. Нет ли чего-нибудь еще?

Ответа она не получила. За французским окном послышались шаги, и вошел Галли, весьма довольный собой. Он не знал, каков европейский рекорд по бегу на двести ярдов, туда и обратно с перерывом, но предполагал, что он превзойден.

– А где Лендсир? – спросил он. Сестра его напоминала кухарку, которая заявляет об уходе перед званым обедом.

– Если ты имеешь в виду твоего друга Листера, – ответила она, – он ушел.

Пруденс очень глубоко вздохнула и прибавила:

– Тетя Гермиона выгнала его, дядя Галли.

– Что?

– Она узнала, кто он.

Галли посмотрел на сестру, поражаясь ее проницательности.

– Как это ты? – поинтересовался он.

– Фредди любезно сообщил мне.

Галли обернулся к племяннику; монокль изрыгал пламя:

– Ну ты и кретин!

Именно здесь состоялся описанный выше разговор, в который внесла свою лепту и Пруденс, сообщая чистым сопрано, что выйдет замуж за того, кого любит, невзирая на тупоумных родственников. Леди Гермиона исполняла примерно ту роль, которую исполняет председатель шумного собрания. Она стучала ложкой по столу, когда вошла Вероника, нередко усмирявшая споры. Те, кто знал ее, понимали, что она попросит ей все объяснить, а этого никакие нервы не выдержат.

Галли перестал обзывать Фредди. Фредди перестал размахивать руками и взывать к справедливости. Пруденс перестала говорить, что у них будет очень глупый вид, когда ее найдут в озере. Леди Гермиона перестала стучать ложкой по столу. Словом, все было так, будто в котельную ударила молния.

Вероника сияла. Фотография, сделанная на маскараде в помощь униженным учителям, где она воплощала Дух Итонских Кортов, и та не была столь прекрасна. По-видимому, у нее разрослись глаза, щеки же обрели цвет, который неведом ни земле, ни морю. На руке сверкал браслет. Были и другие украшения, но чего-то ей явно не хватало.

– Фред-ди! – сказала она. – Дядя Кларенс не приехал?

Фредди устало провел рукой по лбу. Победа была близка, помехи его огорчали.

– Э? Да, он где-то тут. Наверное, у свиньи.

– Ты привез подарок?

– Что, подарок? Да-да. Вот, держи.

– Спасибо, Фред-ди! – сказала Вероника и отошла в уголок.

Как мы уже говорили, споры при ней прекращались; прекратились и теперь. Вернее, помолчав немного, все стали спорить шепотом, но незаметно голоса повышались, пока котельная не заработала во всю силу.

Галли сказал, что всегда ставил низко умственные способности племянника и никогда бы не держал пари, если бы тот вступил в соревнование с трехлетним дебилом, но такого все же не ждал. Это вне человеческих возможностей. Много лет назад, вспомнил он, ему пришло в голову, что новорожденного Фредерика надо было утопить в ведре, не считаясь с затратами, и он своих взглядов не изменил.

Фредди сказал, что в мире, вполне возможно, нет правды. Почему его никто не предупредил? Если суд потомков не решит, что во всем виноват Галли, а сам он чист и невинен, это уж бог знает что!

Пруденс сказала, что утопиться в озере – самое милое дело. Конечно, лучше стать миссис Листер, но, если ее ангела вышвырнули, она просто не понимает, что ей еще остается. К этому она присовокупила занимательную картину: дядя Кларенс ныряет перед завтраком и ударяется головой о ее раздутое тело. Тогда он задумается, объяснила она.

Леди Гермиона не сказала ничего, но стучала ложкой.

К чему бы все это привело, мы не знаем, ибо гул голосов прервал пронзительный звук:

– Иии-иии-иии-ии?!!

Летописец уже говорил однажды о таком же звуке, и вы не забыли, должно быть, какие были последствия.

Были они и теперь, хотя не совсем такие же. Галли, сравнивающий Фредди с полоумным продавцом устриц, которого он как-то встретил в Херст-парке, остановился на полуслове. Фредди, пытавшийся растолковать, что он понимает под духом единства, приводя примеры из жизни «Доналдсон Инкорпорейтед», застыл с открытым ртом. Пруденс, припомнившая к месту Офелию и вопрошавшая, чем она хуже, подскочила. Леди Гермиона уронила чайную ложку.

Все обернулись, и Фредди закричал.

Как прелестная юная мать держит младенца, Вероника держала ослепительное колье.

– О Фред-ди! – сказала она.

2

– А, черт! – сказал Фредди, потрясенный до глубин души.

Другие откликнулись иначе, но все – пылко. Галли воскликнул: «Погляди!», Пруденс, забыв об Офелии, произнесла: «Вот это да!..», леди Гермиона спросила: «Вероника, откуда у тебя это прелестное ожерелье?»

Вероника ворковала, как горлица по весне.

– От Фред-ди, – объяснила она. – Какой ты ми-и-лый! Я никогда не думала, что ты мне подаришь…

Рыцарственному человеку очень трудно отнять чашу радости от уст красоты. Но Фредди не колебался. Хирургический нож, думал он, и больше ничего.

– Я и не дарил, – сказал он. – Еще чего! Бери кулон.

– Кулон?

– Да. Он скоро прибудет. Вот и бери.

Вероника растерялась.

– Мне больше нравится это, – сказала она. – Нет, правда!

– Очень возможно, – сказал добрый, но твердый Фредди. – Как и многим. Но это ожерелье принадлежит моей жене. Долго рассказывать и не совсем почтительно, отец выступает не в лучшей роли. В общем, я попросил отослать эту штуку в Париж, а тебе привезти кулон. Заявляю официально: больше я его ни о чем просить не буду. Если его пошлешь за яблоками, он приведет слона.

Леди Гермиона зашипела, как жир на сковороде.

– Кларенс, как вылитый! – сказала она, и брат ее с этим согласился. – Я часто думаю, не вызвать ли психиатра.

Фредди кивнул. Сыновнее почтение не позволило ему воплотить мысль в слово, но она была. Иногда и ему казалось, что девятому графу самое место в психиатрической лечебнице.

– Такая жалость, дорогая! – сказала дочери леди Гермиона.

– Просто ужас, – сказал Галли.

