Эл Ригби

Сказки чужого дома

© Э. Ригби, 2017

© Shutterstock, Inc., фотография на обложке, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

(Сергей Есенин. «Пугачев»)

[пока заживают раны] Узник

683-й юнтáн от создания Сѝн-Ан. Время ветра Сна

Мальчик сидел, забившись в угол подоконника, и чувствовал себя брошенным. Впрочем, именно так и произошло. Сейчас это стало ясно как никогда.

Колено саднило: поднимаясь по лестнице, он споткнулся, прямо у всех на глазах. На него и так смотрели косо: среди курсантов, одетых в такие же черные мундирчики, так же аккуратно причесанных, таких же бледных и голубоглазых, он все равно казался кем-то вроде черной такáры. От него еще пахло домом. Остальные пробыли в Корпусе намного дольше.

Домашний.

Это слово он всё время слышал, следуя за своим Сопровождающим офицером. Оно раздражало. Юный Мѝаль Паолѝно не сомневался, что через какое-то время затолкает его в глотки всем, кто смеялся, когда он упал, и всем, кто потом еще гоготал под дверью. Затолкает. Но не сейчас. Сейчас – вечер, белые холодные лепестки яблонь падают из темного Небесного сада. Время, когда детям трудно бороться с тяжелыми мыслями. Даже мальчикам. Особенно брошенным мальчикам.

Кóнор справился бы лучше.

Подумав об этом, он усмехнулся. Конор остался дома. Из него, более живого, общительного и хваткого, сделают преемника отца, чтобы управляться с почтовой службой. Родители распределили правильно. Один сын будет опорой, второй – щитом и мечом одновременно. К тому же Миалю всегда нравились военные, не потому ли «ты так сдружился с этим веспѝнским оборванцем, унеси его ветра»? Он не сомневался: эта дружба послужила дополнительной причиной, чтобы услать его подальше.

Прощаясь, Сопровождавший офицер – кáми ло Дóптих – извиняющимся тоном предупредил:

– У тебя чудной сосед. Неуживчивый. Если будет невмоготу, жалуйся коменданту.

Сейчас спальня пустовала. На уши давила тишина, голову кружил запах свежей краски – корпус отстроили недавно. Комнаты были небольшие, каждая всего на двоих. Никакого «хлева», как отзывался об условиях курсантской жизни отец.

Миаль не сомневался: появление соседа окончательно испортит день. Он даже почти ждал этого, чтобы перестать надеяться на что-то хорошее. Наконец распахнулась дверь. Набитая сумка, пролетев по воздуху, шлепнулась на свободную постель. Ее хозяин остановился на пороге. Миаль смотрел на него во все глаза. Он видел на почтовой станции немало полукровок. Но не таких.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора. Несколько дней до такатáнского Выпуска

Даже не шевелясь, он ощущал: тело все в синяках и ссадинах. Кажется, они были не свежими, не сегодняшними, и уже начинали подживать. Осознание этого заставило собраться и открыть глаза. Голова болела. Взгляд фокусировался с трудом. Светлая комната расплывалась.

– Где я?… – сдавленно спросил он в пустоту.

– Все так же живуч, – удовлетворенно произнес знакомый голос.

Грэгор Жерáль прищурил синие, с узкими рептилоидными зрачками, глаза. Он сидел, закинув ногу на ногу, в кресле у изголовья кровати и едко улыбался.

– Здравствуй, Отшельник.

Даже двинуть рукой оказалось больно: цепи долго удерживали запястья на весу. Пожалуй, из всех ощущений это было самым неприятным.

– Ты…

Голос будто заржавел. Жераль приложил длиннопалую когтистую руку к груди:

– Я. Стало тоскливо, когда ты упал лицом прямо на мои савáрры. При другом раскладе… – Ки качнул сапогом в воздухе, демонстрируя начищенный, покрытый узором острый нос. – Я заставил бы их облизывать. Но не тебя, конечно.

Он усмехнулся. Паолино усмехнулся в ответ, но ничего не сказал и повернул голову в сторону. Окно не было зарешечено, виднелись голубовато-золотые башни. Нетрудно было догадаться, что…

– Мы все еще в Аджавéлле?

– Мы все еще в Аджавелле, – кивнул Жераль. – Галáт-Дор тебе не грозит. А вообще… – Их взгляды снова встретились, губы ки дрогнули в улыбке, на этот раз теплой. – Я тебе рад.

– Зачем ты вытащил меня?

– Ты нужен, – бесхитростно откликнулся Жераль. – К тому же, если что, после отдыха вторая серия допросов будет воспринята тобой острее. Никому не надо, чтобы ты привыкал к боли, хотя… – Тень легла на лицо. – Я бы этого хотел.

Паолино знал, что значит «вторая серия». Он лишь насмешливо уточнил:

– Зачем?

– Потому что мы друзья? – Ки перекинул за плечо несколько тонких кос.

Для него сказать подобное в такой ситуации стало обычным. Паолино это понимал. В этом они всегда были похожи.

– Я не о том, – глядя в упор, произнес он. – Почему это снова началось? Что за паника? Я ведь вижу. Они паникуют. Ты… тоже?

Жераль потер переносицу кончиками пальцев. Глядя только на носы своих сапог, он заговорил:

– Обстоятельства поменялись, Миаль. И кое-что, на что мы надеялись, не осуществилось.

– Хочешь сказать, – Паолино не сдержал усмешки, – что ты в чем-то ошибся?

Узкие губы сжались в еще более тонкую линию. Пальцы постучали по отвороту левого рукава. Жераль явно думал, стоит ли признавать подобное. И, конечно же, отказался от этой мысли. Когда он заговорил, его голос звучал особенно холодно и жестко:

– Хочу сказать, что, возможно, Зверь на тропе. Ну же, Миаль. Что везли в поезде?

Снова это. И ради чего с него сняли цепи?

– Брат не говорил.

– Ты мог узнать от кого-то другого.

– Я не узнал. Поверишь ли, были совсем другие дела. Дети, знаешь…

– Как я от тебя устал.

– Знал бы ты, как устал я.

Бросив это, Паолино откинулся на подушку. Он догадывался: болтовня скоро кончится. Передышкой – пусть и такой – лучше насладиться. И, стараясь говорить ровно, он повторил то, что уже несколько раз повторял пятнадцать юнтанов назад.

– Они нашли нечто, что важно для Вéспы. И еще – у них есть некая сила, которая заставит их выслушать. Это всё, что я слышал. Конор не доверял мне. Мы были чужими, и больше я не сталкивался ни с кем из…

– Миаль! – Жесткая рука ки без особых церемоний схватила его за воротник. – Ты лгал мне несколько юнтанов подряд, и я это проглотил. Как думаешь, почему?

– Потому что мы друзья? – Паолино с кривой улыбкой поднял брови.

Пальцы разжались.

– Сгниешь, пока мы не узнаем больше, – глухо прошипел Жераль. Даже моргать он стал чаще, чем обычно, а кадык буквально заходил ходуном. – Неважно, как. Важен результат. Они, эти ле без отворотов, тебя добьют, несмотря ни на что. Я не хочу этого. И ты же понимаешь, Миаль… – тон неуловимо изменился, – даже когда всем хорошо, кому-то все равно плохо. Вопрос – только в пропорциях. А если бы это вскрылось, было бы плохо всем.

– Понимаю. А так – лишь тем, кому и тогда, – кивнул управитель, – они привыкли. Это как приспосабливаться к боли. Правильно?

Он знал, как думает сам Жераль. Лицо скривилось, губы опять поджались:

– Не нужно лицемерия. У тебя не было причины, которая была у твоего брата. У меня тоже. Знаешь, иногда я задаюсь вопросом, почему…

– Мы люди. В нас есть что-то, из-за чего мы не приемлем несправедливость, если она допущена. А она допущена. И ты прекрасно…

– Заткнись. Эти люди не просто борются за правду. Они опасны.

– Я знаю.

Немигающий взгляд Жераля снова обратился к окну.

– Я был там. В их городах, поселениях. Они заслуживают лучшего. Да. Лучшего, чем ублюдки из Стенных районов. А этот их новый тóбин? Неплохой малый, с ним многое могло бы наладиться, если бы только… – он оборвал сам себя и махнул рукой, словно разрубил воздух. – Да плевать. Я вижу кигнóллу, Миаль. А ты нет.

– Кигноллу?…

Это изобретение ки давно вошло в обиход по всей Син-Ан. Подвески, состоящие из деревянного каркаса и ряда или нескольких рядов стеклянных колокольчиков, заполненных водой. Их вешали над порогом. Стоило задеть любой колокольчик, – звенели все. А вот чтобы они замолчали, остановить нужно было какой-то один. Всегда – разный.

– Представим… – Жераль откинулся назад, – что мы обнаружили серьезное нарушение в большой… организации. Такое, что по-хорошему всех, вплоть до простых работяг, стоило бы вздернуть. Потому что они догадывались, что творят. Если не всех, то хотя бы… – язык быстро скользнул по губам, – главных.

– Таким образом, закон не будет нарушен. Что и входит в твои обязанности.

– А также я получу энное количество семей, у которых не будет возможности прокормиться, потому что их мужчины и женщины либо умрут, либо потеряют места со скверным клеймом. Сколькими мы пожертвуем ради закона? Сотней? Двумя?

Голос звучал монотонно, без эмоций. Жераль был расслаблен. Знал, что говорит.

– А насколько мала вероятность, что новые продолжат плевать на закон? Или что не удержат организацию на плаву? Нет… – Кованый нос сапога качнулся. – В конечном счете мы получим одно и то же. Разлаженную систему. Голодные семьи. Больные выводки. Бунты. А кто-то умрет… – Жераль смежил веки и поднял гладко выбритый подбородок, будто обращаясь к Зуллýру. – К примеру, какая-нибудь женщина. Допустим, она должна была выносить и родить того ребенка, который придумает, как сделать все то, что творится вокруг тебя и меня, лучше… – он помедлил, – так какой колокольчик придержим, Миаль? Чтобы остановить то, что начало звенеть, требуя помощи, и не заткнется, пока не сдохнет?

Паолино вздохнул. В вопросе не было ничего нового. Просто его собственная кигнолла давно уже состояла из всего пары колокольчиков. Ему многое казалось простым. Даже слишком.

– Справедливость должна быть справедливостью.

Жераль глухо рассмеялся:

– Да. Но представь, что вместо организации – Синедриóн. Или Длань. А как жить с отрубленной рукой? Возможно, тебе придется проверить и это… – его глаза блеснули. – Желаешь?

– Если бы это входило в твои планы, – Паолино приподнял кисть и пошевелил пальцами, – руки у меня бы уже не было.

Жераль плавно поднялся, потянулся. Наблюдая за ним, Паолино поймал себя на том, что ждет удара. Но его не последовало.

– Ты спокоен, – опускаясь обратно, лениво изрек ки. – Потому, что не знаешь, что они с тобой сделают?

– Потому что знаю достаточно хорошо. Вот только…

– Что?

Впервые пришлось отвести взгляд:

– Мне жаль моих сирот. Они наверняка тревожатся. Если, конечно… – он снова посмотрел на Жераля, – они невредимы, хоть кто-то из них.

– Я не отдавал этого приказа, – произнес ки быстро и даже нервно, сцепляя пальцы в крепкий замок у груди.

Паолино лишь усмехнулся: «Конечно, не отдавал. Всё намного сложнее, но это тебя не касается».

– Это был особенный туман, Грэгор.

Об остальном можно было и умолчать, по крайней мере, сейчас. Отвлекая внимание, он спросил:

– А в тот раз? С чужаками? Они вписывались в твою систему. Их исчезновение…

– Я тут ни при чем, – отрезал Жераль. – Массовые убийства – совершенно не мое хобби. Предпочитаю лыжи.

Паолино кивнул. Жераль поднялся, пересел на край постели и понизил голос:

– Кое-что еще должно тебя волновать, Миаль. Я уверен: волнует. Тебя ищут.

– Кто же?

– Возможно, даже… Деллавѝссо, – вкрадчиво прошептал ки. – Они живы.

В горле пересохло.

– Откуда ты знаешь?

– Зверь сопротивляется. Он в своем уме. Я видел его недавно, Миаль, он чист от дрэ. – Подождав ответа и не получив его, Жераль продолжил: – Пойми. Что-то готовится. И никто из тех, кому дорога твоя шкура, не пострадает при одном из двух раскладов. Первый – ты будешь свободен и дашь о себе знать. Второй – ты окажешься мертв. Думаю, ты понимаешь, что предпочел бы я.

Даже сквозь одеяло и одежду он чувствовал идущий от ки холод. Снаружи они все были холодными, даже полукровки. Пламя пряталось внутри.

– У меня нет ответов, Грэгор. Все в прошлом.

– В твоих интересах, чтобы сейчас ты лгал.

683-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сна

Голубоглазых ки не существует, Паолино знал. Чистокровные желтоглазы, зеленоглазы, красноглазы. Сочетание, увиденное Миалем, было жутким и одновременно завораживающим своей неестественностью.

Пока сосед стоял, привалившись к косяку, и осматривал комнату, он моргнул раз или два, не больше. Веки были тяжелыми. Горло периодически подергивалось, будто там что-то перекатывалось, – это казалось отвратительным. Но Паолино долго глядел на него не отрываясь и наконец первым произнес:

– Привет.

Сосед постоял еще некоторое время, потом бесшумно прикрыл дверь и направился вперед. Каждый шаг был мягким, быстрым, четким. Полукровка даже двигался как ящерица, и невольно Миаль присмотрелся.

– У таких, как я, нет хвостов.

Ки сказал это просто, без недовольства. Миаль все равно смутился:

– Извини.

Мальчик пропустил это мимо ушей. Подошел к окну, ловко забрался рядом.

– Нравится?

Паолино окинул взглядом здания. Младший корпус алопогонных не был корпусом в полном смысле. Он состоял из группы башен с переходами. Построенные в разное время и в немного разном стиле, квадратные и круглые, вытянутые и приземистые, башни роднило одно: все они были из обожженного красного камня. Крыши сверкали белым металлом.

– Здесь… здорово. – Голос Миаля прозвучал жалко.

Сосед склонил голову, жидкие черные волосы упали на лоб:

– Скулишь по родственничкам?

Спросил презрительно: ки ведь не заводят семей. Это отдаляет ящеров от всех остальных, делая их будто бы… недоразвитыми. Хотя во многом они превзошли своих собратьев, а не отстали.

– Не распускай нюни. – Его холодная когтистая рука вдруг легла на плечо Миалю. – По тебе видно, ты не из таких. Приживешься. Добро пожаловать.

Сосед не употребил слово «домашний» и улыбнулся. Правда, довольно криво, но по-другому он не улыбался почти никогда. Вскоре Миаль привык к такой улыбке. Со временем она стала почти единственной, на которую он мог рассчитывать.

…Он проводил в Такатане большую часть юнтана. На время каникул ему позволялось возвращаться в Галат-Дор. И если поначалу он с нетерпением ждал этого, а еще больше – перевода в Старший, столичный корпус, то потом перестал. Жизнь среди алых башен, изнурительные тренировки, непрерывная борьба за первенство – все постепенно делало его другим.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

– А знаешь, кто еще скоро объявится?

Взгляд ки словно резал. Или выжигал – прямо на лице. Паолино чуть приподнялся:

– Кто же?

– Сиш Тавенгабáр. Вернулся. Его уши и часть морды так и остались седыми, а мозги набекрень. Забавное зрелище. Скоро я с ним повидаюсь: в Такатане намечается Выпуск. Давно не видел это вдохновляющее действо… и Лѝра. Жаль, в этом году вы не поболтаете о книгах и стихах, как раньше.

У Паолино защемило в груди, но он промолчал. Услышанное показалось ему тревожным. Очень тревожным. Жераль хохотнул:

– Вообще заметил, сколько вокруг старых друзей? Может, и сыщик тебя навестит?

По спине побежали мурашки. Он достаточно хорошо помнил, где работает тот, о ком идет речь. Раньше Рóним часто переводился из отделения в отделение. Потом перестал. Обжился. Успокоился и…

– Он мертв, Грэгор.

– Вот как…

– Он мертв, – упрямо и жестко повторил Паолино.

Так же, как я мертв для него.

687-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сна

Для него Миаль стал одним из этих. Виновников. Тюремщиков. Саман пытался скрыть это, но получалось неважно. К тому же то ли красные корпуса, то ли что-то другое заставило заметить: Димитриéн серел. Как его отец. Как те, с кем он собирался служить. А вот Грэгор оставался ярким. Курсанты еще не носили алого, но алый уже тогда стал цветом этого ки, которому не было необходимости доказывать свое лидерство. Он был первым почти всегда. Если, конечно, его не опережал Миаль, которого давно уже не звали домашним.

Двое – Грэгор и Самáн – казались противоположностями. Миаль равнялся на обоих. Хотя и не мог понять, кого больше любил.

– Хватит рассказывать об этом отродье, Миаль. Хватит. Я уже понял. Пойдешь с ним одной дорогой.

Саман курил, глядя на копошившийся вокруг маленький городок – Центральный вокзал. Он был зол. Паолино это чувствовал, и его кулаки сжимались сами собой. Слишком многие, в том числе и его собственный брат, уже говорили ему подобное.

– Мне тоже нравится не все, что ты делаешь. Но я держу это при себе.

– Что, например? – вкрадчиво спросил Димитриен.

Поколебавшись и покосившись на кабину Великана, Миаль ответил:

– Деллависсо. Помяни мое слово, они вовлекут тебя во что-то скверное. – Он пристально взглянул другу в глаза. – Я уже чувствую, Конор втянут. Многие втянуты, – Паолино понизил голос. – Чем вы занимаетесь, о чем говорите, когда встречаетесь здесь без меня, Саман? Что вы задумали?

Поезд дал гудок, будто услышал вопрос. Впрочем, у Миаля совсем вылетело из головы: поезд действительно все понял. Двое еще раз посмотрели друг другу в глаза. Саман неожиданно примирительно улыбнулся:

– Мы припоминаем друг другу слишком много плохого. Не находишь? Почему так?

«Потому что мы уже не дети».

Но произносить этого не хотелось.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

– Веди меня обратно.

Паолино попытался сесть, но рука уперлась ему в грудь:

– Успеется. Я даю тебя время подумать, пока сам кое-что выясню. Наслаждайся.

Жераль пристально смотрел на него сверху вниз, и он подумал, что ки дает время не только ему. Себе – тоже.

683-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Расцветания

– У тебя нет друзей среди курсантов. Я знаю. Почему?

Жераль, сидевший с книгой на коленях, поднял взгляд:

– Почему бы это, действительно? Может, я их пожираю, когда офицеры и Вышестоящие не видят?

Миаль усмехнулся, видя в голубых немигающих глазах лукавый огонек:

– Да я не о том.

– Тогда о чем? – Ки подпер острый подбородок рукой и начал раскачиваться из стороны в сторону. Чтение ему явно наскучило, он рад был отвлечься.

Миаль потупился и написал неровным почерком еще несколько слов в листе с заданием. Не стоило спрашивать. Поступил как девчонка. Но идти на попятную было уже поздно, и он осторожно продолжил:

– Почему ты не ведешь себя со мной так, чтобы мне захотелось расквасить тебе рожу? Сегодня ты побил трех шпринг просто потому, что у нас отменили занятие по кулачному бою и тебе стало скучно.

Ки самодовольно гоготнул, видимо, вспомнив этот отлично проведенный предобеденный отрезок вахты. Потом скучающе пояснил:

– Потому что на курсе достаточно кретинов, с которыми я могу так себя вести.

– А я?

Грэгор ненадолго задумался и наконец изрек:

– А ты не кретин. Это легко понять, просто на тебя посмотрев, и это многих бесит. И пусть в первый день ты готов был зареветь как самка… как девчонка.

В отличие от большинства юношей, Жераль боролся с этим словом в своей речи. И сейчас отбросил его с небрежным раздражением, тряхнув головой так, будто «самка» врезалась ему прямо в ухо.

– И как же ты определяешь?

Ки улыбнулся неожиданно терпеливо:

– У нашего народа не говорят об этом. Я могу лишь сказать, что меня от тебя не воротит. Ты соображаешь, ты не слабак, ты не помешан на всей той идейной чуши, которую нам здесь льют… – Его глаза чуть сузились. – Давай честно, Миаль. Почти все нам подобные идут сюда либо ради статуса, либо ради доступа к насилию. Зачем здесь ты?

– Ради статуса, наверное. Мой отец…

Жераль пружинисто вскочил и одним прыжком оказался рядом. Бесцеремонно плюхнулся на кровать, сдернул с колен Паолино лист и бросил на пол. Миаль вздрогнул. К резким перемещениям соседа он привыкнуть так и не смог – прошел почти целый юнтан, а они по-прежнему его пугали.

– Не твой отец. – Пальцы, покрытые у ногтей легкими чешуйками, потянули за воротник, потом отдернулись. Ки завалился на спину, глядя снизу вверх. – Ты.

Миаль не отвел взгляда. Он ответил предельно просто:

– Чтобы в случае чего я мог постоять за свою семью.

Жераль удовлетворенно кивнул, не двигаясь с места. Его глаза тоже застыли. Наконец, облизнув губы, сосед изрек:

– Поэтому ты не как все. В алопогонные редко идут, чтобы за кого-то постоять.

Миаль с любопытством поднял брови. О подобных вещах они не говорили. И вряд ли когда-нибудь поговорят, ки предпочитал более примитивные и зачастую более похабные темы.

– Даже за Син-Ан, Великую Мать?

Ки сложил губы и издал неприличный звук:

– За нее – так тем более.

Паолино уперся ладонью и вкрадчиво спросил:

– А зачем здесь ты, Грэгор?

Ки не медлил, не думал. Щелкнув в воздухе пальцами, он плотоядно улыбнулся:

– Мне нравится абсолютно всё, что здесь можно получить, Миаль. Всё. Включая разрешение на применение насилия. Так что же… тебе еще интересно, почему у меня нет друзей?

Пролог

Бухта Мертвых Крыльев

Здесь никогда не слышно звуков.

Даже если они появляются, побережье поглощает их. Плеск волн, крики красноголовых такар, смутный шум приютившегося в скалах городка Аканáра. Песок жадно втягивает все это в себя и проталкивает – глубже в нутро. Подальше от посторонних ушей. Как некогда спрятал от посторонних глаз другое. Он вечно голоден – здешний песок.

Девушка появилась на восходе Зуллура. Вышла прямо из океана, непринужденно встряхиваясь и выжимая светлые волосы. Бок о бок с ней шлепали два рогатых зайца и шуршала по песку огромная фигура деревянного рыцаря с рыбьим хвостом. Все четверо озирались: трое последних с любопытством, девушка… пожалуй, ее взгляд можно было назвать задумчивым. Она как будто что-то припоминала.

Наконец, точно удостоверившись в чем-то, она стала выжимать уже не волосы, а грубое, отороченное свалявшимся мехом короткое платье. Рука задела глубокую рану возле плеча, та закровоточила, но девушка даже не поморщилась. На зверях заживает. И на ней заживет.

Деревянная фигура безмолвно наклонилась к ней, взглянула из-за прорези шлема. Девушка вздохнула:

– Думаю, это ненадолго, Дит. Я поселюсь где-нибудь, найду твоего мастера и дам тебе знать.

Рыцарь кивнул.

– Не ходи в воду. Ты и так много там пробыл. Жди, я за тобой вернусь.

Со стороны океана подул ветер, он нес за собой легкие соленые крошки. По пустому белому небу побежали тонкие полосы темных облаков. Вода заволновалась сильнее.

– Кровь, – скрипуче сказал деревянный рыцарь, выпрямляясь и опираясь на меч. – Глубоко.

Девушка не слишком удивилась перемене темы разговора. Наоборот, одобрительно кивнула.

– И дрэ. Много дрэ. Жуткое место, правда? Нам непременно надо тут пожить.

Она принялась чесать за ушами двух прильнувших к ней рогатых зверенышей. Ее взгляд не отрывался от тяжелой перекатывающейся воды.

В голове у девушки была приятная безмятежная пустота, впрочем, как и почти всегда. Ее мысли немного занимали те, кто остался в большом городе и на маленьком острове. И еще немного – человек-рептилия с ледяной хваткой. Интересный. Девушка облизнула соленые потрескавшиеся губы. Что ж, пусть поищет, а перед этим – подумает. Он может и догадаться. Скорее всего, догадается, наверняка его люди уже шуршат бумагами в архивах, а в его собственной голове скрипят мозги. И мысли копошатся, словно червяки. Все, что нужно сделать, – зализать раны к моменту этой встречи.

С неба предупреждающе упала капелька: стоило поторопиться. К тому же девушка была голодна. В последний раз она съела небольшую рыбу, которую поймала во время вынужденного плавания. Заглотила, пока та еще трепыхалась, не удосужившись почистить и выпотрошить: на зубах до сих пор ощущались мелкие чешуйки. Гадость, но лучше, чем жевать водоросли, как делали лапитáпы.

Напоследок, прежде чем тронуться в путь к Аканару, девушка решила кое-что сделать… просто чтобы проверить. Она редко себя проверяла, но тут случай был особый.

– В воду, – скомандовала она животным и деревянной фигуре. Сама же опустилась на корточки. Приложила ладошку к песку, сосредоточенно зажмурила глаза и наклонила голову.

В отважно открытый рассудок с радостью хлынули тысячи древних смертей.

Это были разные смерти, причудливо смешанные в самых диких пропорциях. Смерти выбросившихся на берег рогатых дельфинов и змеезубых китов. Смерти такар, ушедших на дно, когда истек срок их жизней. Смерти заблудших самоубийц. Но главное… это были смерти живых вещей и их Зодчих.

Много-много сотен юнтанов назад, когда Син-Ан еще не была единой, но уже желала таковой стать, именно здесь, на маленьком побережье близ маленького поселения в скалах, в последний раз случилось то, о чем ныне можно прочитать только в книгах.

Битва.

Да, здесь воевали. Силы Объединенного, тогда еще не называвшегося Большим, Синедриона и всех тех, кто не желал вставать под его щедрую длань. Даже странно… сколько же островов, городов и агломераций упирались, выступая против счастливого общего будущего. Многие не хотели отказываться от собственных правителей и советов, знамен, законов. Глупых обычаев и непонятных слов – «Божество» вместо «Судьба», «душа» вместо «тэ», «перерождение» вместо «прорастание». Слов, которые засоряли и запутывали прекрасный, стройный Общий язык.

Здесь воевали. Несколько дней и ночей, потому что оказалось, что те, кто был против, неплохо подготовились. Среди них нашлось немало Зодчих, а также множество сильнейших и величайших кораблей и самолетов. И никто не хотел уступать ни на воде, ни в воздухе.

Конечно, в конце концов Единство выиграло, как и всегда. Победило и ушло, оставив крохотный кусочек перешейка мертвым и почти обезлюдевшим. Обезрыбевшим, обескровленным и даже обесшумленным.

Все враги Синедриона остались здесь.

Всем врагам Синедриона хватило тут места.

Под водой.

В песке.

Говорили, что сотни кораблей стоят там, в глубинах, рядами, и ловцы жемчуга иногда видят в вязкой соленой мути их так и не сгнившие, совершенно целые, ждущие чего-то силуэты.

Говорили, что сотни самолетов лежат в песке один над другим. Их никто никогда не выкапывал. Просто пару раз они сами ненадолго показывались, чтобы вскоре исчезнуть.

Поэтому место и назвали – бухта Мертвых Крыльев.

Хотя некоторые величали его немного иначе. Старым, давно не использующимся в Син-Ан словом. Кладбище.

Кладбище самолетов.

Ведь все они были почти мертвы, поедены дрэ, но почему-то…

– Вы здесь, – прошептала девушка и широко заулыбалась. – Я знаю, что вы здесь. И что вам скучно. Может, я смогу что-то с этим сделать.

На макушку упала капля. Песок перед девушкой зашевелился, осыпаясь в разные стороны. Она ждала. Наконец, настойчиво толкая ее ладонь вверх, показался проржавелый металлический нос. Девушка поднялась и отступила.

Самолет был маленький. Одноместный. По конструкции примерно как тот, что собрала Тэсси. Когда он вылез, девушка догадалась, что внутри есть кое-что еще.

– Скелетик, – почти пропела она.

Фигура, обтянутая обрывками не сгнившего спрессованного тряпья и легкой кольчуги, была вдавлена в спинку сидения пристежными ремнями. Лишившись опоры, спрятанная под шлемом голова свесилась вбок. Она удерживалась на шее каким-то чудом.

Самолет стоял на песке недвижно и молча, хотя девушка почти не сомневалась: живая вещь может говорить. Намного лучше, чем покойный хозяин, по крайней мере, сейчас. Хотя если постараться…

В животе неприятно заурчало, и девушка вздохнула. Что ж, все ясно. Лучше поскорее заняться более важными и срочными делами, пока какой-нибудь горожанин не надумал вылезти на прогулку к пляжу. Конечно, в этом месте никогда особо не ходили, но…

– Спи.

Самолет начал плавно погружаться обратно. Вскоре берег стал гладким, как раньше. Пленники уснули.

Зарядил дождь, сырой запах которого тут же смешался с запахом моря. Девушка махнула рукой рыцарю, подозвала рогатых зайцев и лениво побрела к городу. Босые стопы оставляли ровную цепочку неглубоких следов. Ву Ва'ттýри всегда ступала чрезвычайно легко.

* * *

В городке на мокрую гостью не обратили особого внимания, потому что лило уже по-настоящему. Она беспрепятственно разыскала места, которые были ей нужны. Благо, они располагались рядом, разделенные лишь кривой мостовой.

Гостиница была пятиэтажная, но все равно какая-то маленькая, грязная, косая. Изнутри она все же оказалась получше: Ву досталась теплая комната наверху, с очагом. Первое, что девушка сделала, – начала набирать ванну. Вода была ржавой, но горячей. Ванна напоминала корыто и каким-то образом успела зарасти мхом и лишайником. Хотя вряд ли это могло чем-то грозить, тем более, ей.

Девушка полностью разделась и кинула скомканное тряпье в углу, оставив только ракушку на шее. Пока вода наливалась, Ву стояла у окна. Вид открывался на улицу напротив. На мастерскую ло Илáйи Канкагóра, старого резчика по дереву, который, говорят, продолжал поставлять красавиц и уродцев для фронтовых судов алопогонных и благодаря этому расчудесно жил даже в захолустье. С ним можно было повидаться… но не сейчас. Сейчас все могло подождать. Ву довольно потянулась.

Если смотреть выше, то можно было увидеть еще больше неприглядных домов, а если взять подзорку, – то и лес, и опустошенное черное поле… и кусок уходящей далеко вперед блестящей железной дороги. Да, далеко… но никто из нынешних горожан, скорее всего, не представлял, насколько далеко на самом деле они уходят – эти рельсы. А вот Ву знала. Она помнила.

Хорошо помнила, как маленькая девочка – она сама – летела на большой птице. Распласталась, прижавшись к ее покрытому перьями телу и оставляя свои тайны все дальше. Летела под хлесткими ударами ветра, став с птицей единым целым и прося только об одном.

Подальше. Подальше. Подальше, до того как их убьют!

Но она все же это увидела. Заблудившись, а может, направленная особенно злым ветром, птица пронесла Ву над этой железной дорогой.

Над местом, где алопогонные травили Зверя. Как раз когда все это происходило.

Она запомнила. Ей было целых пять, а голова у нее работала на все шесть, а то и семь юнтанов. Наверное, поэтому у нее все получалось, поэтому многие ее выделяли. Например, красивый черноволосый мужчина, который приезжал чаще других и которого она всегда ждала. Пожалуй, она в свои пять даже была в него немного влюблена, хотя у него имелась женщина, которая ждала выводок. Влюблена в его шелковый платок, в голубые глаза, в красивейшие пальцы…

Ву встряхнула головой. Неважно.

Он возлагал на нее большие надежды, как и на остальных. Она, даже маленькая и очарованная, предпочла их не оправдать. Улетела. Скиталась по миру. Запудрила мозги седоволосому, вычтя у себя несколько юнтанов и затерявшись среди детей. И все было так… здорово. Пока не пришел туман. Снова туман.

Погружаясь в воду по самый нос, Ву умиротворенно зажмурилась. Славно. Она вернулась. Почти домой, по крайней мере, до дома не так чтобы очень далеко.

И у нее есть несколько взаимоисключающих планов и желаний. Выбор зависит только от ее собственного настроения.

Часть I

Кигнолла

1. Бумажные мыши

Лить с неба начало уже на середине пути, и, возможно, дождь собирался еще долго провожать Белого Оленя. Капли проворно бежали по стеклам, вид застилало мутно-серой дымкой. Казалось, сырые коконы окутали каждое дерево проносившейся мимо лесополосы.

А ведь остаток первого дня поездки, первая ночь и утро были ясными, светлыми. Зуллур щедро пригревал, сестры танцевали в Небесном саду и играючи указывали путь. Убегающий за окнами Перешеек, океан, да и мир в целом – все выглядело приветливым и дружелюбным.

– Мне уже кажется, надеяться не на что. Наш народ… ему всегда немного не везло. Мне – так точно. Прости, Лáскез. Я принесу тебе несчастье.

Тáура свернулась калачиком на койке и подложила под щеку ладонь. В таком положении она пробыла почти весь предыдущий день, отказалась идти в ресторанный вагон, не соблазнилась ни рыбой, ни другими вкусностями, которые Ласкез ей принес. Он не был удивлен: уже знал, что после сильных потрясений шпринг становятся такими: вялыми и безразличными, будто тихонько угасают изнутри. Потом – видимо, преодолев себя, – кошки возвращаются к нормальному настроению. Оставался один вопрос.

– Что тебя грызет, Таура? – Он постарался улыбнуться. – Я вообще даже рад, что вместо этой странной Евы…

– А если ее убили? Если их всех…

Ласкез смотрел в большие, влажные зеленые глаза. В них читался страх. Страх не исчезал из этих глаз ни разу за все время путешествия. С того самого мгновения, как Ласкез заметил на перроне широкоплечего черного шпринг с подпалинами на ушах и хвосте… голубоглазого… в форме. Поколебавшись, Ласкез спросил:

– Тот тип. Алопогонный, который подошел поболтать с Джером, когда поезд уезжал…

Порванное ухо Тауры нервно дернулось.

– …мне на миг показалось, что ты его испугалась. Именно его. Думаю, мы удрали уже достаточно далеко, чтобы я мог спросить…

И начать думать. О том, что вышестоящий Ронима носит теперь другую форму. О том, что, может быть, зря не слушал Тэсс.

Мысли тревожно зашевелились в голове. Ласкез едва не взвыл в голос, проклиная весь свет разом. Так ждать, верить. И дать всего-то одному плешивому коту разбавить это ожидание, эту детскую веру страхом.

– Ты тоже узнала его. Так?

Таура приподнялась и тяжело вздохнула.

– Да. Он прилетал на остров с серыми. Но дело не в этом. Просто…

Ласкез припомнил. Тэсс говорила что-то… странное. Про туфли, и еще про какие-то сомнительные пошлые комплименты, которые, как Ласкезу казалось, должны девчонок радовать, а не пугать. Уж точно – не пугать настолько. Чтобы отчаянно запрыгнуть в поезд, на котором ты и вовсе не собиралась ехать. Чтобы впиваться в плечо, прятаться, дрожать и…

– Он схватит меня. Мне вдруг показалось, он сейчас схватит меня. Именно меня, и не из-за нашего дела, не из-за управителя или бедняжки Евы, а просто потому, что я…

Она запнулась, покраснела и прикрыла лицо. Подумав, Ласкез осторожно закончил за нее:

– Потому что ты… красивая?

Шпринг уткнулась в подушку. Ее уши уже не подрагивали. Она просто лежала неподвижно и молчала.

– Я боюсь таких, – наконец пробормотала она. – Они… такие… все время напоминают мне, что я больше не ребенок. Что мир очень большой и полон взрослых. Опасных взрослых. Жестоких.

Ласкез сдержанно кивнул. С подобными нехитрыми вещами он смирился давно. Задолго даже до того как у него начали пробиваться волосы на подбородке. Наверное, прямо в тот самый день, когда…

Роним, не улетай!

Ласкез моргнул. Потер переносицу. И пообещал:

– Я буду тебя защищать. И…

…Роним тоже. Надеюсь.

Этого он не произнес. Шпринг посмотрела на него, робко улыбаясь уголками розовых губ.

– Ты такой милый.

Он смутился и поспешил добавить:

– А ты подруга Тэсси. И моя. Ты же знаешь, мы тебя любим.

Она села, обняв колени, и заулыбалась шире. Ласкез протянул руку к раздвижному столику и взял разговорную тетрадь. Зашелестел страницами, считая: осталось больше половины. Больше половины пустых листов.

– Постарайся приободриться, – не поднимая взгляда, посоветовал он. – Сомневаюсь, что мы сделаем что-то полезное, если ты будешь лежать и грустить. Вряд ли кому-то поможем.

Она кивнула. Ласкез заметил, что девушка разглядывает листы бумаги.

– Что?

– А ты…

Таура потупилась и дернула ухом.

– Да?

– Ты не мог бы…

Ласкез отлистал две страницы назад и нашел ту, где писал о лапитапах и дóги. Дальше были записи о барсуках, о Выпуске алопогонных, о Дѝте, но та – последняя под Кровом – привлекла его внимание. Внутри него словно натянулась струна.

– Сделай мне мышку. Как в детстве. Ты складывал такие здоровские игрушки из старой бумаги. Помнишь?

Он удивленно посмотрел на нее. Шпринг спряталась за собственные растопыренные пальцы.

– Ладно, не надо. Я так… чокнулась, наверное. Просто подумала, что это меня бы успокоило.

– Без проблем, – поспешил заверить ее Ласкез.

Он вправду делал бумажные фигурки: птиц, лодки, флюгеры и самолеты. Для Тауры один раз создал целый десяток разноцветных мышек, которых шпринг развесила на нитке у окна комнаты. Она обожала эти игрушки, пока однажды во время празднества Перевéяния кто-то случайно не подпалил гирлянду.

– Только вспомню, как…

Он не глядя вырвал два листа и начал складывать. Пальцы вспомнили нужные движения быстро, а еще почти сразу пришло чувство странного умиротворения. Первая мышь получилась белая: единственная строчка, «волки боятся рогатых зайцев», оказалась на внутреннем сгибе. Ласкез не сразу заметил, что испортил именно этот лист… а осознав, подумал, что, возможно, поступил правильно.

Вторая, бело-синяя мышь была густо исписана фактами о Такатане. Ласкез отогнул фигуркам хвосты, ручкой подрисовал носы и глаза. Поставил игрушки на стол. Таура тут же схватила их.

– Благодарю… они чудесные.

– Ерунда.

Ласкез тоже невольно улыбнулся. Она всегда казалась ему немного смешной – эта девчонка. Смешной, нелепой, но, наверное, лучше всех на свете подходящей для хмурой, вечно озабоченной, ответственной Тэсси. И эту девчонку нужно было как-то уберечь. От всего. Неизвестно, от чего именно, но надо.

Поезд громче застучал колесами. Кажется, ему нравилась горка, по которой приходилось взбираться. Потолочные огоньки, закрепленные на металлических штырях, слабо покачивались, бликовали золотым. Листы тетради были хорошо видны. Ласкез перевернул еще страниц десять назад. И еще десять. Вернулся далеко-далеко в прошлое, стал читать.

«В книгах люди идеальные. А ты настоящий. Живой. И дружишь со мной».

«Ну… какому взрослому это надо – дружить с глупым мальчиком, который даже разговаривать не умеет?»

«Я, наверное, даже не представляю себе, каково это – быть настоящим сыщиком. И жить в Большом мире».

Так они общались: Ласкез писал, Роним отвечал вслух. Отвечал на все. Сейчас, вспоминая, Ласкез удивлялся, как детектив находил ответы даже на несусветные глупости, вроде этих. Потеряв голос, а вместе с ним часть себя, Ласкез спрятался от мира за книгами. И смог выбраться только к этому почти чужому человеку. А выбравшись, лип так настырно, что сам на месте сыщика быстро бы себя послал куда подальше. Записи – разные, о разных вещах, – на самом деле говорили об одном: «Не бросай меня. Помоги мне. Спаси меня». Роним спас. Даже уехав и не написав ни одного письма.

– Он хороший. Тэсси не права.

Ласкез снова поднял глаза. Таура кончиком пальца гоняла мышей по столу.

– Что…

– У меня есть интуиция. Она работает. Мы же умнее вас, забыл?

Он благодарно улыбнулся, но так и не смог отвлечься от мыслей и воспоминаний.

Сейчас, с наступлением темноты, они казались особенно тревожными.

До тумана

Они собирались читать очередной детектив. Ласкез едва высидел нудные уроки, наплел Тэсс какой-то ерунды про то, что собирается делать с мальчишками большую бумажную птицу, на которую будет ловить молнии. И, наскоро проглотив что-то на ужин, побежал со всех ног.

Влетев в читальню в третьем часу третьей вахты, он обнаружил, что Роним, откинувшись на спинку дивана, крепко спит. Книга лежала у него на коленях. На зеленой обложке виднелся знакомый силуэтный профиль: клыкастая морда с пятачком. Благородный офицер Пэртэ о'Лáно, сыщик-свинья. Название – «Дело Золотого Эшелона».

Бедняга Роним… Эта мысль уже не в первый раз закрадывалась ему в голову: серопогонный то-сѝн, Сиш Тавенгабар, – отвратительный тип. Ласкез часто слышал, что Тавенгабар повышает голос; можно было не сомневаться: отдыхать своим людям он не дает. Тем более… мальчик не был уверен, но ему казалось, что расследование – там, у чужаков, – не продвигалось. Вряд ли большой черный кот был доволен.

Ласкез подергал детектива за рукав, но спохватился: пусть спит. В конце концов, пока можно почитать другую книгу. Или эту, но самому. Подумав, именно так Ласкез и сделал: сел, взял грубо переплетенный томик и отодвинулся в угол дивана, забравшись туда с ногами. Пальцы пробежались по книжному срезу, потом неспешно перевернули первую страницу.

«На маленькой железнодорожной станции сегодня было тихо. Так тихо, что тишина заливалась в уши, словно вода. Но офицеру Пэртэ нравилась такая тишина».

Чтение быстро его захватило. Мальчик увидел изнутри большой золоченый поезд, где ехали самые богатые ло и ла из Галат-Дора. Услышал стук колес, а за ним – шаги по купе. В мозгу заработали маленькие шестеренки. Цепляться за детали – вот что нужно. Особый скрип ботинок, татуировка на руке или…

– Не надо. Не стреляй в них!

Вздрогнув, Ласкез уставился на пошевелившегося серопогонного. Роним сжал левую руку в кулак. Повернул голову в сторону. Лицо, поросшее щетиной, скривилось.

Роним?

Из горла мальчика не вылетело ни звука, зов прозвучал только мысленно. Он беспокойно завозился, подался ближе, вглядываясь и вслушиваясь. Детектив снова заговорил, горячо и быстро.

– Они не виноваты. Не надо!

Роним говорил что-то еще: отрывочные фразы, которые не получалось запомнить. Снова и снова просил. Ласкез, шевеля губами в тщетных попытках подать голос, тянул его за руку раз за разом, безрезультатно. Тогда он ударил серопогонного по щеке. Веки дрогнули. Ласкез отпрянул.

Лицо сыщика казалось застывшим. Как никогда усталым и осунувшимся, даже глаза заволокла вязкая грязная муть. Грудь вздымалась и опадала, взгляд блуждал по комнате.

Мальчик ждал, забившись в угол и крепко вцепившись в книгу.

Роним наконец более-менее пришел в себя и приподнял голову от спинки дивана. Глаза, постепенно проясняясь, остановились на Ласкезе.

– Проклятье ветрам… я напугал тебя?

Ласкез торопливо помотал головой, хотя на самом деле внутри что-то дрожало. Видимо, не только внутри, потому что Роним нахмурился. Выпрямился, придвинулся ближе. Пальцы коснулись волос.

– Прости меня. Видимо, совсем замотался. Даже не смог тебя дождаться.

Мальчик постарался улыбнуться. Выпустил книгу, развел руками, как бы отвечая: «Ничего». Серый детектив пару раз провел по его взъерошенной макушке и с явным усилием сделал вдох. Ласкез открыл тетрадь и написал:

«Иди спать».

– Да не бери в голову. Мы много работаем. И со мной бывает, что я отключаюсь.

«Ты всегда видишь такие сны?»

Роним посмотрел в упор. Ласкез не отвел взгляда. Нахмурился, копируя выражение лица сыщика.

– Я говорил во сне?

«Ты пытался кого-то спасти. Свою… семью?»

Мальчику было не по себе, но на самом деле он был рад возможности спросить. Все это время, все дни вместе Ласкез очень боялся простой вещи. Узнать, что у Ронима дома полно детей. Которые намного лучше, умнее, а главное…

…Родные. И говорят.

– Нет, Ласкез. Я просто слишком близко знаю смерть. Помню много страшных историй. Тем более страшных, что все они случились наяву и могут повторяться во сне.

Ласкез кивнул. Не зная, что еще сделать, он вытащил из кармана маленькую коробку леденцов и протянул сыщику. Тот негромко рассмеялся. Смех был спокойным, но каким-то надломленным.

– Благодарю. Но я не люблю сладкое.

Тогда он вынул из другого кармана пачку сигарет. Роним удивленно сдвинул брови.

– С ума сошел? Давай сюда, тебе еще рано.

Ласкез спрятал сигареты за спину и быстро написал:

«Это от старших. Они прячут всякие такие штуки, отдавая нам. У нас не ищут».

Роним с сомнением наклонил голову к плечу.

– Ты мне не врешь?

Мальчик насупился и тут же заметил, что взгляд серопогонного потеплел.

– Ладно, извини. Много успел прочитать?

Остаток вечера прошел как всегда. Как многие другие вечера после. Сон постепенно забылся, тем более все записи о нем делались карандашом и были стерты.

…Он лежал и смотрел на качающиеся светильники. За окном проносились мимо рыжие фонари. Пахло морем: Олень ехал вдоль самого берега, периодически подавая встречным собратьям гудки. Таура спала. Бумажные мышки стояли рядом с двумя стаканами в золотых подстаканниках. Шпринг начинала иногда возиться во сне, чудом не падая с койки.

Поняв, что не уснет, Ласкез встал и вышел в широкий вагонный коридор, тоже весь узорный и вызолоченный, как подстаканник. Дорожка ковра под ногами была белой и напоминала снег. Ноги утопали в густом ворсе.

Ласкез надеялся, что в коридоре будет пусто: если кто и не спит, то допивает что-то за столиком в вагоне-ресторане. Он собирался немного пройтись – размять ноги и подумать… хорошенько подумать. О Тэсс и Джере, о Рониме, о полузабытом сне, который…

– Простите. У вас не найдется закурить?

В конце вагона у открытого окна стояла женщина. Высокая, худая и жилистая, она с тоской разглядывала уже почти дотлевшую сигарету в своей руке. Видимо, последнюю.

– Извините, нет. – Он сделал несколько шагов навстречу. – Не курю.

Женщина огорченно улыбнулась. Рот был ярко накрашен, но в сочетании с угольной подводкой век это почему-то не выглядело вульгарным, как у многих девчонок Крова. Светлые волосы выбились из высокой прически, удерживаемой искусственными цветами-заколками. Цветы были оттенка запекшейся крови, глухое платье – коричневым. Румяна и пудра мешали определить возраст. Женщина могла быть как моложе ла Довэ, так и старше.

– Что ж, – сказала она. – Тогда поболтайте со мной.

Отказывать было неудобно. Может, потому что ее карие глаза слишком внимательно и властно смотрели. Ласкез подошел.

– Я скучный собеседник, ла.

– Многие интересные знакомства начинаются именно с таких слов, – откликнулась она. В последний раз затянулась и выкинула окурок. – Не замечали?

Он кивнул, предпочитая промолчать. Ласкез не совсем понимал, что делать. Ему не хотелось представляться, а не представиться было невежливо. Выдумать имя? Глупо… Но, кажется, незнакомка догадалась. И, возможно, разделяла нежелание называть себя. По крайней мере, сразу спросила о другом:

– Путешествуете праздно или по делу?

– Едем к… друзьям детства. А вы?

Она положила руку на длинный поручень и устроила на ладони подбородок. Кожа была гладкая и ухоженная, в ухе искрился ромб длинной серьги.

– Еду от… друзей юности. Домой. В Аджавелл.

Ласкез решил не говорить, что выходит там же. Опять кивнул. Невольно принюхался: от женщины пахло ароматной водой. Другой, не той, которой душились девчонки. Тяжелой. Это словно был запах прожитых юнтанов. Точнее, видимо, лучших прожитых юнтанов.

– Вы были там?

– Нет, – признался он. – Я мало где бывал.

– Вам понравится. Мерзкий, дождливый и вдохновляющий город.

– Интересная смесь.

Женщина усмехнулась:

– Это и воодушевляет. К стойкости и подвигам. В Аджавелле живут сильные люди. Когда я туда перебралась, не думала, что привыкну. Люблю тепло.

– Так зачем же вы там поселились, если могли выбирать? – невольно заинтересовался Ласкез.

– Хм… хотелось проверить себя и открыть что-то новое. Пожалуй, так. Есть ли какой-нибудь другой смысл оставлять привычный дом? Я мечтала об этом, когда была молодой и красивой.

– Вы и сейчас очень кра…

Она повернула голову. Карие глаза лукаво, но утомленно блеснули.

– Поверь… – Она резко перешла на «ты», и почему-то это не резануло слух. – Я не напрашивалась ни на какую лесть. Я была молодой, а сейчас вокруг меня уже постепенно начинают дуть ветра Увядания. Или Сбора, что нравится мне больше. Прекрасные ветра, хотя все ветра в чем-то прекрасны.

– Извините, я не хотел…

– Славный мальчик. – Она заправила за ухо локон. – Воспитывался без женской руки?

– Как вы догадались?

Ласкез был впечатлен. Как любителя детективов, его всегда интересовало, как другие применяли дедукцию. Кажется, его вид позабавил собеседницу, потому что она звонко рассмеялась.

– Готов расточать смелые комплименты незнакомкам. Вероятно, потому что так поступают в книгах. Мальчик, который каждый день видит, например, свою мать… он даже не задумывается о таких вещах. Женщина становится привычна. Незачем говорить ей приятное.

Ласкез потупился. Но собеседница тепло и ласково улыбнулась.

– Да. Ты славный. Куда бы ты ни ехал, надеюсь, у тебя все сложится.

Он благодарно кивнул.

– И я надеюсь, что у вас тоже.

Женщина вытянула из-за воротника цепочку, на которой висели маленькие ромбовидные часики. Отщелкнула украшенную белыми камнями крышку, рассеянно глянула на стрелку и выпрямилась.

– Сквозит…

Она попыталась притворить окно. Помогая, Ласкез обратил внимание на тонкие пальцы, пересеченные по средним фалангам двумя шрамами. Женщина перехватила взгляд, убрала руку. Окно со скрипом съехало вниз.

– Что ж. Мы поболтали ровно столько, за сколько я выкурила бы хорошую дорогую сигарету. И это даже лучше. Есть… что-то особенное в поездах и случающихся здесь встречах. Может, то, что они никогда не повторяются. Пора спать.

– Доброй вахты, ла. – Он слегка поклонился.

Женщина повернулась и пошла к выходу из вагона.

Возвращаясь к себе, Ласкез беспокойно думал о незнакомке. И почему-то у него не выходили из головы длинные шрамы на белой коже.

2. Ванкрáм ле'Гóрн

Этот участок побережья отгораживали от гавани острые скалы. Вода здесь, особенно громко шипя и вспениваясь, пыталась лизнуть пятки тех, кто с хищной легкостью ступал по песку. Волны обрушивались друг на друга, поднимаясь, а затем замирая. Их попытки добраться никогда не удавались: люди товýра были ловкими.

Ло Лирѝсс заставлял охрану тренироваться каждый день, прежде чем отпустить ко сну. Они дрались по полчаса на рассвете. Здесь, на мокром песке, в котором легко увязнуть и где так легко споткнуться. Но люди – даже новенькие, даже те, в ком кровь лавѝби смешивалась с чужой или кто вовсе не принадлежал к барсучьей расе, – не спотыкались и не вязли. По крайней мере, Тэсс этого не видела.

Сегодняшний рассвет она, как и предыдущие, встречала здесь, на скалах, скрывавших норы Вáйлент о'Анáтри. Никем не замеченная, она наблюдала за стражниками: с того момента, как они пришли и разбились на пары, до завершения тренировки – когда, добродушно рыча и стряхивая с себя песок, хлопали друг друга по плечам. Они почти не пользовались оружием, самую малость упражнялись с короткими ножами. Бóльшую же часть времени дрались врукопашную. И это было страшное, но захватывающее зрелище. Особенно для Тэсс, которую раз за разом заставляло вылезать на это подобие крыши любопытство. Вместе с отчаянным пониманием, что надо научиться чему-то похожему.

Она вспоминала алые башни. Как дралась Ву, как сражалась доктор. Как Грэгор Жераль и остальные смотрели на загнанных жертв. Тэсс ясно осознала кое-что важное.

Она слабак.

За много юнтанов жизни под Кровом она так и не развила дар Зодчего. За долгое путешествие – не разгадала тайну зеленой подвески. И, вдобавок ко всему прочему, не может постоять за себя. Тем более, за кого-то другого. Слабак. Не умеющий работать ни головой, ни кулаками.

Впрочем, осознание этого скорее привело ее в ярость, чем огорчило. Первые и последние слезы высохли в день, когда ушли корабли с красными парусами. Больше Тэсс не плакала. Она искала решение.

В Вайлент о'Анатри, во всем городе, настала тишина, связанная, конечно же, с отъездом алопогонных, как юных, так и взрослых. Такатан лениво дремал в ожидании большого празднества – Перевеяния между ветром Сбора и ветром Сна. Оставались считаные недели, и ожидание не отравили слухи об облаве, которую устроил Грэгор Жераль. Об этом товур Лирисс позаботился. Он тоже предпочел затаиться.

Старший лавиби казался Тэсс мрачнее, чем раньше. Конечно, у него были на то причины, минимум две: скорый отъезд новообретенного сына и все те ужасы, что произошли в день отбытия Ласкеза. Но то ли Тэсс стала цепляться к мелочам, то ли тут было еще кое-что.

Какой он был – этот ваш главный на острове? Он вам нравился? Как вы жили?

Уже несколько раз товур Лирисс невзначай заводил разговоры об одном и том же. Джер и Тэсс отвечали сдержанно. Они не касались внешности, тем более прошлого управителя. Добрый человек, немного зануда, с ним было хорошо и надежно. Джер и Тэсс не помирились, но в этой осторожной стратегии сходились полностью. И держались ее, пока была возможность. Наверное, от них обоих пахло ложью. Тем более странно, что Лирисс принимал это вранье.

Сейчас, глядя, как охранные по обыкновению сбиваются в кучу, чтобы идти в казарменные норы, Тэсс снова и снова перебирала в голове догадки.

Алопогонный Грэгор Жераль… Ву говорила, что видела их с ло Паолино вместе. Все тот же ки напивался с отцом Джера, отпускал шуточки про Тауру. Они прекрасно ладили. И этот отвратительный кот, Тавенгабар, с ними. Неужели управитель…

Мысль, которую Тэсс спешно оборвала, не была такой уж шокирующей. Испугала она только в первый раз, после первых вопросов от Лирисса. Тэсс тогда поделилась ею с Джером, но…

– Не забивай голову, самка. Ни себе, ни мне. Даже если эти четверо все закадычные друзья… что это даст? Отменяет тот факт, что Паолино за решеткой?

Процедив это сквозь зубы, Джер не удостоил ее больше взглядом и ушел за отцом, как и почти всегда в последнее время. Так или иначе, он был прав: пусть лучше товур терзается подозрениями, чем принимает определенную сторону. Это вполне может оказаться не сторона управителя.

Впрочем… намерение выручить его с течением времени казалось все менее осуществимым. Надежда таяла с каждым часом, как казалось Тэсс.

Никого больше не ищите.

Так велела ла Довэ. Жива она еще? И жив ли управитель? Ву украла, – теперь Тэсс предпочитала это слово – зеленую подвеску. Ориентир Странника, вещь, с помощью которой Тэсс могла хоть что-то предположить о состоянии Паолино. Вдобавок к прочему, Ву украла Дита. Да и вообще… кем была девчонка, которая поначалу казалась безобиднее самого легкого ветра?

Даже без ответа на эти вопросы Тэсс понимала: из угла, в который ее, да и Джера тоже, загнали, нет выхода. Доктор больше не поможет советом, Странник не найдет дорогу, Ласкез не поддержит так, как умеет только он. И рядом нет Тауры, благодаря которой все казалось лучше. А виновата во всем…

При мысли о Еве Тэсс сжала кулаки. Трусливая маленькая дрянь. Ничего плохого не случилось бы, не надумай она сбежать. Хотя… Ничего плохого не случилось бы, если бы они просто послушали Джера. Не взяли веспианку на корабль.

Тэсс бы в этом не призналась. С Джером они все равно почти не разговаривали. Вряд ли лавиби, и так уверенному в собственной правоте, нужны были покаяния и извинения. Его вообще не волновало ничего; Джер ждал лишь дня, в который Ласкез прибудет в Аджавелл и получит короткое послание.

«Не высовывайся от своего сыщика. Никаких движений. Все отменяется».

Он не собирался терять друга. Тэсс не собиралась терять брата. Но и то и другое значило окончательно потерять доктора и управителя.

Охранные ушли. Песок испещряли следы их ног. С каменной площадки, которую Тэсс облюбовала, эти борозды, полосы и ямы было отлично видно. Тэсс тяжело вздохнула и поднялась. Впереди – за океаном – полз ввысь сияющий лик Зуллура.

Когда мир просыпается, тревожные мысли всегда ненадолго отступают. Именно поэтому Тэсс любила встречать рассветы. Под Кровом ей нередко было лень продирать ради этого глаза, но здесь напротив – вставать было легко. Хотелось скорее выбраться из-под толщи камня и земли, служившей домом, – надежным, щедрым и все же чужим.

Золотисто-рыжий шар вылез из-за края воды уже полностью, когда в пронзительном сиянии что-то показалось. Точка, похожая на птицу, становилась все четче. Такара? Нет, крупнее. Точка быстро мчалась над водой, и Тэсс, щурясь, присмотрелась. Нет… вряд ли птица, они не способны парить так долго, не взмахивая крыльями. Тэсс приложила ко лбу ладонь козырьком.

Точка уже планировала над самым океаном и явно собиралась продолжить движение к берегу. В шум волн вмешался новый звук, который подтвердил мимолетную догадку. Рокот прекрасно работающего, мощного самолетного двигателя. А пилот явно наслаждался близостью волнующейся, ворчливой воды.

Тэсс села на выступающий камень. Первая мысль – убраться подальше – могла оказаться глупой предосторожностью. Вряд ли в самолете летел алопогонный: они предпочитали являться с куда большей помпой. Да и машина, которую уже можно было рассмотреть, была другой расцветки. Черный блестящий нос, черные крылья, белая нижняя часть. Ни одной алой капли. Тэсс все же немного отодвинулась влево – в густую тень поднимающегося скального уступа. На всякий случай.

Рев мотора уже заглушал океан. Небольшой самолет двигался над самыми волнами, почти задевая их шасси. Зуллур стал таким ярким, что пилота не удавалось рассмотреть. Его фигура оставалась пятном, сколько Тэсс ни выглядывала из-за уступа. Ровно до момента, пока, посадив самолет на песок, он не выпрыгнул из открытой кабины.

Глаза и почти всю верхнюю часть лица незнакомца скрывали блестящие защитные очки. Это определенно был лавиби: нижняя, открытая половина лоснилась густой белой и черной шерстью. Барсук казался высоким, не ниже Ласкеза, но широкоплечим, как Джер. Рядом довольно странно смотрелась гибкая, изящная машина, замершая на песке. Живая – Тэсс сразу это ощутила. И порадовалась, что не взяла на прогулку Марча: маленький самолетик наверняка воодушевился бы при виде такого собрата и захотел бы познакомиться поближе. Вопреки планам пилота и Тэсс.

Размяв плечи, незнакомец осмотрелся, хлопнул по блестящему крылу и что-то пробормотал. Самолет стоял на месте как вкопанный. Мотор затихал, наконец и вовсе смолк. Лавиби удовлетворенно кивнул и направился от воды прочь.

Он явно спешил к скалам – к проходу в казарменные норы. Тэсс сидела спокойно: если бы даже он задрал голову и оглядел верхние утесы, вряд ли бы кого-то заметил. Разве что мог учуять… но его занимало сейчас что-то другое. Вскоре незнакомец скрылся.

Тэсс посидела еще какое-то время, затем поднялась. Осторожно ступая, она подошла к краю выдолбленной в камне площадки. Девушка никак не могла оторвать взгляд от черно-белого самолета там, у кромки воды. Он казался тонким и легким, скорее женским. Но распространял вокруг сильные, уверенные волны тэ.

Ее донимало любопытство. Обычно Тэсс старалась не идти на поводу у этого бестолкового и опасного чувства, но… за последние несколько дней оно стало первым, что она вообще испытала. До этого эмоции будто выбило – то ли ссорой с Джером, то ли слезами, то ли угрызениями совести. Тэсс не разрешала себе анализировать, но в глубине души отмечала: она словно превратилась в деревяшку. Не переживает так сильно, как должна. Не радуется. Только думает – хладнокровно, скованно и отстраненно. Нужно было разбудить саму себя. Но у нее не получалось.

Может, именно поэтому, вместо того чтобы двинуться к своему окну, Тэсс принялась спускаться. Скалы не были крутыми: наверное, их основательно стесали, когда предки товура еще только обустраивали в подземных глубинах жилье. Тэсс цеплялась за уступы, вздрагивая, когда из-под ног осыпáлись мелкие камешки или удирали забравшиеся слишком далеко крабы. Наконец она достигла песка и, отдышавшись, пошла к воде.

Самолет, совсем притихший, все так же гордо стоял на месте. Вблизи Тэсс видела, как он великолепен. Будто вчера покрашен, ни трещинки, ни царапины. Аккуратное шасси, сужающиеся к концам крылья. Белоснежный, без следа грязи, низ, похожий на точеную грудку птицы. Тэсс сделала еще пару нерешительных шагов и прошептала:

– Здравствуй… те.

Она не знала, что заставило ее обратиться к вещи на «вы», это, наверное, было глупо. Тем более такие самолеты далеко не всегда имели голос, а если и имели, то знали не слишком много слов. Сложная речь свойственна крупным вещам, маленькие ограничивались необходимым пилоту набором команд. Здороваться они обычно не…

– Здравствуй, маленькая ла.

Голос был мужской, чистый и довольно молодой. Тэсс вздрогнула. Под черным крылом лениво мигнул голубой огонек.

– Надеюсь, я вас не побеспокоила…

– Нисколько.

– А как вас зовут?

Она задала вопрос, убедившись, что бока самолета пустые, без надписей. Под обоими крыльями зажглись лампочки, и, как Тэсс показалось, самолет попытался приосаниться.

– Я – Король Стрижей. Никак иначе. Падай ниц.

Пока Тэсс убеждала себя, что не ослышалась, раздался уже другой голос, более зычный и низкий.

– Его зовут Ванкрам ле'Горн. Как Стрижиного Короля из сказок матушки Лофýр. Я зову его просто Ванк. И ты зови.

Тэсс обернулась и тут же наткнулась на пронизывающий взгляд голубых глаз.

– Привет, красотка.

Недавно прибывший пилот находился в странном положении. По крайней мере, для Тэсс оно было крайне странным: лавиби висел на отвесной скале точно над казарменным входом, прицепившись туда на манер ящерицы. Убедившись, что она его видит, оттолкнулся и, в один прыжок преодолев половину расстояния, приземлился на песок. Затем выпрямился, сунул в карманы руки и неторопливо пошел навстречу.

– Только не кричи. И тем более не падай в обморок. Он просто пижон.

Незнакомец действительно был лавиби. Вытянутая морда, острые, хотя и слишком мелкие для этого народа зубы, густая шерсть, сильно отросшая на загривке и собранная в хвост. Глаза были голубыми, как у ло Лирисса… но Тэсс не могла не заметить различия: зрачки оказались узкими, рептилоидными, а цвет – намного ярче. У него в роду явно были ки. Об этом можно было догадаться и по плавным, бесшумным движениям. Барсук шел, почти не оставляя на песке следов.

Он приблизился. Колючий взгляд разом просветил ее насквозь, довольно откровенно замер на груди и бедрах, а затем вернулся к лицу. Тэсс ощутила желание отойти подальше или – было бы даже лучше – что-нибудь на себя накинуть. Что-нибудь мешковатое.

– Нравится? – лениво спросил незнакомец и указал пальцем на самолет. Палец был тонкий, изящный, с таким же тонким, совершенно небарсучьим когтем.

Тэсс вполне искренне кивнула и, надеясь, что к щекам не прилила краска смущения, произнесла:

– Он очень красивый. Ваш? В смысле, вы…

– Давай на «ты», пожалуйста.

– Ты сам собрал его?

– Да. Моя первая работа. Первая любовь. Первый друг.

И он улыбнулся, щеря тонкие белые клыки.

– Брось, приятель, я сейчас расплачусь. Или же меня вырвет, – встрял самолет.

– Заткнись, Ванк, – лавиби фыркнул и махнул рукой, после чего сделал к Тэсс еще шаг. – Новая любовница отца?

На этот раз она действительно растерялась – и от резкой перемены темы разговора, и от самого вопроса, и заметив, что язык у незнакомца раздвоенный.

– Нет! Ты спятил? Я… ничья любовница! То есть…

Она хотела поправить саму себя и заметила, что незнакомец улыбается, уже куда более развязно и хитро:

– Славно. Тогда что ты делаешь здесь?

– Живу…

Он покосился на океан, потом снова уставился на Тэсс.

– Я тоже. И еще несколько дней назад тебя здесь… что это у тебя?

Она не поняла, куда именно посмотрел незнакомец. Он просто шагнул навстречу, сделал неуловимое движение и оказался за ее спиной. В следующее мгновение Тэсс ощутила, как что-то холодное коснулось ее шеи.

– У тебя есть нож? Ла не должны носить оружие…

Тэсс не успела испугаться. Она даже не сразу вспомнила, о каком ноже речь, только через пару мгновений догадалась: о купленном вчера в оружейной лавке. Просто потому что она решила…

– …если не умеют пользоваться им. Любой встречный им же тебя и убьет.

Она дернулась. Но хватка поперек плеч была крепкой, сдавливала ровно настолько, чтобы обездвижить. Тэсс попыталась ударить локтем в твердый, будто каменный живот. Лавиби негромко, довольно мелодично рассмеялся ей в ухо:

– Кстати, у тебя вкусно пахнут волосы. Как тебя зовут? Мне нравится, что ты не завизжала.

Тэсс пихнула его сильнее. Ничего не изменилось, а на ее локте уже, должно быть, появился синяк.

– М-м-м?

– Не лучший способ знакомиться, не находишь? – холодно процедила она сквозь зубы.

– Напротив. Наилучший, пожалуй. Кстати, меня зовут Варджин. Джин – так часто сокращают, особенно девушки.

– Глупо, – сообщила Тэсс.

– Девушки любят глупости.

Он не использовал слово «самки». Жаль, никаких гарантий безопасности это не давало. В очередной раз дернувшись, она заявила:

– Не я.

– Не я – это кто? – выдохнул лавиби ей на ухо. – Да ты вся весьма приятно пахнешь…

– Хватит! Ладно. Я…

– Эй, разрядить обойму тебе в голову? Отпустил, быстро!

В воздухе прогремел выстрел. Варджин выпустил Тэсс, и они оба развернулись.

* * *

Прищуренные глаза Джера скользнули по черной куртке и сосредоточились на лице Варджина. Ноздри дрогнули. Джер оценивал обстановку… и то, что он учуял, вряд ли ему понравилось. Винтовка по-прежнему была поднята, хотя угрозы вроде бы больше не было. Тэсс ощутила привычное раздражение.

– Перестань, ло капитан. Ничего он мне не сделал.

– Просто не успел ничего сделать? – уточнил Джер, приближаясь. – Эй. Ты кто?

Варджин тоже подступил ближе: сделал один, хотя и довольно широкий шаг. Он не отвечал. Тэсс видела, что у нового знакомого дрогнули ноздри, ловя запах. Хвост – слишком длинный для барсука, но недостаточно длинный для ки – не дергался. Руки были расслабленно опущены. Вся поза, особенно прямая спина, выдавала спокойное, полное достоинства любопытство. Вряд ли Варджин собирался атаковать. И все же Тэсс предпочла поравняться с ним, а потом и вовсе выскочила вперед.

– Все в порядке, – сказала она, не уверенная, кого из них увещевает. – Он просто…

– Где ты находишь дружков, от которых вечно неприятности… – перебивая, прошипел Джер. – Одного раза мало? Сидела бы в норе…

Краска начала приливать к шее, потом к ушам, но Тэсс не опустила глаз. Ей одновременно хотелось ударить его и разреветься, но лучше было удержаться и от того, и от другого. Тэсс парировала:

– По крайней мере, я не приветствую всех винтовкой. Ты явно забыл, у кого живешь… и благодаря кому сюда попал.

Джер ощерился:

– За последнее я уже отблагодарил, не проломив твой череп, когда…

– Опусти ствол, – произнес Варджин, обрывая их. – Так будет лучше. Я никому не причиняю вреда… в моем собственном доме.

Тэсс обернулась и заметила: он перестал принюхиваться. Выражение глаз изменилось: стало таким же мягким, как голос, но это не была заискивающая мягкость. Джер, кажется, понял. Он сдался. Его ноздри дрогнули, руки опустились.

– Нет, – пробормотал он недоверчиво. – Не может быть.

Варджин улыбнулся. Рука коснулась руки Тэсс, аккуратно вложила туда нож. Лавиби преодолел несколько шагов, которые отделяли его от Джера и, оказавшись почти вплотную, кивнул:

– Я – твой старший брат, Варджин. Ты… видимо, тот самый Джер, ребенок из последнего выводка отца. Капитан живого корабля.

– А по-моему… – вмешался самолет, который молчал все время этого знакомства, – он какой-то отвратительный невоспитанный бродяга. Ни стати, ни…

Джер тяжело уставился на него. Самолет завершил мысль:

– …ни воспитания. Даже смотрит он грубо. И на кого? На меня! Видишь? На твоем месте я не общался бы с этим типом.

Странно, но Джер не стал вступать в перепалку. Он не сводил глаз с гладкого носа крылатой машины. Трудно было понять, о чем он думает.

– Ты Зодчий? – тихо спросил он.

Варджин кивнул, затем оглянулся на самолет и неожиданно строго отчеканил:

– Перестань, Ванк. Это тоже не слишком вежливо.

– Слушаю и повинуюсь.

Тэсс была почти уверена, что самолет издал что-то вроде презрительного фырканья и остался при своем мнении. Варджин опять взглянул на Джера с высоты своего роста.

– Когда-то в нашем роду было много Зодчих. Может, отец говорил тебе, что ведет его от одного из семнадцати пиратов, основавших Такатан. Флотилии всех них были живыми.

– Я не спрашивал о нашем происхождении. Предпочитаю жить настоящим.

Тэсс видела: Джер слушает с жадным любопытством, просто, спохватившись, пытается это скрыть. Вряд ли Варджин мог это не заметить, но лишь кивнул:

– Верный путь.

– Ло Варджин!

– Он здесь!

– Вернулся!

Нестройные голоса донеслись со стороны казарменных нор. На берег уже выходили охранные, многие из которых даже не успели снять боевого облачения. Широко улыбаясь, они спешили к Варджину, хлопали его по плечам, что-то говорили. Кажется, солдаты любили своего молодого правителя. По выражениям лиц было видно, что они радуются встрече.

– Не подумал бы, что он может водить дружбу с ними…

Джер сказал это скорее себе, чем Тэсс, и она не стала отвечать. Сквозь окружившую его маленькую толпу Варджин поглядывал на них. Тэсс отвела глаза.

– Он ничего тебе не сделал?

На этот раз Джер обращался к ней. Смотрел в лицо, принюхивался. Тэсс, испытывая раздражение и облегчение одновременно, покачала головой:

– Просто по-дурацки шутил.

– Вот как…

Тон был задумчивым и явно недоверчивым. Тэсс хотела что-нибудь добавить, но Джер, точно что-то для себя решив, наконец кивнул:

– Хорошо, самка. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мне слишком дорог голос Ласкеза. И спокойствие доктора.

– Вот как… – в тон ему ответила Тэсс.

Джер сухо кивнул. Он уже смотрел поверх ее плеча. Тэсс обернулась: навстречу со стороны скалистых нор, прихрамывая, спешил ло Лирисс. Вряд ли он мог не встретить сына. Любимого сына. Тэсс показалось, она услышала, как Джер тяжело вздохнул.

– Сегодня должен прибыть поезд Ласкеза… – пробормотал он. – Пошлю радиограмму.

Повесив винтовку, он быстро направился прочь.

– А вы похожи, – бросила ему в спину Тэсс.

Джер не обернулся.

3. Известная личность

– Мое имя – на вашей книге, – сказал он, когда Хава спросила, как его зовут. На переплете значилось:

Хо' Аллисс.

Признаться, она испугалась. Но поезд уже стучал колесами, и бежать было некуда. Впрочем, Хаве и так-то было некуда бежать, даже если бы она и выбралась из вагона.

…Бояться она начала не в поезде, – намного раньше. Когда удрала с набережной, когда неслась куда-то, не разбирая дороги и захлебываясь слезами. Ей казалось, алопогонный все еще ее держит. Хотя ее уже никто не держал.

Наверное, она немного сошла с ума, потому что вообще ничего не помнила до того самого момента, как что-то большое и блестящее не вылетело ей наперерез. Боком и правой коленкой девочка ударилась об мостовую, а совсем недалеко от ее головы свалились два тяжелых чемодана.

– Ветра великие! Вы в порядке, ле?

Она лежала, зажмурившись. Боль накатывала волнами, то сильнее, то слабее. Голос тоже напоминал волну, которая никак не могла пробиться в ее сознание, – Хава не понимала, о чем ее спрашивают. Ее легонько тронули за плечо.

– Ну же, очнитесь.

К ней склонился длинноволосый и бледный мужчина. Он был одет в яркую лиловую рубашку, коричневый жилет и прямые коричневые крэ. Шею под жилетом расцвечивал галстук, завязанный двумя небрежными кольцами, – бангатáна с блестящей на узле булавкой. Глаза прикрывали круглые очки с желто-оранжевыми стеклами.

– Благодарю, что убили меня… – пробормотала она. Ее тело как будто раздавили.

Холодная унизанная кольцами рука быстро легла на лоб, потом на затылок.

– Куда вы так торопились? Ударились… Садитесь, я вам помогу.

Она села, с усилием вцепившись в его жилистую руку. Посмотрела на стоящий сбоку большой старый велосипед с блестящим рулем. На чемоданы. И тихо шепнула:

– Извините. Все хорошо, я…

Мужчина подвинул очки к кончику носа. Проникновенно посмотрел на Хаву исподлобья и улыбнулся:

– Вы беглянка…м-м-м… не так ли?

Хава вздрогнула. Осознав, что могла выдать себя, она торопливо помотала головой. Незнакомец слегка пожал плечами:

– Хорошо. Не говорите. Думаю, вас надо отвести в ближайший штаб серопогонных, чтобы вас вернули домой. И…

– Я беглянка, – понуро призналась Хава.

Незнакомец хмыкнул. Хава подумала, что сейчас он расскажет ей, насколько это нехорошо. Но услышала другое:

– Славно. Так я и думал. И откуда вы бежали?

– Из этого города.

…И мира.

– А куда?

– В Галат-Дор.

– И за сколько вы надеялись туда добежать?

Он рассмеялся, видно, сочтя свою шутку крайне удачной. У него была чрезвычайно подвижная мимика: то и дело вскидывались брови, поднимались и опускались уголки губ, раздувались ноздри. Части лица точно жили жизнью, отдельной друг от друга и от хозяина. «Застывало» его лицо лишь в редкие мгновения – когда светло-серые глаза встречались с глазами Хавы. Тогда выражение становилось вдруг цепким и спокойным.

– Я ни на что не надеялась. Просто бежала. Иногда это единственный выход.

– Как знакомо…

Все разрозненные части его лица успокоились. Хава промолчала. Незнакомец пригладил черные гладкие волосы и тревожно огляделся.

– Вас преследуют?

Хава кивнула без особой уверенности. Алопогонные могли о ней забыть, учитывая, сколько у них было дел, и…

– Тогда надо уходить. Быстрее!