– Не повезло, – сказала Пруденс.

– Я тебя понимаю, – сказал Фредди. – Жуткие муки.

Вероника еще далеко не все поняла. Волна сочувствия подстегнула мыслительный процесс.

– Значит, – спросила она, – это не мое ожерелье?

Фредди кивнул.

– А можно, я надену его на бал?

Леди Гермиона приободрилась.

– Конечно, – отвечала она. – Оно тебе очень пойдет.

– Это мысль, – вставил Галли. – Никто не обижен. Надевай на бал, потом верни, и Фредди его отошлет.

– Я тебя не увижу, – дополнила Пруденс, – я уже утону, но будет очень красиво.

Фредди снова решил прибегнуть к хирургии.

– Прости, старушка, – сказал он с мужественной жалостью, которая была ему к лицу, – прости, но об этом и речи быть не может. Твой бал недели через две, Агги его ждет немедленно. Она прислала четыре телеграммы, завтра жду пятую. Подумать страшно, что будет, если я его задержу.

Галли гневно фыркнул. Он не был женат и счел племянника трусом. Как далеки друг от друга семейный человек и холостой!

– Ты мужчина или мышь? – спросил он. – Она тебя не съест.

– Съест, – ответил Фредди. – Ты забыл, что Агги – дочь американского миллионера, а если ты их видел…

– Сотнями.

– …ты знаешь, что их дочери ждут от мужей кротости. Лет в шесть Агги поняла, что ее слово – закон. Она истинный ангел, но если бы меня спросили, нет ли в ней властности, я честно ответил бы: «Есть». Если мне предложат выбрать: нарушь ее волю или ударь полисмена по каске, я твердо предпочту полисмена. И не называй меня подкаблучником, – обратился он к Галли, – мне нравится такая жизнь. Я понимал, на что иду, когда регистратор делал свое дело.

Все помолчали. Потом Вероника посоветовала:

– А ты бы мог сказать Агги, что одолжил его мне.

– Мог бы, – согласился Фредди, – и сказал бы, если бы соскучился по землетрясению. Вы все упускаете важное обстоятельство, весьма деликатное, но здесь все свои. Какой-то кретин сообщил Агги, что мы были помолвлены.

– Смешно! – заметила леди Гермиона. – Детские глупости.

– Сколько лет прошло! – прибавил Галли.

– Несомненно, – сказал Фредди. – Но вы послушайте Агги, и вам покажется, что это было вчера. Так что я его тебе не одолжу, Ви. Как ни жаль, попрошу вернуть.

– О Фред-ди!

– Прости, ничего не поделаешь. Такова жизнь.

Вероника протянула руку. Губы ее задрожали, глаза моргали, но руку она протянула. Когда оратор, прошедший школу Доналдсона, покажет свое мастерство, всякая ее протянет.

– Спасибо, – сказал Фредди.

Он поторопился. То ли Веронике явилось видение бала (и она сама, практически обнаженная без этого колье), то ли что еще, но губы ее сжались, глаза засверкали опасным блеском. Руку она убрала.

– Не дам, – сказала она.

– Что? – сказал Фредди.

– Не дам, – повторила Вероника. – Это твой подарок, и я его не верну.

– Не вернешь? Ты что, навсегда его взяла?

– Конечно.

– Да оно не твое!

– Купи другое.

Такое удачное решение успокоило леди Гермиону.

– Как умно, дорогая! – похвалила она. – Странно, что ты сам не догадался, – обратилась она к Фредди.

– Прекрасный выход, – одобрил Галли. – Вот, выкрутиться можно всегда!

– Да что вы, не понимаете? – вскричал Фредди. – Я же вам говорил: Агги оторвет мне голову! Подарить Веронике – нет, Веронике! – ее ожерелье! Она со мной разведется.

– Чушь.

– Разведется, вы уж мне поверьте. Американки, они такие. Чуть что, и – бамц! Спросите Типпи. Его мать развелась с отцом, потому что он привез ее в десять ноль семь к поезду семь десять.

Галахад оживился.

– Это напоминает мне, – сказал он, – одну занятную историю…

Но ее никто не узнал. Сестра его натянуто кашлянула, оповещая о том, что входит Типтон Плимсол.

3

Типтон сиял, опровергая предположения хозяйки, что он утомлен после долгой дороги. Очки сверкали; сам он, по всей вероятности, летел.

Реклама настойчиво рекомендует лекарства, которые обеспечат дивный полет, высокую отрешенность, истинную цельность, изгонят же ту раздражительность, из-за которой мы барабаним пальцами, скрежещем зубами и притоптываем ногой. По видимости, Типтон Плимсол давно принимал что-то такое; и поэт Колридж, окажись он здесь, сказал бы, указывая на него: «Вот, теперь понимаете, что я имел в виду, когда писал: «Питается медвяною росою, пьет воду райскую».

– Гип-гип! – крикнул счастливец, несколько забывшись.

Хорошо кто-то сказал, что только решишь: мир и безопасность – и, пожалуйста, пагуба! Не успел Типтон пролететь полдюжины футов, как увидел Веронику с ожерельем, и ему показалось, что его стукнули чем-то тяжелым.

– Что это? – воскликнул он, еще не грозно, но и не без того. – Кто это подарил?

Леди Гермиона всполошилась. Она помнила тот первый вечер, когда будущий зять так бурно откликнулся на невиннейшую сцену. Увидев очами души, как фактический владелец типтонских магазинов разрывает помолвку и уезжает домой, она на секунду едва не потеряла сознание.

Только она пришла в себя, чтобы подумать, как увести Веронику в угол и уговорить меньше чем за сорок минут, необходимость эта отпала.

– Фредди, – ответила Вероника.

Типтон издал низкий, глухой, душераздирающий звук. Если бы здесь был лорд Эмсворт, он бы его узнал – именно такой звук издавала Императрица, тщетно пытаясь достать картошку, выкатившуюся из свинарника.

Он все понял. Теперь, когда сердце его спускалось до самых носков, он увидел, что Фредди играл, радуясь его счастью. Это не друг – это змий, из самых неверных. Неудивительно, что Типтон пошатнулся: кто тут не пошатнется!

И какая наглость, какое бесстыдство! Ну, подари простой кулон, никто и слова не скажет – подарок брата. Но бесценное ожерелье… Братья их не дарят. Дарят их змии.