Прежде чем Хава успела что-нибудь сказать, он бесцеремонно подхватил ее под мышки, поставил на ноги и подтянул поближе к велосипеду. Небрежно закидывая чемоданы на багажник, наспех приматывая их веревкой, незнакомец одновременно распоряжался:

– Сядете сзади, вы маленькая. Держитесь крепко, у вокзала много машин и сумасшедших. Будете моей помощницей, так и запишем. Писать-то… умеете?

– Умею! – машинально ответила Хава, хотя ничего не поняла. – Но…

– Тогда быстрее! Я подсажу!

– Но я…

Он подхватил ее вновь и почти закинул на длинное кожаное сидение. С щелчком ушла вверх опора, благодаря которой велосипед держал равновесие. Звякнул колокольчик. Незнакомец оттолкнулся, крутанул педали и уже на ходу сам уселся в седло.

– Цепляйтесь! Люблю, когда меня обнимают юные ла, этого не было уже с десяток юнтанов! – он хохотнул.

– Куда вы меня тащите?

Хава вцепилась в него. Но сама мысль – что незнакомый (и, возможно, чокнутый) человек увозит ее в неизвестном направлении, – очень ее беспокоила. А если…

– Вы… не алопогонный? – сдавленно спросила она.

Велосипед вильнул, едва не стесав угол какого-то дома. Мужчина обернулся, его лицо помрачнело.

– Посмотрите мне в глаза еще раз, если вы о чем-то забыли, ле. Я надеюсь, что спасаю вам жизнь. Цените то, что я пока не задаю вопросов.

Он начал быстрее крутить педали, выворачивая на большую мощеную дорогу. Хава схватилась за него покрепче. Черные, до середины лопаток, волосы, в которые она невольно утыкалась носом, пахли чем-то то медицинским и ненастоящим. Потом, в поезде, Хава поняла, что это парик. Совершенно лысый незнакомец вез полчемодана подобных – рыжих, черных, белых – и объяснил:

– Иногда совсем не надо, чтоб тебя узнавали. Полезнее иметь разные лица, но волосы тоже сойдут.

Тогда же она начала понимать, что попала в какую-то странную историю. А еще – что по каким-то причинам слово «алопогонные» лучше не произносить вслух.

– Мое имя – на вашей книге.

У человека, щедро выдававшего Хаву за свою помощницу, была тайна. Но он тоже направлялся в Первосветлейшую, и билет у него был на двоих. А еще он все еще не задавал вопросов. Это заставило ее со многим примириться.

* * *

Золотой Голубь конструировался как прогулочный поезд, он славится неторопливой красотой своего маршрута. Его остановки чрезвычайно длинные, самые большие – в Аджавелле, Рѝмене и Галат-Доре – занимают по половине вахты. В городках поменьше он может стоять час. Кажется, он вообще больше стоит, чем движется.

На Золотом Голубе не ездят те, кто спешит, потому что успеть куда-то на этом поезде невозможно. Если, конечно, в запасе нет вечности. Золотой Голубь, едущий через леса, горы, озерные долины и побережья, – поезд для тех, кто ищет себя или собирает себя по осколкам.

Это рассказывал Хо' Аллисс. И уточнял, что в представлении Единой Железнодорожной Компании те, кто ищет себя, – писатели, артисты, художники и прочие личности, несущие людям прекрасное. Те же, кто собирает себя по осколкам… большинство их – раненые и проходящие реабилитацию военные. Жертвы катастроф. Смертельно больные, совершающие последнее путешествие, прежде чем быть зарытыми в землю и прорасти. Всем ведь нужны новые впечатления, как чтобы спокойно жить, так и чтобы спокойно умереть. Золотой Голубь создавался, чтобы стать в своем роде спасителем. Его брат, гигантский корабль Золотой Китрап, курсирующий по красотам Малого мира, – тоже.

Хава тогда подумала, что ей они как раз очень даже нужны – впечатления. Что она ищет себя и одновременно собирает по осколкам. Она сказала:

– Иногда это одно и то же.

– Что? – спросил Хо' Аллисс, лукаво поглядывая из щелки в разделяющей купе ширме.

– Искать себя. И собирать по осколкам. Осколки могут потеряться, если они маленькие.

Хо' Аллисс улыбнулся.

– Подходит для сцены, над которой я сейчас работаю. Не люблю, когда мои герои рассуждают философски, сам я так не умею.

И он застучал по кнопкам, вдохновленно высунув кончик языка. Напечатал, выпрямился и подмигнул Хаве:

– Вообще-то это литературное воровство, и обычно я такое себе не позволяю. Лучше писать про то, что понимаешь. Но понимать все на свете невозможно, даже если ты писатель. Ты не против?

– Да пожалуйста, – хмыкнула Хава и забралась на койку с ногами. За окном золотились убранные гангáн, синие яблони.

– Ты хорошая ассистентка. Даже лучше, чем я думал. Эницит должна была лишь вовремя покупать мне краску, планировать день и следить, чтобы я ел.

Хава закусила губу. На душе было скверно. Потому что – уже не впервые – она подумала о том, как ловко пристроилась на чужое место.

Нет, конечно, она обворовала не Эницит Лон – кáми, которую Хо' Аллисс нанял в качестве помощницы и с которой как раз должен был отбыть в Первосветлейшую. Эницит Лон, уже нанявшись на эту должность, внезапно нашла мужчину. По ее собственным словам, «любовь всей ее жизни», по словам писателя, – «очередного тупоголового борова». Работа, сопряженная с длительными разъездами, стала ей не нужна. Получив отказ слишком поздно, новый знакомый Хавы ехал в скверном настроении на вокзал, когда прямо под колеса выскочила…

…она. А ведь на ее месте наверняка хотела бы оказаться Ева.

И хотя Хава вновь назвалась этим именем, сути это не меняло. Ее собственная мечта разбилась, и она просто стащила чужую. Пусть случайно, пусть не успев даже опомниться и понять, что делает… но стащила.

А ведь еще не стоило забывать, что она бросила людей, которые относились к ней по-доброму. Бросила как раз под ногами у своей первой мечты с алыми погонами. И собирается уничтожить этих людей, добравшись до столицы. Подходящие для этого слова уже были заготовлены в голове.

«Я веспианка. Меня похитили. Увезли против моей воли путешественники, которых звали…»

Яблоневая роща кончилась. Поезд выбрался к воде, и Хава стала на нее смотреть.

Океан был сонным, спокойным, нежно-голубым. На Веспе вроде и вовсе не бывало таких светлых дней. Время ветра Сбора близилось к концу, но холодный полумрак ветра Сна все еще казался далеким. Светили рассеянные мягкие лучи Зуллура.

Да, это было безмятежное, прекрасное побережье, по которому так приятно неспешно двигаться вперед. Хава прильнула к стеклу, жадно вдыхая соленый запах сквозь приоткрытое верхнее окно. Она даже не сразу заметила, что стих стук печатной машинки.

– Мы на кладбище, мой дорогой друг. Полюбуйся…

Хава резко дернула ширму вбок. Хо' Аллисс, до того сидевший посредине своей убранной постели, перебрался в угол, к окну. Машинку он оставил. Немигающий взгляд вперился в синюю полосу океана.

– Что такое…

– Место, где лежат мертвецы, – не дослушав, пояснил писатель.

Вода изменилась. Она стала темной, но все равно не такой, как на Веспе. Веспианский океан лишь впитывал серость нависшего над ним голого Небесного сада. Этот же… этот океан, кажется, скрывал ночное небо в самой глубине. Хава подтянула к себе плед и укуталась.

– Холодно…

За окном неторопливо бежала полоска песка, утыканного скалами. Впереди – там, где скал становилось больше, – вырастал маленький, довольно уродливый городок. Но железная тропа, которую Хава пока еще не совсем привыкла называть рельсами, туда не заворачивала. Она прорезáла склон. Хава поняла это, когда пронзительно глубокая звездная вода и ослепительно белый песок пропали. Купе поглотила темнота, одновременно снова стало тепло. Тепло, но все еще неспокойно. Там, в городке, на дне и среди скал что-то таилось. Наверняка оно увидело Золотого Голубя. Возможно, даже облизнулось.

– Почувствовала?

Хава вздрогнула и увидела вспыхнувшую россыпь маленьких желтых огоньков. Они тянулись ровными рядами и, оказывается, прятались на корпусе печатной машинки. Огоньки осветили бледное лицо писателя.

– Как существо сугубо ночное, я не мог не оборудовать ее подобным образом. Нравится?

Хава заметила, что светятся и кнопки. Кивнула.

– Б-р-р. Неприятное место. Но оно вряд ли могло бы быть другим.

– Почему?

Ей хотелось пододвинуться к огонькам – единственным в купе капелькам света.

– Это Аканар. Здесь угасло слишком много жизней и разбилось слишком много надежд. И так было всегда.

Хо' Аллисс говорил, глядя на нее серыми, влажно блестящими глазами. Хава прошептала:

– Большой мир такой… странный.

– А ты из Малого? – мягко уточнил он.

– Примерно.

Она все еще не решилась признаться. Казалось, лучше соврать. Впрочем, Хо' Аллисса, видимо, занимали собственные мысли. Он не стал допытываться и спросил о другом:

– Ты не пишешь, Ева? Ты довольно интересно размышляешь.

Все те же мысли – об украденной мечте – вновь захватили ее. Хава вдруг порадовалась темноте.

– Нет-нет, что вы, я больше люблю технику, расчеты.

– А то я могу нанять тебя на постоянной основе. Ты милая и внимательная. Если…

– Я… нет, у меня другие планы.

– Жаль. Но я не настаиваю.

Он улыбнулся, рассеянно похлопал себя по лысой макушке и принялся что-то печатать. Наступила тишина, но Хава вскоре ее нарушила.

– Сколько вам лет? – тихо спросила она. – Вы кажетесь очень молодым…

Он засмеялся.

– Где-то внутри я молод. Хотя сквозь меня скоро должен прорасти хлеб. Можешь вычислить что-то среднее, раз уж любишь считать.

– А откуда вы родом?

Он взглянул на Хаву.

– Вопросы, мой друг. Разве мы так договаривались? Вот если бы ты захотела быть помощницей, я бы, может, и пооткровенничал…

– Извините, – пробормотала Хава.

Они выехали на свет, и ей пришлось прикрыть глаза ладонью. Через какое-то время глаза привыкли, девочка выпрямилась и сложила руки на коленях. Она увидела воду – снова спокойную и нежно-голубую. Потом посмотрела на Хо' Аллисса. Машинка погасла. А его глаза наоборот лукаво сверкнули:

– Можешь почитать. Насколько я вижу, ты не осилила и пяти страниц. Прочтешь – многое узнаешь. Кстати… это называется рекламой.

Хава кивнула. И задумчиво полезла под подушку за книгой.

* * *

Тьма, вышедшая из Холодных Хором и пришедшая в тот маленький городок, была смуглой и крылатой. Тьма решительно шагала – красивая, дикая, незнакомая. И у многих ее порождений были желтые, как донный морской камень, глаза. В тот день, когда дитя Тьмы постучало в первую дверь, почти все уже знали, что теперь все будет не так, как прежде.

Но до всего этого были поиски и испытания. До всего этого были они.

Хоромы.

Тьма пряталась там, и туда приходили те, кто растил Тьму. Их было пятеро – Близнец, Механик, Мечтатель, Страж и Поэтесса. Была еще дочь Механика, Замарашка, у которой не было никакого иного прозвища.

Тьму нашли случайно, когда она смотрела в небо, пока складывала первые кораблики и звала к себе первых птиц. Сила Тьмы отличалась от всего, что знал старый, продрогший, расколотый и сшитый заново мир. Тьме были подвластны звери и природа, и живые вещи, и их Зодчие, а сильнейшим – даже те, кто уже пророс и чью тэ разнес ветер.

Уже тогда те шестеро поняли, что дыхание Тьмы есть не только в них. Дыхание Тьмы было дыханием тэ, и многие несли его в себе, но, не пойманное в нужный миг, дыхание исчезало. Ловить его лучше всего было в детстве. И шестеро принялись за дело.

Тьма получила особенное название, из самых древних историй. Название это ныне произносят со страхом. Власть ее должна была стать великой, благородной и прекрасной. И власть ее должна была рассеять ложь.

4. Помнишь меня?

Аджавелл – ветреный город.

Стоило лишь ступить на верхнюю, ведущую из вагона ступеньку, как порыв ледяного неприветливого сквозняка обжег щеку, растрепал волосы и едва не сдернул с шеи небрежно повязанный шарф. Ласкез поморщился. Таура недовольно фыркнула и спряталась за его спину.

– Как противно…

Он кивнул, но не ответил. Сейчас его беспокоил далеко не только холод. Волнение крепло с того момента, как он проснулся. Усиливалось, пока Ласкез спускался по ступеням, подавал руку Тауре, прощался с одетой в опрятную форму женщиной-проводником и вместе со шпринг шагал к багажному вагону и оттуда – к Центральному флигелю.

Он поразительно отличался от уютных «ребер» Такатанского вокзала. Тут не было ни деревьев, ни прозрачных потолков, ни золотистых начищенных динамиков на стенах. На пяти или семи этажах располагались кафе и лавки: в каждой свет был свой, от болезненного бледно-желтого до голубого. Чем выше этаж, тем сильнее заведения тянулись друг к другу. Пространство неумолимо сужалось куполом. Маленькие окна серыми прямоугольниками висели уже под самым потолком.

Ласкез опустил взгляд и заметил большую желтую табличку с чемоданом.

– Давай оставим вещи. Я не думаю, что тащиться с ними к Рониму… Таура?

Она остановилась в паре шагов сзади, задрала голову и прижала уши. Девушка задумчиво смотрела в застекленное небо. Другие пассажиры Белого Оленя, торопясь к выходу, толкали ее. Многие еще и оборачивались через плечо и недовольно или недоуменно морщились. Ласкез услышал, как старая женщина-ками пробормотала сквозь зубы: «Маломирье…»

– Что с тобой? – Ласкез приблизился и взял Тауру за руку.

– Я чувствую… – пробормотала она и осеклась. Затем встряхнулась, отвела глаза от окон и посмотрела на Ласкеза. – Извини. Мне… наверное, кажется. Скорее всего, кажется. Неприятное место, да? Но зато тут так много моих…

Он не стал ни допытываться по поводу ее предчувствий, ни указывать на очевидное: темный давящий вокзал к себе не располагал. Зато последнее…

– Здорово.

И он улыбнулся.

Шпринг действительно было много: чистокровные и полукровки, рыжие, пятнистые, черные, белые, они чрезвычайно деловито двигались в разных направлениях. Или праздно сидели в кафе, попивая черножáр, поедая сладкие вафли, с мурчанием вылизывая друг друга. Остроухие головы, большие внимательные глаза, подрагивающие вибриссы. Ласкезу в жизни не приходилось видеть столько кошек. Приглядевшись, он также обнаружил немало ки и ками. А вот барсуков и приматных почти не встречалось.

Вещи они оставили в таком же темном, как все остальные, полуподвальном зале. Едва поднявшись обратно наверх, Ласкез прямо на ходу погрузился в изучение адреса, по которому должен был находиться ярд Ронима. Шестой заакваторный район, проулок Крылатой Лошади, здание 45-д.

Даже ло Лирисс со всем его влиянием не заставил бы координационные службы оборонно-карательной Длани нарушить устав. Дом детектива остался неизвестным, а вот получить сведения о месте службы удалось. Да и, пожалуй, заявиться туда было бы меньшей наглостью, чем встретить Ронима у порога квартиры. Впрочем… внезапное появление, как ни крути, было наглостью. Теперь, по мере приближения встречи, Ласкез постоянно думал об этом. Сдавая вещи. Пересекая флигель. Выходя на стоянку, где ютились под усилившимся ливнем горбатые разноцветные машины.

Водителем стала миловидная жилистая ки с поблескивающей красно-рыжей чешуей. До того как добраться до нее, Ласкез переговорил с несколькими мужчинами-шпринг, но они, завидев адрес, не выказывали особого воодушевления. Один даже выругался и вздыбил холку. Ящерка же, сама помахавшая рукой, подмигнула и, когда пассажиры сели, сообщила:

– Редкая удача – клиенты в ярд серых. Хоть раз не пришлось грызть за вас глотки этим остроухим, да и торговаться.

– Почему они не поехали? – уточнил Ласкез. – Мы… не так выглядим?

Ки включила радио, и в салоне заиграла негромкая, но бодрая музыка. Девушка бросила:

– Доги. – И, подумав, прибавила: – Там все пропитано их запахом и светом, хотя ты, парень, и не заметишь. Трусливые задницы – эти остроухие.

Автомобиль легко вклинился с развязки на ровную многополосную дорогу. Ки не спешила и не задавала вопросов; и за то, и за другое Ласкез был премного благодарен.

Таура прилипла к стеклу: она созерцала огромные, никак не ниже двух дюжин этажей, дома с подсвеченными окнами. Кажется, девушка даже тихонько мурлыкала от восторга. Ласкез ощутил что-то вроде облегчения: давно уже шпринг не издавала этого звука. А ведь под Кровом он слышал ее мурлыканье чуть ли не каждый день.

– Да-да, подруга, у нас тут необычно, – не оборачиваясь, заявила ки. – По делу приехали?

Вопросы все же начались. Ласкез поморщился, полез во внутренний карман и вынул разговорную тетрадь. Болтать не хотелось, он сделал вид, что увлеченно читает, хотя на самом деле не собирался пропускать ни слова из ответа шпринг.

– Мы… хотим навестить друга. Вот.

– Славно. У меня тоже много дружков среди серых. Они – самая вменяемая шушера этого чокнутого местечка.

– Шушера? – осторожно переспросила Таура.

– Чокнутого местечка? – прибавил Ласкез.

Машина встала в потоке других. Ки рассмеялась, а потом вынула из бардачка трубку и травяной мешочек. Поглядывая в зеркало заднего вида, принялась набивать.

– Да-да. У нас здесь кошки. Куча кошек. И они много о себе думают, а это заразно.

– Мы вовсе не такие, – с легкой обидой произнесла Таура, подумала и добавила: – Ну… не все.

Машины тронулись. Ки закурила. Она не уточняла, имеют ли пассажиры что-то против дыма, и Ласкез невольно подумал, что «это» – много о себе думать – и правда заразно.

– …А серые видят столько дряни и испражнений нашего красивого города, что невольно сохраняют ясные головы. Даже чокнувшись.

– Чокнуться и одновременно остаться с ясной головой… – начал Ласкез.

– …вполне возможно, приятель. – Колечко дыма, постепенно расширяясь и тая, поплыло к нему. – Думаю, ты поймешь. В последнее время творятся совсем странные дела. У нас здесь гости…

– Гости?

Уже переспрашивая, Ласкез наткнулся взглядом на надпись в разговорной тетради, сделанную карандашом, но не стертую – это был секрет.

«Может, тебе стоило бы меня бояться. У меня есть прошлое» – надпись была сделана рукой Ронима.

А дальше шла неуверенная приписка Ласкеза:

«Я не боюсь. Прошлое есть у всех».

Ки выпустила еще немного дыма, кивнула, и ее глаза сузились:

– Ну да. Гости. Недавно заявились красные крысы на своих драндулетах.

Ласкез не отвечал. Его взгляд был прикован к тетради. Он взял ластик и принялся стирать написанное.

– Знаете, мы чуть ли не единственный большой город, где их не так много. В Такатане у них гнездо. И в Галат-Доре. На Веспе они кишмя кишат. У нас получше, может, их дубленые шкуры не выдерживают ветра. И тут нате вам! Мало того, что заявились скопом… так говорят, еще и привезли кого-то. Заключенного, какую-то шишку. Сама не видела, но говорят, запрудили всю Осевую улицу, и эти их флажки…

Она говорила и говорила, невнятно и глухо из-за зажатой в острых зубах трубки. Ласкез чувствовал, как Таура, вдруг схватившая его за левую руку, стискивает дрожащие пальцы. И уши, и губы у нее дрожали. Глаза блестели. Ки тоже все это заметила, но поняла иначе:

– Не любишь дым, подруга? Так бы и сказала.

Она с виноватым видом принялась гасить трубку, даже открыла окно. Но Ласкез прекрасно понимал: дело вовсе не в том, что салон машины уже превратился в туманную пещеру, пахнущую жжеными сладкими травами. Просто Таура, вероятно, подумала, что знает, кого привезли в этот город.

И она могла быть права.

Ласкез не стал высвобождаться. Наоборот, покрепче сжал пальцы шпринг в ответ. Остаток дороги они ехали практически молча.

* * *

Ярд 45-д напоминал хорошо подсвеченную, чистую, удобную клетку. Одну из полудюжины одинаковых клеток, стоящих на общем неогороженном пространстве и соединенных по некоторым этажам горизонтальными галереями и спиральными лифтами. Окна оказались большими, и в них все было видно.

Задрав головы, Таура и Ласкез наблюдали за мужчинами и женщинами – одетые в знакомую форму, они возились с документами, ходили туда-сюда, говорили друг с другом. Казалось, вовсе не замечали, что за ними следят. Или просто привыкли?

Этажей в «клетке» Ронима было двадцать пять. Помещений – скорее всего, десятки, а обитателей – сотни. Как найти одного-единственного? Но чтобы не паниковать еще больше, Ласкез просто пошел ко входу. Таура держалась вплотную, ее уши и вибриссы подрагивали.

– Доги воют… – пробормотала она. – Как их много…

Ласкез улавливал лишь монотонный гул и не мог, да и не хотел сосредоточиться на этом звуке. Поднявшись по ступеням, он взялся за ручку двери – стеклянной, как почти все вокруг, ледяной и гладкой. Затем открыл ее и впустил шпринг первой. Потом вошел сам, уже готовясь к приветствию вроде: «Гражданские? Убирайтесь!»

Но сидящий за стеклянным столом дежурный – пушистый дымчатый шпринг в серой форме – только рассеянно моргнул и, поздоровавшись, уточнил:

– К кому вы, ле?

Помещение было полупустым: ничего, кроме этого стола и нескольких диванов у дальней стены. Еще дальше – за спиной дежурного – темнел перегороженный турникетом проход к лифтам и лестнице. Шпринг поправил очки и улыбнулся:

– Может, какие новобранцы?

У Ласкеза колотилось сердце. И заколотилось еще сильнее, едва он услышал вопрос – даже ладони вспотели. Выдохнув, он как можно увереннее ответил:

– Мы… к старшему детективу Грѝнгроссу.

Произнеся это, Ласкез стал лихорадочно придумывать ответ на вопрос «Кем он вам приходится?» Слово «друг» казалось громким – теперь, когда Ласкез вырос. «Родственник» было бы дурацкой ложью. Честнее всего было сказать…

– Нам очень нужно его увидеть.

«Он единственный, в кого я еще верю».

Но шпринг вообще ничего не спросил. Он просто придвинул плоский старый телефон, поднял трубку и, быстро перелистнув лежащую перед ним тетрадь до конца, набрал номер.

– Отдел убийств, группа 36? Дежурный Вуцки. Детектив Грингросс на месте? К нему гости. Вероятно, он их ждал. Пропустить или он спустится? Хорошо. – Вернув трубку на рычаг, дежурный поднял глаза. – Проходи, парень. Оба проходите. Двенадцатый этаж, на двери будет номер 36. Налево.

Под столом оказалось несколько выступающих круглых кнопок. Шпринг опустил ногу на крайнюю, и турникет за его спиной бесшумно поднялся, открывая путь к лифтам.

– Благодарю! – сдавленно сказал Ласкез.

Таура уже в который раз вцепилась в его руку, но сейчас скорее успокаивающе, чем пугливо. Она даже улыбнулась.

– Парень, вы… не из Малого мира?

Вопрос догнал их уже возле лифта, и Ласкез так сильно вдавил кнопку вызова, что руке стало больно. Он обернулся. Дежурный улыбался.

– Да. Оттуда.

Шпринг явно хотел спросить что-то еще, но лифт уже приехал. Ласкез торопливо шагнул в полутемную кабину, нажал «Закрыть дверь» и, едва лифт со скрипом тронулся вверх, привалился спиной к стене и зажмурился.

– Ну-у, – услышал он голос Тауры. Она уже не держала его за руку. – Хватит бояться. Ты глупо выглядишь.

Ласкез приоткрыл один глаз. Шпринг приглаживала волосы перед мутным зеркалом.

– С чего ты взяла, что я боюсь?

– С того, что ты боишься, – отозвалась она. – Не могу объяснить. Если бы ты был котом, у тебя бы шерсть стояла дыбом.

Он не ответил. Лифт полз медленно. Казалось, невыносимо медленно, будто специально. Ком в горле становился все ощутимее, дрожь в коленях усиливалась. Ласкезу даже казалось, что он вот-вот потеряет дар речи. Как тогда, когда Тэсси…

– Так здорово, Ласкез, – очень тихо произнесла Таура, глядя в пол. Эта фраза почему-то сразу заставила Ласкеза взять себя в руки. Он вопросительно посмотрел на шпринг. Она продолжила:

– Джер нашел семью. И ты нашел… ну… что-то, что почти семья. Может быть… мы все найдем?

Ласкезу стало не по себе. Он в очередной раз подумал, что мог бы быть к шпринг повнимательнее. Пожалуй, стоит вести себя как подобает защитнику, а не трясущейся девчонке. Чего он, в конце концов, боится? Что Роним просто прогонит его, формально сказав что-нибудь вроде: «Рад был тебя повидать»? Пусть. По крайней мере, можно надеяться, что он их не сдаст. Разочаровываться в чем-то после длительного ожидания довольно больно. Но не смертельно. И это помогает многое обрести. Например, свободу от собственных иллюзий. Детских заблуждений. Беспочвенных надежд.

Лифт остановился. Двери с легким скрежетом разъехались. Ласкез сделал вдох, вышел, сразу повернул голову влево, в поисках таблички с номером, но…

– Здравствуй, Ласкез.

Он вздрогнул и посмотрел вперед. Серый детектив стоял шагах в пяти.

Казалось, он не изменился. Только форменный плащ, небрежно накинутый на плечи поверх рубашки, стал потрепаннее. Немного отросли волосы, острее обозначились морщины в углах губ и на лбу.

– Ты вырос. Здравствуйте и вы, прекрасная ла.

Голубые глаза смотрели прямо – устало, внимательно и немного недоверчиво.

– Здравствуйте, – шепнула Таура.

Она была рядом и ткнула Ласкеза пальцем в спину. Но он все так же стоял как вкопанный, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Ком в горле разросся до невероятных размеров. Когтистый палец еще раз требовательно ткнул в лопатку.

– Ты что, по-прежнему не разговариваешь?

Роним сделал шаг навстречу. На этот раз Таура пихнула Ласкеза в спину всей ладонью, так что ему пришлось сдвинуться с места.

Он заметил, что догнал сыщика в росте, вспомнил, как с трудом доставал даже до его плеча и не особенно надеялся, что вырастет хотя бы на голову. Роним продолжал пытливо вглядываться в его лицо, Ласкез не отводил глаз. Наконец, как в тумане, услышал свой голос:

– Привет. Ты меня еще помнишь?

Какую же ерунду он спросил. Невероятную чушь, учитывая, что при приветствии детектив обратился к нему по имени. Ласкез неловко усмехнулся, собираясь извиниться, но Роним уже произнес:

– Я надеялся, что это будешь ты. Когда снизу позвонили.

Ласкез торопливо кивнул, радуясь, что Роним пропустил сказанное им мимо ушей. Только через пару мгновений – до конца понял суть фразы. Он неуверенно улыбнулся еще раз, протянул руку и сморозил еще одну глупость:

– Да. Это я.

Роним пожал его ладонь. Крепче, чем когда делал это в детстве. По-настоящему, как равному, и это наполнило Ласкеза глупой необъяснимой гордостью. Он ответил таким же крепким пожатием. Этого должно было быть достаточно, чтобы окончательно поверить в реальность происходящего, но, отпуская жесткую кисть, Ласкез признался:

– Не верится, что я тебя нашел.

Он не надеялся – но Роним обнял его: удержал рядом на нескольких мгновений, посмеиваясь, потрепал по плечу. Наконец Серый детектив отстранился и вновь посмотрел пристально, но мягко:

– Да. Мне тоже. Я рад видеть тебя.

Он улыбался, но Ласкезу вдруг почудилось в этой улыбке что-то тревожное. А к словам, сказанным сыщиком, почему-то хотелось прибавить еще одно. Например, «живым». Ласкез глубоко вздохнул, пока отгоняя эту мысль прочь, и заговорил:

– Стыдно, но я… пришел не просто так. Нам нужна помощь. Мне, сестре и…

Роним сухо кивнул.

– Миалю. Знаю.

Ласкез заглянул ему в глаза. Сыщик выглядел совершенно спокойным. В отдалении зазвучали тяжелые быстрые шаги. Не оборачиваясь, Роним произнес:

– Пáгсли.

Распахнулась одна из дверей. В коридоре появился грузный полукровка в кожаной куртке. Внушительные бивни и приплюснутый широкий нос показывали, что отцом сыщика был ками. Мужчина замер, но почти сразу решительно направился вперед:

– А я-то думаю, куда ты вылетел. Это кто?

Маленькие, заплывшие, но внимательные глаза скользнули по Ласкезу, с восхищенным вниманием задержались на Тауре и вернулись к Рониму. Неожиданно уголки полных губ расползлись в ухмылке:

– Пацан! Тот самый! С подружкой!

Таура покраснела, а Ласкез опустил взгляд. Незнакомец подбоченился:

– Точно! Ты ж весь светишься!

Ласкез опять поднял голову. Он не замечал, чтобы Роним «светился». Видимо, все же недостаточно его знал, да и откуда ему… Незнакомец протянул руку:

– Капрáм Пáгсли. Старший детектив, напарник этого угрюмого гения.

Короткие крепкие пальцы сдавили ладонь тисками, Ласкез ответил тем же – насколько смог. Густые, похожие на жесткую щетину брови уважительно вскинулись.

– Славно. Думаю, подружимся. И, надеюсь, с юной ла тоже.

Он подмигнул Тауре, та ответила неуверенным кивком.

– Дружище. – Капрам Пагсли повернулся к Рониму. – Я не думал застать тебя в компании, и, возможно, это не вовремя. Но тебе кое-что пришло. Радиограмма. По выделенному каналу, ну, ты знаешь. Из Такатана.

Он отдал длинную узкую бумажку, которую до этого сжимал в левом кулаке. Роним развернул ее, хмуро посмотрел и поднял глаза на Ласкеза.

– Это тебе. Вероятно, от друзей.

Смятая бумага легла на ладонь. Ласкез бегло прочел длинную строчку.

Л. В. Ничего не вынюхивать. Никуда не ехать. Ждать связи. Д.

* * *

Квартира была старая и темная, всего с одной комнатой. Она располагалась в такой же клетке, что и ярд, с одной разницей: клетка была не стеклянная, а каменная, с узенькими, прямоугольными окнами, почти не пропускающими свет. Пахло дешевым газовым освещением – примерно таким, к которому Ласкез привык под Кровом. И все же… это был дом Ронима.

Он согласился приютить их с Таурой «на столько, сколько потребуется». Злоупотреблять добротой Ласкез, конечно, не собирался. Правда, теперь, когда он вовсе не знал, что дальше, предложение оказалось как нельзя кстати. Это помогло успокоиться и перестать повторять про себя три коротких указания из послания Джера.

Не вынюхивать. Не ехать. Ждать.

– Мы все выясним.

Они сидели за столом в маленькой кухне. До этого говорили мало. Но, видимо, лицо Ласкеза было настолько встревоженным, что сыщик не выдержал. Его рука легла на плечо, а доги по имени Бино – питомец Ронима – устроил у Ласкеза на коленях свою большую лохматую голову.

– Если бы с твоей сестрой что-то случилось, он бы сказал.

Ласкез кивнул и посмотрел на дымящуюся щербатую чашку с черножаром. Затем он закусил губу и пробормотал:

– Наверное… ты прав.

Бино тихонько заворчал, Ласкез почесал его за ухом. Огонек иллиция мигнул, пришлось тереть переносицу. Роним пересел напротив. Он обхватил свою чашку ладонями и негромко произнес:

– Ты должен все мне рассказать.

Они посмотрели друг другу в глаза. Ласкез снова ощутил унявшееся было сердцебиение. Он испугался пуще прежнего. Ему вдруг вспомнился разговор с Тэсс.

«А если он просто с ними заодно?»

Примерно так Тэсс спросила. Отвратительная мысль. Тем отвратительнее, учитывая, сколько Ласкез ждал. Как тепло его приняли. И что для него готов был сделать Роним.

– Хорошо. Я…

Роним поставил чашку и мягко стукнул кончиками пальцев по столу. Ласкез замолчал и оглянулся.

– Вы говорите по делу?

Таура вышла из ванной комнаты – мокрая, взъерошенная, закутанная в темный халат Ронима. Она прятала ладони в длинных мягких рукавах и сонно моргала, но явно старалась перебороть усталость и выглядеть бодрой. Роним слабо улыбнулся:

– Ничего особенного. Сегодня вряд ли хоть у кого-то есть силы говорить о деле. Вахта на исходе. Вам нужно отдохнуть.

Таура зевнула. Роним, в некотором смущении глянув на ее выглядывающие из-под халата ноги, произнес:

– Тебе придется поспать с нами в комнате. Я уступлю тебе диван, мы ляжем на полу. У меня нет ничего вроде ширмы, но…

– Не надо, – смущенно пробормотала Таура. – Не хочу никого стеснять… я сама посплю на полу, я…

Роним покачал головой, и неожиданно на его лице отразилась какая-то мысль.

– Моя квартирная хозяйка! У нее точно найдется что-то подходящее. Она живет по соседству.

Он поднялся, прошел к висящему на стене телефонному аппарату и взял трубку. Набрав несколько цифр, заговорил:

– Я не разбудил? Хорошо. Скажи мне, есть у тебя… – он потер лоб и с некоторой запинкой произнес, – ширма?

Послушал ответ, улыбнулся, опять потер лоб кончиками пальцев и кивнул:

– Да. Так получилось, что у меня ночует девушка. – Пауза. – И да, поскольку не моя, мне нужна ширма. Ах, хочешь зайти и убедиться, что все нормально? Ну… хорошо. Ждем.

Он повесил трубку и обернулся:

– Налить тебе чего-нибудь горячего?

Таура помотала головой. Она переминалась с ноги на ногу и наконец сказала:

– Теперь у вас из-за меня проблемы. Вам нельзя сюда приводить девушек?

Роним рассмеялся:

– Все не настолько серьезно. Просто хозяйка опасается за квартиру. Она даже его, – сыщик махнул на своего доги, как раз вылезшего из-под стола и направившегося к шпринг, – приняла неохотно. Но ты не стесняйся. Она хорошая. Это моя старая подруга. Очень старая, очень понимающая.

В дверь позвонили. Роним вышел, но вскоре вернулся, на ходу объясняя:

– Можешь считать, что это кровная родня. Дальняя. Но моя.

Ласкез с любопытством посмотрел за его спину, ожидая благообразную маленькую старушку кирѝмо, а может быть, шпринг или ками, а может быть…

– Как тесен мир!

Послышались четкие и уверенные шаги. Рядом с Ронимом, взяв его под руку, остановилась светловолосая незнакомка из вагона.

– Привет… Ласкез, верно? Меня зовут Мирѝна Ир.

5. Прогулка

– Привет, Тэсси. Можно тебя так звать?

Вися на скале вниз головой, Варджин показал ей раздвоенный язык и ловко проскользнул в открытое окно. Тэсс выронила книгу на кровать.

– Нельзя. И лазать ко мне в комнату – тоже нельзя.

– Зачем ты тогда оставила окно открытым?

Он удобно устроился на подоконнике и с самым непринужденным видом начал болтать ногой, обутой в отороченный мехом тупоносый вольд. Тэсс вздохнула, подняла книгу и решила расценивать происходящее как знак какого-никакого дружеского внимания.

В день прибытия Варджина, вопреки ожиданиям Тэсс, не поднялось шума: для барсуков этот «день» считался уже глубокой ночью. На берегу Тэсс некоторое время наблюдала, как ло Лирисс обнимает сына, потом подошла, чтобы ее все же представили. В конце концов, свое имя она так и не назвала. Нож у горла к этому не располагал.

Ло Лирисс, казалось, не был удивлен, что Джер ушел. Во всяком случае, он ничего не сказал по этому поводу, лишь хмуро потрепал Тэсс по плечу, когда она, сама не совсем понимая, зачем, сказала:

– Джер на радиомаяке. Ему нужно…

– Я знаю. Надеюсь, он скоро придет.

Варджин, внимательно прислушиваясь, поглядывал то на нее, то на отца. Но, возможно, не сочтя излишнее любопытство уместным, не стал ничего спрашивать. Молодой человек подмигнул Тэсс:

– Полагаю, еще увидимся. Буду ждать.

Он удалился с компанией охранных. Ло Лирисс проводил их глазами, хмыкнул и извиняющимся тоном сказал Тэсс:

– Я еще сравнительно молод. Полон сил. Я не тороплю его с выводком, как торопили меня самого, у него нет постоянной самки, вот он…

– Неважно, – успокоила его Тэсс и поскорее ушла.

После этой встречи прошло два дня. Тэсс больше не видела старшего сына товура в норах Вайлент о'Анатри. Он не ел за столом, куда Лирисс приглашал Джера с Тэсс, не приходил в гавань и не летал поблизости на Ванке. Едва прибыв, Варджин растворился. И вот теперь…

– Отец рассказал мне. Я сделал все нужное в своем КБ, и я полностью в твоем распоряжении. В вашем.

Тэсс вздрогнула. Варджин не отрываясь смотрел на нее. Она промолчала, понятия не имея, какие распоряжения она может ему отдать. Разве что попросить оставить ее в покое.

– Не бойся, – мягко сказал лавиби. – Так и планировалось. Это ведь я тот самый пилот, который должен был отправиться с вами в Галат-Дор… на поиски человека, попавшего в беду. Отец написал мне, еще когда я был в Тéв-де-Зуллýре.

– Но Ванк двухместный.

– Я управляю не только Ванком. У меня много самолетов. Ванк просто шустрее и умнее большинства.

Тэсс невольно усмехнулась.

– Он был бы рад это услышать. Кажется, он падок на похвалы.

– Почти все живые существа на них падки. Думаю, ты тоже, красотка.

– «Красотка» – это не похвала. – Тэсс скрестила на груди руки. – Это какая-то чушь.

– Да ладно. – Варджин слабо качнул хвостом и оскалил зубы в хитрой усмешке. – Ты так напрягаешься, будто я предлагаю немедля завести выводок. Просто ты интересная. Мне приятно на тебя смотреть и разговаривать с тобой. Я имею право об этом сказать.