Фредди тем временем сильно побледнел. Все, о чем думал Типтон, он видел четко, как верхнюю строку у окулиста, и сам думал о том, что, если ничего не предпринять, концессии не будет.

– Это моей жены! – крикнул он.

Лучше бы он молчал. Такого цинизма Типтон вынести не мог. Как это ни трудно, мы простим змия, который соблазняет невинную жертву на свои средства. Но если он еще и крадет – нет слов.

– То есть я…

Бормотание это прервал мягкий, но властный голос – голос человека, сотни раз мирившего жучков на скачках и разнимавшего лотошников:

– Минуточку, Фредди.

Галахад Трипвуд был добр. Он любил, чтобы все радовались. Заметив, что сестра его отрешенно и неприязненно на все это смотрит, он решил, что самое время вмешаться разумному человеку.

– Фредди пытается сказать, что эта штука принадлежала его жене, – объяснил он. – Она ей надоела, и теперь он волен делать с ней что хочет. Почему не отдать сестре такую безделушку?

– Безделушку? – выговорил Типтон. – Она стоит тысяч десять.

– Десять тысяч? – искренне удивился Галли. – Дорогой мой, что с вами? Нет-нет, я не поверю, что вы обманулись! Неужели человек с таким вкусом, с таким чувством приличия подарит десятитысячное колье чужой невесте? Есть вещи, которых просто не делают, Агги купила это в галантерее. Я не спутал?

– Все правильно, дядя Галли.

Типтон мучительно наморщил лоб:

– В галантерее?

– Вот именно.

– Шутки ради?

– Конечно! Женский каприз.

Это Типтон понял. Он знал своих соотечественниц. Скажем, Дорис Джимсон купила как-то двенадцать воздушных шаров, и они по дороге домой протыкали их сигаретой. Лицо его посветлело, да и сам он расслабился.

Как на беду, Вероника сочла уместным сказать свое слово.

– Тип-пи! – воскликнула она. – Я его надену на бал.

Типтон опять потемнел.

– Да? – спросил он. – Вот как, на бал? А я разрешу моей будущей жене носить всякую галантерею? Ха-ха. Все, что нужно для этого бала, куплю я сам. Я!

И левой рукой он указал на себя, правой – схватил ожерелье. Оглядев комнату, он остановился на Пруденс, которая пробиралась к дверям, поскольку все эти споры мешали ей думать об озере.

– Уходите? – осведомился он.

– Да, – призналась она.

Типтон остановил ее властным мановением руки:

– Минутку! Вы говорили, вам нужно что-нибудь для базара. Прошу!

– Спасибо, – ответила Пруденс и вышла, оставив по себе напряженное молчание.

4

Комната ее, соседняя с комнатой Типтона, выходила не в парк, а на луга. Туда она и смотрела со своего балкона, пытаясь обрести утешение в этом мирном пейзаже. От перелесков и кущ она ждала того, чего ее сосед некогда ждал от уток.

Но когда дух сломлен, толку от них мало; с усталым вздохом вернулась она к себе – и тут же взвизгнула. В кресле кто-то сидел.

– Не хотел беспокоить, – приветливо сказал Галли. – Ты размышляла, дорогая. Тебе показалось, что я вор?

– Мне показалось, что это Фредди.

Галли поправил монокль и заметил, серьезно на нее глядя:

– Тебе повезло, что это не он. Ожерелье валялось на столе. Да, ты могла все испортить! Я его взял. Дорогая моя, неужели ты не поняла, что оно для тебя значит?

Пруденс устало махнула рукой, как христианская мученица, которой приелись львы:

– Ничего оно не значит. Мне на все наплевать, если со мной нет Генри.

Галли встал и погладил ее по голове, хотя для этого пришлось покинуть кресло. Однако смотрел он на нее озадаченно. Он думал, что она умнее.

– Будет и Генри, – сказал он. – У нас в руках талисман. Мы можем диктовать оппозиции любые условия.

Он вынул монокль, протер носовым платком, вставил обратно.

– Давай я расскажу, что было после твоего ухода. Плимсол увел Веронику в сад, мы остались. Слово взял Фредди. Он прекрасно описал нам, что сделает с ним Агги. Гермиона приняла это холодно, заметив, что у него болезненное воображение. Мой острый ум все спас: вот и хорошо, больше ее ничего не интересует. На ее взгляд, инцидент исчерпан.

– А разве это не так?

– Было бы так, если б не Фредди. Америка что-то с ним сделала. Мастер! Мы слушали как зачарованные.

– Что же он сказал?

– Сейчас, сейчас. Он сказал: если мы не вернем ожерелье, он все откроет Типтону, мало того – признает, что это его подарок. Вероятно, при этом он потеряет концессию, но Бог с ней, один он страдать не хочет. Успех был огромный. В жизни не видел Гермиону такой синей.

Пруденс восторженно глотнула воздух.

– Ох! – сказала она. – Кажется, понимаю.

– Так я и думал. На Гермиону больно смотреть. Заглянул Кларенс и заметил для верности, что он сказал Плимсолу насчет этой помолвки, Эгберт просил. Зашел и Эгберт и утверждал, что он просил не говорить.

Пруденс глядела в потолок, видимо, благодаря небо за такую благосклонность к деве в беде.

– Дядя Галли, это же очень хорошо!

– Еще бы.

– Они разрешат мне выйти за Генри!

– Именно. Это наша цена.

– Мы не уступим!

– Ни на йоту. Подлезет к тебе – посылай к своему поверенному.

– Они вас замучают.

– Дорогая моя, я немолод, меня мучили люди и почище. Но не преуспели. Меня минуют просьбы, словно это легчайший воздух.

– Шекспир?

– Очень может быть. Уж он скажет. Великий человек.

Пруденс радостно вздохнула:

– Нет, это вы великий человек, дядя Галли. Повезло Генри с крестным!

– Я тоже так думаю. Есть и другая школа. Ну, я пошел, спрячу его получше. Придумал прекраснейшее место, ни кто не догадается. А потом погуляем.

– Я бы рада, но придется написать Генри. – Вдруг ее поразила новая мысль: – Фредди жалко!..

Мысль эта посетила и Галахада.