– А я – сделать вид, что ты разговариваешь со стеной.

Варджин кивнул с самым серьезным видом, бесшумно соскочил с подоконника и пошел навстречу. Голубые глаза с узкими темными зрачками не отрывались от лица Тэсс.

– Ты… дикая. И мой новый брат тоже дикий. Не то чтобы я удивлен…

– Я не дикая. Просто… – потеряв собственную мысль из-за этого пристального взгляда, Тэсс всплеснула руками и напомнила: – Ты вообще-то пытался меня зарезать! Не забыл?

Он остановился и возмущено возразил:

– То, что я сказал на берегу, в силе. Зачем таскать с собой нож, если ты не умеешь им пользоваться?

– Это тебя не касается, – огрызнулась Тэсс.

Варджин выразительно постучал себя кулаком по лбу.

– Если мы собираемся влезать в какие-то неприятности, мне кажется, я должен…

– Ты упустил кое-что важное. – Тэсс посмотрела на него прямо и сердито. – Мы уже ничего не собираемся делать. Потому что никаких нас больше нет.

Она слезла с кровати и вытащила из-под нее сумку. Расстегнула молнию, вынула Марча. Тот сонно и приветливо загудел, но тут же зарокотал громче, почувствовав поблизости чужака.

– Тихо. Все хорошо. Это свои.

Варджин присвистнул, но ничего не сказал. Тэсс ощущала: он разглядывает маленький самолет, и не поднимала глаз, медленно, терпеливо выпутывая хвост и левое крыло из гор вещей. Марч всегда забирался поглубже – совсем как животное, любящее тепло.

– Отец сказал, что кого-то из вас арестовали. А кто-то вас предал.

– А остальные сбежали. Да. У нас все замечательно. Ах да, еще с твоим братом мы не разговариваем. Так что… – У Тэсс вырвался желчный смешок. – Поверь, ничего принципиального не изменится оттого, что у меня есть нож, которым я не умею пользоваться.

Крыло зацепилось за один из теплых свитеров. Тэсс дернула шерстяную ткань в сторону. Еще раз. И снова.

– Осторожнее. Ты его порвешь.

Варджин присел рядом и подцепил край ткани когтистыми пальцами. Освободил самолет и внимательно посмотрел Тэсс в лицо. Он увидел – или учуял – кое-что лишнее и хмуро предостерег:

– Не смей реветь. Слышишь?

– И не собиралась. – Она закусила губы, машинально прижимая Марча к себе поближе.

Лавиби усмехнулся:

– Может быть, ты права. Принципиально ничего не изменится. Но я могу тебя научить.

– Чему? – вяло спросила Тэсс.

– Драться. С ножом или без. Отец учил всех нас.

Тэсс недоверчиво прищурилась, прикидывая, что может стоять за этим предложением. Наконец покачала головой:

– Мило. Но мы с тобой вряд ли совпадаем по времени. Ты…

Варджин, аккуратно расправлявший свитер в сумке, взглянул на нее.

– Я сплю ночью. Как большинство моих инженеров и конструкторов. У нас мало барсуков, лавиби вообще не склонны к такой работе. Я подстраиваюсь под других.

Он поднялся. Тэсс тоже торопливо выпрямилась. Она немного растерялась, но Варджин вдруг ободряюще улыбнулся:

– Подумай. Я не сделаю из тебя великого бойца, но что-то смогу.

– Ладно. Подумаю, – торопливо кивнула Тэсс. – А сейчас я хочу прогуляться, Марчу надо полетать. Так что не мог бы ты…

Варджин тут же направился к двери.

– С удовольствием составлю тебе компанию.

– Эй! – возмутилась Тэсс. – Вообще-то я имела в виду…

Он обернулся и пренебрежительно дернул левым ухом:

– Чтобы я убрался куда подальше? Ну уж нет. Отец велел за тобой приглядывать, пока Джер занят. Идем гулять.

И, прежде чем Тэсс успела возразить, он распахнул дверь и сделал приглашающий жест.

* * *

Такатан тянулся вдоль океанского берега. Если долго идти по узкой полоске пляжа, можно пересечь его: от окраины до окраины, от гавани товура Лирисса до квартала алопогонных. Путь занимал несколько часов.

Подгоняемый легким ветерком и не встречая препятствий, Марч с явным удовольствием летал над водой. Рокот мотора разносился далеко. Вода пыталась перебить его своим размеренным плеском.

Они купили горячий черножар в мягких бумажных стаканчиках. Дымящийся ароматный напиток покрывала плотная молочная пенка: у Тэсс в ней плавали цветные кусочки зефира, а вот от черножара Варджина веяло крепкой ореховой настойкой.

Лавиби шагал неторопливо, спрятав одну руку в карман кожаной куртки и внимательно наблюдая за маленьким самолетом.

Тэсс шла рядом, на некотором расстоянии, и то и дело оборачивалась на две оставляемые на влажном песке цепочки следов. Ее собственные отпечатки были маленькие, но глубокие, у Варджина – большие, но совсем легкие. Набегающая вода смывала их почти сразу, и складывалось ощущение, что по пляжу Тэсс бредет одна.

– Как ты делаешь это? – наконец спросила она, не выдержав и нарушив тишину.

Лавиби лениво проследил за ее взглядом и пожал плечами:

– Почти все, в ком течет кровь ки, бесшумны. Этому легко научиться, даже если ты ками. При моей мирной работе это довольно бесполезный навык.

– А почему ты не…

Она осеклась и быстро сделала глоток черножара. Не стоило задавать вопрос, он мог оказаться личным. Но Варджин ждал, что она скажет, с явным интересом. Тэсс продолжила:

– Твой отец служил Длани. Был алопогонным. Как я могла заметить…

Варджин хмыкнул, отпил из стакана и перебил:

– Мне было что наследовать. Всем изначально стало ясно, что правителем буду я. Мои братья и сестры… кто жив… довольно хилые. И не все блещут умом.

– А ты? – хмыкнула Тэсс.

– Стараюсь, – с должной скромностью подтвердил он. – Да и вообще… даже будь у меня чуть больше выбора, Первое подразделение – не место, куда я бы пошел. Пугающие типы. – Он помрачнел. – А эти их парады выпускников… видела?

– Да, – тихо подтвердила она.

Она вспомнила свои ощущения. Шествие производило впечатление. Сила. Слепящая холодная ярость. Угроза. Был ли в этом посыл «мы сможем защитить вас»? Или все же «постарайтесь не выступать против нас»?

– Они на страже Великого Единства. – Варджин наблюдал, как Марч делает петлю над водой. – И хранят немало его поганых тайн. Пытают ради него. Убивают. Нет… это явно не мое призвание. Мне всегда больше нравилось что-то создавать.

– А отец… – начала Тэсс.

– У него сложные отношения с собственным прошлым. Но он никогда не хотел делать это прошлое моим будущим.

– Мне показалось, он по-своему любит прошлое. Когда приезжали…

Лицо Варджина снова стало мрачным.

– Эти? Ящер, кот, седой?

Тэсс споткнулась и остановилась. Варджин подхватил ее под локоть.

– Что?

– Их было двое. Ки-полукровка и шпринг.

– Раньше был третий. Твоей расы… Самый спокойный, он не позволял себе надираться так, как они… – Варджин полез в карман и вынул ключ с брелоком – металлической фигуркой птицы, распластавшей огромные крылья. – Даже подарил мне вот это… еще очень давно. В детстве эта штука до жути мне понравилась. Я даже подумывал, что сопру ее, а он подарил сам.

Тэсс взяла брелок. На левом крыле было маленькое клеймо.

«Почтовая служба „Такара“. Галат-Дор. Центральный вокзал, к. 5–7»

– Сейчас в этой «Такаре» делают просто овальные блямбы. Я бывал там, видел.

Тэсс вернула брелок. Название показалось ей знакомым, но она решила подумать об этом позже. Сейчас более важным казалось другое:

– Как… его звали?

Варджин почесал за проколотым ухом.

– Не помню точно. В последние приезды я предпочитал держаться подальше, я явно был там лишним. Вроде отец звал его прозвищем. Каким-то чудным. Путник… или Затворник…

– Отшельник?

– Точно! – Варджин щелкнул в воздухе пальцами, но тут же насторожился: – Стой. Откуда ты…

– Забудь, – быстро сказала Тэсс.

Ноздри Варджина дрогнули.

– Боишься…

– Где они служили вчетвером, что делали? Знаешь?

Варджин колебался. Кажется, ему не слишком нравилось, о чем они заговорили, да и самой Тэсс тоже. Но зыбкая надежда, что удастся узнать что-то нужное, заставила ее, остановившись, схватить лавиби за руку и заглянуть ему в глаза.

– Это важно. Я…

Он со вздохом кивнул.

– Сначала здесь. Один отец, они его навещали. Потом они уехали достаточно далеко, отца не был дома очень долго. Папа редко выходил на связь, а если выходил, то она была плохой. Мне ничего не рассказывали. Я даже думал… – Он посмотрел на песок под ногами, – что отец умер и уже прорастает, а другие взрослые меня дурачат, боясь признаться. Но он был жив. Вернулся с железной ногой и больше не носил форму. Зато… привез новую женщину. Полагаю, как раз мать Джера. Меня вскоре после этого отдали в школу. Когда я вернулся, ее уже не было, так что нечего особо рассказать. Ну разве что она была красивая. Это я точно помню.

– Это то, что ты никогда не забываешь? – усмехнулась Тэсс.

– Предпочитаю помнить приятное.

Они зашагали чуть быстрее: Марч над водой прибавил скорости. Ветер будто подгонял его.

– Я… благодарю, Варджин.

Путь преградила группка уходящих в воду скал. Варджин остановился и оглядел их. Недолго поколебавшись, он влез на ближнюю и сделал приглашающий жест. Тэсс продолжала стоять. Он протянул руку:

– Ну же. Давай передохнем.

Вздохнув, Тэсс села на камень лицом к воде. Она чувствовала, что Джин чего-то ждет от нее, и не поворачивала головы.

– Что ты хочешь услышать?

– Хм… для начала я могу озвучить тебе то, что мне известно. Поверь, это очень скудные сведения.

– Я вся внимание, – сказала она и повернулась.

Варджин откашлялся, допил черножар и смял стаканчик. Сжимая его пальцами, заговорил:

– Ты, и мой брат, и еще кто-то, с кем я не познакомился, жили в приюте на острове где-то в Малом мире. Потом каким-то образом достали живой корабль и явились сюда. По пути вас занесло на Веспу, где вы столкнулись с алопогонными. Здесь, у отца, вы прятались, пока некоторых из вас не нашли. Где-то в Первосветлейшей вы хотите разыскать вашего арестованного управителя. Конец.

– Это… все, что сказал тебе ло Лирисс?

Варджин пожал плечами:

– Он умеет хранить тайны. И делать из них качественные выжимки.

– И с такими сведениями ты согласился помогать нам? – недоуменно спросила Тэсс.

Молодой человек снова лишь пожал плечами.

– Он сказал, вы хорошие и нуждаетесь в помощи. Это все, что мне нужно было знать, чтобы сказать «да». Отец редко ошибается.

Тэсс опустила глаза и принялась вылавливать из стакана последний кусочек зефира.

– Я…

– Хочу, – перебил он, – чтобы ты поняла правильно. Я не прошу мне доверяться, это сложно. Но я прошу добавить деталей. И сказать, что ты… думаешь делать.

Тэсс кивнула, но тут же поняла, что даже не представляет, с чего начать.

– За время нашего путешествия я не разработала ни одного плана, Варджин. Не знаю, как быть.

– А кто решал это в вашей команде?

– Доктор. Она единственная из взрослых осталась…

Тэсс запнулась. Как же ей хотелось сказать «жива»! Варджин понял. Он кивнул, и Тэсс с некоторой неохотой закончила:

– Джер тоже многое решал. Ло капитан, как он меня…

Варджин вдруг ухмыльнулся. Его глаза сверкнули:

– Ты ему небезразлична. Не будь такой злюкой.

Тэсс поперхнулась. Варджин, поджав под себя ноги и каким-то немыслимым образом все равно сохранив равновесие, принялся покачиваться на камне вправо-влево.

– Вы знакомы с детства. И вы попали в передрягу. Держись за него… – он проникновенно понизил голос, – и за меня. Не знаю, чем тебя задел мой новый братец, но наша семейка надежна. Уж поверь.

Тэсс увидела, как длинный барсучий хвост тоже мотается из стороны в сторону, и невольно улыбнулась:

– Благодарю, Варджин. Прогуляемся еще? Я… думаю, на ходу будет проще рас…

Варджин выразительно хмыкнул и поднял палец. Тэсс кивнула и, не переставая улыбаться, поправила саму себя:

– Добавлять детали.

Они неторопливо направились вдоль воды дальше. За спиной у Тэсс по-прежнему оставалась как будто бы одна цепочка следов.

* * *

Джер встретил их, когда на ровной полоске пляжа стало попадаться все больше изломанных камней, а наверху, вдоль набережной, замаячили стройные дома из красного камня. Богато украшенные, большинство – с вертящимися флюгерами в виде кораблей на крышах. В тот раз Тэсс не обратила на них внимания, а теперь пристально разглядывала. Вроде бы не высокие, но немного неприятные здания. Еще не алые башни, но уже стоящие на подступах к ним. Места, близ которых исчезли доктор, Дит, Ву и Ева. Возможно, в камни даже въелась кровь.

Тэсс не удивилась, когда через кованую загородку перемахнула коренастая фигура. Пугающе легко соскочив по крутым скалам, фигура прыгнула и приземлилась точно перед Варджином.

– Мотаетесь?

Голос Джера звучал спокойно. Настолько спокойно, что Тэсс быстро вышла вперед, опять, как и в первую встречу, становясь между братьями.

– Да, Джер. Гуляем с Марчем. Он давно не летал.

Юноша повернул голову и глянул на маленький самолет. Тот, описав круг, приблизился и уселся на макушку Варджина. Джер прищурился.

– Все уже нежно любят друг друга… Зачем вы притащились сюда? Хочешь, чтобы и тебя арестовали, самка?

Варджин снял Марча с головы.

– Кварталы почти пусты. Как и всегда в эти дни. В такое время приезжают только новенькие.

– Хорошо, если так… – Джер пробормотал это чуть миролюбивее, с заросшего лица исчез оскал. Варджин улыбнулся:

– А что здесь делал ты, брат?

– Я часто тут бываю. Мне есть о чем подумать. Здесь, знаешь ли, по-особенному пахнет.

«Утратой», – подумалось Тэсс. Варджин пытливо всмотрелся Джеру в глаза. Тэсс хотела толкнуть его в бок локтем: Джер ненавидел подобное поведение и отвечал на него в лучшем случае оскорблениями… но было поздно. Он ощерился и… вдруг опустил взгляд, а затем отчеканил:

– Не таскай ее сюда. Ты хозяин в этом городе, а мы здесь как на прицеле.

– Джер… – начала Тэсс.

Варджин шагнул по песку, мягким движением оттеснил ее и положил руку на плечо своему брату. Тэсс не видела в это мгновение его лица, а вот Джер, вскинувшийся, чтобы освободиться, явно его заметил. Он замер, настороженно хмурясь.

– Что тебе?

– Нужно переговорить. Серьезно. И… – Варджин, обернувшись, подмигнул, – без девчонок. Пока что.

Тэсс обиженно скрестила на груди руки:

– Эй, ты!

Варджин уже зашептал что-то Джеру на ухо. Тот продолжал хмуриться, глядя под ноги, и все же… что-то в его напряженной позе менялось. Понаблюдав немного, Тэсс фыркнула и демонстративно отошла, скомандовав:

– Марч, сюда!

Самолет сел ей на плечо. Тэсс наклонила голову и строго шепнула:

– Уже даешься ему в руки? Ах ты подлиза…

Два брата шептались. Тэсс искоса посмотрела на них, как никогда жалея, что не обладает чутким слухом шпринг. Она ничего не смогла разобрать, хотя, уже когда Варджин выпрямлялся, ей показалось, она уловила обрывок фразы:

– …не более вахты.

– Что? – громко спросила она.

Оба одновременно посмотрели на нее. Варджин помотал головой:

– Ничего важного. Можешь считать, что мы… – он поколебался, – обсудили… например, твою фигуру.

Тэсс фыркнула.

– Сомневаюсь. Ты уже оценил меня и пару раз высказывался по этому поводу. С чего теперь шептаться?

Варджин пожал плечами. Джер почти в точности повторил это движение. Тэсс закатила глаза и, повернувшись, первой направилась по побережью назад. Она уже сделала несколько шагов, когда…

– Самка, – произнес или, скорее, сдавленно прорычал Джер. Решив, что речь идет о ней, Тэсс развернулась, а он уже вновь взбирался наверх, по скалам. Варджин крикнул:

– Эй, а кто говорил не шляться около башен?

Джер не слушал. Он уже перемахнул через ограду набережной и скрылся.

– Куда он…

Варджин молчал. Его ноздри слабо подергивались, но лицо ничего не выражало. Беспокоясь все больше, Тэсс хотела повторить вопрос, но Варджин, явно решив что-то для себя, попросил:

– Постой тут. Я его верну.

– Еще не хватало, чтобы ты…

Она пожалела о словах: он самодовольно улыбнулся.

– Волнуешься? Да что они мне сделают…

Лавиби рванул вверх, ему, чтобы преодолеть подъем, хватило пяти ловких прыжков. Он скакал с ловкостью ящерицы, совсем как… Тэсс торопливо оборвала воспоминания. Она осталась стоять у воды, только сейчас осознав, что уже какое-то время нервно прижимает Марча к себе.

Время застыло. Казалось, даже волны издевались: подползали к пляжу вяло, сонно. С набережной не раздавалось ни шагов, ни голосов, ничего не было слышно, кроме звука прибоя. Тэсс было не по себе. Обидно, что киримо обделены острыми чувствами. Ни сверхобоняния, ни чуткого слуха, ни зоркости. Даже простой ловкости, чтобы влезть наверх, не хватает.

Оглядевшись, Тэсс увидела в десятке шагов выдолбленную лесенку. Едва заметная и кривая, она, наверное, делалась специально, чтобы спускаться на пляж. Возможно, для рыбаков, маленьких ле, старых наставников или просто случайно забредших в красные кварталы горожан, не умеющих лихо скакать. Тэсс недолго колебалась и уже вскоре преодолевала ступеньки, борясь с нарастающим страхом. Наверх не хотелось. Не хотелось думать о…

«Здравствуйте, ла…»

Грэгор Жераль наверняка покинул Такатан. Но Тэсс все еще видела его в каждой пляшущей тени.

Она оглядела набережную. Впереди та округло загибалась, еще дальше, правее, сверкали крыши Áкра Монтáра. Тэсс помнила, что громаду башен от остального квартала отделяет красивый мост – через городскую речушку Нэн, впадающую в этом месте в океан.

– Эй!

Она собиралась крикнуть, но передумала, и у нее получилось лишь сипло прошептать. Нет, что бы Варджин ни говорил, опасно подавать голос в таком месте. Даже несмотря на то что квартал действительно казался безлюдным, одичавшим и почти приветливым в ярком свете Зуллура. Таковым он казался и тогда. Когда бедная ла доктор…

Перебарывая страх, Тэсс торопливо пошла к мосту. Что-то подсказывало ей, что оба барсука направились именно туда. Она не ошиблась.

– Я видел. Точно!

– Даже если и так, тебе туда не попасть. Ну а если ты туда попадешь…

Братья спорили. Джер, сжав кулаки, уже ступил на мост, его взгляд был прикован к огромным красным воротам на другой стороне. Он был в бешенстве, Варджин, удерживавший его, – спокоен. Обернувшись, он посмотрел на Тэсс.

– У нас неприятности и…

Джер перебил:

– Это у нее неприятности! Дай мне ее достать! Слышишь, ты?

Он рванулся. Рука Варджина, сместившись на предплечье, сжалась крепче. Свет Зуллура отразился в его глазах так ярко, словно туда попало небо. Тэсс вздрогнула, заметив, как обнажились клыки.

– Нет.

– Да что такое?

Тэсс приблизилась. Джер мутно посмотрел на нее или сквозь нее. Пальцы Варджина все еще не разжимались.

– Я видел ее… я ее учуял. Она здесь маршировала.

– Кто? – спросила Тэсс и беспомощно взглянула на Варджина. Тот молчал. Джер вдруг усмехнулся:

– Твоя подружка. Наша рыжая дрянь. Крашеная в черный, в их форме… она здесь.

6. Звереныш

Ей шел идеально подогнанный черный мундир. Покрашенные в черный цвет волосы. Новое имя. И просто удивительно, как ей шла чужая мечта.

Всю жизнь Ева считала себя несамостоятельной и непримечательной. Такими обычно очень довольны учителя. Как же иначе? Девочка в книжках и уроках. Девочка не гуляет допоздна. Не обдирает коленки на каменистых пляжах, не рвет одежду. Настолько хорошая девочка, что глупо искать подвох.

Хорошая девочка всегда полагалась на родителей. Но, как оказалось, есть вещи, в которых они не способны помочь. Побег из Пятого региона – одна из таких вещей.

Хорошая девочка Ева, оставшаяся единственной дочкой в семье, поступила очень плохо и знала это. Ведь она отлично видела, как менялись лица родителей в вечер, когда на праздничном пироге горело тридцать маленьких свечек. Пятнадцать Евиных. Пятнадцать Хавиных. Свечки плыли, а Хава не шла и не шла домой. Тучи заволокли Серебряные яблоки, началась первая вахта нового дня. Наконец ее решили искать. Мама начала плакать. Отец бледнел и курил больше, больше, больше, пока весь не ушел в дым. Ева… Ева заглядывала в глаза то ей, то ему, и молчала. Она не решилась рассказать, что поссорилась с сестрой. Обидела сестру. Возможно, прогнала прочь. Значит, возможно…

…убила. Серым сыщикам она этого тоже не сказала.

В городке стало очень страшно. На следующий же день улицы опустели, хотя вроде бы ничего особенного не происходило. Просто жившие в Стенных районах алопогонные вышли – в переулки, на побережье, стали заходить в дома, лавки и школу. Появляться из теней там и тут. Они почти не говорили, в основном, высматривали. Как оказалось…

Небесные Люди снова спускались на берег. Тоже кого-то или что-то искали. К счастью, их удалось вовремя прогнать, но…

Небесные Люди кого-то украли. Кого?…

Городок Евы был маленьким. Все стало понятно, когда в классе Второй Старшей школы одна парта оказалась пустой.

Да, хорошая девочка Ева поступила подло, когда сочувствующий шепот, назойливые вопросы и чужие слезы стали сводить ее с ума. Ева собрала свои тетрадки, рисунки, любимые книги и закопала под большим раскидистым деревом на опушке леса. Присыпая все мшистой землей, она думала о том, что было бы неплохо зарыть здесь и себя тоже, но это было бы слишком легко. Нет… все это подождет до лучших времен, когда-нибудь она к этому вернется. Взрослая, другая – но вернется.

…Хорошая девочка Ева отправилась на городской рынок, где купила черную краску для волос.

День спустя ей попался подходящий, как ей показалось, Зверь. Чистый, ухоженный и блестящий, к тому же он очень надолго остановился на своей серебристой тропке. На него оказалось легко забраться. А у него внутри – он съел мешки с письмами – оказалось удивительно здорово и уютно.

Ева знала: дальше будет сложнее. Люди из Пятого региона должны ловко прятаться. Она не умела прятаться даже в детстве, когда участвовала в играх. Другие дети находили ее первой. Правда… тогда она просто не понимала игр понарошку. И у нее не было цели спасти сестру.

Ева не умела драться. Не имела денег. И совсем не была умной. Но Ева хорошо сочиняла истории, это могло ей помочь.

Правильные истории, словно отмычки, – всегда открывают нужные двери.

Особенно если попадется подходящий слушатель. И она его нашла.

– Значит, милая ле, вы стремились попасть сюда всю жизнь?

Когда высокий худой офицер с седеющими висками, которому она бросилась в ноги возле моста Акра Монтара, спросил это, она почувствовала тошноту, но кивнула. Ей не пришлось изображать дрожащий голос, он действительно задрожал, правда, скорее от отвращения:

– Я… родом с острова Большой Медузы. У меня совсем никого нет. Я потратила все деньги, только чтобы доплыть сюда.

– Откуда же у вас деньги, если вы, как вы говорите, сирота и даже не росли в приюте?

– Стирала одежду в портовой гостинице… копила.

Алопогонный схватил ее за запястье – резко, но она не вскрикнула, хотя и поняла, что попалась. Голубые глаза оглядели незагорелую, нежную кожу, совсем не похожую на кожу прачки. Дома Ева почти не помогала по хозяйству, в отличие от сестры. Ее пальцы не знали ничего, кроме ручек и страниц книг.

– Вот как…

Алопогонный усмехнулся, морщинки в углах губ стали заметнее. Но усмешка не была злой, скорее сочувствующей.

– Вы ничего не стирали. Вас явно холили и лелеяли. Где же вы взяли деньги, чтобы попасть в Большой мир? От острова Медузы – дальний путь.

…Новая история сама пришла в голову. Глупенькая, простенькая и чудовищная. Ева закусила губу, всхлипнула и прошептала:

– Хорошо. Я зарабатывала… иначе. Только чтобы однажды приплыть к этим башням. Только чтобы…

Мужчина не выпустил ее руку. Он по-прежнему сжимал ее, но уже мягче.

– Бедное дитя. Чему я удивляюсь… вы красивы. Куда смотрят эти серопогонные шавки, как такое может быть в Единстве.

Он сам додумал то, чего с Евой не случалось и в помине, а затем спросил, как ее имя, и она, не думая, назвалась:

– Хава.

– Фамилия?

– У меня нет документов. Я не обращалась за ними – боялась попасть в работный дом или обратно… стирать.

Ей повезло. В Пятом регионе в реестр заносили после пятнадцати юнтанов. В течение первых нескольких недель после того, как задуешь свечи на пироге. Она сбежала вовремя, чтобы сойти за сиротку, каких полно на дальних островах, а не за беглянку.

– Что ж, Хава. Так сложилось, что несколько ле, которые должны были поступить под мою опеку, в подразделение девочек, в последний момент выбыли. Вы не очень подходите по возрасту, но… Мы поищем для вас место. Посмотрим, как вы справитесь. Я замолвлю словечко. Идем.

И она пошла.

Ева не слышала, что именно ло Рин Крáусс – так звали алопогонного офицера – говорил другим, точно так же одетым, таким же черноволосым и голубоглазым людям. Она заметила только, что первой он окликнул красивую женщину с тяжелыми длинными локонами. Он тоже выбрал подходящего слушателя для насквозь лживой истории-отмычки. Видимо, женщина все поняла. К тому же, как выяснилось позже, детей в наборах последних курсов было меньше, чем ожидали. Девочек – особенно мало. Красивых – единицы. Еву подозвали и задали несколько формальных вопросов.

В тот же день Ева получила место в общей комнате курсанток. На ее кровать положили черный мундир. Вскоре она вместе с прочими ле дала Клятву. Ей предстояло пройти нелегкий путь, но она почти не боялась. Хотя бы потому, что на первых отрезках пути нужно было всего лишь рассказывать нужные истории.

* * *

Из Вводного кодекса Первого подразделения оборонно-карательной Длани

1.

– Мы есть лучшие силы Син-Ан, Великого Единства, Нашей Родины, Нашей Матери. Ее Защита и Опора.

– Мы неустанно совершенствуем свой разум, свою тэ, свое тело и более всего презираем лень, расхлябанность и слабость.

– Мы не сворачиваем с пути, если наша нога ступила на него. Свернувший с пути теряет свой цвет.

– Мы умираем храбро и гордо, если в этом есть польза Единству и Его Людям.

2.

– Мы слушаемся нашего Офицера. Сопровождающий офицер – наш родитель в Младшем корпусе.

– Слово Сопровождающего офицера – наш Закон.

– Сопровождающий офицер, предавший Единство, будет убит нами.

– Слово Вышестоящего – Закон над Законом для нас.

– Вышестоящий, предавший Единство, будет убит нами.

– Члены Синедрионов (Тобины, Товуры, чиновники Дланей, чиновники Судов) – неприкосновенны для нас. Убийство члена Синедриона (Тобина, Товура, чиновника Дланей, чиновника Суда) карается смертью.

– Член Синедриона (Тобин, Товур, чиновник Длани, чиновник Суда), предавший Единство, будет убит нами. В случае ошибочного вердикта мы обязуемся прилюдно совершить ирн'тэйр (самоубийство), перерезав себе горло.

3.

– Мы чтим наши семьи и являем собой образец благонадежности для них, преумножаем их честь и славу, защищаем их.

– Наши родители, братья и сестры, предавшие Единство, будут убиты нами. Наши возлюбленные и дети наших выводков, предавшие Единство, будут убиты нами.

– Мы чтим наших товарищей и являем собой образец безоговорочной верности. Жизнь товарища превыше жизни нашей.

– Наш товарищ, предавший Единство, будет убит нами.

– Мы чтим мирных граждан Единства и являем собой гарант их политической и общественной безопасности. Жизнь мирного гражданина превыше нашей жизни.

– Мирный гражданин, предавший Единство, будет убит нами.

– В случае ошибочного вердикта, повлекшего за собой убийство невиновного, мы обязуемся впоследствии прилюдно совершить ирн'тэйр, перерезав себе горло.

* * *

У Рина Краусса был странный взгляд. Ева отметила это не при знакомстве с ним, а позже, уже насмотревшись в глаза других алопогонных – офицеров, наставников, своих соучеников, старших курсантов. Глаза многих казались ледяными. У Краусса взгляд был пронзительно тяжелый, но… теплый. Несмотря на ярко-голубой цвет радужек.

На Веспе у Евы была любимый учитель, точнее, учительница, по словесности, – молодая ла Áлъя: худая, легкая и знавшая столько, что дух захватывало. Смешливая и добродушная, с зелеными глазами. Трудно было не любить ее. Этот странный человек никак не мог ее заменить. Так Ева думала, когда Краусс показывал ей комнату, куда еще не вернулись с каникул соседки. И когда в конце того же дня принес стопку книг.

– Ты наверняка не могла нормально учиться. На Медузе, говорят, почти все неграмотные.

– Я грамотная! – возразила Ева.

Он засмеялся, хоть и немного недоверчиво.

– Не сомневаюсь. Поэтому я принес книги. История и кое-что по естественным наукам. Коротко и ясно. Это скорее… для тех, кто хочет освежить знания.

– Я освежу, – пообещала Ева. – И сдам все экзамены. Я постараюсь.

– Постарайся. Просто не провались, тут не требуется ничего сверхъестественного, умение выслеживать и убивать оценят больше. Набери проходной балл, и этого будет достаточно.

Он вздохнул и потер висок. Ева опять обратила внимание на седину среди его густых и пышных черных волос. А еще одна прядь была красной. Девочка потупилась, подумав вдруг, как ему достанется, если все откроется, и тихо сказала:

– Я благодарю. Что вы со мной носитесь, хотя я и…

Мужчина потрепал ее по плечу.

– Не думай. Это в прошлом. У всех есть прошлое, его не надо стыдиться.

Теперь вздохнула Ева. Она чуть было не проболталась, что она веспианка. Но история-отмычка вышла лучше, чем она сама ожидала.

Сопровождающий офицер попрощался. Глядя на город, увитый светящимися цветами сикинарáи, она глубоко задумалась.

Из Вводного кодекса Первого подразделения оборонно-карательной Длани

8.

– Мы уважаем науку как двигатель прогресса Единства.

– Мы уважаем историю как сокровищницу мудрости Единства.

– Всякое новое знание и умение преумножает нашу силу.

– Всякое знание о прошлом преумножает нашу мудрость.

9.

– Всякая тайна, доверенная нам, не уйдет дальше нас.

– Всякая тайна, несущая опасность для Единства, станет достоянием Вышестоящего.

– Всякое преступление, совершенное против Единства и несущее ему угрозу, не имеет срока давности.

* * *

Да, Сопровождающий офицер Рин Краусс был странным. Еще более странной казалась его личная комната, где он вечерами собирал юных курсантов и курсанток, которым покровительствовал. На самом деле, странной в обстановке была всего одна деталь, но почему-то она пугала Еву.

Вдоль стен по-военному пустого помещения, огибая его, шла длинная серебристая тропа. По тропе все время, как заведенный, ездил игрушечный Зверь. Звереныш, как звал его Краусс. Поезд пускал облачка дыма, иногда надсадно гудел. Его тело состояло из шести вагонов. Колеса были черные.

Тропа шла плавной спиралью, в несколько ярусов, последний находился под самым потолком. Звереныш то спускался, то поднимался, петлял, меняя направление. Иногда Еве казалось, он отчаянно пытается сойти, но ведь настоящие Звери троп никогда не покидали. А еще иногда Ева задавала себе вопрос: останавливается ли звереныш хотя бы ночью, когда Краусс засыпает на жесткой узкой кровати?

Ева ничего не спрашивала. Оказалось, не спрашивали и другие соседки, две из которых тоже входили в число офицерских любимиц. Шпринг по имени Нэсса однажды сказала шепотом:

– Краусс сумасшедший. Говорят, он травил Зверя в Пятом регионе и случайно заглянул ему в глаза.

Нэсса вообще знала много «красных» историй: она была алопогонной в шестом поколении, чем невероятно гордилась. Так что у Евы не было повода не верить ей, тем более, Краусс и ей казался немного…

Впрочем, подобрать определение было не так просто. Вопреки собственным мыслям, от одиночества, тоски или глупости, Ева привязалась к этому человеку, который вел в Акра Монтара военную историю. Он был умным. Умел метко отвечать на любые дурацкие остроты учеников – особенно богатых. А без этого не обходится ни в одной школе. И, вне всякого сомнения, Краусс отлично знал свой предмет, и Ева всегда это ценила. Так же, как и умение преподавателя остаться человеком за пределами класса.

Ему это удавалось. Вечерами, собирая курсантов от десяти до шестнадцати юнтанов, он зажигал старые круглые фонарики вместо электрического света. Они так нагревались, что над ними варили черножар. А еще вечером от Краусса можно было услышать то, о чем не упоминают до Выпуска. Его истории не только будоражили ум, они по-настоящему захватывали. Краусс был хорошим рассказчиком. Наверное, он мог бы писать книги. Иногда, тихонько сидя прямо на полу и слушая, Ева задавалась вопросом, что сказал бы этот человек, попади к нему в руки какая-нибудь ее тетрадка?…

…Всего одна ошибка. Одна ошибка – и мир вспыхнул. И никто уже не смог этого остановить.

Вы знаете. Когда, устав от межсоюзных раздоров, тобины заложили основы Великого Единства, им не было легко. Не все уживались, не все уважали друг друга. У нас были разные традиции, разные герои, разное выражение любви, разная пища. Потребовалось много усилий, чтобы искоренить то, что тянуло назад. Такого было много. Ну хотя бы, например… знаете, в некоторых родах считали, что мертвец заслуживает памяти. Люди устраивали трупам постели в ящиках, землю загромождали табличками с именами. Сквозь таблички ничего не прорастало… можете вообразить? Да. Вы правильно смеетесь, некоторые древние люди плохо понимали круг жизни.

Но одно непреложно. Мы все – остроухие, чешуйчатые, щетинистые, косматые и гладкокожие – были вправе зваться людьми. Объединившись, мы возвысили это право и построили мир, где каждый мог рассчитывать на уважение и поддержку. Так живем. Так жили. Всегда, кроме тех юнтанов.

Резня началась из-за ошибки одного человека. Выдвинувшего нелепую теорию о… неравенстве. Впрочем, эту историю вы все знаете. Знаете… но, наверное, не представляете, во что это переросло.

А вы посмотрите. Посмотрите. Как, едва получив повод возвыситься над собратьями, недостойные глупцы стали делать это. Как на Веспе вспыхнули пожары. И не только.

…Город киримо не заплатил подземной колонии лавиби, с которой у него был договор на покупку тáби. Те в ответ – когда оплата была просрочена окончательно – отдали киримо гниль вместо хороших плодов. Голодные обозленные горожане решили не проводить переговоры, а просто взорвали входы в барсучьи шахты и пустили туда воду из резервуаров.

…В другой раз кое-кто прельстился красотой одной шпринг против ее воли. Но друзья защитили ее. Обидчиков швырнули в море, а ведь большинство вас, Нэсси, боится воды…

…Или несколько бродяг поймали маленького ками и вспомнили о том, что вели на его предков славную охоту…

То, о чем я говорю, ле, – капля. Это была не одна подземная колония, не одна красивая кошка и не один голодающий городок. То, о чем я говорю, стало реальностью для всего материка. Нет соблазна непреодолимее, чем сознание превосходства над равными, особенно в мире, где все равны. Тогда Веспу впервые изолировали – ее радиоволны, транспортное сообщение, почту. Больше всего боялись, что все пойдет дальше, за Стену. И тогда…

Нэсси, перестань перебивать. Да, тогда и появилась Сотня, первые солдаты, которые надели черно-алые мундиры и под лидерством Тени отправились наводить порядок. Одни вышли из серопогонных, другие – из народных добровольцев, а их лидер скрывал лицо. Сотня присягнула на верность Синедриону и получила особые полномочия.

Но ты кое-чего не знаешь, Нэсси. Об этом не любят вспоминать даже то-син, хотя им это известно. Так вот… в Сотне не было людей с Протéйи. И ни одного человека из Малого мира.

Им было страшно сунуться, они просто поджали хвосты и разрабатывали план. Сотня состояла из веспианцев, именно поэтому мы черноволосы и голубоглазы, как большинство жителей этого континента. Те сто бойцов, точнее, те из них, кто не погиб, были последними, кто покинул Пятый регион, прежде чем его закрыли. Вот так.

Сотня сменялась и пополнялась в течение всего времени существования нашего подразделения. Была предметом гордости для самых гордых. Куда она исчезла? Нет… Помолчи. Нэсси… я расскажу в другой раз, и держи-ка язык за зубами, или я напишу твоей маме, и она надерет тебе уши…

* * *

И все было почти хорошо. День за днем, вечер за вечером. Пока однажды, маршируя среди других девочек, Ева не увидела на углу улицы полукровку-лавиби. Он смотрел в ее сторону и щерил зубы, и на это еще можно было не обращать внимания, ведь курсантов многие недолюбливали в городе, но…

– Ева?

Ей показалось, именно этим именем он ее позвал.

7. Город ветров

Он наблюдал за тем, как наступает утро. Отслеживал это по гаснущим фонарям и светлеющему небу. Больше ничего из окон квартиры Ронима, выходящих на Холодную сторону, было не различить: Зуллур сюда не заглядывал.