– Да, немного, – признал он. – Что ж, не разбив яиц, не сделаешь яичницы. Это не Шекспир. Кажется, я. А может, слышал где-то. И потом, ему недолго мучиться. Гермиона сложит оружие, ты уж мне поверь.

Глава 10

1

Если бы Пруденс лучше слышала – или, точнее, если бы она не приоглохла с горя, – она бы уловила с балкона какой-то короткий крик. Если бы она пристальней глядела на луга и кущи – точнее, если бы она не приослепла от слез, – она бы заметила, что издал его Генри Листер, сидевший на пеньке у второй кущи справа.

Но она не увидела его, не услышала, хотя он кричал и махал руками словно семафор, и ему пришлось смотреть, как она исчезает в доме. Теперь ему оставалось запомнить, где ее окно, и пойти на поиски лестницы.

Предположив, что он понуро ушел из гостиной, Фредди не ошибся. Задержавшись лишь для того, чтобы свалить кресло и еще один столик, он покинул комнату. О багаже он мог не беспокоиться, так сказала сама хозяйка.

Чувства человека, приехавшего надолго, а изгнанного через двадцать минут, по необходимости хаотичны, но одно Генри знал – времени у него бездна. Шел шестой час, день растягивался до бесконечности. Чтобы занять его, он пошел побродить, инстинктивно избегая лужаек перед замком, и добрался наконец до упомянутой кущи, где и присел поразмышлять о том, как бы увидеть Пруденс.

Судьба настолько причудлива, что он увидел ее в первые же минуты. Да, она больше напоминала кукушку в часах, но он ее видел. И, как мы уже говорили, пошел раздобыть лестницу.

Ничего удивительного в этом нет. Ромео подумал бы о том же, и даже Чет Типтон, если Галли не ошибся. Чем Генри хуже их? Ничем. Любой влюбленный, увидев на балконе возлюбленную, захочет присоединиться к ней.

В английских усадьбах то хорошо, что лестницу где-нибудь да найдешь. Генри попалась прислоненная к дереву. Лестница, даже средних размеров, – нелегкое бремя. Он нес ее легко, едва ли ею не играя.

Он прислонил ее к стене, поставил потверже и начал взбираться вверх. Любовь окрылила его. Легко, как перышко, достиг он балкона, вбежал в комнату – а снизу на все это смотрел полковник Уэдж, решивший прогуляться, чтобы усмирить разум, кипящий после встречи с лордом Эмсвортом.

Если бы подошли к нему и спросили: «Полковник Уэдж, испил ли ты горькую чашу?» – он бы резонно ответил: «Уж кто-кто, а я ее испил». Но нет, его ожидало еще одно испытание – какой-то взломщик без зазрения совести лезет в дом, не дождавшись ночи!

Вот почему давление его очень огорчило бы Э. Дж. Мергатройда. Ночью – да, рано утром – лезь, бывает. Но когда обитатели замка еще не переварили пятичасовые бутерброды… Полковник содрогнулся от негодования и дернул лестницу.

Она растянулась на траве – он побежал на генеральные квартиры, просить подкрепления.

2

После дядиного ухода Пруденс не сидела в комнате. Влюбленная девушка, терзаемая совестью, пишет так же быстро, как писал лорд Эмсворт на вокзальном телеграфе. Кончив письмо и пометив: «Г. Листеру, эскв.», она лизнула конверт и запечатала задолго до того, как сам эсквайр подошел к лестнице.

Теперь надо было найти горничную, с которой она успела завязать нежную дружбу, и подкупить ее; так что она пошла на поиски.

Вот почему, войдя в ее комнату, Генри никого не обнаружил. Точнее, так ему показалось, но вскоре он понял, что главное есть. На столе лежало письмо, которое автор благоразумно оставил до конца переговоров. При нынешнем положении в замке опасно носить с собой письма, когда выходишь на линию противника.

Генри Листер дрожащими пальцами открыл конверт и прочитал слова: «Мой дорогой, золотой, миленький Генри!» Почувствовал он примерно то, что чувствовал на футбольном поле, когда откормленные члены другой команды вставали с его живота. Разум подсказал ему, что, если девушка тебя не любит, она так не напишет.

Письмо было просто прекрасное – ни прибавить, ни убавить. Оно было настолько лестным, что кто-нибудь, скажем – леди Гермиона, решил бы, что речь идет о ком-то другом. Даже сам он, перечитав его сорок раз, удивлялся, что богоподобное создание – это он и есть.

Правда, к концу тон немного менялся. От чистой лирики он сворачивал к сводке военных действий. Речь заходила об ожерелье, но Генри Листер читал дивную сагу с не меньшим восторгом, признавая, что случилось самое истинное чудо. Он тоже пожалел было Фредди, который нечаянно превращался в футбольный мяч судьбы; но утешился той же мыслью, что и Галахад, а именно – насчет яичницы. Мало того, он тоже решил, что леди Гермиона скоро сдастся. Казалось бы, ничто не омрачало его радости.

Однако кое-что ее омрачило. За дверью послышались голоса, один из них – вышеупомянутой леди Гермионы.

– Ты уверен? – говорила она.

Ответил ей голос незнакомый, ибо Генри Листер еще не имел чести познакомиться с Эгбертом Уэджем.

– Да, старушка. Прислонил огромную лестницу и лезет, как фонарщик. Сам видел. Вон она, пойдем, посмотришь.

Какое-то время было тихо – видимо, говорившие смотрели из коридорного окна. Потом заговорила леди Гермиона:

– Поразительно! Да, это лестница.

– Полез на балкон, – сказал полковник, словно один из Капулетти, увидевший Ромео.

– А слезть не может.

– То-то и оно. Если бы он спускался по лестнице, мы бы его встретили. Значит, он в одной из комнат. Обыщем.

– Эгберт, не надо!

– Э? Что? Револьвер при мне.

– Не надо! Подожди Чарльза и Томаса. Что-то их нет.

– Хорошо, старушка. Спешить некуда. Мерзавец от нас не уйдет.

Когда беды обступили со всех сторон, рано или поздно наступает мгновение полной загнанности. Вспомним кабанов. Бывает это у индейцев. Пришло и к Генри.

Он не знал, кто такие Чарльз и Томас. Были они, заметим, лакеями и вносили в гостиную на наших глазах сливки и сахарную пудру. Сейчас, в людской, они без особого пыла слушали Биджа, который объяснял им, что именно от них требуется. Объяснял он обстоятельно, но они полагали, что странно ловить воров, когда самое время для чая с бутербродами.

Генри их не знал и узнать не хотел. Человек его силы и храбрости не испугался бы сотни Чарльзов с Томасами, тысячи полковников – боялся он леди Гермионы. Она побуждала его к действию, словно кактус, положенный в брюки.

Прежде всего он запер дверь. Потом поспешил к балкону. Полковник Уэдж считал, что мерзавцу не уйти; но он не учел, как воздействует на разум его супруга. Вдохновленный ею, Генри быстро понял, что на стенах бывают водосточные трубы, а там одну и увидел. Сердце у него упало. До нее было футов десять.

Для дрессированной блохи это пустяк. Раскланявшись с публикой, улыбнувшись друзьям в первом ряду, отряхнув с усиков пыль, она бы, конечно, воскликнула: «Алле-гоп!» – и прыгнула. Генри этого не мог. Когда-то один молодой человек летал на особой трапеции – но сколько лет он тренировался! Он не Генри.

Однако надежда не исчезла. Стену замка всплошную увивал плющ, на вид – успокоительно-крепкий. Но кто его знает! Покрасоваться всякий может, ты покажи на деле.

Так размышлял Генри, понимая, что в случае неуспеха окажется на траве, с виду жидкой и неприветливой. Он так и видел, что лежит бездыханный, словно человек из стихов Лонгфелло под названием «Excelsior».

Он взвешивал «за» и «против», когда услышал женский голос:

– Дверь закрыта. Он здесь. Взломайте ее, Чарльз!

В конце концов лежать бездыханным на траве – еще не самое худшее. Генри перекинул ногу через балконные перила и коснулся ею плюща.

Одновременно с этим Типтон, пробежав мимо стоявших в коридоре, юркнул к себе, словно кролик в норку.

3

Радостно хрюкнув, Типтон опустился в кресло. Сторонний наблюдатель заметил бы, что под пиджаком у него слева – какая-то штука, вроде большой шишки.

Когда Генри Листер, узнав все, что нужно, о Чарльзах, Томасах и револьверах, вышел на балкон и начал разглядывать плющ, Типтон покинул комнату Галахада, осторожно, словно кабан, который еще не загнан, но хотел бы не привлекать лишнего внимания. Он бежал по коридору, уже на втором этаже заметил группу, включавшую леди Гермиону, полковника, дворецкого и лакеев. То, что они глядели на соседнюю дверь, вызвало в нем не любознательность, но благодарность. Они стояли спиной к нему.

Теперь, в безопасности, он вынул фляжку, нежно на нее посмотрел и сделал пробный глоток. Кабана он еще напоминал, но не загнанного, а прибывшего на источники вод. Он облизнул губы.

Благосклонность переполняла его. Он был рад, что предоставил концессию Фредди, истинному брату (не змию). Почему, в сущности, нельзя подарить сестре какую-то безделушку?

Но избавление от нелепой враждебности, равно как и чувство, что ты обручен с единственной девушкой в мире, еще не подвигли бы его на кражу фляжки. Была и третья причина: он знал, что долина сени смертной позади. Сам Э. Дж. Мергатройд с чистой совестью сказал бы: «Здоров».

Вы смотрите – да, он хлебнул для смелости и увидел свинью. Но какую? Настоящую. ЕЕ видели все. Будь там Э. Дж. М. – и он бы увидел, а к тому же с удивлением узнал бы, что нет никаких лиц. Впервые за время испытания Типтон выпил – а лица нет.

Что это значит? Поворот. Чистый воздух сделал свое дело. Он здоров и может пить сколько душе угодно.

Собираясь продолжить, он заметил краем глаза что-то странное и посмотрел получше. Лицо он недооценил. Что его раньше задержало, трудно сказать – наверное, дела; но, решив, что оно отстанет, Типтон ошибся.

Оно прижалось к стеклу и пристально на него глядело, словно хотело что-то сказать.

4

Глядело оно потому, что Типтон в окне был для него тем, чем был парус для Робинзона. Сказать же оно хотело, что не прочь войти.

Когда ты лезешь по плющу к трубе, может случиться, что, увидев трубу вблизи, ты в ней разочаруешься. Генри усомнился в ней, подобно тому как прежде сомневался в плюще.

Поэтому, увидев Типтона, он изменил весь свой план. В приятном обитателе замка он сразу признал длинного и пугливого обитателя рододендронов, но понадеялся, что в особых обстоятельствах он переборет свой страх. По-видимому, он застенчив, чурается незнакомых, но если речь идет о жизни и смерти – великодушен и прост.

Тем самым он может впустить его и дать скромное прибежище – скажем, под кроватью, – пока пыл погони не угаснет в сердцах загадочного Чарльза, таинственного Томаса, неопознанного типа с револьвером, а главное – леди Гермионы. Ни мешать, ни навязывать знакомство он, Листер, не станет. Если хочет, пусть не здоровается и впредь.

Все это нелегко сообщить через закрытое окно, а потому, для начала, Генри приложил к стеклу губы и сказал «Эй!».

Именно это междометие ввергло Типтона во тьму и мрак, напомнив ему о недавней встрече. Ладно, пускай эти лица молчат, если иначе нельзя, но издавать звуки – нет, это слишком! Он взглянул на Генри именно тем взором, каким глядел на мучителей святой Себастьян.

Листер же чувствовал то, что чувствует осажденный гарнизон, когда морская пехота США прибудет – и уйдет, повернувшись на пятках. Неохотно ухватившись за трубу, он стал спускаться, размышляя о том, что никогда больше не понадеется на длинных, тощих типов. «Чем толще, тем лучше», – думал он, осторожно спускаясь по трубе.

Труба не подкачала. Казалось бы, что ей стоит подшутить, отделившись от стены, и отфутболить его, словно летучую звезду? Но нет, она не колыхнулась. Генри понемногу ободрился и даже возвысился духом. Да, Пруденс он не застал, зато его не застали невидимый Томас, неведомый Чарльз, тип с револьвером, а главное – леди Гермиона. Наверное, они очень глупо себя чувствуют.