Ласкезу казалось, что он живет здесь уже долго, хотя на самом деле прошло всего несколько дней. Пустых и спокойных дней, когда Роним уходил, а он оставался: детектив запретил ему гулять в одиночестве. Тем более в здешних районах, где ютились многоэтажные клетки, просто нечего было делать.

Таура не ночевала в комнате: ла Ир еще в первый вечер забрала «прекрасное создание» к себе, в соседнюю квартиру. Шпринг, поначалу опасавшаяся незнакомки, быстро с ней сдружилась, что не могло не радовать: настроение у Тауры наладилось, она стала напоминать себя прежнюю. Мирина давала ей свои красивые наряды и украшения, делала ей прически – развлекала как могла. Ла Ир вела домашний образ жизни, зарабатывая литературной критикой в аджавелльских альманахах, и, видимо, была рада компании. Сквозь тонкие стены в квартире Ронима Ласкез часто слышал смех и музыку, лившуюся из радио.

Несколько раз квартирная хозяйка звала Ласкеза присоединиться, но он отказывался, чувствуя себя не слишком уютно в компании двух женщин. Мирина, возможно, поняла это. Настаивать она перестала, зато показала одну из комнат своего довольно большого – не сравнить с «клеткой» детектива – жилища. Она вся была заставлена книжными шкафами. Так что Ласкез снова читал, правда, уже не то, что дома. В основном, учебные и научные издания, пытаясь догнать курс. Здесь, в городе, его прежние мысли только окрепли. Он очень хотел поступить в Корпус серопогонных.

Для этого нужно было сдать несколько предметов и физических нормативов. К последним Ласкез был вполне готов, а вот знания… ему пригодилась бы помощь Тэсс, она умела все разложить по полочкам и училась на отлично. Но сестра была далеко. И он занимался сам, а заходя в тупик, утешал себя одной мыслью. Возможно, он и вовсе не доживет до экзаменов.

У Ронима – особенно вечером, когда детектив был дома, – Ласкез чувствовал себя в безопасности и начинал верить, что все обойдется: и с Тэсс, и с управителем, и с инцидентом на Веспе. Днем, в одиночестве, становилось хуже. Мысли о тех словах Тэсс иногда подстегивали его к бегству, пусть это и противоречило здравому смыслу. Книги помогали. Как и раньше, они очень выручали. Еще больше помогло бы…

– Что тебя беспокоит?

Когда Роним спрашивал об этом, Ласкез начинал жалеть, что к нему вернулся голос. Написать о страхах, как и о надеждах, было бы проще, чем говорить о них вслух. Он отвечал: «Я скучаю по сестре», опуская «Она тебе не доверяет». Детектив кивал.

Теперь у Ронима начались выходные. Вслед за ними он взял еще несколько дней. Ласкез чувствовал вину, хотя сыщик и сказал, что все равно собирался в отпуск. Нет… все складывалось не так, как Ласкез представлял. Он не нашел старого друга. Он принес этому другу плохие новости, да еще засел в его квартире. Это не говоря о тенях алопогонных, маячащих за спиной. Так что Ласкез не решался заговорить о Корпусе серопогонных или вообще о чем-либо, что требовало от Ронима нервных и любых других затрат. Даже об обещании попробовать связаться с сестрой не напоминал.

Небо окончательно прояснилось. В комнате стало светлее, и Ласкез встал с постели, устроенной прямо на полу. Одевшись, он приблизился к окну, оглядел хмурые крыши и опустил жалюзи: Роним все еще спал. И ему полезно было отдохнуть: из ярда он возвращался неизменно поздно, всегда вымотанным. Его лицо, когда он переступал порог, казалось болезненно бледным. Сероватым. Таким оно было и сейчас. Детектив слегка запрокинул голову и прикрывал глаза рукой. Ласкез остановился над ним, вслушиваясь в ровное дыхание. Кошмары? Снова? Он дорого бы дал, чтобы понять это.

В коридоре пару раз гавкнул Бино, заскреб по полу. Ласкез вышел, притворив дверь, и иллиций над лбом доги радостно замерцал. Ласкез снял с крючка поводок.

– Пойдем-ка я тебя выведу.

Это были единственные прогулки, которые он пока совершал. Бино успел к нему привыкнуть: охотно подпускал, так что во двор они ходили часто. Уследить за таким зверем оказалось проще, чем Ласкез думал.

Бино припустился по лестнице. Ласкез, с силой увлекаемый вперед, крепко цеплялся за перила. На последнем пролете он все-таки едва не пересчитал ступеньки носом, но, к счастью, свидетелей этого конфуза не нашлось.

Большой просторный двор с нескольких сторон ограничивали дома. Для выгула животных к нему примыкала отдельная площадка. Побродив по ней какое-то время, Ласкез снова прицепил к ошейнику доги поводок. На улице было промозгло, задерживаться не хотелось, но опасение – что не в меру бодрый, наверняка проголодавшийся и соскучившийся зверь будет шуметь в квартире, – заставило продлить прогулку. Пусть Роним выспится, наверняка его будят спозаранку и в выходные. Держать дома подобное чудовище… определенно, только от Ронима и можно было ждать нечто подобное.

Ласкез вернулся туда, где пестрели цветники и стояли аккуратные деревянные скамейки. Он взял с собой учебник Единого Права, который и собрался почитать, но к своему удивлению обнаружил, что двор уже не пустует. Мирина Ир помахала с ближней лавочки и окликнула его. Он подошел.

Женщина, одетая в теплый дук с высоким воротом, причесанная и накрашенная, сидела, закинув ногу на ногу. Рядом лежал аккуратный букетик незнакомых розовых цветов в серебристой оберточной бумаге.

– Доброе утро, мой юный друг.

Она улыбалась и была явно в хорошем настроении. Мирина потрепала по загривку Бино, тот лизнул ей руку и лег.

– Здравствуйте, ла. – Ласкез сел. Он заметил в ушах женщины знакомые сережки-ромбы, холодно сверкающие на свету. Из прически сегодня не выбивалось ни одной пряди, весь вид соседки казался строгим. – Не спится? Вы гуляли?

Она бросила взгляд на цветы, и Ласкез прикусил язык. Вероятно, гуляла не одна. Может, вовсе не ночевала дома.

– Я не залеживаюсь, – наконец ответила женщина. – От этого один вред. Никогда наш разум не бывает так ясен, как в эти часы. Для меня – при моем свободном графике – это самое плодотворное время. Даже сейчас я работаю.

– Работаете?

– Обдумываю книгу, чтобы хорошенько помучить автора, – она кивнула Ласкезу. – В своей рецензии. Мне есть что сказать.

– Что за книга? – уточнил он скорее из вежливости.

– Детектив. Хо' Аллисс, «На море сегодня светло». Опережая твой вопрос: да, мне понравилось, и… – она посмотрела особенно проницательно, – опережая другой твой вопрос, да, он жив и все еще пишет. А «Идущие домой» – лишь одна из почти двух десятков его книг. Далеко не лучшая, но лучшее и известнейшее – не всегда одно и то же.

– Пожалуй, – кивнул Ласкез. – А почему вам не нравятся «Идущие домой»?

Она поправила ворот и взяла в руки букет. Затем положила его на колени и стала теребить мелкие зеленые листочки.

– Он слишком тяжело ей болел. Это всегда заметно, если, конечно, читатель внимателен. Книга, которой автор болел по-настоящему… она колет тебя иголками или даже режет ножами. Ты зачастую даже не понимаешь причин и, конечно же, не замечаешь ни иголок, ни ножей, но чувствуешь. И если ты вдруг видишь…

Она понюхала цветы и снова отложила их. Ласкез ждал.

– …то невольно начинаешь задавать себе вопрос, сколько этих ножей торчит у автора в груди. Напомни-ка мне вкратце, о чем она?

Ласкез задумался. Он не видел смысла в пересказах, тем более ему казалось странным проговаривать известный сюжет. Но ла Ир явно хотела что-то услышать или просто забавлялась. Спешить было некуда. И он попробовал:

– О дальнем острове, на котором стояли древние здания, запертые хитрыми замками. Поговаривали, что внутри когда-то поклонялись сильным существам… их звали «тэусы», и они умерли… Точнее, люди убили их и стали править сами. Другие говорили, это выдумка. Потом несколько человек нашли близ крыльца ребенка, вокруг которого летали птицы. Ребенок был крылатым и смуглым… и обладал силой – поворачивать вспять моря, усмирять бури, приручать зверей. Вскоре оказалось, что таких – детей и взрослых – много, и в одну дождливую ночь они вышли из дверей этих древних зданий, которые тут же рухнули, все, кроме самого центрального, и…

– И?… – тихо подтолкнула ла Ир.

– Люди, нашедшие первого ребенка… Механик, Мечтатель, Страж, Поэтесса, Близнец и Замарашка решили привести крылатых в мир. А там…

Он запнулся. Женщина тяжело вздохнула и продолжила:

– А там существа стали убивать, потому что мир показался им прогнившим. У них было свое представление о том, как перестроить его правильно. Победить несправедливость. Снова заставить людей верить в чудеса. Но люди не захотели и перебили их. И вот тогда рухнули последние из Холодных Хором. Вроде бы погребя под обломками тех, кто вывел крылатых в мир. А ведь, наверное, крылатые не были злыми. Лишь жестокими.

– Они долго пробыли в заточении. Вряд ли могли понять, что мир просто стал другим. Не хуже, а другим.

– Другим… – повторила ла Ир.

Больше она ничего не сказала, будто по-прежнему чего-то ждала. Как оказалось, так и было.

– Может, у тебя есть интересный вопрос?

Вопрос был. И Ласкез подумал, что задать его литературоведу – неплохая мысль.

– Как вам кажется, о ком эта книга?

В свое время Ласкез обсуждал это почти со всеми, кто читал известную, переизданную уже пять раз историю. Спорили многие. Трудно было не увидеть в приключениях шести безымянных людей двойное дно, а вот разгадать, насколько оно глубоко…

– Хм.

Губы ла Ир растянулись в улыбке. Она пододвинулась ближе, наклонилась и заговорщицки прошептала:

– Я жуткая врунья. В своей рецензии я написала, что вижу здесь отсылку к неким… военным и политическим силам, появившимся столь же неожиданно в знаковый период истории. Но я так не думала. Алопогонные – не Тьма из Холодных Хором.

– Тогда почему вы это написали? Я тоже так подумал. И моя сестра. И…

Она пожала плечами и села прямо. Казалось, она даже удивилась его глупости, что было как-то обидно. По крайней мере, она высоко вскинула тонкие брови, прежде чем пояснить:

– Чтобы заслужить репутацию умного и меткого критика, надо сначала научиться угадывать, что подумает большинство. Чтобы они чувствовали себя… умными, понимаешь? Подумавшими так же, как «в газете». А то, что кто-то просто украл еще не оформившуюся мысль… – она полезла в сумочку и выудила оттуда сигареты, – это ерунда. У нас чего только не воруют.

Ласкез невольно рассмеялся. Мирина Ир закурила. Когда она выдохнула первое облачко дыма, он все же уточнил:

– То есть суть вашей профессии – не давать свою оценку, а предугадывать чужую? Разве это не скучно?

Женщина снова подняла брови и покачала головой с некоторым самодовольством:

– У меня уже есть репутация. Я пишу то, что думаю. Я больше не ворую мысли, я их дарю. Вот так.

Он кивнул. Он не был уверен, что действительно понял ее, но идея звучала интересно. Мирина Ир сделала еще пару затяжек, а потом вернулась к теме:

– «Идущие домой» – тяжелая книга. Если бы она была об алопогонных, вряд ли бы она кончилась именно так. Исчезновением Тьмы. Обрушением зданий. Убийством Близнеца и Механика, арестом Замарашки…

Ласкез вздрогнул. Он вспомнил, чтó не давало ему покоя даже спустя несколько дней после того, как он закрыл книгу в темной обложке, на которой не было ничего, кроме приоткрытой двери. Он спросил:

– А как вы думаете, куда делись другие трое? Мечтатель, Страж, Поэтесса? Ведь повествование обрывается после описания того, как на острове осыпалась башня. Они… выбрались из-под обломков?

Ла Ир посмотрела ему в лицо. Ее глаза были пронзительно-карими, Ласкез отметил это еще в первый раз и поймал себя на мысли, что это редкий оттенок. Не характерный для киримо в целом, он чаще встречался у ками и лавиби. Похожий цвет глаз был у Джера, у Капрама Пагсли и…

– Я всегда верила, что они сбежали. И ло Аллисс говорил, что верит. И наш с тобой милый друг, Роним, тоже. Я обсуждала с ним эту книгу.

– Ему нравится? – с любопытством спросил Ласкез.

– Нет. Он чересчур умный. А история слишком запутанная.

– Но он любит детективы…

Она притушила окурок о край урны. Затем задумчиво оглядела его со всех сторон, выбросила и поднялась на ноги.

– Прелесть детектива заключается в том, что автор как правило заботлив, он почти всегда бросает читателю хлебные крошки. Как… в сказках. Идя по этим следам, читатель находит развязку и искренне думает, что сделал это, потому что крошки обронили случайно. Иногда даже ругает предсказуемый финал, не совсем понимая, что суть книги не в финале, а в цепи событий, которые к нему привели, и вот их-то не предугадать, потому что они могут быть какими угодно. Хо' Аллисс же… – тут она издала легкий смешок. – О, мой друг… Хо' Аллисс – писатель злой, жадный. Он вовсе не дает подсказок, не бросает крошек. Невозможно понять, о чем «Идущие домой», если ты не был там. А там никто не был. Проводишь меня? Я боюсь, девочка перепугается…

Женщина взяла цветы. Ласкез кивнул, встал и потянул за поводок Бино. Они направились к крыльцу подъезда, и неожиданно ла Ир спросила:

– Кто твой любимый персонаж, Ласкез, в той книге?

Он ответил, почти не задумываясь:

– Страж. Он первым выступил против военных… чтобы защитить крылатых, когда их стали истреблять. И до этого он всегда всех защищал.

Она серьезно кивнула. Затем поднялась на пару ступенек и обернулась:

– А тебе или кому-нибудь из твоих знакомых нравится Поэтесса?

Ласкез почти сразу кивнул:

– Моему лучшему другу. Он любит дерзких женщин. А она ведь была очень смелая. Связная в деле, и…

Мирина Ир улыбнулась.

– Да. Она была дерзкой. Мне тоже она очень по душе.

По пути до своей лестничной клетки они почти не говорили.

* * *

Ронима не пришлось будить. Он, уже одетый и удивительно бодрый, был на кухне. Готовил что-то на завтрак, зажимая сигарету в углу рта. В приоткрытое окно пробивался холодный ветер.

– Благодарю, что вывел его. – Сыщик обернулся, наблюдая, как Бино деловито направляется к своей миске, где уже лежало немного свежего мяса и размоченного хлеба. Потом внимательно посмотрел Ласкезу в лицо. – Не слышал, как ты ушел.

Ласкез сел к небольшому столу.

– Ты спал как убитый. Думал, проспишь весь день.

– У меня… – Роним стряхнул пепел в банку из-под консервов, – нет такой привычки. Утром лучше соображается.

– Она тоже так сказала.

Серый детектив, приблизившись, поставил на стол кастрюльку с черножаром. Ласкез задумчиво взглянул на две щербатые чашки.

– Она?… – уточнил Роним.

– Ла Ир. Она там во дворе… работала. Обдумывала рецензию.

– Накрашенная и с цветами?

Ласкез, начавший разливать напиток, удивленно поднял глаза. Сыщик фыркнул и выразительно постучал себя согнутым пальцем по лбу:

– Дедукция, конечно…

Но почти сразу, отодвигая одну кружку, он пояснил менее весело:

– Ты же понимаешь, в Аджавелле не получится так хорошо жить, просто пописывая статейки и сдавая квартиру оборванцу вроде меня. У Мирины много поклонников. Всегда было. Как поклонники ее острого ума – те же писатели, так и…

– Я понял.

– Ты также должен понимать, что в Большом Мире это нормально.

Роним снова отошел к плите. Он снимал со сковороды и выкладывал на тарелку куски поджаренного хлеба с сыром. Наблюдая за ним, Ласкез просто ответил:

– Меня это не касается. Главное, чтобы на Тауру эти поклонники не обрушились.

Роним потушил сигарету, вернулся и, поставив тарелку с тостами, сел напротив. Он внимательно посмотрел Ласкезу в лицо.

– А может, было бы к лучшему?… Ла с поклонниками почти всегда могут надеяться на защиту.

– Она совсем ребенок, боится этого, – отрезал Ласкез. – Пусть, глядя на нее, ты мог подумать…

Он осекся. Вспомнил ту встречу на Позвоночном вокзале и кое-что еще, вздрогнул, быстро взял с тарелки хлеб. Но кусок не лез в горло, что-то мешало… Может быть, внимательный взгляд детектива. Ласкез вернул тост на место и, вздохнув, продолжил:

– Там, в Такатане… ею интересовался твой бывший Вышестоящий. Тавенгабар. Как оказалось, кстати, он… был алопогонным. И он снова с ними. Ты знал?

Роним, потянувшийся было к тарелке, замер. Выражение его лица стало настороженным и тревожным, но нисколько не удивленным.

– Да.

– Сиш Тавенгабар, – Ласкез отпил из чашки, – друг отца моего друга. Того самого друга, с которым мы покинули Кров. Тавенгабар приезжал на Выпуск. И…

Он опять запнулся. Затем сделал усилие и с расстановкой произнес:

– Я знаю, что ло Паолино тоже был алопогонным. Отец моего друга был алопогонным. И этот кот. И… еще один человек, Грэгор Жераль. Я не могу быть уверен, но почему-то мне кажется, что ты и это имя знаешь.

Сыщик кивнул, но промолчал. Он не опускал головы, взгляд оставался таким же сосредоточенным и напряженным. Мог ли он… наброситься на него? Ласкез не знал, но гнал от себя эту мысль подальше. Он решился. Нужно было договорить.

– Я должен знать, Роним. За что управитель попал в тюрьму? Что-то связывает тебя с ним? Может, ты…

Роним протянул руку. Ладонь замерла, так и не коснувшись плеча Ласкеза: тот отпрянул к спинке стула. Он и сам не смог бы объяснить, что его так напугало, но…

– Что ж. – Сыщик убрал руку. – Ясно.

– Я…

– В первый вечер ты рассказал мне, сколько вас сбежало. Как вы сбежали. Зачем? – Роним достал из пачки новую сигарету. – Я могу без особого труда, отследив ту радиограмму, вычислить, где вы прятались и… чуть труднее, но это тоже возможно… где вас подстеречь. – Он зажал сигарету губами, не сводил с Ласкеза глаз. – И только теперь ты задумался о… доверии? Ты опоздал. Это могло стоить тебе жизни.

Ласкез сидел, откинувшись назад. Он сжал руки в кулаки, его била предательская дрожь.

– Роним.

– Тебе стоило думать раньше, – невнятно произнес детектив и чиркнул спичкой. Из-за сигареты во рту мужчины интонацию определить не получалось, Ласкез напрягся еще больше.

– Послушай…

Он затянулся.

– …как и о том, что, будь я на их стороне, я уже придушил бы тебя, а девчонку сдал. Она выглядит слабенькой. Алопогонные бы с легкостью…

– Я…

На этот раз сыщик дал себя перебить.

– …понимаю. Просто…

Роним зажал сигарету в пальцах. Подпер другой рукой щеку. И выжидающе поднял брови:

– Просто?…

От кончика сигареты вверх тянулась ниточка дыма. Она завивалась в ленивую рассеянную спираль, Ласкез сосредоточил взгляд на ней, это было легче, чем смотреть в голубые спокойные глаза человека, с которым приходилось вести сложный разговор. Но этот разговор был важен. Лучше было завершить его сейчас.

– Я хочу знать, – Ласкез постарался говорить твердо и сел прямо, по-ученически складывая руки на столе. – Что вообще означает «их сторона».

– Секреты. – Роним сделал еще одну затяжку. – Старые секреты.

– Какое отношение ты имеешь к этой «стороне»?

Сыщик тяжело вздохнул, отпил из чашки и произнес:

– Никакое. Я ненавижу алопогонных. Ненавижу всех, кроме одного.

Удивительно, как жестко и эмоционально Серый детектив произнес одно слово – «ненавижу». Остальные слова казались бесцветными. Ласкез закусил губу.

– Управителя?

– Да. Будешь… – угол тонкого рта слабо дрогнул, – допрашивать?

Ласкез серьезно кивнул.

– Давай.

– Откуда ты его знаешь?

– Он и его брат были детьми хозяина частной портовой компании в Галат-Доре. Мой отец служил охранным, сопровождал грузовой поезд. Матери не было, и он таскал меня с собой, вот мы и подружились с ребятами. А потом…

Кончик сигареты медленно тлел. Дым бежал вверх.

– Миаля отдали в Корпус. Он сдружился с этой мерзкой гадиной, с Грэгором Жералем, и нашел еще двух дружков, Тавенгабара и Лирисса. Они четверо стали лучшими на курсе, потом вошли в Алую Сотню – элиту подразделения. А я… – заметив, что пепла стало слишком много, Роним стряхнул его на стол, – был уже для него сероват, понимаешь? Не тот уровень. Нет, мы не поссорились, но наши дороги разошлись. В следующий раз мы столкнулись несколько юнтанов спустя.

Роним задумался. Он явно подбирал слова. Ласкез ждал продолжения, но, как ни странно, уже сейчас ему стало легче. Он даже взял кусок уже остывшего хлеба и начал жевать. Сыщик, заметив это, слабо улыбнулся, но тут же помрачнел.

– Было одно дело, где участвовало несколько военных отрядов. Думаю, тебе пока неважно знать, эта история осталась в прошлом. Так или иначе… Миаль допустил ошибку, двое из его четверки пострадали, хотя, на самом деле, с той бойни вообще мало кто выбрался живым. Миаль ушел в отставку. А Тавенгабар…

– Это ведь… он пострадал? – уточнил Ласкез.

– Да. Я не в курсе, как, знаю, что серьезно. Когда он восстановился, то перешел во Второе подразделение, где поспокойнее, но, видимо… – Роним слабо усмехнулся, – недостаточно просто снять их мундир. Что-то всегда будет тянуть назад.

Роним замолчал. Затянулся в последний раз и потушил сигарету, а потом слегка подался вперед.

– Больше мне нечего рассказать, кроме одного, и это я уже говорил. Миаль важен для меня, я хотел бы выручить его. А также… – он все-таки тронул Ласкеза за плечо, – я сделаю все для его детей. Для тебя, твоей сестры и…

Они опять посмотрели друг другу в глаза.

– Благодарю.

– Я еще ничего не сделал.

– За другое.

Ему стало легче ровно на один полученный ответ, но это было уже немало. И он наконец почувствовал, что действительно проголодался за это утро.

* * *

Дул ветер – такой же, как в первый день. Ласкез ощущал его, хотя окно в машине было едва приоткрыто. По идее, ветер, соленый и порывистый, должен был напоминать те ветра, что дули близ Крова, но почему-то не напоминал. Возможно, потому, что был ледяным. Невероятно, но Роним его особо не замечал. Как и Бино, развалившийся на заднем сидении.

Ласкез впервые видел город в дневное время, поэтому приглядывался особенно внимательно, то и дело вертя головой. Изучал здания и улицы, становившиеся ближе к центру изящнее и необычнее, – не то что жилые районы, полные однотипных клеток. Город вырастал на глазах. А вот неба, отгороженного высокими крышами, становилось меньше.

Тут, казалось, и не жили вовсе: всюду лавки и конторы, банки и офисы, парковки и больницы. Центр был небольшим, его отделяла застроенная бежево-голубыми зданиями Осевая улица, на деле почему-то представлявшая из себя правильное кольцо. Красивые постройки с башенками тоже вряд ли были жилыми: слишком много здесь сновало строго одетых людей.

– Деловой город… – негромко произнес Ласкез. Роним усмехнулся.

Первым местом, куда они приехали, был ярд, где через большие окна можно было рассмотреть происходящее в кабинетах. Серопогонные все так же суетились, а еще на этот раз Ласкез отчетливо услышал отдаленные лай и вой, вызывавшие внутри неприятное чувство беспокойства. Роним сам указал на одно из зданий, низкое, продолговатое и единственное непрозрачное здесь.

– Серая псарня.

Едва машина остановилась на открытой парковке, Бино возбужденно сунул морду в окно. Роним удержал его за загривок.

– Не выпустишь?

– Убежит… – отозвался сыщик. – Знаешь, я использую его в работе, но никогда не буду держать среди служебных, хоть мне и предлагали.

– Почему?

– Звери прирученные, но не знающие одного хозяина, вырастают другими. Поэтому они так часто воют. А Бино…

Доги лизнул Ронима в руку и улегся обратно на сидение. Сыщик улыбнулся:

– Как видишь. Он нас подождет.

Они вышли из машины и миновали три ряда других – в большинстве своем таких же блеклых и старых, но Ласкез, до недавнего времени почти не видевший автомобилей, с интересом их разглядывал.

– Однажды я тоже заведу собаку, – мечтательно сказал он. – Может, хотя бы служебную…

Роним, прикуривая очередную сигарету, повернул голову:

– Служебную?… Я не спрашивал, но кем бы ты хотел стать, когда…

Он осекся. Ласкез мягко закончил за него, поправив:

– …если все кончится.

Роним нахмурился.

– Поверь, обстоятельства не безысходны.

– Поэтому ты стал столько курить с момента, как о них услышал?

Они посмотрели друг на друга, и Ласкез усмехнулся. Слегка ускорил шаг, прежде всего радуясь тому, что сыщик, наверное, забыл про заданный вопрос. Роним почти сразу догнал его, зажал сигарету между пальцев, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

– Какие люди! Так и знал! Ты собрался поселиться на работе и пацана поселить?

Капрам Пагсли скучал перед входом в ярд, вальяжно рассевшись на ступеньках. Он не обращал особого внимания на других серопогонных, сновавших вокруг, только морщился, если служебные животные – доги и лапитапы – тянули к нему морды. Ками поднялся, когда Роним и Ласкез подошли почти вплотную, и пожал обоим руки. Ладонь Ласкеза он коротко и болезненно сдавил, руку Ронима – задержал в своей довольно надолго и сощурился:

– Сигарета. А кто сказал «не больше трех в день»?

– Откуда ты знаешь, что это не первая и не вторая?

Роним интересовался без раздражения или замешательства. Губы даже дрогнули в усмешке. Пагсли слегка пожал широкими, обтянутыми кожаной курткой плечами:

– Я не из ушлых барсуков, ложь не секу, но нос у меня есть. И он подсказывает, что это уже даже не шестая. Завязывай, старина.

Роним не ответил. Судя по тому, что у него пропала улыбка с лица, он собрался заговорить о серьезном, но Пагсли шутливо подмигнул Ласкезу и сообщил:

– К тому же, может, ты не знаешь, парень, но в Большом мире мода на курево посложнее. Сигаретами балуются разве что непослушные детишки, студенты да самки. У уважающего себя самца должна быть трубка.

– Пагсли, – Роним вздохнул. – Хватит.

Но он опять улыбался, выдыхая дым уголком губ.

– Как дела?

Пагсли слегка присвистнул:

– Ты был тут недавно. Никак, ничего нового, самолеты к океану сегодня не летали, но и обратно не возвращались. Новостей нет, а Бéрта… – он неопределенно повел рукой себе за спину, – да, ждет, поэтому я и вышел, зная, что увижу твою физиономию. У нее, говорит, завал, поднимись-ка сам. Ей есть что сказать по… дельцу. Пацана не бери, начальство тут.

Роним кинул на Ласкеза быстрый взгляд. Кивнул.

– Значит…

– Вряд ли. Сложно это, учитывая, что красных крыс набежало…

– Ладно. Подожди здесь.

Роним поднялся на крыльцо. Ласкез остался на месте, напряженно глядя на спину детектива. Тот не обернулся и вскоре прикрыл за собой дверь. Ками, стоя в прежней небрежной позе, – руки в карманы, ноги широко расставлены, – хмыкнул:

– Замерз?

– Терпимо, – поспешно отозвался Ласкез и закутался в шарф.

Пагсли кивнул. Вид у него был любопытствующий:

– Слышал, на ваших островах тепло. Наверное, здорово. Снег-то хоть выпадает?

– Случалось, но ненадолго. Там правда было здорово. И… – Ласкез твердо закончил: – Было и есть. Там – здорово.

Пагсли уловил его настроение. Цокнул языком, подергал сам себя за ухо и бросил, вроде бы не обращаясь напрямую:

– Знать бы, что там происходит, да?

– А вы не в курсе?

Ласкез задал вопрос, не особенно на что-либо рассчитывая. Конечно, ками только пожал плечами.

– В Малом мире диковато. И волки, и болота, и жара, и бури… все может быть. Вплоть до того, что этот туман оказался живым, да и сожрал… – Он хлопнул себя по лбу. – Извини. Зря я так. Нелегко тебе пришлось, да и Роним, он…

– Что? – невольно Ласкез подался вперед. Пагсли улыбнулся:

– Ему был по нраву этот ваш Кров. Он ведь хотел ну… выбраться к тебе. Совсем незадолго до… ну ты понял.

Он стал говорить тише и как будто скомканнее, спохватившись, что болтает лишнее. Но Ласкез все разобрал и почувствовал, что его сердце забилось чаще. Значит…

Пагсли следил за его лицом. Видно, что он был доволен. Ухмыльнулся, отчего сильнее обнажились торчащие бивни, и сказал все тем же тихим голосом:

– Знаешь, он достался мне уже таким.

– Кто?…

Пагсли досадливо скрестил на груди руки и склонил голову, подбирая слова.

– Да наш гений сыска. Нелюдимый он. Никого у него нет. Разве что псина эта да я. И где только всех друзей и самок растерял, и…

– Растерять друзей удивительно легко.

Ласкез произнес это, а перед его глазами предстали Джер и Тэсс. Он вдруг подумал, что в какой-то мере… даже здесь, при нынешних бедах, подражает Рониму. Оставил всех, кого любил. Не знал, как вернуться к ним. Постоянно за них боялся.

– Со мной такого не случалось, – категорично сообщил ками. – Мои друзья – как мой выводок. Даже те, кто старше меня.

Он гоготнул. Ласкез, обдумав его слова, кивнул.

– Значит, вам повезло.

Они помолчали. Потом Пагсли спросил:

– Документы-то есть у тебя? Успели вам их…

Ласкез покачал головой. Ками без особого удивления покивал:

– Так и думал. Я слышал, сироткам вечно зажимают син-карты, чтобы они не удрали до Выпуска. В шестнадцать ведь уже хочется на свободу.

Ему тоже так казалось – совсем недавно. Сейчас он, пожалуй, многое бы отдал, чтобы отказаться от свободы.

– Мы с Ронимом озадачимся, – пообещал ками. – Знакомых у нас – вал, в регистрационной службе тоже. Устроим тебе… и сразу почувствуешь себя полноценным членом Син-Ан, да славится она…

– Благодарю.

Ласкез задумался. Хочет ли он быть «полноценным членом Син-Ан», если Син-Ан позволяет исчезать целым островам и держит в неволе целые континенты. Впрочем… чушь в духе книжных бунтарей и преступников. Конечно, хотел бы. И документы. И хотя бы относительную безопасность, и место в этом мире, и…

– Роним идет.

Ласкез обернулся. Детектив появился в дверях.

– Слышишь, пацан…

– Что?

Пагсли понизил голос. Сейчас он не улыбался.

– Ты что-то значишь для него. Его друзья – мои друзья. Но если с ним вдруг что-нибудь случится из-за тебя…

Звук, который он издал вместо того, чтобы договорить, напоминал низкое рычание из самой глубины мощной грудины. Маленькие глаза сузились, губы поджались; впрочем, стоило Ласкезу кивнуть, лицо Пагсли разгладилось. И все же… Ласкез сомневался, что сможет так просто забыть сказанное.

– Нам пора.

Роним поравнялся с напарником. Тот кивнул:

– Мне тоже. Еще не обедал… съезжу в блинную.

Капрам Пагсли проводил их до парковки, где сам вскочил на блестящий хромированный мотоцикл, завел его и огласил округу громким ревом мотора. Мужчина не стал тратить времени на прощания, ограничился взмахом руки и помчался прочь, вскоре скрывшись из виду. Роним открыл дверцу машины и, уже сев за руль, уточнил:

– Не обижал?

Ласкез покачал головой.

– Он славный, – заметил сыщик.

– Да, мне тоже так кажется. А что тебе сказала твоя знакомая?

Машина тронулась, Роним начал аккуратно выводить ее с парковочного места. Не поворачивая головы, сосредоточившись на том, чтобы не задеть чей-нибудь не в меру беспокойный живой транспорт, сыщик ответил:

– Нам… не стоит связываться с твоим другом. Сигнал, который передал он, не поддается сторонней дешифровке, так как послан на выделенной частоте. Мы такой послать не сможем, даже если используем рабочие частоты серопогонных. Всегда есть риск, что…

– Перехватят?

– Да.

Машина поехала быстрее. Роним посмотрел на Ласкеза, как тому показалось, виновато.

– Пусть свяжется с тобой сам. Подождем немного.

Он снова подумал о сестре. О Джере. О тревожной, ничего не объясняющей радиограмме. А потом о другом. «Но если с ним вдруг что-нибудь случится из-за тебя…»

– Хорошо, – сказал он, отворачиваясь к окну. – Куда едем?

Детектив, казалось, колебался. Наконец негромко произнес:

– Есть место, на которое стоит посмотреть… хотя вряд ли это поможет.

* * *

Башня не напоминала алые цитадели Акра Монтара. Здесь не было ни вычурных фронтонов, ни высокой крыши, ни хоть каких-нибудь резных украшений на фасаде. Более того, башня точно так же, как многие служебные здания вне центра и Осевой улицы, походила на клетку. Так же, как жилые многоэтажки, так же, как ярды. Что-то подсказывало Ласкезу, что алопогонные здесь чувствуют себя далеко не так уютно и вольготно, как их соратники в Такатане.

Окна были большими. Но рассмотреть, что происходит внутри, было нельзя: стекла оказались тонированными. Так, что алая башня напоминала огромную муху, которая таращится десятками черных поблескивающих глаз.

Ласкез и Роним оставили машину в переулке и, подойдя к настежь распахнутым кованым воротам, остановились. Из служебной будки к ним высунул голову молодой ки с черной поблескивающей чешуей.

– Могу ли я вам помочь? Что-то ищете?

Ласкез вздрогнул, когда зеленые глаза уставились на него. Роним ответил совершенно спокойно:

– Благодарю. Полагаю, нет. Я… показываю моему другу виды города.

Охранник оживился, дружелюбно кивнул и быстро облизнул губы.

– О, можете подойти поближе. Или осмотреть холл. У нас часто бывают приезжие.

– Мы подумаем, – так же ровно отозвался сыщик. – Время есть.

Ки исчез. Ласкез сделал вдох. У него, видимо, не получилось скрыть облегчения, смешанного с удивлением, но говорить об этом вслух он не стал. Просто задрал голову, утыкаясь взглядом в два флага на шпиле странной клетки – ярко-красный и черный с символом Син-Ан – восемью стрелами. Оба флага развевались на ветру, но здесь даже ветер будто бы старался вести себя тише.

– Идем.

Пальцы детектива сжали плечо. Ласкез подчинился. Когда они зашагали вдоль стены назад, Роним одними губами шепнул:

– Не оборачивайся. Глаза тебя выдают.

Они вернулись в машину, но детектив не спешил трогаться с места. Заведя мотор, он сидел прямо, неподвижно, будто чего-то ждал. Наконец он посмотрел на Ласкеза, слегка наклонившись к нему.

– Успокоился?

– Я не…

Роним вынул очередную сигарету, но пока просто вертел ее в пальцах. Казалось, он думал. Наконец ровно произнес:

– Он здесь. Все еще здесь. Наверное, мы могли бы даже спросить прямо – у дежурного. И получили бы ответ.

Ласкез вжался в спинку сидения. Не дожидаясь вопросов, сыщик объяснил:

– Они не держат ворота открытыми. Только когда ставят капканы. А в капканы они ловят… – он все-таки сунул сигарету в рот и полез за спичками, – на живца.

Роним приоткрыл окно и выдохнул дым, ладонью рассеял его остатки. Ласкез впервые почувствовал дурноту, а ведь он уже почти привык, что детектив курит.

– Они ждали тебя?… Нас?…

Роним вздохнул.

– Здесь, конечно, может быть и какой-то другой заключенный. У которого тоже есть… друзья, которых поджидают. Но об этом точно надо спрашивать.

– И они… ответят? – не поверил Ласкез.

Машина тронулась и вскоре выехала на дорогу. Начал накрапывать дождь.

– Да, – хмыкнув, Роним сделал еще затяжку и стряхнул пепел в окно. – Они же дружелюбны и удовлетворяют все прихоти граждан. Ответят. Только никакой гарантии, что не спросят, зачем тебе это. И что спросивший об этом не будет лавиби. А ложь – это уже повод к задержанию. Так или иначе…

– Осталось изобрести невероятный план? – с горечью уточнил Ласкез. И, понимая, что не будет заставлять сыщика врать, задал другой вопрос: – Куда теперь?

– Туда, где спокойно.

Серый детектив явно хотел подумать в тишине, а Ласкез решил не мешать. За окном посерело. Даже дома Осевой напоминали тучи, лишь кое-где сверкали одинокие освещенные окошки, реклама и вывески. Ласкез тоже попытался думать. О невероятном плане, об управителе, о Пагсли, но мысли путались. И он стал просто считать пятнышки света. Думая, что, может быть, в Такатане – или на борту Странника – их считает Тэсс.

* * *

Машина выехала к заливу, на высокий участок набережной. Здесь устроили парковку, по крайней мере, была разметка, но сама площадка пустовала. Места отчертили так, чтобы автомобили могли встать капотом к воде. Так Роним и сделал, пробравшись в дальний ряд. Здесь он опустил стекла.

Ветер усилился, стал еще более соленым и прохладным. Но то ли Ласкез постепенно привыкал, то ли машина была развернута так, что порывы ветра не попадали в салон. Открывшийся вид – на холодный и голый Небесный сад, на мутную линию его края, на пенящиеся волны и изгибающийся сбоку участок косы – не давал обращать внимание даже на особенно настойчивые дуновения.

По пути они купили себе трэм и áцу – что-то вроде местных бутербродов с рыбой, на белом лóбесовом хлебе, которые подавались горячими, и внутри них ощущались сладкие кольца поджаренного лука. Бино, учуяв запах, немедленно просунул голову между передними сидениями, и Роним скормил ему сразу половину своего бутерброда.