Дух вознесся выше всего, когда он тронул ногой твердую землю. Но ненадолго. Острый запах свинарника хлынул на него, и кто-то сказал высоким голосом:

– Уо уы ууу уеуеуе?

5

Голос принадлежал немолодому и невысокому человеку в вельветовых штанах. Ему было лет сто, а может, восемьдесят, но беды и заботы рано его состарили. Для Генри он был незнакомцем, а вот леди Гермиона сразу бы узнала в нем свинаря. Да, это у него не было нёба. Не всем же их иметь, в конце концов.

Однако, если вы слезаете по трубе, лучше, чтобы у стоящих внизу оно было. Легче понять друг друга. Генри Листер не понял Эдвина Потта.

Тем самым он не ответил, а свинарь, приняв на себя всю тяжесть диалога, сказал: «Уауа уа, уа?», имея в виду: «Поймал вас, а?» Генри, не ответив снова, попытался его обойти, словно корабль, обходящий буек.

Однако Эдвин Потт, сказавши «Поймал вас, а?», поступил соответственно, то есть схватил беглеца за пиджак. Тот попытался вырваться – и не смог.

Когда-то мы сказали, что Генри был храбр и силен. Это правда. Повстречайся он с бешеным быком, он бы знал, что делать. Но перед ним, одной ногой в могиле, стояло жалкое существо, с которым возможны только рыцарство и милость. Порекомендовать ему хорошую микстуру – да, пожалуйста. Дать ему в зубы – вот это нет.

Рыцарственно, милостиво, но тщетно Генри потянул пиджак. Ситуация, как говорится, была тупиковой. Листер хотел вырваться – и не мог. Потт хотел позвать на помощь, но издавал тонкий звук, похожий на посвист газа. (Голосовые связки он сорвал, пытаясь воззвать к толпе в «Гербе Эмсвортов», защищая консерваторов.)

Именно в этот натюрморт вписался полковник Уэдж со своим револьвером.

Предполагая, что он его провел, Генри прискорбно ошибся. Капитана – да, майора – не исключено, но не полковника. Мысль о трубе посетила Эгберта Уэджа, когда Чарльз начал со вкусом взламывать дверь (какой лакей не рад поломать что-нибудь хозяйское?).

– Руки вверх! – крикнул полковник. Он хотел прибавить «негодяй», но забыл это слово.

– Уауо уа! – заметил Эдвин Потт, и полковник, неплохой лингвист, понял, что слова эти означают «Это я!».

– Молодец! – сказал он. – Так держать. Сейчас загоню его в дом.

Генри это предвидел, но все же закричал.

– Молчать! – пролаял полковник. – На-ле-во кругом! Шагом марш! Револьвер заряжен.

Шествие обогнуло замок, направляясь к террасе. Галахад, находившийся там, ощутил специфический запах и очнулся от забытья. Увидев Генри, полковника и Потта, он удивился.

– Господи, это Генри! – воскликнул он, укрепляя в глазу монокль. – В чем дело?

Удивился и полковник. Он не знал, что взломщики вращаются в таких кругах.

– Генри? – спросил он. – Ты что, знаком с ним?

– Знаком? Да я его носил на руках!

– Не может быть, – сказал полковник, окинув взломщика взглядом. – Он куда сильнее.

– Он был еще маленький, – объяснил Галли.

– Маленький? Ты что, знал его в детстве?

– И очень близко.

– Какой он был?

– Просто прелесть.

– Значит, изменился, – печально признал полковник.

– Уо уо уа, – заметил Потт.

– Потт его поймал, – перевел полковник. – Он слезал по трубе.

Генри счел нужным вмешаться:

– Я лазил к Пру. Она стояла на балконе, и я притащил лестницу.

– Правильно, – одобрил Галли. – Хорошо поговорили?

– Ее не было. Она мне оставила письмо. Все в порядке, она меня любит.

– Господи! – воскликнул теперь полковник. – Это про него говорила Гермиона?

– Да, – отвечал Галли. – Это демонический друг нашей племянницы.

– А, черт! А я думал, взломщик. Простите.

– Не за что, не за что.

– Вы, наверное, перепугались.

– Ничего, ничего.

Полковник Уэдж питал склонность к романтике. Кому приятно, думал он, когда у тебя утащат из-под носа невесту и запрут в замке? Любил он и храбрость. Доверие к лестницам и трубам ему понравилось.

С другой стороны, он был хорошим мужем, а жена этого субъекта не любила, это он точно знал.

– Вот что, Галли, – сказал он, – лучше я пойду. Ты меня понял?

Галахад его понял и даже одобрил:

– Да, Эгберт, не вмешивайся. Беги и забери своего спутника. Мне надо кое-что сказать Генри.

Полковник ушел, уводя Потта, и Галли стал серьезен.

– Генри, – начал он, – случилась неприятная вещь. А, черт!

Это он прибавил, потому что на террасе появился Типтон Плимсол. Генри оглянулся и тоже увидел тощего типа, нарушившего простейшие законы гостеприимства. Лицо его омрачилось. Как правило, он был добродушен и терпим, но есть же пределы!

Взгляд у того осветился; он понял: люди здоровые просто проходят через этих призраков. Он сам читал. Результаты блестящие. Призраки теряются – и в переносном, и в прямом смысле слова.

Препоручив душу Богу, он наклонил голову и пошел на Генри.

– Ой! – сказал тот.

– О-ох! – сказал Типтон.

Трудно сказать, кто удивился больше, кто больше рассердился. Поскольку Генри переводил дух, первым заговорил его противник.

– Да он настоящий! – обратился он к Галахаду. – Отвязаться от него не могу! Куда он только не совался – и в бар, и в эти кусты… Только что смотрел в мое окно, висел, заметьте, в воздухе. Если он думает, что я это буду терпеть, – сколько можно!

Галахаду снова пришлось лить масло на взбаламученное море.

– Это Генри вы все время видите? – сказал он. – Поразительно! Он мой крестник. Генри Листер. Генри, перед то бой Типтон Плимсол, племянник моего старого друга. Когда вы встретились впервые? В отеле «Баррибо»?

– Он смотрел в бар.

– Я выпить хотел, – сообщил Генри. – Я шел жениться.

– Жениться? Вот почему вы мотались у регистратуры?

– Да.

– Черт знает что!

– Все это легко объяснить, – вмешался Галли. – Его невесту, мою племянницу, схватили и заточили. Он последовал за ней.

Типтон совершенно смягчился, он даже улыбнулся, но нелегкое воспоминание снова насторожило его.

– А зачем эта мерзкая борода? – поинтересовался он.

– Маска, – объяснил Галли. – Камуфляж. А в окно он смотрел, потому что лез от Пруденс. Она ваша соседка.

– Да, – подтвердил Генри. – Он меня не впустил.

– О чем сожалеет, – предположил Галли. – Помню, мой любимый друг, по прозванию Хобот, часто видел лица в окне и убегал, как ошпаренная кошка. К несчастью, он умер. Цирроз печени. Так что бывает. Честно говоря, мы не виним Плимсола.

– Не виним, – сварливо согласился Генри.

– Надо ставить себя на чужое место, – продолжал Галли. – Что он еще мог сделать?

– Вроде бы ничего, – согласился Генри немного приветливей.

Что до Типтона, он забыл и простил. Улыбка вернулась и так сияла, что заменила бы вечернее солнце, если бы ему надоело освещать террасу.

– Нет, какое бремя свалилось! – вступил он в беседу. – Вы не представляете, как я мучился! Чуть что, глянь – эта пако… в общем, физиономия. Я бы больше не выдержал. Теперь, когда я женюсь…

– Вы женитесь?

– А что?

– Поздравляю!

– Спасибо, старик!

– Желаю счастья, старик.

– Это уж точно. Так вот, теперь, когда я женюсь, я буду пить только под Новый год…

– Конечно, – вставил Генри.

– …и по большим праздникам.

– Естественно.

– Но приятно знать, что опасности нет. Как-то глупо дуть эту воду, если другие пьют коктейль. Хорошо, что я на вас наскочил.

– Именно, наскочили, – заметил Генри.

– Ха-ха, – откликнулся Типтон.

– Ха-ха, – поддержал его новый друг.

Типтон хлопнул его по спине; он хлопнул Типтона. Галахад умилялся, глядя на эту сцену. Потом он спросил, не обессудит ли Типтон, если он отведет в сторону своего крестника. Типтон ответил: «Что вы, что вы!» Галли обещал, что они обернутся в минуту. Типтон сказал на это: «Сколько угодно, сколько угодно».

– Генри, – сказал Галли, когда они отошли, – хорошо, что вы подружились с Плимсолом. Теперь все зависит от него.

– В каком смысле?

Монокль затуманился:

– Когда он пришел, я говорил, что случилась неприятность. Пру хотела взять деньги на гостиницу у моего брата Кларенса. С этим ожерельем мы могли диктовать. Она про него написала?

– Да.

– Вот. Могли диктовать. Но я его потерял.

– Что?!

– Его украли. Захожу к себе – его нет.

– Господи!

– Взывайте не к Господу, а к Гермионе. Или она украла, или… Не важно. Деньги надо взять у Плимсола.

– Я не могу. Мы едва знакомы.

– Верно. Но он очень рад, что вы не призрак, и сделает что угодно. Поговорю с ним я. Да я уламывал таких букмекеров! Ничего, справлюсь.

6

– Скажите мне, дорогой, – начал Галли. – Можно называть вас по имени?

– Конечно, просто Типпи. И вы тоже, – обратился он к Генри.

– Спасибо, Типпи.

– Не за что, Генри.

– Так вот, – вмешался Галли, – вы не задумывались о современных веяниях?

– Вообще-то, – отвечал Типтон, впервые о них услышавший, – скорее нет.

– Под этими веяниями, – продолжал Галли, – я подразумеваю сферу развлечений. Просто поражаешься, как изменились вкусы. Tempora mutantur et nos mutamur in illis[2].

– Золотые слова, – согласился вежливый Типтон.

– Возьмем такую простую проблему, как выпивка. В мое время человек шел в бар.

– И правильно делал, – поддержал Типтон.

– Несомненно, но вы только взгляните, что стало в эпоху машин! Всех тянет на воздух. Теперь хватают девушку, сажают в машину – и на простор! Чем задыхаться в городском баре, люди пьют на террасе, под Оксфордом.

– Под Оксфордом?

– Да.

– Почему именно там?

– Потому, – объяснил Галли, – что таковы современные веяния. Доехать легко – Лондон близко. Человеку, у которого там гостиница, можно позавидовать.

– Да уж, – сказал Типтон.

– Например, Листеру.

– Листеру?

– Да.

– Вот этому?

– Этому. Я ему вечно твержу, что надо ее усовершенствовать. Золотое дно. Вы согласны?

– О да.

– Так я и думал. Какие места! Люди поедут туда ради одних пейзажей. Прибавьте погреб, теннисный корт, первоклассный джаз, изысканную кухню, два зала – на террасе и в обитой панелями столовой, для разной погоды. Машины потянет как магнитом.

– Столовая обита панелями?

– Еще нет. Как ее обобьешь без денег? Тут нужен капитал.

– Конечно. Капитал – это главное.

– Закрыв глаза, – продолжал Галли, – я все это вижу. Сворачиваешь с шоссе, попадаешь в сказочный сад, усеянный цветными фонариками.

– С фонтаном.

– Естественно, с фонтаном.

– В разноцветных лучах.

– Вот именно. Приятно слышать, как вы все схватываете. Я знал, что вам понравится.

– Как же! На чем мы остановились?

– На лучах. Справа – сад, полный самых разных цветов. Слева, за таинственными стволами, мерцает серебро.

– Почему?

– Там пруд.

– И пруд есть?

– Будет. Какой пруд без капитала?

Типтон задумался:

– Я бы сделал искусственные волны.

– Блестящая мысль. Запиши, Генри. Теперь – терраса.

– Это где зал?

– В хорошую погоду.

– Вот что, – заволновался Типтон, – увьем ее розами.

– Увьем.

– Ту т нужно это… Ну, сверху… как его?

– Зонтик? – предположил Генри.

– Генри! – с упреком сказал Галли. – Зонтик – и розы! Я тебе удивляюсь. Типпи ищет слово «пергола».