– Так что?…

Голос детектива заставил Ласкеза, смотревшего вперед и выискивавшего в заливе хоть один корабль, повернуть голову.

– Что?

Роним тоже вглядывался вдаль. Он – впервые за время долгой прогулки – почти казался расслабленным и улыбался.

– Твое будущее. Что ты собирался делать после Выпуска? Думал об этом?…

Ласкез сделал маленький глоток из стакана.

Трэм уже не обжигал горло, но был приятно теплым.

– Что я собирался делать? Найти тебя.

– А дальше?

Он уставился на свои колени. Потом снова на воду.

– Дальше пристроить Тэсси. Она Зодчий. Она заслуживает чего-то очень хорошего.

– Зодчий, – задумчиво повторил Роним. – Вот как… ты не говорил.

– Это открылось после того, как вы улетели. И… в общем, она может стать хорошим инженером-конструктором. Сама собрала беспилотник. Она…

– А ты? – перебил сыщик. Ласкез хмыкнул:

– А я обычный. И я хотел бы стать…

Он глубоко вздохнул. Бино ткнулся носом ему в плечо, и он не глядя протянул доги остатки ацу. Тот начал громко жевать; как ни странно, лязганье мощных челюстей над ухом немного успокаивало. Ласкез мысленно махнул рукой на все, в чем сомневался эти несколько дней, и закончил:

– …как ты. Пойти в Серый Корпус. Конечно, без всякой помощи… я сам поступлю, я занимаюсь для этого… Сам как-нибудь добуду документы и… вот.

Он замолчал. Заставил себя улыбнуться и небрежно прибавил:

– Понимаю, глупость.

Ласкез повернул голову. Роним смотрел оценивающе и задумчиво. Наконец на его лице тоже появилась слабая улыбка.

– Глупо звучит только идея с документами. Это не так просто. Но с этим мы разберемся.

– Отец моего друга вроде бы задействовал свои знакомства, я даже оставил след, мы должны были встретиться, и тогда я бы получил их, но теперь…

Я вообще не знаю, что с нами будет. Но озвучивать это лишний раз не хотелось.

– …теперь, думаю, ему не до того.

Роним все еще улыбался:

– Не торопись. И даже если ты прав… мне «до того». И Пагсли. Хотя он тебя едва знает. Ты не пропадешь.

Больше он ничего не сказал. Даже не закурил, просто отвернулся к воде. Его лицо по-прежнему было спокойным, кажется, он выбросил из головы лишние мысли или спрятал их достаточно глубоко. Пальцы рассеянно теребили шерсть на массивном лбу Бино, тянущего морду вперед.

– Знаешь, я не выбирался сюда уже несколько юнтанов.

За окнами продолжал идти дождь. Впереди шумел океан. На краю неба вдруг появился маленький силуэт корабля с белыми – не алыми – парусами. Ласкез подумал, что смог бы полюбить этот город. Когда-нибудь. Если…

…Если все закончится.

8. Кто-то другой

– Знаешь, почему они тренируются вечером?

– Ты хотел сказать… утром?

Тэсс уточнила это, ощущая себя довольно глупо, – навзничь лежа на песке. Новообретенный наставник, довольно скалясь, возвышался над ней. Его нога мягко, но настойчиво упиралась ей в грудь и не давала встать.

– Да. Для них – на исходе дня. Это заставляет их собирать всю волю. Валишься с ног – а все равно обязан еще потренироваться.

– Да… – Тэсс тщетно попыталась хотя бы шевельнуться. – Они выглядят… довольно бодрыми, когда я вижу их на берегу.

– Значит, и в критический момент, что бы с ними ни происходило, они сумеют превозмочь себя. Прежде всего стоит научиться превозмогать, если хочешь стать воином. Вставай.

Варджин протянул Тэсс руку и, когда она поднялась, начал деловито отряхивать ее от песка. Увернувшись от очередного прикосновения, она сердито фыркнула:

– Нечего меня лапать.

Слова она сопроводила захватом, в котором почти смогла вывернуть Джину запястье. «Почти», потому что, едва он заметил эту попытку, с его стороны последовала быстрая аккуратная подсечка. Тэсс снова оказалась на песке, но на этот раз увернулась и вскочила, прежде чем он мог бы ее придавить.

Варджин улыбнулся, склонив голову к плечу:

– Неплохо. С реакцией уже лучше. Ты проиграла только потому, что тебе не хватает выносливости.

Тэсс, которая снова отряхивалась, особенно стараясь очистить от песка волосы, сухо кивнула. На самом деле слышать это было приятно, как и вообще осознавать, что она способна хоть чему-то научиться.

Варджин тренировал ее несколько дней, и то, как он это делал, совсем не напоминало его вполне сдержанное, по-своему галантное общение в обычное время. Конечно, он еще ни разу не попытался разбить Тэсс голову, не нанес серьезных повреждений и даже не особенно резко высказывался по поводу ее нетренированности… но он и не церемонился так, как она ожидала. Когда, выйдя на исчерченный чужими следами берег, они вставали друг против друга, Джин забывал о том, что противник – девочка. Можно было точно сказать: он не дает поблажек. По-своему Тэсс это ценила. Хотя…

– А ты не мог бы не наступать на меня, когда я падаю? – осторожно спросила она, снова подойдя ближе.

Варджин хмыкнул:

– Как тогда ты осознаешь ужас своего поражения? Ужас тоже лежит в основе боя. Что бы ни говорили.

– Ужас? Мне казалось, воинов учат быть бесстрашными.

Джин пошел к воде. Опустился на корточки и вытянул руки, чтобы волны их коснулись. Тэсс тоже приблизилась, и он, подняв голову и глядя ей прямо в лицо, ровно произнес:

– Нельзя стать бесстрашным, не познав страха, который полностью сожрет тебя изнутри. Только после этого поймешь, зачем нужно бесстрашие и как оно работает. Впрочем… – он улыбнулся, – судя по всему, ты это уже пережила и поняла. Ты молодец.

Тэсс смутилась. Она понятия не имела, как отреагировать, но Варджин избавил ее от такой необходимости: он дернул рукой и обрызгал ее. Тэсс возмущенно пнула его в бок, после чего опустилась рядом.

На горизонте виднелось несколько рыбацких судов. Такары носились в небе, изредка ныряя и тут же взмывая снова. Такатанское утро уже окончательно стало для Тэсс любимым временем суток. Периодом самого легкого дыхания и самых спокойных мыслей.

– Через два дня Джеру шестнадцать. После этого он вряд ли захочет сидеть на месте, – произнес Джин, не отводя взгляда от воды. Тэсс осторожно уточнила:

– А что в действительности меняется у… таких, как вы… когда вы достигаете этой отметки?

Он зачерпнул воду и стал переливать ее из одной ладони в другую.

– Алопогонный, который захочет нас убить, должен будет доказать право на это… либо вспороть себе глотку, если сделает это безосновательно.

– Удобно.

– Не особо, учитывая, что, когда ты мертв, тебе уже плевать, – Варджин пожал плечами. – Вообще им положено убивать себя за любое убийство без оснований… но каким-то образом их дружки почти всегда выкапывают эти основания. Публичные самоубийства алопогонных редки даже в этом городе, где они кишмя кишат. Они… хорошо прикрывают друг друга. Их связи очень крепки.

– Тогда в чем еще ваши привилегии?

– Задавать вопросы. Алопогонные – кроме то-син, «Высших из Высших» вроде членов Сотни, – обязаны отвечать нам. Все курсанты, младшие офицеры, средние офицеры. На вопросы лично моего отца, как и любого товура, обязаны также отвечать и Вышестоящие, и то-син тоже.

– Вроде… Грэгора Жераля?

Тэсс произнесла это имя с усилием. Оно все еще пугало. Джин кивнул, но тут же хмыкнул:

– Они давние друзья. Так что, думаю, у них свое мерило власти друг над другом. Как у любых друзей.

Он развел ладони, и вода пролилась вниз. Тэсс стала омывать руки, старательно выковыривая песок из-под ногтей.

– Мы… не сможем победить. Ты тоже так думаешь? – не поднимая головы, спросила она.

Это не давало ей покоя. Как и то, что Странник все еще спокойно стоит в бухте, веря ее неосторожному обещанию. Или… своему новому капитану?

– Смотря что ты понимаешь под победой. Цель должна быть достижимой.

– Чтобы доктор была на свободе. И управитель. И еще понять, что случилось у меня… дома. – На последних словах она почувствовала пытливый острый взгляд и развернулась. – Что?

– «Дома» – это в приюте, где ты росла?

– Да, – Тэсс произнесла это без колебаний и добавила: – Что бы ни происходило… пока это мой единственный настоящий дом.

– Ты бы хотела туда вернуться?

Тэсс ответила так честно, как только могла:

– Да. Чтобы уйти оттуда, оставив всех живыми и здоровыми. Не так, как я ушла. Или хотя бы понимая, что…

Она осеклась. Под водой Джин поймал ее руку и задержал в своей. Слабо улыбнулся, отстранился и начал стряхивать брызги:

– Что ж. Звучит более-менее реально. – Он поднялся. – Пойду навещу братца на вашей махине. Вам, кажется, пора ужинать… то есть завтракать.

Тэсс кивнула, тоже вставая. Она была рада пока не говорить больше о том, что вызывало бесконтрольную свербящую тревогу. К тому же ей – все еще грязной от песка, взмокшей и наверняка очень лохматой – хотелось привести себя в порядок, прежде чем показываться кому-либо на глаза. Джин, видимо, догадавшись о ее мыслях по тому, как она опять стала отряхиваться, неожиданно подмигнул и вильнул хвостом:

– Кстати, не переживай. Нет ничего лучше запаха усталой, но очаровательной самки. При всей моей нелюбви к этому слову.

– Дурак!

Тэсс бросила в него комок водорослей. Но он уже в своей ящеричной манере отскочил на десяток шагов и помахал рукой. Какое-то время Тэсс прожигала взглядом его широкую спину, но, поняв, что отомстить Джину сейчас не получится, развернулась и пошла к норам.

* * *

Оба – и отец, и сын – завтракали, как показалось Тэсс, в подавленном настроении. Если в случае с Джером это уже стало привычным, то товур Лирисс днем ранее явно был бодрее. Сегодня он мало разговаривал, а его взгляд довольно часто застывал на каком-нибудь одном предмете, в движениях появилось что-то нервное. Впрочем, не стоило забывать, что, в то время как Тэсс спала и тренировалась, лавиби занимался своими непосредственными обязанностями. А вряд ли быть одним из главных в таком огромном городе, как Такатан, было легко.

– Никаких новостей от твоих алопогонных приятелей? – спросил Джер напряженным голосом, отодвинув тарелку. Ло Лирисс внимательно посмотрел на него и, хотя на мгновение уголки его губ дрогнули, ровно ответил:

– Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

– Ты мог бы…

– Я пока, – в голосе явственно зазвучали металлические нотки, – не знаю, кому и какие вопросы задавать. Вне всякого сомнения, я их задам, но не сейчас, Джергиур.

Они прожигали друг друга взглядами в течение некоторого времени, после чего Джер поднялся.

– Благодарю за компанию. Доброй вахты, отец.

Когда он вышел прочь, товур тяжело вздохнул и принялся тереть виски. Его глаза были крепко зажмурены, а подпалин на благородном лице будто бы стало больше. Тэсс наблюдала за ним молча, сочувствующе. Ло Лирисс глянул на нее и грустно улыбнулся.

– Прости, милая ле. Последние дни выдаются сложнее, чем я мог надеяться.

– Да, пожалуй…

– Скучаешь по семье?

Она закусила губу.

– У меня же только брат.

– Они все, как мне казалось, были тебе семьей.

– Может быть.

– Знаешь, один мой друг тоже работает… воспитателем или вроде того, на одном из тамошних ваших островов, и…

Под его выжидающим взглядом Тэсс молча допила воду из чашки и поднялась:

– Думаю, он хороший человек. Как и вы. Наш был… хорошим не во всем, у него оказалось двойное дно.

Она не знала, учуял ли он запах ее лжи, и поспешила, пожелав доброй вахты, покинуть нору.

* * *

– Эй, куда ты?

Джер быстро шагал по побережью в сторону города и даже не обернулся. Только когда Тэсс поравнялась с ним, он лениво на нее покосился.

– Что надо?

– Куда ты?

Он оскалился. Тэсс не повела и ухом. За последние дни она слишком часто видела, как, атакуя, скалится Варджин, и подобное выражение лица перестало ее пугать. Джер, видимо, почуяв это, уже более мирно пожал плечами.

– Гуляю. Дышу. Что-то не так?

– Зачем ты идешь в сторону башен?

Он прищурился. Оценивающе склонил голову и, пожав плечами, опять зашагал вперед.

– Даже если и так. Тебе-то что?

– Хочешь… поймать Еву? – спросила Тэсс, не двигаясь с места и глядя Джеру в спину. Тот обернулся без особого удивления и невыразительно кивнул.

– Хочу. Выпотрошу мерзавку.

– Подставишь отца?

Джер скривился. Сердито взрыхлил носком тяжелого вóльда песок. Тэсс ждала, и наконец он ответил:

– Да ладно… просто хочу проверить, не рехнулся ли я. Не буду даже подходить. Просто понюхаю.

– Я иду с тобой.

– Что?!

Она приняла решение, не задумываясь, и сердитый рык Джера стал для нее неожиданностью. И все же, переступив с ноги на ногу, Тэсс сообщила:

– Это не обсуждается. Мне… – она вспомнила кое-что и усмехнулась, – тоже дорог покой моего брата. И доктора. Один ты не пойдешь.

– Самка… – процедив это сквозь зубы, Джер сунул руки в карманы и двинулся вперед. Тэсс сначала отправилась обратно и, оказавшись чуть ближе к своему окну, задрала голову.

– Ма-арч!

Рокот моторчика возвестил, что самолет летит к хозяйке. Когда Тэсс снова поравнялась с Джером, тот возмутился:

– Вот насчет него мы не договаривались. Заведи уже ему поводок.

Тэсс не удостоила его ответом, и дальше они пошли молча.

Волны облизывали песок. Кричали такары. Слабый ветер обдувал лицо, и, если бы не конечная цель, прогулка могла бы быть вполне приятной. Даже боль в мышцах после тренировки не мешала. Тэсс стала думать о следующей встрече с Варджином и поймала себя на мысли, что, пожалуй, ждет ее.

– Твой брат поднимался на борт Странника? – спросила она, просто потому что молчать так долго было глупо.

Джер кивнул. Он шел, чуть ссутулившись и сунув руки в карманы. Юноша о чем-то хмуро размышлял, но, видимо, вопрос дал мыслям новое направление: он выпрямился и внимательно посмотрел Тэсс прямо в глаза. Она уже знала это выражение лица, неизменно предшествующее чему-нибудь крайне неприятному. Стоило быть готовой ко всему.

– У моего брата есть мозги. И он мне нравится.

– Мне…

Она осеклась. Но слово «тоже» вряд ли можно было не угадать. Джер осклабился, потянул носом и сказал:

– Ты проводишь с ним много времени. Надеюсь, не сломаешь ему жизнь, как ты умеешь.

Тэсс сделала медленный глубокий вдох. Определенно, она добилась многого: у нее даже не застучало в висках. Зато в груди заклокотало привычное раздражение. Она облизнула губы:

– Кому и что я сломала? Не тебе ли, барсучонок, нашедший семью?

– Ты будешь вечно этим меня попрекать? Завидуешь, что ли? – спросил он уже более сдержанным тоном, не скалясь. Это о многом говорило. И Тэсс вежливо, прохладно уточнила:

– А ты вечно будешь попрекать меня тем, что я не победила две-три дюжины взрослых алопогонных с оружием? Интересно, что бы смог ты.

– Я вовсе не…

– Что касается Евы, – непреклонно перебила Тэсс, – это было целиком и полностью решение доктора. И если я еще раз услышу…

Джер попытался схватить ее за ворот. Она перехватила руку и отвела ее в сторону. Щурясь, закончила:

– …то ла Довэ непременно узнает, как ты вел себя в ее отсутствие. Или ты решил, что она умерла и ей плевать?

Джер сильно побледнел, чему, скорее всего, способствовали последние слова. Дальше они опять пошли молча.

Тэсс, в основном, наблюдала за самолетом, кружившим над водой.

Марч определенно пытался повторять траектории полета такар, то резко взмывая, то почти камнем падая вниз. Раньше – на острове – он так не летал, фигуры, на которые он был способен, были проще и скучнее. Тогда он действительно являлся тем, чем его и сделали, – игрушкой. Сейчас… казалось, он постепенно превращается в птицу. Пожалуй, стоило спросить у Варджина, что это значит. Скорее всего, он знал какой-нибудь ответ. Но тут Тэсс одернула себя: слишком уж часто она думает об этом типе. Больше, чем он заслуживал.

– Знаешь, знак на ее лбу – нарисованный, – медленно произнесла Тэсс.

Джер безошибочно догадался, о чем речь.

– Чушь.

– Я была с ней, когда ее ранили. На моих пальцах осталось что-то красное.

– Когда людей ранят, бывает красное. Называется кровью.

– Я думаю…

Джер посмотрел на часы и перебил:

– Если мы хотим успеть, шевелись.

Они прибавили шагу. Тэсс настойчиво продолжила:

– Это не была кровь, Джер. И ты веришь. Ты помнишь, как… – она запнулась, – Странник называл ее?

Джер молчал. Он пошел быстрее, поступь стала тяжелее. Его следы напоминали ямы.

– Чара, – произнесла Тэсс. Он обернулся с желчной кривой усмешкой:

– Даже если и так. Тебе не плевать?

– А вдруг это объясняет, почему ее забрали? Вдруг Зодчий Странника и она… связаны?

Джер кивнул и быстро отвернулся.

– Это разве что слепой не заметил. Поздравляю с открытием, самка.

– Так ты…

– Я уважаю тайны тех, кто мне дорог. Когда она будет в безопасности, она, может быть, захочет мне все рассказать.

– Тебе?…

– Нам, – неохотно поправился он и еще раз глянул на циферблат.

– Кстати о чужих тайнах, – тихо пробормотала Тэсс и опять пошла рядом.

– Да?

– Не упоминай имени управителя при отце. Ни в коем случае. Теперь – точно.

Джер закусил губу, потом кивнул. Он не стал задавать вопросов и указал Тэсс на кривую лестницу среди камней. Башни Акра Монтара уже алели впереди.

* * *

Алопогонные ле маршировали по четверо. Конечно, в их движениях еще не было стройной слаженности, так поражавшей во время Выпуска. Некоторые не попадали в ногу, иные сутулились, кто-то, не сдерживая любопытства, вертел головой и считал птиц. Дети были разного возраста: от десяти и до тринадцати юнтанов. Но снова все то же сочетание – алые росчерки повязок на предплечьях, синие глаза, черные волосы, шерсть или чешуя – будило знакомое беспокойство.

Курсантов уже вели к воротам. Но Тэсс и Джер, успевшие подняться по лестнице, добраться до переулка и спрятаться за углом, все еще могли их различить. Тэсс глядела на детей, думая, как долго еще они останутся безобидными и насколько странно и противоестественно само то, что таких юных созданий одевают в форму. А еще она снова представила себе управителя – в этих рядах, в таком мундире, может быть, еще черноволосого, а рядом… маленького барсука, кота и ящероподобное существо. Среди марширующих было немало шпринг, ки и ками, а вот лавиби не нашлось ни одного. Тэсс как раз удостоверилась в этом, когда ладонь Джера сдавила ее плечо:

– Вон она!

Ту, о ком он говорил, было легко заметить. Прямая, голубоглазая, в черном, она шагала крайней в последнем ряду и держала знамя Четвертого региона. Тэсс успела рассмотреть: бледное лицо, тонкие руки и…

– Не может быть.

Да. Ева. Джер издал сдавленное рычание, но на этот раз уже сама Тэсс вцепилась в него, прошипев:

– Ты обещал.

А ведь ей и самой так хотелось выскочить.

– Самка…

– Стой на месте!

Не выпуская Джера, Тэсс крепко зажала под мышкой Марча. Она прекрасно помнила: Ева нравилась самолету, он кружил с ней рядом, стоило ей показаться. Тэсс справедливо опасалась, что он бросится здороваться, но…

– Я хотя бы переговорю! – настаивал Джер. Он не сводил с отдаляющегося строя глаз. – Я…

– Я сказала: стой.

Тэсс все еще думала. О том, что Марч в ее руках не шевелится. Может, забыл? Прошел не один день с тех пор, как Ева убежала. И все же… память Марча, пусть даже не наделенного рассудком полноценной, большой живой вещи, не была настолько короткой. Кое-что стоило проверить.

– У меня есть мысль.

Она знала, что Джера это удивит и он перестанет рычать. Он действительно замолчал, озадаченно уставившись на Тэсс. И та, воспользовавшись возможностью его отпустить, взяла Марча в обе руки.

– Ты не видел? Там наша Ева. Лети к ней. Передай привет.

Тэсс вскинула руки вверх. Самолет устремился вперед, негромко урча двигателем, и вполне мог успеть догнать удаляющуюся черноволосую ле и сесть к ней на плечо, а может, на знамя. Конечно, это было риском, учитывая, что детей сопровождал взрослый офицер, но…

– Слабоумная!

Джер отодвинул Тэсс с дороги. Он шагнул на набережную и, видимо, собрался бежать за самолетом вдогонку. Звук мотора заставил его замереть на одной ноге.

– Он…

Марч вернулся, даже не коснувшись Евы. Только описав над ее головой кружок. Более того, он гудел с явным недовольством. Тэсс подставила руку, и он сел.

– И? – тихо спросил Джер. Он все еще поглядывал назад. Строй детей пересекал мост и уходил в ворота, открытые часовыми. – Он… испугался?

– Он ее не узнал, – поправила Тэсс. – А должен был.

Джер пожал плечами:

– Твоя игрушка разве не липнет к кому попало? Он и чокнутую полюбил, и Варджина, и…

– Он не смог бы забыть ее так быстро или не узнать из-за цвета волос. Девочка в строю… – Тэсс глубоко вздохнула, – хотя я этого и не понимаю… не Ева. Просто похожа.

Джер помолчал. Он смотрел на мостовую, сосредоточенно хмурясь и притоптывая ногой. Наконец он ответил – подозрительно ровно:

– Что ж. Похожа, похоже пахнет… совпадение, бывает. Разберемся. Пойдем назад.

Засунув руки в карманы, он двинулся из переулка на набережную. Тэсс пришлось последовать за ним. Ей не верилось, что слежка окончена. «Что ты задумал?» – рвалось с языка, но она сдержалась. И вместо этого сердито возразила:

– И, кстати, нет. К чужим Марч не липнет. Если ты забыл, ему то и дело ломали крылья или пытались его украсть.

Джер процедил что-то сквозь зубы и перескочил через ограду. Тэсс стала спускаться по ступеням. Храня сосредоточенное молчание, она вдруг задумалась.

Ненастоящая Ева.

Ненастоящая доктор.

Ненастоящий управитель, ведь в каком-то смысле он оказался совсем другим человеком.

Кто еще из окружающих ее людей мог притворяться кем-нибудь другим?

9. Смелые мечты

Близнец почувствовал себя очень одиноким, когда его единокровный брат продался людям с оружием и покинул дом. Брат больше не был братом, и Близнецу трудно было с этим смириться. Но у него была еще и она.

Замарашка.

Замарашка была такая чудесная, что могла бы зваться Красавицей, если бы не пачкалась все время в масле, копоти или меле. Если она не рисовала чертежи механизмов, она обязательно эти механизмы собирала. Она была вся в отца, в Механика, с которым росла с самого детства. Она была из девочек-без-матери. Странных девочек.

Близнец встретил Замарашку, когда она приехала с Механиком на поезде, и поначалу они вовсе друг другу не понравились, зато потом… да, такое тоже иногда бывает, когда взрослеешь. Тот, кого ты вроде бы недолюбливал в детстве, превращается для тебя в лучшего человека в мире. Так было с этими двоими.

Близнец стал приезжать к Замарашке. Она жила далеко-далеко, на другом конце острова, и среди ее близких были такие люди, каких вовсе не водилось в скучном городе Близнеца. Например, Замарашка дружила с Мечтателем – своим школьным учителем словесности. Мечтатель считался чудаком; он постоянно сочинял истории и проектировал воздушных змеев. Вот есть такие люди: все время вроде бы с тобой, а вроде и нет. Далеко-далеко, а может, близко-близко, а может, нет их вовсе. Но ты понимаешь, почему так дорожишь ими, когда вдруг вы начинаете говорить. Эти разговоры очень освежают, словно воздух после грозы.

А Близнецу как раз этого не хватало: с тех пор как брат перестал быть братом, сам он безвылазно сидел в своей конторе, среди пыльных мешков с письмами. Считал эти письма, считал деньги, считал марки. Только и делал, что считал, – письма приходили и уходили, и в дела можно было уйти с головой. Хорошо, что Замарашка всегда появлялась вовремя, чтобы схватить его за воротник и вытащить.

С Замарашкой они могли гулять по берегу, и забираться высоко на скалы, и рассматривать густой лес. Во время одной из прогулок Мечтатель увязался с ними. Он был странно серьезен и вроде бы даже присутствовал «здесь», а не где-то в своих мечтах. Он внимательно посмотрел в голубые глаза Близнеца и сказал:

– Я хочу кое-что тебе показать.

– А ей? – спросил Близнец, потому что от Замарашки у него не было тайн. Она улыбнулась и сказала:

– Я видела. Скажи, не боишься ли ты, что все, во что ты веришь, превратится в пыль?

Близнец подумал, что она преувеличивает и сказал:

– Боюсь. Но я выдержу.

Мечтатель и Замарашка посмотрели друг на друга, и Мечтатель сказал:

– Тогда идем.

В самой древней части леса, там, где уже не было слышно моря и где летали неведомые птицы, – там стояли Древние Чертоги. Дома Мертвых Владык, всесильных тэусов. Там никто никогда не бывал, потому что Чертоги были заперты, а в самой чаще водились волки…

Но в день, когда Близнец пришел к ступенькам ближнего Чертога, там сидели дети. Вокруг них бродили маленькие игрушки из соломы и бумаги, и резвились зайцы, и грелись лисы, и даже птицы и белки тут и там мелькали в траве. Дети были смуглые и крылатые. Красивые. Странные и грустные.

– Мы будем учить их, – сказал тогда Мечтатель. – Мы выпустим их в мир.

– И они откроют его нам, – эхом откликнулась Замарашка.

– Они так одиноки. Ты поможешь им вместе с нами?…

Близнец немного испугался. Но ведь он был влюблен. А дети, к которым так льнули звери, просто не могли оказаться дурными. И он ответил:

– Да.

* * *

Золотой Голубь завершил петлю. Именно петлей – через Дэвир, последний приграничный с Веспой город, – начинался его путь к Галат-Дору. Сделав крюк, поезд на некоторое время покидал побережье океана и пристраивался к руслу живописной широкой реки, рассекавшей Перешеек посередине. Река имела прозвание Бýсинной: по ее берегам, словно мелкие и крупные бусины, ютились десятки разных поселений.

– Ах, как чудесно…

Хо' Аллисс повторял это с самого утра, чуть ли не через каждые полчаса. Больше он почти ничего не говорил и даже не поднимал лысой головы от печатной машинки. Листы, заполненные убористыми буквами, ложились на пол. Хава привыкла, и ей это не мешало, но в определенный момент она все-таки не выдержала и сказала:

– Вы же даже не видите, где мы едем. Что – чудесно?

– Не вижу, – подтвердил он. – Но чувствую. И это – чудесно. Во многих местах ты и не ощутишь ничего особенного.

Она пожала плечами и отвернулась. За окном и вправду было хорошо: мелькали пестрые или выбеленные скопления домиков среди полей, вилась ласковая синяя лента. По ленте иногда двигалось что-нибудь: то большой корабль, то маленькая лодочка, то баржа, деловито тянувшая груз. Да, красиво, вот только…

– Совсем не могу читать. Все время что-нибудь отвлекает, – виновато произнесла Хава и посмотрела на открытую страницу. Внизу стоял номер 34. Всего-то. И это за несколько дней…

На этот раз он даже соизволил на нее посмотреть и неожиданно улыбнулся:

– Это нормально – забывать о книгах, когда есть чем заняться. Прятаться в них, вместо того чтобы видеть мир, – несусветная глупость.

– Многие прячутся, – тихо произнесла Хава, – потому что не могут посмотреть мир. Путешествовать дорого и трудно.

Она вспомнила сестру, ее исписанные странички и ее перегруженные фолиантами полки. Ева… Что она сейчас делает? Перестала уже плакать? И плакала ли? А может, ее допрашивают, тыкая в лицо штыками винтовок и выясняя, куда удрала ее глупая близняшка?…

– «Видеть мир» не всегда значит «путешествовать». Это немного проще.

– А что же это тогда значит?

– Обращать внимание на новое в старых вещах. Ценить это. Разве это не мир? Можно жить на берегу моря и… – он грустно вздохнул, – совсем не замечать моря. Кстати, так чаще всего и бывает.

Он с хрустом размял пальцы и снова опустил голову. Словно хищная птица, он навис над машинкой, но Хава опять его окликнула.

– А где жили вы?

– У моря… – неохотно сказал писатель.

– И… вы видели его?

Пальцы коснулись клавиш.

– Кажется, нет, мой юный друг. Кажется, нет.

* * *

…Все в мире стало холодным и несправедливым, и ничего уже не было особенного в том, чтобы начать утро со лжи. Родители врали детям, правители и воины – мирным людям, города – друг другу, а Зодчие – своим вещам. И все, абсолютно все лгали себе.

Замарашке, Механику, Мечтателю и Стражу хотелось кричать, что это не так. Хотелось, чтобы мир был прежним, как раньше, когда его переполняло волшебство. Когда люди еще не потеряли силу и желание творить чудеса. Когда люди чуть лучше видели, чуть больше понимали и чуть меньше боялись.

Поэтому они протянули руки тем смуглым детям, появившимся на ступеньках. Их вела тоска, а вовсе не жадность, как говорили позже. План был смелым, у каждого была своя роль…

Но кого-то еще не хватало.

* * *

– У тебя есть друзья, Ева?

Поезд стоял. Все, кому хотелось, прогуливались по маленькому речному порту, где можно было приобрести закопченную на палочке рыбу или ожерелье из хрупких голубых раковин. Такое ожерелье Хо' Аллисс тоже купил и повесил на шею Хаве. Смущенно теребя его, она сказала:

– Ну, разве что вы теперь. Если это можно так назвать…

– Думаю, пока нельзя. А как же ты так прожила, без друзей?

– Как-то…

На Веспе у нее не ладилось с девочками: те считали ее мечту об алых погонах дикой. Им больше нравилась Ева, с которой можно было и пошептаться, и почитать, и поиграть. До двенадцати Хава, конечно, частенько бегала и дралась с мальчишками… но затем почти всем из них наскучило бегать и они предпочли компанию более красивых одноклассниц. Ей и самой стало неинтересно с ними – блеклыми, ни к чему не стремящимися, растерявшими все мечты копиями отцов. Рыбаков, лесорубов и лавочников. Самым лучшим, самым родным, самым нужным другом всегда оставалась для нее сестра.

– Ну… на самом деле, была одна девочка. Она строила живые самолеты. И другая, полукошка, она один раз меня спасла, и ей отстрелили ухо… и третья, она дрессировала зверей…

Хава произнесла это, просто чтобы не выглядеть глупо. Она знала дурацкое мнение взрослых: ну что за ребенок, что за подросток без друзей? Если без приятелей, значит, что-то с ним не так.

– Хм… примечательные особы.

Странно, но Хо' Аллисс и впрямь заинтересовался. Или сделал вид, чтобы ее не обидеть. Она кивнула. Писатель уточнил:

– А что же с ними со всеми стало?

– Я убежала, – призналась Хава, глядя вперед, на небольшой корабль, куда грузили ящики.

– Они тебя обидели?

Один ящик грохнулся особенно гулко. Хава тяжело сглотнула.

– Я их. Из-за меня сильно пострадала наша учительница. Она… за меня заступилась. Я надеюсь, с ней все хорошо.

Мужчина смотрел хмуро. Наверняка он ее осуждал, и Хава очень пожалела, что не прикусила вовремя язык и не выдумала каких-нибудь нормальных приятелей. Она потупилась и пробормотала:

– Я раскаиваюсь…

– Что же ты будешь делать, когда мы с тобой расстанемся? Вернешься и извинишься?

«Предам их», – крутилось у нее в голове. Но она так не сказала. Более того, мысль отозвалась тошнотой.

– Может быть… если получится.

Золотой Голубь загудел и выпустил из трубы зеленые клубы пара. Следовало возвращаться в купе.

* * *

Поэтесса жила на границе между скучным строгим городом Близнеца и вольным, раскинувшимся на берегу океана городком Мечтателя, Механика и Замарашки. Поэтесса вообще во многом была… «пограничной» женщиной, потому что женщин в ней будто было две. Одна – нежная и осторожная, выверяющая каждый свой шаг и побаивающаяся теней. Вторая – гордая, непредсказуемая искательница приключений. Этих двух дам объединяли и усмиряли стихи.

Поэтесса знала тайную неохраняемую дорогу. По тому пути она ходила на дальние берега, а потом писала стихи о волнах и бродячих замках, и эти стихи удивляли ее скучных соседей. Соседи вообще понимали только то, в чем могли узнать себя или то, что их окружает. Остальное было для них «пустячками», а то и «опасными глупостями».

Первым ее встретил Мечтатель и влюбился. Влюбился за ум, смелость и красоту, а она… она тоже в него со временем влюбилась – преимущественно за то, что он понял ее поэзию. Они стали бродить по берегу вместе, как Близнец и Замарашка. Однажды он привел ее к Древним Чертогам… она понравилась и смуглым детям, и Механику, и Замарашке, и Близнецу… только Страж почему-то не сразу начал доверять ей.

– В ней есть разлом, – так он сказал вечером. Но его никто не послушал.

* * *

– «Посвящается мертвому К., живой М. И всем другим, чьи следы я потерял». Как… странно.

Хава произнесла это, бездумно перелистав книгу и только теперь заглянув на титульный лист. Перечитала еще раз про себя и спросила:

– А кто такие К. и М.?

Шел дождь. Река стала беспокойной, лодки пропали. Хо' Аллисс продолжал повторять свое «Чудесно!» и выстукивать по клавишам. Внизу, на полу, росла стопка листов. Хава взяла тоненький стакан с согревающим золотисто-красным трэмом с кусочками синего яблока.

– Мои друзья. Они вдохновили меня на эту историю. Они стали ею вместе со мной.

И он задумчиво улыбнулся. Совсем как Ева, когда замирала над тетрадкой в миг вдохновения. Только он выглядел грустнее, Хава это почувствовала и передумала расспрашивать дальше. Но Хо' Аллисс продолжил сам:

– Ни с кем и никогда я не мечтал так смело. Мы ведь хотели перевернуть мир.

– Многие хотят по молодости… – протянула Хава.

Писатель фыркнул и не преминул ее поддеть:

– А такие старушки, как ты, конечно же, не хотят ни капельки. Но ты не понимаешь. Мы правда стремились изменить мир. Переставить все с ног на голову. И мы могли…

– У вас еще получится.

Его глаза странно заблестели. Может, он расстроился и какая-то мысль кольнула его тревожными иголками. А может, слова его наоборот обнадежили. Хава потерла нос и отпила из стакана. Хо' Аллисс улыбнулся:

– Кто знает. Может быть…

Он вернулся к работе, а Хава уставилась на стекло, по которому ползли капли. Неожиданно она снова услышала тихий, тоскливый голос:

– Заведи друзей, Ева. Или верни старых. Знаешь… ты никогда не будешь мечтать один так, как мечтаешь, когда с тобой рядом друг. Нет ничего прекраснее общей мечты.

И опять замолчал. Хава успела задремать, как Хо' Аллисс вдруг окликнул ее уже совсем другим, безмятежным и полным любопытства тоном.

– А расскажи-ка мне о девочке, которая дрессировала зверей…

Страж был из тех, кто тоже носит тяжелые винтовки. Но Страж делал все, чтобы винтовки защищали, а не убивали. Страж не имел лица и не имел привязанностей, но он был умным и проницательным, и никому еще не удавалось его обмануть. Даже Мечтатель и Механик не решались ему врать. Он не был их другом в той же степени, что и другие… но они не могли не уважать его и не понимать, что в случае чего никто больше их не защитит.

Еще Стража любили дети. Он ничему их не учил, разве что немного – сражаться. Детям нравилось, когда он приходил и разрешал пострелять. Или когда в шутку дрался с Близнецом, который почти всегда проигрывал и падал на землю, или с Замарашкой, которая иногда побеждала, и тогда на землю падал Страж. Замарашка приходила редко. Дети мало ее интересовали. У Замарашки был Зверь, и она должна была о нем заботиться, чтобы в свое время, став больше и сильнее, он помог обмануть тех, кто охранял дороги.

Замарашка любила своего Зверя. И ребенка, которого ждала. Сильнее, чем чужих крылатых детей…

10. Не вмешивайся

Старый рыцарь в море уходит —

Только там он забудет страх.

И обнимет родные волны,

И угаснет на их руках.

Он на самое дно уходит —

Только там он забудет дом.

Его шрамы присыплет солью,

Его скорби станут дождем.

Рыцарь друга почти не помнит,

Умирая на глубине.

Только сказки со старой бойни

Море будет шептать во сне.

Мирина Ир закрыла тетрадь, и Таура разочарованно вздохнула. Когда она захлопала в ладоши, женщина улыбнулась, но не стала ждать, пока шпринг похвалит стихи. Просто сказала:

– Легенда о странствующем рыцаре Акáнно и его рогатом дельфине Ó'мме – моя любимая. И для меня было странно, что не сохранилось ни одного ее поэтического переложения. Я не могла не сделать свое.

– Вы пишете очень красивые стихи, – искренне сказал Ласкез и добавил: – Совсем как… Поэтесса из книжки Хо' Аллисса.

Роним неожиданно рассмеялся, а вот Мирина Ир с гордостью вздернула подбородок:

– Может, это она пишет такие же красивые стихи, как я? Я ведь старше этой книжонки!

– И обычно скрываешь свой возраст, – напомнил Роним.

– Ну уж с вами-то я могу быть откровенной.

Женщина с удовольствием потянулась, потом требовательно щелкнула пальцами. Роним поднес ей портсигар, из которого она тут же выудила сигарету. Пробормотала что-то о «дешевой марке», презрительно поморщилась, но вставила сигарету в рот. Детектив – уже без щелчка – подал ей спички.

Вечер был спокойный. В квартире работала местная диковина – передвижной каминчик-жаровня, стенки которого поглощали дым. Ла Ир установила его посреди гостиной, чтобы все сели вокруг. Поначалу Ласкез был уверен, что идея поболтать «уютной компанией» крайне неудачная: у них с Ронимом свои дела, в которые они даже не вмешивают Тауру, а уж хозяйка квартиры… она точно жила в собственном мире. Но все оказалось совсем неплохо, а то, что Мирина угостила их ширшѝнами – пряными булочками с сыром и мясом, которые нужно было поджаривать на длинных металлических вилках – и целым чайником горячего черножара, заставило окончательно почувствовать себя… как дома. Если комнату с шумящим за окном аджавелльским дождем вообще можно было так назвать.

Ла Ир прочла довольно большой кусок своей «Дельфиньей баллады» – поэтического варианта истории, которую жители Большого и Малого миров знали с детства. Ласкез отлично помнил толстую книгу с картинками, помнил, что под Кровом они играли в Аканно, О'мме и прочих героев этих мифов – Лѝду Вещую, Дóрна Хромого Зодчего, пирата Файлáй Окаянного. Ласкезу чаще всего выпадало быть именно этим ловким пиратом, хотя пару раз – уже онемев, – он побыл и дельфином. Сейчас, когда он повзрослел, история воспринималась как-то иначе.

– Я плакала, когда О'мме спас Аканно, вытащил его на берег и умер, – пробормотала Таура, глядя в пол. – В него ведь выпустили…

– Восемь стрел, – тихо ответила Мирина Ир. – Некоторые считают, что это аллегория. Восемь стрел на гербе, восемь регионов Син-Ан. О'мме воплощал образ прежнего мира…

– Для меня он воплощает образ верного друга.

Роним произнес это сдержанно и невыразительно, но фраза явно уколола ла Ир. Затянувшись, она произнесла:

– Для меня тоже, злюка. Я просто излагаю ребятам теории.

Роним не ответил. Он смотрел на огонь.

– Если теория такова… то что воплощает Аканно? – с невольным любопытством уточнил Ласкез.

– Не забывай, что эти двое жили – если, конечно, они жили, – между Войнами за Мир. Когда Единство срасталось из нескольких городов и союзов, уничтожая кое-что из прежних порядков. Аканно воплощает собой все лучшее, что было в старом мире. – Мирина Ир покосилась на Ронима с притворным опасением. – И эту теорию наш ло детектив явно не оценил.

– Если так, то нас всех остается только пожалеть.

Ласкез тоже посмотрел на сыщика. Тот по-прежнему хмурился. Ла Ир вскинула брови:

– Поясни.

– Ты написала об этом в своих же собственных стихах.

– И все же я тебя не понимаю.

Детектив пожал плечами. Затем наколол на одну из вилок сразу два ширшина и поднес ее к угольям. Таура открыла рот, видимо, чтобы тоже попросить пояснений, но Роним уже заговорил сам:

– Спасенный Аканно победил врагов и вернулся к Лиду Вещей. Зачал и вырастил с ней детей, старший из которых стал тобином Четвертого региона. Много юнтанов, пока дети росли, Аканно закладывал с другими основы нашей… благостной матери Син-Ан.

– Это мы помним.

– Но потом… – Роним крутанул вилку, поворачивая булочки неподрумяненной стороной, – едва дети встали на ноги и войны прекратились, едва приблизилась старость, он просто надел свое старое рыцарское облачение и вошел в море – в той самой бухте, где убили О'мме. «Все лучшее, что было в старом мире», Мирина, утопилось. Это ждет Син-Ан?

Ласкез заметил, как ла Ир передернула плечами. Да и ему самому стало не по себе. Интонация Ронима была все такой же бесцветной, но глаза… в них отражалось что-то тоскливое. Ласкез коснулся его плеча и хотел что-нибудь сказать, но детектив неожиданно протянул ему вилку.

– Я…

– Никогда не задумывалась об этом вот так, – перебила ла Ир. – И более того, – наконец она улыбнулась, – не встречала подобной трактовки у литературоведов и фольклористов. Видимо, потому что никто из них не был ни сыщиком, ни занудой. Но в твоих словах определенно есть…

– Все будет хорошо! – выпалила Таура. Она обвела всех взглядом, ее глаза были испуганными. – Перестаньте. С нашим миром все будет…

– Конечно.

Ласкез протянул ей одну из булочек, стараясь улыбаться пошире. Шпринг долго и задумчиво смотрела на него, но наконец взяла ширшин.

– Благодарю…

Мирина Ир с интересом взглянула на Ласкеза.

– А вас на каникулах не возили туда, где погиб Аканно? В его город?

– Нет, – покачал головой Ласкез. – Нас возили, в основном, на Дикий Гребень. Я даже не знаю, где…

– Этот город носит его имя. Аканар.

– Маленькая захолустная дыра, так что неудивительно, что они не знают, – снова мрачно подал голос Роним. Ла Ир отмахнулась от него:

– Не такая дыра, как ты говоришь. Знаешь… столица и сердце Син-Ан – Галат-Дор; ее торговые и рабочие артерии – Такатан; ее рассудок – Аджавелл. Но вот если искать пуповину…

Она быстро встала, отошла к столу и вернулась – с чем-то свернутым в трубку. Оказалось, что ла Ир взяла карту, а затем расстелила ее на полу. Ткнула пальцем в почти незаметную точку, приютившуюся на веспианском краю перешейка. Там действительно виднелась надпись: «Аканар», а рядом, по воде, другая – «бухта Мертвых Крыльев».

– Мертвых Крыльев… – повторила Таура и поежилась. – Это там, где все дрались в самый последний раз?

– Да, милая ле, – грустно кивнула ла Ир. – Там пали те, кто не хотел в Единство. Там пал О'мме, если он, конечно, существовал. Там Аканно – если он был в действительности, – возвел после битвы родовой замок и оттуда позже ушел в море. Его дети уже не жили в этих местах, перебрались в Такатан, а кто-то и в Галат-Дор. Людей в большинстве своем ведь манит движение жизни. Аканар был весь пропитан горем. Таким и остался.

Ласкез разглядывал точку под ее пальцем. Название – «Аканар» – смутно напоминало ему что-то еще, что-то, о чем он то ли где-то читал, то ли слышал. И он уже собирался спросить, чем еще известен захолустный город, но Мирина Ир будто догадалась сама:

– Может, поэтому здесь все словно застыло. Но Аканар остался особым местом для Большого Синедриона. Его члены, восемь тобинов, съезжаются сюда каждый раз, когда им нужно что-то обсудить. И проводят Большие Советы, собирая приближенных товуров и глав Дланей, где-то каждые пятнадцать юнтанов. Кстати, на Перевеяние как раз будет очередной. Очень скоро.

Ласкез слушал и смотрел на нее, но боковым зрением заметил: Роним закусил губу и еще больше помрачнел, пробормотав:

– Неужели.

– Да, мой друг. Ты совершенно не следишь за новостями, тебе следует… чуть больше интересоваться тем, что происходит в мире.

Она задорно рассмеялась и тоже принялась поджаривать булочку. Ласкез вопросительно посмотрел на Ронима. Сыщик не обратил на взгляд внимания и явно был рад, что тема исчерпана. Вдруг Таура, подавшись чуть ближе, спросила у него:

– А вам не случалось там бывать? Ну… например, охранять тобинов? Вы их когда-нибудь видели? Они… люди?

Роним с явным усилием усмехнулся. Он прямо посмотрел на шпринг и объяснил:

– Для такой охраны не годятся солдаты в серых мундирах.

– А ведь когда-то так не… – тихо начала Мирина Ир, но он оборвал:

– Давно уже не годятся. Там всегда полно алопогонных, ну а с тем, чтобы отгонять любопытный народ, справляются местные подразделения.

– Жаль… – пробормотала Таура. – Наверное, это интересно, хотя и опасно, и…

– Опасно! – воодушевленно подхватила ла Ир, отправив остатки ширшина в рот. – Еще как! Например, ходят слухи, будто в прошлый раз туда чуть не ворвались преступники… – Она сделала паузу и посмотрела прямо на Ласкеза. – С Веспы!

– Ничего себе, – удивился он. – Их поймали?

– Алая Сотня… – процедил сквозь зубы Роним. – Она всегда и всех побеждала.

– Но ее больше нет, – добавила Мирина Ир беззаботно. – И если что…

– Там ничего не случится. Они найдут, кого послать.

– Какой ты вредный, Роним. Народу ведь надо о чем-то болтать.

Сыщик пожал плечами. Начал подниматься со словами:

– Пойду покурю.

– Кури здесь, как я!

Глаза ла Ир блестели. Похоже, она истосковалась без компании и категорически не желала делать даже маленьких перерывов в столь занятной беседе. А вот Роним утомился. Он еще раз пожал плечами, но сел, налил себе черножара и сделал быстрый большой глоток. После этого действительно закурил, и ненадолго опять стало тихо. Таура нарушила молчание:

– Зачем веспианцы туда поехали?… Они хотели все разрушить? Как… раньше?

Ла Ир, складывавшая карту, вскинула голову:

– Что ты сказала, моя дорогая девочка?

– Ну, когда материк закрыли…

Женщина кивнула и снова сосредоточилась на карте.

– Веспианцы… – что-то колючее прозвучало в ее тоне, – полагаю, просто хотели вернуть свободу.

Ласкез вгляделся в нее с удивлением. Пальцы двигались все так же аккуратно, в светлых волосах играли блики тлеющих углей, но… кажется, она напряглась и огорчилась. Если бы Ласкез был барсуком, он сказал бы, что от ла Ир пахнет тревогой, раздражением… досадой?

– Их прошения о повторном расследовании Резни, – продолжила женщина, – равно как и об амнистировании региона не удовлетворялись. Возможно, они… лучшие из них… решили действовать. В конце концов, глупо держать в изоляции целый континент из-за ошибок, совершенных теми, кто уже умер и пророс. Не находишь?

Вопрос она адресовала Ласкезу. Тот задумался, потом вздохнул и признался:

– Не знаю. Там были массовые беспорядки. Они убили три четверти своего населения. Почти всех не киримо. Посмели называть их… – он запнулся – животными.

– Есть теория, что все было сложнее.

– Сложнее?

– Мирина, не пудри ему мозги… теориями, – вмешался Роним. – Достаточно литературных.

Ла Ир взглянула на него исподлобья, затем хмыкнула и тихо произнесла:

– Ты же умный, Ласкез. Различаешь цвета. Впрочем… – она перевела взгляд на Тауру, – неважно. Важно то, что веспианцы как никто умеют учиться на ошибках. Научились, в отличие от остальных. Даже… – она постучала ногтем по одной из стенок жаровни, напоминавшей черную ноздреватую губку, – первыми изобрели дóржу, материал, поглощающий дым. После того как целая пещера однажды очень сильно пострадала из-за неправильно устроенного очага. Все пользуются этой технологией до сих пор.

– Здорово… – произнес Ласкез.

– Вам их жалко, ла? – тихо спросила Таура. – Людей с Веспы?

Мирина Ир встала.

– А ты хотела бы жить как преступник, ничего не сделав? Я нет.

Таура вздохнула. Убирая карту, ла Ир пожала плечами.

– Оба мира, Большой и Малый, забирают с Веспы ресурсы. Испытывают там оружие. Наслаждаются властью, строя огромные Стенные районы и вербуя Зодчих. Им… выгодна ее покорность. Представь, Таура. Большая, богатая, красивая и абсолютно податливая земля. С которой можешь сделать что угодно. И…

– Тебя занесло не туда, Мирина.

Роним больше не хмурился, а только грустно, едва заметно улыбался. Ла Ир улыбнулась в ответ:

– Ты прав. Это дела прошлого. Но может…

Ласкез не удержался и зевнул.

– Ладно. Что, почитать вам еще немного стихов?…

* * *

– Хватит лгать ему.

– Я не сказал ему ни слова лжи.

– Думаешь, то, что ты делаешь, лучше?

Голоса, поначалу едва пробивавшиеся сквозь сон, теперь окончательно разбудили Ласкеза. Он открыл глаза и уставился на тонкую полоску света из-под ведущей в коридор двери.

В комнате было темно. На грудь давила тяжелая голова Бино, решившего сегодня поспать вместе с ним. Может, именно слабое мерцание его иллиция и стало изначальной причиной того, что Ласкез начал просыпаться, но это было уже неважно.

– У него должно быть право выбора. Не забывай, кто он!

В голосе ла Ир слышалась нешуточная злость. Голос Ронима тоже был раздраженным, хотя и звучал намного спокойнее. Ответ он отчеканил, делая ударение на каждом слове:

– Он. Хочет. Жить. Он молод.

– Мы тоже были молоды.

– Даже не думай впутывать его…

В полоске света дернулась тень. Кажется, ла Ир топнула ногой.

– Трус. Ты никогда не думал о деле. Только о том, чтобы сбежать оттуда!

– Давай не будем забывать, чем вы мне обязаны, Мина. Но я не отрицал, что делаю это все, прежде всего, ради себя. А также… – вот теперь Ласкезу послышалась в тоне сыщика злость, – ради тех, кого угробили! Думаешь, ради тебя, или маленькой вертихвостки с ее отцом, или Шѝру? Да я бы никогда…

Ласкез различил резкий звук пощечины.

– Не смей оскорблять их, Самáн! Или я тебя…

– Выдашь? Утащу за собой. Поверь, у меня получится.

– А если я утащу за нами его?

– И кто тогда оскорбит память Чары?

Ласкез вздрогнул. Он помнил это имя. Он слышал его еще на борту Странника. И…

– Мина. Если хочешь повторять прошлое, не вмешивай сюда будущее. Он не будет участвовать.

– А ты…

– Нет. Да мне и нечем в этот раз помочь. Как видишь, я одиночка.

Ла Ир сдавленно усмехнулась.

– Для одиночки ты позволил себе слишком сильно привязаться.

Роним не ответил. Тени были недвижны.

– Мина, – снова прозвучал голос Ронима, – это безумие. В тот раз…

Тень качнулась. Видимо, ла Ир отступила.

– У нас есть сюрприз для красных крыс. Не пропадем.

– О чем ты?

Ла Ир смеялась долго и желчно:

– Ты не вмешиваешься. Значит, и для тебя – сюрприз. Говорят… мир нескоро сможет его забыть. Я сама ничего не знаю, но у меня нет причин сомневаться.

– Мина!

В интонации сыщика послышалась паника. Кажется, Роним шагнул вперед.

– Тебе же плевать. Плюй и дальше. Не буду мешать.

– Что ты знаешь? Что вы задумали? Неужели кто-то из них…

Тень слабо качнулась и отступила окончательно.

– Ты умер, Саман. Можешь продолжать жить здесь, только не забывай платить за квартиру. Ходи в гости. Оставь девочку-кошку, она мне нравится. Но все, что касается дела… не смей задавать вопросов. Тебя нет.

Молчание длилось несколько мгновений, показавшихся Ласкезу очень долгими. Наконец Роним заговорил: тише, спокойнее, но с угрозой.

– Если ты не будешь болтать, как сегодня. Я видел. Ты пыталась его проверить. Ты…

– И убедилась, что ты прав. Ему тоже плевать. Знаешь, это больно. Он похож на отца только лицом. Что ж… доброй вахты, Страж.

– Не лезь снова. Все, кто жил этим, мертвы, если план провалился раз, провалится и второй. Те, кто остался…

– Поверь, мертвы не все. Но это будет второй сюрприз.

Хлопнула дверь. Стало тихо. Сквозь полосу света Ласкез смотрел на единственную видимую тень, потом она тоже пропала: Роним пошел по коридору дальше. И ходил он еще долго, скрипя половицами. Не было слышно, чтобы он вздыхал или кому-то звонил. Ласкез ждал, а когда сыщик вошел в комнату, сразу зажмурил глаза.

Мирина Ир говорила о нем. Роним понимал, о чем речь. А еще она назвала Ронима другим именем, но даже это не было главным. Некоторые ведь меняют имена по прихоти. Главным являлось то, как ла Ир обратилась к Серому детективу всего один раз.

Страж.

* * *

– Есть ли у тебя старые снимки? Интересно, каким ты был в детстве.

Ласкез начал осторожно, издалека. Он надеялся, что вопрос прозвучит естественно и непринужденно. Роним, кажется, не заметил ничего подозрительного и пожал плечами:

– Мой отец служил в разных частях. Мы часто переезжали и не возили с собой фото. Как и многое другое. У меня… нет памятных вещей. Прошлое есть, вещей нет.

Он усмехнулся. Ласкез посмотрел ему в глаза и быстро уставился в тарелку. Глупость… у него уже не было вопроса, доверять или не доверять, но мучительное желание – отыскать подтверждение или опровергнуть возникшую после подслушанного разговора догадку – грызло изнутри.

– Совсем нет?

– Если честно, вообще не вижу смысла хранить снимки. Все, что ценно, удержит память.

– Это у тебя она хорошая. У некоторых дырявая.

Сыщик хмыкнул. Ласкез задумался, подбирая другой наводящий вопрос. На ум ничего не приходило, и он просто сказал:

– Мне бы хотелось знать, кто я. Иметь хотя бы одну фотографию родителей. Знать, почему они бросили нас с Тэсси и…

– С чего ты решил, что они вас бросили?

Глаза Ронима сверкнули. Все правильно… Надо идти дальше.

– Они же не могли все умереть или одновременно попасть в тюрьму, разве не так? Кто-нибудь бы остался. Бабушки, дедушки, дяди…

– Иногда семьи погибают в один день, – тихо сказал Роним. – Или разбиваются на осколки, которые разносит слишком далеко.

– Значит, мои близкие погибли?

Но это, конечно, было слишком простым ходом и не могло сработать. Вопрос в лоб. Роним налил черножар и, помешивая его, грустно улыбнулся:

– Думаешь, я знаю все, раз я сыщик?

Ты точно знаешь больше, чем говоришь.

Ласкез решил попробовать другой путь, в последний раз, уже засомневавшись в успехе.

– Тогда, может, они были какими-нибудь героями… вроде тебя.

Они снова посмотрели друг другу в глаза. Видимо, Ронима что-то встревожило. Он коснулся рукой плеча Ласкеза. Подумал, а затем ответил:

– Может, и были. А вот я им сроду не был.

– Ты ничего не понимаешь в героях.

– А ты понимаешь?

Они засмеялись. Поколебавшись, Ласкез сказал:

– Знаешь, у меня… есть воспоминание о матери. Довольно странное.

Он поймал момент: Роним вздрогнул, отстранился. Но тут же взял себя в руки и непринужденно спросил:

– Какое?

– Большой красивый зал. Белый потолок, стены цвета моря. И я лежу в колыбели, кажется, с Тэсси вместе, и над нами тау-тѝу – такая крутящаяся детская игрушка, когда на каркасе нити, а на нитях… у нас были такары, такары в полете. Такары звенят, а вокруг шумно. Вроде много людей в комнате. А потом…

Роним слушал. Он не сводил с Ласкеза глаз, руки, до того лежавшие расслабленно, сцепились в слабый замок.

– Потом?…

– Над нами склонилась темноволосая женщина и поцеловала нас, сказала, что будет скучать. Я не запомнил ее лица, не запомнил запаха, но… зеленая подвеска. У нее на шее был кулон-капля с большим зеленым камнем, и когда она наклонилась, он болтался прямо перед нашими глазами. Я вспомнил… – Ласкез глубоко вздохнул, – когда увидел такое украшение на сестре. Она нашла его в благотворительных посылках крестных. И…

– Об этом ты говорил, – тихо прервал сыщик. – Одновременно с подвеской на острове появился ваш корабль. И сам пошел по маршруту, который Миаль прочертил кровью.

– Как думаешь… – Ласкез слегка подался вперед, чтобы не упустить перемены в лице Ронима. – Может, это… корабль мамы и папы? И они как-то связаны с управителем?

– Я…

Лицо детектива было бледным. Он замолчал, залпом осушил чашку и с усилием поднялся.

– Я не знаю. Но думаю, – голос смягчился, – если обратиться напрямую к вашим крестным и спросить, кто передал украшение…

– А ты уверен, что тот, кто сделал это, хочет, чтобы мы его нашли?

Вопрос не сбил Ронима с толку. Наоборот, его лицо прояснилось:

– Может, этот человек наоборот хотел дать знак?

Ласкез промолчал. Почему-то эта мысль не приходила ему в голову. А ведь… зачем отдавать что-то вроде семейной реликвии, не желая находить семью? Может, неизвестный крестный догадывался, что именно Тэсси схватит зеленую подвеску и по ней он сможет когда-нибудь ее узнать? Или…

– Мы не можем заниматься поисками сейчас. Ты ведь понимаешь?

Голос Ронима заставил Ласкеза очнуться.

– Да.

– Но когда все утрясется…

– Я… благодарю, – произнес Ласкез.

Роним продолжал стоять над ним, тяжело упираясь ладонями в стол, спутанные волосы падали на лоб. Точно спохватившись, он схватил сигареты, сунул одну из них в зубы и чиркнул спичкой.

– А сейчас почему бы нам не…

Раздался дребезжащий звон. Ласкез вздрогнул, повернул голову и увидел, что телефонный аппарат на стене мелко трясется. Сыщик подошел и снял трубку:

– Да. Пагсли?…

Ласкез вышел в коридор. Ему не хотелось опять подслушивать чужие разговоры, тем более, скорее всего, беседа была рабочей. Пока можно было немного подумать. Он вернулся в комнату и стал смотреть в окно, на серые дома-клетки. Он чувствовал себя отвратительно, несмотря на полученное обнадеживающее обещание. Потому что прекрасно понимал простую вещь.

Самые важные ответы надо искать не в Первосветлейшей.

Они находятся здесь.

И самый важный для него человек всеми силами пытается их скрыть.

Ласкез сжал край подоконника. Он думал о том, как ему не хватает умной Тэсси. Или хотя бы Джера, который посоветовал бы послать все и расслабиться или унюхал бы ложь и задал правильные вопросы в лоб, вопросы, от которых Роним не смог бы увернуться. У него самого не было сил. Роним и так сделал слишком многое. Еще больше – собирался. И если он пока молчал, если молчал все время, значит…

На то были причины. Возможно, опасные. Не поэтому ли он когда-то отказался от старого имени? Саман… Страж.

Зато одна вещь не вызывала никаких сомнений. И радовала, насколько это вообще возможно в такой ситуации. Ронима и его что-то связывает. Более давнее, чем дружба под Кровом. Более важное и… крепкое, судя по тому, как злилась Мирина Ир.

– Можно было и не уходить.

Он обернулся. Роним пересек комнату и встал рядом. Подняв руку, он открыл форточку, и сигаретный дым потянулся туда. Наблюдая за этим, Ласкез ответил:

– Я и так отнимаю слишком много времени. Хотя на это нет причин.

– Есть, – возразил сыщик.

– Мы даже не родня.

– Перестань говорить глупости.

«Кто носил фамилию Деллависсо?»

Этот вопрос – последний из тех, которые могли хоть что-то прояснить, – жег язык. И все же Ласкез удержался. Хватит, достаточно. Не сейчас…

– Вообще-то Пагсли звонил по поводу тебя.

Он ощутил озноб. В голову полезли самые скверные догадки. Сохранить хотя бы видимость спокойствия оказалось трудно, но Ласкез попытался: вымученно улыбнулся и уточнил преувеличенно бодрым голосом:

– Он узнал, что я на самом деле прячущийся преступник, и велел тебе меня арестовать?

Роним даже подавился дымом. Хмыкнув сквозь кашель, он погасил окурок и бросил его в блюдце.

– Нет. У него для тебя послание от… кого-то из Такатана. Кто пользуется той самой не частотой, не поддающейся дешифровке.

Ласкез негромко выдохнул. Роним, не дожидаясь вопросов, пояснил:

– Этот кто-то… кто бы он ни был… зовет тебя на прогулку. Сегодня на смотровую площадку. Ту, куда я тебя возил. Ты пойдешь? За кем-то из вас могут следить.

Роним смотрел на него серьезно. Ласкез не сомневался: скажи он «нет», детектив бы его не осудил. Но он не мог отказать. Джер, или Тэсси, или доктор, или все сразу… кто бы это ни был, у него не оставалось вариантов. Согласившись, он мог наконец удостовериться, что хотя бы с теми, кого он так глупо потерял, все в порядке. Или… что у него куда больше проблем, чем он думает. Он кивнул, глянув Рониму в лицо.

– Да. Я иду.

* * *

Он хорошо провел день: Роним повез его посмотреть на Éрри Монтáра – учебные корпуса Серой стражи, раскинувшиеся у океана. Башни выглядели еще древнее такатанских построек алопогонных: менее высокие и стройные, они напоминали самые настоящие бастионы и казались невероятно подходящим для подобных целей местом. Ласкез долго всматривался в ряды окон-бойниц, переходы, спускающиеся к воде ступени, заросшие курчавым зеленым мхом. Оказаться здесь – можно ли на такое надеяться? Неизвестно, но пока хорошо и просто об этом помечтать.

Затем они направились в ярд, и на этот раз Роним показал все, что там находилось. Псарню и арсенал, изоляторы и даже трупную залу, где было так холодно, что изо рта шел пар, а местные медики ходили в подбитых мехом серых плащах и носатых масках, из-за чего напоминали огромных птиц.

– Если будешь работать на Второе подразделение… лучше тебе уже сейчас его рассмотреть, – сказал сыщик, прежде чем явился Пагсли. С ним они отправились обедать в трактир «Причал», где под потолком плавал цветной дым множества курительных трубок и подавали огромные порции – настолько огромные, что еда чуть ли не вываливалась из тарелок.

– Мы оба напишем ему по рекомендации в Корпус. Я потренирую его в стрельбе и обучу кулачному бою. Если он не провалится, они плюнут на то, что он проскочил первые юнтаны. Кто откажется от таких свежих сил?

Мне нужно еще дожить до курсантского отбора и не сойти с ума.

Но Ласкез не сказал этого вслух. Сейчас, после всех неприятных открытий, после появления новых терзающих подозрений, ему необходима была опора. Хотя бы возможность думать об отдаленном будущем. Которое наступит после того, как ближайшее – полное тайн, страхов и неопределенности – станет прошлым.

– Я не провалюсь, – пообещал он, и ками одобрительно стукнул его по плечу. Кулак, твердый, как копыто, наверняка оставил синяк.

Потом заговорили о вечере. Роним и Пагсли не хотели, чтобы Ласкез шел один. Они опасались либо засады, либо слежки, хотя ни для одного, ни для другого вроде и не было причин.

– Джер – сын товура, – попытался успокоить их Ласкез.

– Товура из Алой Сотни, – уточнил Роним.

– Да и вообще, твой ли приятель тебе написал? – прибавил Пагсли.

В конце концов они договорились: машина Ронима приедет на площадку, и Ласкез останется один – ждать. Двое детективов все время будут осматриваться вокруг. «Своя засада» – так назвал это Капрам Пагсли. Ласкез после недолгого колебания согласился.

Третья вахта наступила незаметно. С собой она принесла темные сгустки облаков, ливень и особенно сильные порывы ветра. Заволновался и помрачнел океан, машины словно заспешили домой. Те из них, что были живыми, действительно торопились: как и людям, им хотелось скорее укрыться в своих теплых закрытых жилищах. Людей тянуло в клетки, машины – в гаражи.

Поэтому серый старенький автомобиль Ронима добрался до побережья, не простаивая в пробках. Шумный желтоглазый поток двигался навстречу, а на своем направлении машина оказалась почти одна. Пустовала и парковочная площадка, по которой лупили дождевые капли. Роним остановился там, где они были и в прошлый раз. Точно на том же размеченном квадрате.

– Давай оставим тебе его. – Серый детектив указал на Бино. – В случае чего…

– Не надо. Я справлюсь.

– Тогда возьми.

Роним вложил ему в руку свой пистолет. На секунду сжал пальцы, потом поспешил успокоить:

– У старших детективов их по два. Не волнуйся.

– Роним, это слишком…

– Эй, два мешка, пошли! – гаркнул Пагсли, распахивая заднюю дверь. Бино жизнерадостно выскочил прямо в огромную лужу. Несколько брызг осели на белом шарфе ками.

– Ах ты паршивец!

– Не ори на него. – Роним открыл переднюю дверцу. – Он сделал это, чтобы тебя взбодрить.

– Да я и так в порядке! Пусть бодрит тебя! Удачи, пацан!

Пагсли накинул на голову капюшон. Роним встревоженно посмотрел на Ласкеза в последний раз. Три фигуры медленно двинулись через площадку назад, Ласкез наблюдал за ними в зеркало заднего вида. Наконец они скрылись, и он остался один.

Океан впереди волновался все сильнее. Обстановка совсем не напоминала день, когда они с Ронимом смотрели на воду, обсуждая планы и поедая дешевую уличную еду. Океан снова отражал настроение Ласкеза – всю его тревогу и неопределенную пустоту внутри.

Он посмотрел на подсвеченные часы. Кто и откуда появится? Может быть, Джер прибудет прямо на Страннике? Ведь корабль с ним; вряд ли теперь, когда все пошло по-другому, Джер бы отпустил его по маршруту крови. Или…

Мысли оборвала появившаяся далеко впереди точка. Она была едва различима на фоне темного неба, но вскоре приблизилась достаточно, чтобы стало ясно: самолет. Черный самолет с белой «грудкой», летящий слишком быстро для гражданского. Машина алопогонных? Вряд ли, они выкрашены иначе.

Ласкез наблюдал, пока самолет внезапно не нырнул вниз, потом влево, и не пропал. Пошел на посадку где-то в нижних бухтах: там, по словам Ронима, было несколько гостевых аэродромов. Снова стало пусто и тихо. Все оставшееся время до назначенного часа Ласкез провел в смутных размышлениях. Когда он снова глянул в зеркало, на площадке появилась темная фигура.

Недостаточно высокая для доктора Довэ. Слишком плечистая для Ву, Тэсс или Евы. Значит…

– Джер! – Он решился пренебречь осторожностью и высунулся в окно. Фигура прибавила шагу.

Вскоре Джер ввалился в салон. Он сдернул с себя капюшон, но волосы все равно оказались мокрыми, по лицу текла дождевая вода. Полукровка лавиби осклабился:

– Ну привет, приятель.

У Ласкеза было ощущение, будто с тех пор, как они в последний раз виделись, прошло не меньше юнтана или хотя бы ветряной смены. Поэтому он вглядывался в лицо друга пристально, ища перемены. Но Джер остался прежним, только снова успел сильно обрасти, да и подбородок покрывала щетина. Одна деталь прибавилась: на шее болтались летные очки.

– Меня подкинул брат на своем самолете. У меня, оказывается, отличный брат, пусть и скачет, как гребаная ящерица.

Они крепко пожали друг другу руки, потом Джер неуклюже сгреб Ласкеза за плечи и обнял, правда, тут же выпустил и пробормотал:

– Просто хотел убедиться, что ты стал еще более тощим. Живешь вроде не на помойке, а все-таки…

– Как дела? – тихо спросил Ласкез. – Ты надолго? Все… в силе?

Карие глаза Джера слабо блеснули в свете мутных фонарей. Он потер подбородок, быстро посмотрел на воду и покачал головой. Так энергично, будто этим качанием хотел ответить на все вопросы разом.

– Джин меня ждет. Один разговор – и назад. Ну и… вот.

Он вынул что-то из-под куртки и сунул Ласкезу в руки. Это оказалась обернутая несколькими слоями непромокаемой бумаги тонкая книжечка. Кожаную обложку украшал яркий посеребренный герб.

Восемь стрел Син-Ан.

– Это…

– Твоя свобода, приятель. – Джер широко и самодовольно улыбнулся.

Ласкез быстро пролистал страницы. Нашел там собственный снимок, дату рождения, свой «след запаха» – особый лист, бумага на котором на ощупь напоминала короткую шерстку. Обязательный элемент син-карта, чтобы лавиби, часто работающие в пограничных и таможенных службах, имели дополнительную возможность устанавливать личность приезжих. Спохватившись, Ласкез вернулся на первую страницу. Прочел имя, фамилию и удивленно поднял глаза.

– «Лирисс»…

В Син-Ан многие не пользовались фамилиями. Они были обязательными лишь до шестнадцати юнтанов, чтобы показывать принадлежность ребенка к семье или приюту. После можно было идти своим путем и отречься от любых кровных уз. Ло Лирисс, видимо, был из таких: его фамилия никогда не звучала под сводами Вайлент о'Анатри. Но теперь…

– Я попросил. У меня указана та же. Это значит, что ты записан моим братом. С пометкой, что по «крестной системе», но все же.

Это многое значило. Даже слишком. Но Джер вряд ли оценил бы пространные речи о признательности, скорее сразу посоветовал бы заткнуться и говорить по делу. Поэтому Ласкез лишь кивнул:

– Благодарю. А…

Джер легко угадал, о чем еще его хотели спросить:

– С Тэсс и Таурой поделился фамилией один из охранных отца. У него выводок из двенадцати детей, так что они ему не помешают. – Лавиби помедлил и, не опуская взгляда, добавил: – Прости, но у меня рука не поднялась сделать твою сестру нашей родней.

Он быстро сунул Ласкезу второй син-карт, на Тауру, и скрестил руки у груди. Вид у него был хмурый. Возможно, Джер готовился к тому, что друг будет недоволен подобным поступком.

– Вот как, – только и смог сказать Ласкез. Он не был удивлен. Затрагивать тему не хотелось, и он спросил: – Как она там?

– Жива. Здорова. И даже не одна, – туманно ответил Джер.

– А остальные?…

– Нет больше остальных.

И Джер стал рассказывать. Быстро и горячо, то и дело сбиваясь и резко переходя с темы на тему, разражаясь привычной руганью. Ласкез слушал. Чем больше – тем хуже ему становилось. Перед глазами он снова видел невзрачную башню местных алопогонных. Затемненные стекла-глаза. Не мухи. Паука, ждущего добычу.

– Я ничего ей не сказал. Если бы я ее взял, она могла бы захотеть остаться с тобой.

– Но я бы…

– А ты еще не устроился как следует, – резко возразил Джер. – Тебе и твоему приятелю только ее тут не хватает. Чтобы она вляпалась и арестовали еще и вас.

Джер сжал кулаки, но тут же справился с собой и просто запустил пятерню в волосы. Нещадно взъерошил шевелюру и глянул на Ласкеза исподлобья:

– Прости. Перегнул, наверное. Знаешь, она становится умнее. Как ты встанешь на ноги, поступишь в Корпус, я ее обязательно тебе сплавлю. Если, конечно, мой братец не вцепится в нее. Она ему приглянулась, и…

– Джер, стой.

Ласкез решился перебить друга: слова, целый ливень слов, совсем не укладывались в голове. Что-то было не так. Что-то Джер упускал. Или обходил. Скорее так.

– Что мы будем делать с управителем? С доктором?

Джер поджал губы.

– Ты – ничего.

Ласкез нахмурился:

– Не понимаю. Разве мы…

– Нет, – резко отозвался Джер. – Мы, знаешь, облетели сейчас эту башню. Рискнули, но облетели. Туда не пробраться. И там явно кого-то караулят.

– Знаю. Но ты же не мог…

Сдаться? Нет, Джер не мог. Он покачал головой, слабо усмехаясь:

– Доктор будет на свободе. Я найду способ, тем более, скоро я вступаю в права неприкасаемого наследника. У меня будет больше возможностей. И… прежде всего, я расквитаюсь с маленькой гадиной.

– Евой?

Джер кивнул и слабо улыбнулся, не показывая зубов. Затем подался ближе и с расстановкой произнес:

– А ты не вмешивайся. Скажи сыщику, чтобы забыл всю твою болтовню и сидел тихо. И сам сиди. Готовься в Корпус. Делай то, о чем мечтал, и…

Он запнулся. Быстро посмотрел на грязный пол, себе под ноги. Наконец добавил:

– Живи. Твоя сестра тоже будет жить. Я позабочусь, ты не думай, я не издеваюсь там над ней… почти.

– Вот это утешение, – попытался улыбнуться Ласкез, но у него не получилось. – Джер, ты не понимаешь. Во-первых, Роним хочет им помочь. А во-вторых, это дело… оно…

Ласкез осекся. Он вдруг понял, что не хочет говорить о Рониме так. Признаваться, что сыщик что-то скрывает, тем более, – имеет какое-то отношение к произошедшему. Мог ведь и не иметь. Судя по всему, вышел из «игры», в чем бы игра ни состояла, и…

– Ты что-то недоговариваешь, – Джер дернул носом. – И… боишься?

Ласкез вздрогнул. Решил, что проще кивнуть. Но обходной путь, которым можно было пойти без вранья, уже нашелся:

– Джер, а что будет со Странником? Он все еще повторяет имена тех людей? Капитана Чéпмэна? Чары?…

– Реже. Он… сильно привязался ко мне. Я бываю с ним каждый день, ночью иногда вывожу в открытый океан. – Джер улыбнулся. – Я найду следы этих людей. Рано или поздно. Странник простит меня, если это будет «поздно». Я чувствую.

– Я тоже хочу их найти. Странник ведь называл именем «Чара»…

– Доктора. Да. Чара Деллависсо, Чепмэн Деллависсо. Пара или брат и сестра, они как-то связаны с кораблем…

«…И со мной». Но Ласкез не произнес и этого.

– Я выясню.

Лавиби тяжело выдохнул, затем вдохнул воздух, не сводя с Ласкеза глаз, и покачал головой:

– Упрямишься. Не надо, дружище. Я действительно прошу посидеть тихо и побыть осторожным. Хотя бы пока я не найду способ…

– Да кто сделал тебя главным? – в конце концов возмутился Ласкез.

– А кто-то еще рвался? – оскалился Джер, но тут же смягчился: – Будь внимательным. Если этот серый сыщик знал Паолино… где гарантия, что среди тех, с кем он тут общается, нет кого-то с нехорошими планами на ваш счет?

Он сделал все, чтобы не выдать себя, но вдруг вспомнил знакомое женское лицо в обрамлении светлых волос.

Джер понял как-то по-своему:

– Правильно боишься. Никому не верь просто так, – он быстро глянул на часы. – Мне пора. Я буду вам писать. В Такатане у меня пока есть дела, но…

– Подожди. Может…

– Пока, приятель.

Джер стукнул его кулаком по плечу и выбрался из машины. Затем он исчез среди дождя, а на противоположном конце площадки показались три другие фигуры. Немного подождав, они приблизились.

– Как все прошло? – тихо спросил Роним.