– Она самая. Увьем ее розами, а джаз поместим за густой жимолостью. Красота! Сколько с человека за обед?

– Шиллингов восемь.

– Лучше десять. Они и не заметят. Смотри-ка, двести обедов по десять монет – чистых сто фунтов. А если прикинуть, что так все лето, три месяца… И напитки. Вот где главная выручка! Коктейли – на столиках, у фонтана.

– И у пруда.

– Генри! – вскричал Типтон, прохаживаясь взад и вперед. – Это золотая жила!

– Верно, Типпи.

– Повалят отовсюду! Придется нанять полицейских. Да ты оглянуться не успеешь, как станешь миллионером.

– Вот и я ему говорю, – поддержал Галли. – Одно тут нужно – капитал.

– Именно!

– Тысячи три.

– Кладите четыре.

– Или пять.

– Да, может, и пять. Круглое такое число. Галли положил руку Типтону на плечо.

– Вы дадите пять тысяч? – нежно спросил он.

– Я? – удивился Типтон. – Я ничего не дам. Я не могу потерять деньги! Да вы их достанете, чего там. Поспрашивайте. Ну, я пошел. Мы с Вероникой собирались покататься на лодке.

Быть может, он знал, что оставляет разбитые сердца; быть может, не знал. Он думал о себе.

7

Галли посмотрел на Генри, Генри – на Галли. Какое-то время они не могли говорить. Мысли их были слишком глубоки для слов.

– Что ж, бывает, – сказал наконец высокородный Галахад. – Есть люди, которые просто не могут вынуть чековую книжку. Приходится это принимать мрачно и твердо. Вернемся к Кларенсу. Чего бы я ни отдал, чтобы узнать, кто стащил ожерелье! Если не Гермиона, счастье еще возможно. А, вот и она!

Генри подскочил, словно червяк на крючке.

– Что? Где? – Он кинул лихорадочный взгляд на двери и увидел, что дурная весть верна. Леди Гермиона в сопровождении лорда Эмсворта выходила из гостиной. – Галли, я бегу.

Галахад кивнул:

– Да, предоставь все мне. Я бы на твоем месте поговорил с Пру, она шла в розовый сад. Я приду попозже. – И он обернулся к родственникам. Монокль сверкал решимостью, сам он дышал твердостью и отвагой, словно боксер в весе пера, поджидающий чемпиона.

Когда сестра подошла поближе, он увидел, что она не победна, а мрачна.

«Держи хвост!» – сказал он сердцу, и сердце отвечало: «А то!»

К нашему счастью, в знатных домах Англии редко бывает, что два человека выпивают горькую чашу в один и тот же день. Но это случилось. Вспомним полковника Уэджа; а теперь посмотрим на леди Гермиону. Чем больше она размышляла, тем больше соглашалась с тем, что брат ее Галахад оказался прав. Гордые женщины этого не любят. Выхода она не видела.

Ультиматум Фредди казался ей гласом судьбы. Она уже поняла, что с Типтоном шутки плохи. Откроет обман – разорвет помолвку, это ясно. Да, какой-нибудь жених появится, но не этот. Такие мысли разъели вконец ее железную волю.

Галли был из тех, кто верит в быстроту и натиск. Времени он не терял.

– Ну? – сказал он.

Леди Гермиона задрожала, но не ответила.

– Передумала? – не отстал он.

– Галахад, – попыталась она, – ты же не хочешь, чтобы твоя племянница вышла за нищего?

– Он не нищий. Он будущий миллионер, если Кларенс вложит немного денег.

– А? – откликнулся лорд Эмсворт.

– Кларенс, – сказал Галли, – хочешь разбогатеть?

– Я и так богатый, – сказал девятый граф.

– Тогда представь себе, – продолжал его брат, – сельский сказочный пейзаж, а в пейзаже приветливую гостиницу. Там и сям люди пьют разноцветные напитки. На террасе едят – прямо под розами. Фонарики. Фонтан. Пруд – заметь, он всегда волнуется. Ну как?

Лорд Эмсворт сказал, что это очень приятно, и Галли его похвалил за точное слово.

– А что для этого нужно? – спросил он. – Пять тысяч.

– Э?

– Ты не веришь? Правда! Такая малость! А если ты откажешь, подумай сам: я не отдам ожерелье, Плимсол разорвет помолвку, Агги разведется с Фредди…

– Э?!

– …и бедный Фредди проведет остаток дней в Бландингском замке.

– Ой!

– А как иначе? Раненая птица в родном гнезде. Что ж, будете вдвоем коротать старость.

– Сейчас все дам, – сказал граф. – Пойду и выпишу. На чье имя?

– Генри Листер. Ларингит, ипекакуана, салицилка…

Но лорда Эмсворта уже не было. Галли снял шляпу и ею обмахнулся.

Сестра его Гермиона тоже что-то испытывала. Глаза ее вылезли, щеки полиловели.

– Дай мне это ожерелье, – сказала она. – Будь так добр.

– У меня его нету, – отвечал Галахад.

– Что!

– Прости, не виноват. Понимаешь, я его положил в очень надежное место, во фляжку Плимсола. Он вчера мне дал…

Страшный крик прорезал тишину сада. Леди Гермиона походила на кухарку, которая увидела таракана, а последний порошок израсходовала еще вчера.

– Во фляжку?!

– Да. А она исчезла. Не понимаю, кто ее взял.

– Я понимаю, – сказала леди Гермиона. – Он дал ее мне, просил подержать. – Она скорее вздыхала, чем говорила. – Галахад, тебе бы стать профессиональным мошенником.

– Да, многие советуют, – согласился польщенный Галли. – Вот и хорошо. Оно у тебя, ты его отдашь Фредди, и дело с концом. Все счастливы. Схожу-ка я к Кларенсу, а потом у меня свидание в розовом саду.

И он поскакал к дому, словно постаревший Кристофер Робин.

Примечания

1

Свершившийся факт (фр.).

2

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Полная луна

Глава 1

1

2

3

4

5

Глава 2

Глава 3

1

2

3

4

5

6

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

Глава 6

1

2

3

4

5

6

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

Глава 8

1

2

Глава 9

1

2

3

4

Глава 10

1

2

3

4

5

6

7

Примечания