Ласкез не знал, что ответить. Но под тяжелым взглядом Капрама Пагсли сказал:

– Хорошо.

Пока прогревался двигатель, они успели заметить, как черный самолет улетает из города прочь.

11. Родной дом

«Вечерней тренировки не будет, красотка. И утренней тоже. Не скучай и ложись спать пораньше».

Записка, пришпиленная прямо к подушке, ждала Тэсс в комнате. Это уже не удивило ее, а встревожило: тренировки накануне Джин тоже отменил, оправдываясь срочными делами, и куда-то исчез. На утренней, которая все же состоялась, он казался подозрительно рассеянным и сонным. Как и Джер – Тэсс с ним завтракала. А еще у Джера было подозрительно хорошее настроение. Он даже не грубил.

Что-то было не так, и стоило выяснить, что именно. Поэтому Тэсс не последовала напутствию не в меру шустрого наставника. Когда третья вахта началась, она погасила свет и с маленькой лампой укрылась под одеялом. Она не ошиблась.

Звук, вскоре оторвавший ее от чтения книги, был знакомым, хотя и доносился издалека. Тэсс погасила лампу и приблизилась к окну.

Зуллур уже скрылся, опустились сумерки, в сад вышли Сестры. В городе загорелись голубые сикинараи, заползавшие кое-где прямо в воду и подсвечивавшие ее. Ближний участок побережья – сразу за гаванью – был, наоборот, непроглядно темным. Но черный самолет выдавали белая «грудка» и мерный, постепенно крепнущий рев мотора.

Варджин улетал куда-то. Вероятно, втайне от отца. Тэсс сощурилась, попыталась что-нибудь различить впереди. Поняв, что этого не удастся, – настежь распахнула раму. Вскоре она уже осторожно вылезла в окно и двигалась по уступам вниз. Кажется, в последнее время Тэсс предпочитала именно этим способом покидать дом. Поразительная перемена для девушки, всю жизнь пользовавшейся дверьми.

Она поравнялась с Ванком, когда Джин уже надевал летный шлем и собирался вскочить в кабину.

– Ты куда?…

Самолет немедленно сообщил:

– А я тебе говорил!

Джин не отреагировал на эти слова. Он склонил к Тэсс голову и мягко сказал:

– Проветриться. Знаешь, люблю это дело.

– На всю ночь и утро?…

Варджин посмотрел ей в глаза. Во взгляде читалась немая и беззлобная просьба – убраться куда подальше. Но сделать это было выше ее сил. Слишком многие люди разлетались, разъезжались, уплывали от нее, и с этим определенно пора было кончать.

– Куда ты собрался? – повторила она хмуро и настойчиво, сгребая ворот его летной куртки. – Говори.

Джин улыбнулся. Слабо блеснули белые острые зубы. Конечно, он колебался, подбирал подходящее объяснение, и тогда, еще даже до конца не осознав догадку, Тэсс осторожно уточнила:

– Что-то… для Джера? Опять?…

Он не смог скрыть удивления. Обреченного удивления. Кивнул:

– Для вас обоих.

– Куда вы летали вчера?

Джин покачал головой:

– Он скажет сам. Ты будешь рада, я думаю.

– Очень обнадеживает.

– А сейчас я… – Он вздохнул снова и наконец махнул рукой. – Ладно! Я лечу посмотреть на ваш приют. На Кров Четырех Ветров. Но об этом он знать не должен. Ни в коем случае.

Тэсс ощутила озноб. Она постаралась взять себя в руки и, понимая, что эмоции лучше скрыть, спокойно заметила:

– За ночь тебе не обернуться.

Джин положил ладонь на крыло самолета, под которым тут же вспыхнула голубая лампочка.

– Не обернуться, если следовать маршруту, по которому вы плыли, и карте, что висит у вас в капитанской каюте. Силы оборонно-карательной Длани добрались бы туда за полвахты на своих истребителях. Я доберусь даже быстрее. Ванк – гоночный самолет.

– Трижды призер, кстати, – гордо напомнил Ванкрам ле'Горн. Тэсс поджала губы.

– Даже если так. Там…

– Алопогонные, – кивнул Варджин. – Но Ванка не видят радары. Об этом я тоже позаботился в свое время. Я просто хочу знать, что там творится. Тем более, в том регионе передают повышенную облачность.

– И гро… – оживленно начал самолет.

– Ванк!

– Громкий… ну…

– Ты сунешься туда в грозу? – испуганно перебила Тэсс. Джин пожал плечами:

– Мне и не так случалось летать.

– Ты мог просто попросить отца…

Джин усмехнулся, покачал головой и уточнил:

– …Попросить отца узнать, что происходит на том самом острове, где жил его старый друг, которого теперь за что-то арестовали и, возможно, убили или убивают?… Думаешь, стоит?

Тэсс подавленно промолчала. Джин вздохнул:

– Да. Эту информацию ничего не стоило проверить по координатам с вашей карты. Отец пока не знает. Я сделаю все, чтобы не узнал. Он очень любил этого человека. Иди домой, Тэсси. Утром я вернусь.

Последнее он произнес совсем мягко, отцепляя ее руку и отступая на шаг. Тэсс смотрела во все глаза. Джин продолжал улыбаться, но его взгляд становился все встревоженнее. Отлет затягивался. Кто-то еще мог заинтересоваться шумом и спросить, куда собрался сын товура.

– Тэсс?…

Она решительно положила руку Ванку на крыло с другой стороны.

– Я лечу с тобой.

– Что?!

У Джина вырвался нервный смешок. Он совсем не напоминал Джера в этот момент. Особенно если сравнивать с ситуацией, когда она догнала лавиби по пути к Башням. Джин задал вопрос без раздражения, без желания сожрать ее на месте, скорее… обреченно. Видимо, он, в отличие от брата, уже понял, что…

– Тебя переубедит только удар в зубы. И то если ты его не отразишь, а ведь я многому тебя научил. Да?

Она кивнула и добавила:

– К тому же ты не вырубишь меня на всю ночь. Едва я очнусь, побегу поднимать тревогу.

Джин вздохнул.

– Отец…

– …не хотел бы лишиться еще и тебя. Разве не так? Я хочу, чтобы ты был осторожен. Я знаю остров. И…

Впервые Тэсс отвела глаза. Чудом не добавила: «Я за тебя боюсь». Снова принимая строгий вид, она торопливо потребовала:

– Давай. Подсади меня.

* * *

Раньше ей почти не приходилось летать. Как-то раз, в какой-то праздник, подкровных катали на единственном островном самолете. Он еле плелся, чихал и кренился, не пропуская ни одной воздушной ямы, так что у Тэсс – тогда еще совсем ле – вполне могло остаться впечатление, что это не особо захватывающее занятие. Но она слишком часто видела другие, «настоящие», самолеты, размечающие небо над островом резкими стрижиными росчерками. Она полюбила их уже тогда. А сейчас впервые по-настоящему поняла, почему.

Поначалу Ванк красовался: взял такую скорость, что Тэсс вжалась лопатками в спинку сидения и зажмурилась. Джин рассмеялся, но почти сразу строго осадил самолет:

– Прекрати ее пугать! Пока что.

Ванк полетел медленнее. Тэсс смогла рассмотреть простершийся внизу океан во всех темных переливах. Одинокие подсвеченные точки больших и маленьких кораблей. Даже мягкие проблески рогов китрапов – они всегда начинали слегка мерцать ночью.

– Вот это да…

– Вверху – лучше.

Тэсс видела Небесный сад, ясный и светлый, он проплывал над ней. В саду зрели Серебряные яблоки и сияли светлые лики сестер Зуллура. Осевые созвездия: Перо и Ладья, Щит и Мост – отчетливо виднелись. Казалось, они не были так близки, даже когда в небо поднимался Странник.

– Когда будешь испытывать свои самолеты, привыкнешь.

– Надеюсь, буду.

– Уверен.

Она посмотрела на Джина. Он сидел прямо, его глаза скрывали очки. Он сосредоточенно думал и говорил тоже как-то рассеянно, отстраненно. Джин беспокоился, это чувствовалось и передавалось ей. Впрочем, даже если бы Варджин не нервничал, Тэсс вряд ли смогла бы надолго отвлечься от того, что им предстояло. Кров… они нескоро еще должны были его достигнуть, но ей то и дело мерещилась точка знакомого острова. Впереди, у края воды. Мертвая точка с мертвыми лесами, мертвыми зданиями и, возможно, невидимыми мертвыми людьми.

Это было невыносимо. Откинувшись назад, Тэсс прикрыла глаза. Она стала вслушиваться в свист ветра и шорох воды, пытаясь на них сосредоточиться. Здесь, на высоте, удивительно легко дышалось. И быстро начинало клонить в сон.

– Правильно, – донеслось до нее. – Отдохни пока.

Джин накинул на нее что-то теплое, возможно, запасной плащ, и она подтянула его поближе к груди.

– Ванк, мы можем лететь быстрее. Ла не хочет больше любоваться видами.

Это было последнее, что Джин сказал – с негромким смешком, который повторил и Король Стрижей. Гул мотора стал громче, монотоннее. Реальность будто смазывалась, но открывать глаза не хотелось. Достаточно было ощущения: касания прохладных невидимых пальцев к волосам, к открытым участкам лица, к горлу под шарфом. Успокаивающие. Любопытные. Почти осязаемые. Если где-то в Син-Ан и жили странствующие ветра, то здесь: между небом и океаном. Сейчас они сопровождали самолет, возможно, сидя на его крыльях.

И Тэсс снова увидела то, что однажды приходило к ней смутными тенями, приходило в зыбкой полудреме, в каюте преодолевавшего бурю Странника. Тени наконец обрели лица.

…Управитель стоял на одном из утесов побережья Восхода и вдыхал морской воздух. Он был одет непривычно: вместо голубой рубашки и крэ – военная форма. Черная форма, алые отвороты, алая повязка через правый рукав. Но на плечах не было росчерков. Эти прямоугольники… он оставил их в ящике.

Ему было холодно, но вряд ли – страшно. Взгляд блеклых глаз не отрывался от края океана, руки сжимались в кулаки. Потом он сунул их в карманы и что-то там нашел. Улыбнулся.

Таяли предрассветные сумерки; была где-то середина первой вахты. Вахты, когда Тэсс еще пыталась заставить себя уснуть, беспрерывно думая о Марче на чужой палубе и о зеленой подвеске. А он…

…Он бросал в воду серебристый порошок – вынимал из карманов и швырял пригоршнями. Видимо, крупинки были тяжелыми, потому что ветер не подхватывал их и не уносил. Они вспыхивали, прежде чем соприкоснуться с волнами, а когда тонули, от пенистых барашков поднимались какие-то белые сгустки. Дым? Их невозможно было рассмотреть, пока они не поднимались вверх.

– Их это испугает. Достаточно, чтобы успеть уйти далеко.

– Уверен, что никто не пострадает?

Знакомый голос доносился из-за спины, но Тэсс не могла обернуться, как ни пыталась. Может быть, потому что сам ло Паолино по-прежнему стоял неподвижно, как статуя или ростра?

– Разве вы не называли это «летать на всех парах»?

Тэсс не могла видеть, но она знала: у той, с кем управитель говорил, заблестели глаза и сжались кулаки.

– Послушай, Миаль, я не уверена, что Тэсси и Ласкез…

– Я уверен. Они не могут поступить иначе.

– А если нет?

– Тогда сразу возвращайся под Кров. Будет скверно, если ты останешься на острове одна. Увезешь их уже после того, как…

– Что он с тобой сделает, Миаль? – перебила она. – Он…

Управитель смотрел на воду и почти не моргал. Его бледное лицо оставалось безразличным.

– Я достаточно его знаю. Поверь, ничего, чего я бы не выдержал.

– Он тебя не убьет?

– Слишком многое не завершено. Да и… нас слишком многое связывает. Не бойся.

Тэсс все еще не могла повернуть головы. Но она чувствовала: женщина за спиной пытается сдержаться, чтобы не сказать что-то небывало для нее важное. Но она проиграла и прошептала почти жалобно:

– Миаль, послушай. Если ты делаешь все это только потому, что…

Управитель выпрямился, повернул голову. Тэсс увидела выражение его глаз, оно было точно таким, как… тогда в коридоре, когда его лицо заливала кровь, и эта же кровь капала на зеленую подвеску. Он сказал тогда: «Теперь все будет хорошо».

– Я делаю это, потому что…

Она смогла обернуться. Посмотреть на ту, с кем говорил управитель. Тэсс услышала скрип мелких камешков под собственными ногами, заметила, что туман поднимается выше, и…

– Тэсси?

Ее будили. Постепенно, но настойчиво возвращали в реальность. И все же она узнала лицо и силуэт, размыто мелькнувшие перед глазами. И услышала последние слова управителя.

«Вы все, что у меня осталось».

– Ты в порядке?

Больше не было неба и ветра. Был странный потолок, напоминавший черную водорослевую ткань флэ. Что-то гулко отстукивало над головой. Тэсс моргнула, вздохнула и посмотрела на Джина. Тот, повернув какую-то рукоятку, объяснил:

– Пошел дождь. Я опустил верх.

Она кивнула, сняла шлем и потерла кулаками глаза. Варджин оглядывал ее с явным беспокойством. Дернул носом и наконец осторожно уточнил:

– Замерзла? У тебя руки трясутся.

Тэсс торопливо помотала головой и спросила:

– Долго я проспала?

Джин улыбнулся:

– Мы почти примчались… Ванк славно несся, жаль, ты спала. Такое не каждый день увидишь.

– Ага…

Тэсс понимала, что ответила крайне рассеянно и, возможно, задела этим и Джина, и самолет. Но сон не удавалось выбросить из головы. Паолино… делал что-то. Отдавал странные распоряжения. И кому? Доктору Довэ. Которая все время вела себя так, будто не знает, что происходит. А на деле… знала? На острове должно было случиться что-то очень плохое? Что-то хуже, чем просто арест Паолино?

– С тобой точно все в порядке?

«Тэсси и Ласкез». Имена были названы с интонацией, от которой даже сейчас по спине бежали мурашки. Так, будто «что-то» несло угрозу, прежде всего, им. Но что? Их тоже хотели забрать алопогонные? Зачем? И если так, случайно ли Тэсс досталась подвеска, которую Ласкез якобы видел у их матери, а Грэгор Жераль назвал «манком»? И вообще-то, сон – это сон или…

– Ты… странно пахнешь.

Она опустила голову на руки и стала тереть лоб. Что-то было не так, важная деталь ускользала, поэтому картинка не складывалась. «Вы все, что у меня осталось»… О ком говорил Паолино?

– Прости, мне приснился кошмар, – сказала она, выпрямляясь.

– О, такое часто бывает в небе. Главное, чтобы такого не было, когда ты за штурвалом.

Она натянуто улыбнулась.

– Волнуешься… боишься увидеть что-то особенное. Да?

Она кивнула и была очень благодарна, что Джин не стал выдумывать обнадеживающих обещаний, а только сказал:

– Хуже всего – когда приходится ждать и даже не знаешь чего: хорошего или плохого. Но скоро это кончится.

Чтобы отвлечься, она стала осматриваться. Из грубой темной материи, похожей на флэ, были сделаны лишь крыша и часть стенок кабины. Ветровое стекло открывало пилоту и пассажиру отличный вид, так что Тэсс снова различала и океан, переставший быть миролюбиво-синим, и Небесный сад, где бесновались тучи. Ливень уже начался. То, что Джин пилотировал по-прежнему уверенно, казалось невероятным. Даже несмотря на то что по какому-то экрану по левую сторону его руки бежала цветная стрелка – она уже почти приблизилась к красной точке, обозначенной надписью.

Объект 8-56.

– Что тебе снилось?

Он наверняка успел заметить страх в ее глазах. Джин учуял бы и ложь, и Тэсс вполне честно ответила:

– Управитель. И женщина, которую…

– …любит мой брат?

Тэсс закусила губу.

– Мы все ее любим. Я о ней часто думаю, ведь это я виновата, что…

– А чего еще ты так боишься?

Варджин пустил самолет на снижение. Он больше не поворачивался, сосредоточенно вглядывался в прячущийся за клочьями серой хмари океан и говорил сквозь зубы:

– Ты не просто спасаешь воспитателей. Не просто хочешь помочь незнакомому старому кораблю. Это еще и твоя личная тайна. Какая?

– Я… – глядя вперед, она сняла плед и стала аккуратно сворачивать, – не знаю. Ничего не знаю. Но ты прав.

Она не обманывала и видела, что он это понял. Тэсс даже попыталась улыбнуться, и Джин ответил ей тем же. А потом Ванк высунул нос из-за облаков и полетел над водой. Впереди замаячил силуэт знакомого острова. Виднелись острые пики скал, а дальше – громады башен Крова.

– Говоришь… все исчезли? – пробормотал Джин.

В башнях светились окна.

* * *

Тэсс подалась вперед и напряженно прищурилась, но это не могло быть обманом зрения. Свет горел почти везде. Ни над водой, ни по берегам, ни близ зданий не клубился туман.

– Странно…

Джин не ответил. Он повернул штурвал, и Ванк послушно полетел над лесом. Среди мрачных деревьев тоже блестели огоньки, но как раз их Тэсс и ждала. Ночные волки искали добычу. Оставалось надеяться, что это единственные звери, прячущиеся в темноте.

– Не приближайся, – обеспокоенно попросила она. – Летим назад!

Джин фыркнул:

– И для этого мы тащились? Я, конечно, с удовольствием полюбовался тем, как ты спишь, но знаешь, оно того не стоило. – Тэсс толкнула его. – Я все выясню.

Он прибавил скорость. Лес остался сбоку. Самолет стал огибать береговую линию. В гаванях – по крайней мере, на сторонах Восхода и Холода, – не оказалось ни одного постороннего корабля. Джин удовлетворенно улыбнулся:

– Сделаем кружок над верхними этажами. Поглядим в окна. Думаю, мы все поймем.

– Но Ванк так шумит мотором…

Варджин выразительно постучал костяшками пальцев по приборной панели:

– Слышишь, приятель? Приглуши звук.

Мотор сменил тон и перешел на мягкое гудение. Тэсс не сомневалось: для жителей комнат, выходящих на лес, звук сольется с воем доги. Только бы никто не высунулся…

– Он и такое может?

– Я многое могу, – отозвался Король Стрижей. – Тебе и не снилось.

– Почему тогда ты не делаешь так всегда?

– Это скучно. Глупые ничтожества должны знать, кто летит.

Джин ухмыльнулся, согласно кивнув, но тут же стал серьезным. Переводя рычаг скорости и нажимая какие-то кнопки, он одновременно отдал команду:

– Медленно. Аккуратно. К огромному флигелю с флюгером в виде дельфина.

Ванк полетел. Сейчас он двигался не быстрее воздушной бумажной игрушки, которую слегка подгоняет ветер. Джин убрал верх кабины, и Тэсс почувствовала на лице капли сильного дождя – волосы намокли почти мгновенно. Но это было последнее, что ее волновало. Ряд окон оказался близко, большинство штор не задернули. Тэсс все видела.

Там, в комнатах, сироты занимались обычными делами: маленькие ле доделывали уроки, читали или играли, взрослые – собравшись компаниями и иногда сдвинув кровати, о чем-то болтали, курили, поедали украденную с ужина еду. Тоже играли, но уже в другие игры. Перешептывались. Целовались. Жизнь в светящихся прямоугольниках проплывала мимо Тэсс, точнее, это они с Джином проплывали мимо этой жизни. Жизнь казалась чужой. Напоминала продолжение увиденного сна и все равно вызывала тоску.

– Я… хотела бы посмотреть на свою комнату, – тихо сказала она и тут же спохватилась: – Но это на другой стороне. Не надо. Полетели обратно, я все поняла, они…

– Поняла? – уточнил Джин. – А я нет. Вы, как я помню, удирали с пустого, заполненного туманом острова, а теперь ты находишь его таким, какой он был, и… ты можешь это объяснить?

– Не могу, – потупилась Тэсс и прибавила тверже: – Но они живы. Это главное.

– Мне казалось, ты любишь докапываться до истины.

– Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то рисковал! – отрезала Тэсс. – На острове может быть кто угодно, Джин, пожалуйста…

– Твоя комната здесь?

Они летели вдоль окон, выходящих на Холодную сторону. Пока Тэсс спорила, они успели повернуть. Джин довольно усмехнулся, предлагая:

– Ненадолго. Раз уж мы здесь.

Тэсс прищурилась и поджала губы. Но, поколебавшись, все же показала:

– Туда.

Их окно было шестнадцатым по счету, оно светилось. Ванк еще сбросил скорость и устремился туда, и Тэсс снова подалась вперед, чтобы приглядеться к происходящему в комнате, но…

– Тэсси?…

Окно открылось само. Оттуда высунулась рыжеволосая девушка. Ее глаза расширились от удивления. А вот у Тэсс возникло желание закричать. Необъяснимое, ведь перед ней была всего лишь Мѝнди. Соседка, имя которой она когда-то ухитрилась забыть.

– Ванк, сможешь повисеть? – спросил Варджин. – Будь паинькой. – После этого он шепнул Тэсс: – Расспроси ее.

Самолет замер, покачиваясь вверх-вниз. Тэсс молчала. Они с Минди смотрели друг на друга во все глаза, и Тэсс подумала, что им пришла в голову одна мысль.

– Ты же… умерла, – сказали они одновременно. И одновременно ответили:

– Ничего подобного!

Минди дрожала. Она уставилась на Варджина, который не снял шлема, зато показал раздвоенный язык.

– Кто с тобой?

– Неважно. – Тэсс сильнее высунулась из кабины. Когда она попыталась коснуться руки Минди, та отдернулась и обернулась, точно ища кого-то.

– Я…

– Пожалуйста, потише! Я не должна здесь быть, я… – Тэсс осеклась: – Неважно! Что здесь у вас произошло? Вы… все живы?

Минди посмотрела на нее с сомнением. Наконец кивнула и тихо уточнила:

– А вы?… Алопогонные сказали нам…

– Алопогонные?

Минди снова кивнула и слегка пожала плечами:

– Их корабли вернули нас сюда. Слава ветрам. Я совсем ничего не помню до момента, как очнулась. И… – Она помедлила, вздохнула, но продолжила: – Некоторые шепчутся, что виноваты вы. Другие – что вас убили.

Минди заговорила тише. Она рассказала, как в ночь появления «того страшного корабля» легла спать, как спокойно проспала несколько часов вахты, не видя снов, а потом очнулась от холода. Когда она открыла глаза, то была на мокром песчаном пляже под открытым небом. Вокруг были остальные подкровные – и дети, и взрослые. Остров был чужой. Никто так и не смог ничего вспомнить, маленькие ле плакали, тогда воспитатели для начала решили проверить, все ли на месте…

– …Недосчитались вас с Таурой. Джера с Ласкезом. Доктора, управителя и той сумасшедшей девочки, как же ее… – Минди наморщила лоб. Тэсс не стала подсказывать, и Минди продолжила. – Ла Шанкý, ну, лавиби, которая преподает мироведение, смогла узнать остров, где мы оказались. По зданиям, что там стояли, и по каким-то скалам особой формы. Это был остров Рэва, заброшенная тюрьма.

Тэсс вдруг вспомнила. На карте управителя остров Рэва не был включен в маршрут. Странник обошел его по крюку. Так, чтобы его даже не заметили. Неужели…

Минди продолжила:

– У нас ничего не было с собой. Только некоторые успели проснуться и одеться, когда что-то случилось, у них нашлись по карманам ножи, спички, еще всякое… думали, пропадем. Кто-то предложил сходить к заброшенным зданиям, и мы пошли. Внутри кое-что нашлось из вещей, и даже старые консервы, галеты, крупа. Мы разожгли костер, надеясь, что нас увидят. Но это оказалось какое-то странное место, там…

– Не было патрулей? – уточнила Тэсс. Минди кивнула:

– Очень долго. И маяк не работал. В общем, нас нашли только шесть дней назад, увидели с самолета. Привезли сюда. Еще даже не назначили нового управителя.

– А… что сказали про старого?

Минди нахмурилась:

– Ло Паолино и ла Довэ в розыске для выяснения обстоятельств. Так же, как и вы. Но они не уверены, что вы живы… ведь они не знают, что случилось. И поэтому злятся. Прилетают сюда, собирают образцы земли, воды, забрали нескольких наших на исследование и… – она запнулась. – А ты точно не… мертвая, Тэсси?

– Не знаю.

Она сама не понимала, почему с языка сорвались эти слова. Минди побледнела, Тэсс хотела добавить, что шутит, уже открыла рот… но бывшая соседка захлопнула окно. Почти мгновенно погас свет. Ванк рванулся вперед.

– Давай, приятель! – прорычал Джин, ведя штурвал вбок и вниз. Самолет сделал петлю и стал набирать скорость, он летел очень неровно. Тэсс, которую вдавило в спинку сидения, снова приняла нормальное положение. Ветер и дождь теперь хлестали ее по лицу.

– Что ты творишь, Джин?!

– Обернись!

Это гаркнул сам Ванк. Тэсс глянула назад. Два маленьких самолета – таких же черных, но красногрудых и краснокрылых – неслись следом.

* * *

Деревья Небесного сада раскачивались от ветра. Перепуганные сестры Зуллура сбежали в свои светлицы. Мутные пятна Яблок мелькали в клочьях облаков, чтобы тут же смазаться и исчезнуть. А дождь усиливался.

Самолетов было четыре: еще два появились из-за темной громады заброшенного завода чужаков. Совершенно одинаковые, эти стремительные птицы не отставали. Преследовали, вспарывая воздух лучами прожекторов. Тэсс чувствовала: самолеты живые, молодые, преданные пилотам. Помимо отличных двигателей и топлива, их подгоняли азарт и желание показать себя. Они слаженно перестраивались, пытаясь выстроить наиболее удобную фигуру, чтобы взять Ванка в кольцо. Но стоило им приблизиться, как тот прибавлял скорость или менял высоту – перестроение оказывалось бесполезным. Ванк отлично маневрировал. Точнее, Ванк с Джином отлично маневрировали. Юноша не поворачивал головы, не выпускал штурвала и не произносил ничего, кроме команд.

Радиоприемник трещал. Тэсс слышала странные скребущие звуки, изредка – перезвон на высокой частоте. Это било по ушам, в конце концов она спросила:

– Может, выключишь?

– Все выключено, – отрезал Джин. – Просто они пытаются пробиться. Чтобы сказать что-нибудь вроде «Сдавайтесь!». К ветрам их!

И он ушел в вираж, оставляя самолет преследователей, попытавшийся поднырнуть, позади. Совсем близко оказались бешеные грязно-белые пасти океана, Тэсс даже показалось, она чувствует соленые брызги. Варджин закончил:

– Если они пробьются на нашу волну, смогут засечь, откуда мы явились. Поэтому я не включаю приемник. Иначе давно дал бы сигнал о помощи!

Вода вспенилась и взорвалась огромным потоком. Тэсс не увидела, что туда упало, но Ванк высоко и раздраженно взвизгнул:

– Они палят!

– Так выпали в них сам!

– Задом и вслепую? В каком месте, как ты думаешь, у меня ракеты? Заметь, сам их туда вставил!

Раздался еще один залп. Ванк рванул вверх, снова оказавшись вровень с преследователями. Пальцы Варджина крепко сжались на штурвале.

– У меня есть винтовка… – сказал он.

– Нет, – возразила Тэсс. – Даже не думай.

– Ты же уже на них нападала.

– И не хочу больше! Я…

Она не успела закончить. Грохот раздался совсем близко.

– ВАНК!

Тэсс не нужно было оборачиваться. Она почувствовала и удар, и запах дыма. Крылья самолета были целы, он продолжал двигаться, но…

– Ванк, ты жив?…

Самолет молчал. «Он сейчас рухнет», – подумала Тэсс. Внизу виднелась вода, преследователи приближались, курс становился неровным. Король Стрижей мелко трясся, в моторе что-то отстукивало. Особенно громко гудел приемник. Тэсс обернулась на Джина. Тот был в прежней закостеневшей позе, его руки дрожали.

– Ванк, – позвал он в третий раз. – Что мне…

Тряхнуло опять. Запах дыма усилился. За стуком мотора Тэсс с трудом услышала хрип:

– Опусти верх. И оба держите свои кишки!

Небо скрылось за непромокаемым потолком. Король Стрижей рванулся вперед.

Он стартанул так резко, что Тэсс вдавило в грудь ремень безопасности. Это была не просто скорость. Это был тот полет, о котором писали лишь в одной истории: о настоящем Короле Стрижей из сказок Матушки Лофур. Единственном существе, способном долететь от крайнего мыса Протéйи до крайнего мыса Веспы за время, пока горит спичка.

Тэсс не могла видеть, догоняют ли алопогонные. Но кое-что она уловила точно: гул приемника стихал.

– Мы отрываемся!

Джин не ответил. Он сидел, прислонившись лбом к штурвалу, сильно сгорбившись и, кажется, зажмурившись, – хотя Тэсс не видела его глаз под очками. Он крепко, до судороги, сжимал пальцы. Руки светились золотым. Как…

«Штурвал этого корабля светился так же в тот день, когда мы отплывали».

Так сказала Ву. Странная девочка, которой не стоило верить. Но Тэсс вспомнила: она ведь и сама читала про такой свет. Особенный свет. И…

– Джин…

Стук поврежденного мотора стал тише. На боку у Варджина – под светлым мехом куртки, постепенно пропитывая его насквозь, – расплывалось кровавое пятно.

– Джин! – крикнула она.

– Ты уверен? – прошептал он, не поднимая головы.

Тэсс для него не существовало. Она даже не решилась его коснуться.

– Попробую, – ответил Ванк. – Я… благодарю.

– Тогда…

– Сбрасывай через десять. Девять. Восемь…

Снова скачок скорости, сразу – отвесное падение. Стремительное падение под прежний счет:

– Три… два…

Зажмурившаяся Тэсс услышала тяжелый лязг под ногами. Щелкнули невидимые крепления. Еще какой-то свистящий звук. Грохот. Всплеск.

– Молодец. Держитесь крепче! Выпустишь – убью!

– Держись так, как только можешь!

Тэсс не сразу поняла, что он обращался к ней. Самолет перестал падать. Пошел в петлю, выполнил ее и… устремился вверх, вновь почти отвесно. Тэсс открыла глаза. Джин сидел прямо, не отпускал штурвал. Пятно у него на боку становилось больше.

– Джин, пожалуйста…

Она не знала, о чем просит, и замолчала. Ей хотелось вцепиться в него, встряхнуть, но она только вжималась в спинку своего кресла. Уши стало закладывать. Она начала считать. Сбилась где-то на восемнадцати и осознала: с жизнью пора прощаться.

– Джин…

Вверх на головокружительной скорости.

Быстрее.

Быстрее.

Еще быстрее, под щелчки мотора. Еще.

– Хватит. Достаточно, думаю.

– Ух…

Стало пронзительно тихо. Пришла в голову дурацкая мысль: если бы у Ванка были лоб и рука, он бы вытер пот. Но он просто изменил скорость и направление: снова полетел плавно. О том, что что-то не так, напоминал только щелкающий мотор.

– Все… расслабься, мы уцелели.

Тэсс открыла глаза. Джин широко улыбался, держась одной рукой за бок. Его окровавленные ладони больше не светились.

* * *

Вокруг были облака. Серо-синие, они лежали волнистыми слоями и мягко перекатывались, гонимые ветром. Здесь он казался слабее. Дождь даже не заливал стекло. Тэсс недоуменно озиралась. Единственное, что она понимала: они высоко. Так высоко, что снова видят ясные лики сестер Зуллура.

– Как ты?

Джин оглядывал ее с ног до головы. Она торопливо ответила:

– Нормально…

– Ты отлично справилась. Даже не визжала.

– А ты?… – Она посмотрела на его бок. – Ты ранен. Как они тебя…

– Позже. – Джин уже нажимал какие-то кнопки. На маленьком экране выстраивались контуры карты. – Так, мы над Диким Гребнем… верхним его краем. Там и сядем, там полно безлюдных островов. Но пока… – он широко ухмыльнулся, – любуйся. Мы, между прочим, в облачном океане. В шаге от владений Зуллура и его горячих девочек.

Тэсс выразительно хмыкнула. Джин прибавил:

– Не все привозят в подобное место своих подружек.

– Я тебе не подружка! – одернула она его. – Скажи еще – самка!

Он только рассмеялся и покачал головой, явно собираясь продолжить тему, но Ванк подал голос:

– Ты хвост распушил, а я вообще-то умираю. Если ты забыл, они задели мой топливный бак!

– Поверь, я ощущаю это на себе, – вяло огрызнулся Джин и запустил окровавленную руку под сидение. – Ладно, давай снижаться.

– А они… – начала Тэсс.

– Ищут наши трупы. Далеко-далеко отсюда. Подержи пока. – Выпрямившись, Варджин поставил ей на колени квадратную сумку. Тэсс увидела бинты и медикаменты. – Так вот, мы сбросили их еще до архипелага, а сейчас мы уже почти его миновали.

– Так быстро…

Тэсс помнила Дикий Гребень – самое большое скопление островов в верхней части Малого мира. По форме и расположению они действительно напоминали гребешок с несколькими зубьями. Джин подмигнул:

– Еще раз напоминаю, мы выигрывали гонки.

– Даже когда мы летим медленно, мы летим быстро, – встрял Ванк. Они уже шли на снижение.

– Кстати… – Джин любовно похлопал самолет по приборной панели, – именно этот рекламный слоган мы подарили моему конструкторскому бюро.

– Вы оба слишком много болтаете для тяжело раненных, – заметила Тэсс.

– Было бы лучше, если бы мы стонали? – уточнил самолет. – Я могу. Знаешь, вообще-то мое бедное пораненное брюшко…

– Приятель, держи себя… в себе, – Джин поморщился. – Побереги силы. Она и так за нас испугалась.

Тэсс хотела сказать, что не так уж она испугалась, тем более за этих двух дурней. Но Джин ведь все равно чуял вранье. Она пожала плечами и, заглянув в сумку, стала искать ранозаживляющие препараты. Следовало найти их заранее.

В двигателе Ванка по-прежнему что-то стучало. Джин, успевший выудить и разгрызть одну капсулу обезболивающего, смотрел вперед. Несколько раз он начинал терять сознание, тогда Тэсс осторожно будила его, касаясь плеча. Оба молчали до самого приземления.

* * *

Казалось, на островке насквозь сырыми были даже скалы. Ни одного шанса развести костер. Впрочем, может, и к лучшему: Тэсс все еще боялась погони. Настолько, что то и дело задирала голову к мрачному небу. Все, что она пока могла делать, – нервно прохаживаться по опушке. И наблюдать за темным силуэтом Джина, возившегося под таким же темным корпусом Ванка.

– Нет, помощь не нужна. Сначала – он, – сказал Джин, когда сразу после приземления Тэсс предложила обработать рану. Она опасалась, что это не кончится ничем хорошим, если починка затянется. Но, к счастью, зря: Варджин справился быстро.

– И как он?

– Лучше не бывает, но надо поспать, – вяло ответил сам Король Стрижей. Вытирая руки о штанины, лавиби усмехнулся:

– Дельная мысль.

Он помог Тэсс влезть в кабину и влез сам, на ходу поясняя:

– Гоночные самолеты. Знаешь, одна из задач конструктора – проработать нутро так, чтобы все чинилось быстро, даже если его заденет удар огненного меча Зуллура или базука алопогонных. Скорость – единственная монета гонщика.

– Пока горит спичка? – улыбнулась Тэсс.

– Быстрее, – серьезно сказал он и опустил верх кабины. – Будет холодно, извини. Выключу все системы. Ему надо по-настоящему отдохнуть.

– Не страшно. Я пока осмотрю твой бок.

Руки занемели, с волос капало, но Тэсс постаралась не обращать на это внимание. Джин начал возиться с рычагами и кнопками. Он открывал потайные панели, нажимал что-то, снова задвигал. Один за другим гасли индикаторы. Последним остался встроенный свет.

– Надо просто обеззаразить и залепить. Утром уже будем дома, постараюсь протянуть до госпиталя.

Тэсс кивнула, осторожно исследуя пальцами кожу под слипшейся от крови шерстью. Она видела: рана глубокая, края у нее рваные, как…

– Джин, что ты сделал? – негромко спросила она, накладывая первый слой мази – обеззараживающей фóлу на красных морских водорослях. Варджин зашипел. – Погоди…

Она слезла с сиденья на пол и подула на рану. Джин хмыкнул и облизнул губы:

– Ты в довольно интересном положении. Лучше сядь обратно.

Тэсс стукнула его по колену и вернулась на место.

– О чем ты только думаешь! – Девушка уже открывала заживляющую мазь – белый кѝрис, замешанный на основе перетертых рогов китрапов. Мазь нужно было втирать глубже, и Джин снова недовольно зашипел. – Я жду, между прочим. Как мы оторвались?

Варджин откинул голову и прикрыл глаза.

– Сбросили мешки с кое-какой ерундой, вроде запасных канистр и моего старого чемодана. И… одну маленькую бомбу, это главное. В море был такой взрыв, что алопогонные уверены: там утонули мы. Поищут и полетят назад.

– Они точно не догадаются, куда мы скрылись? – спохватилась Тэсс. – Ты таскаешь с собой бомбы?

Джин открыл один глаз и покосился на нее.

– Пилот должен быть готов ко всему. А отвесный взлет… – его глаз снова закрылся, – рискованный трюк. С подбитой машиной его не выполнить, да даже с целой непросто. Они вряд ли и подумать могли.

– Но ты смог, – Тэсс опять подняла глаза. – И эта рана… Как они тебя задели?

Джин открыл оба глаза и повернул голову. Он выглядел удивленным. Сначала дернулось левое, проколотое, ухо, потом сразу оба.

– Так ты не поняла? Они меня не задевали. Ладно… накладывай повязку, и я гашу свет.

Он с усилием сел прямо. Тэсс прикрыла рану куском марли с еще одним слоем мази и стала фиксировать бинты. Она не знала, какой вопрос задать следующим. Но ей и не пришлось.

– Это не моя рана, Тэсси. Это рана Ванка. Точнее, ее часть.

– Так не бывает… – негромко произнесла она и обрезала бинт.

– Доброй вахты, дружище, – сказав это и проведя ладонью по погасшей панели, Джин нажал последнюю кнопку. В кабине стало темно. Тэсс больше не видела его глаз.

– Так не бывает, – зачем-то повторила она и услышала смешок:

– Только в сказках и легендах?

– И непроверенных научных исследованиях.

Джин рассмеялся громче.

– Бывает. Тэ Зодчего и тэ вещи неразделимы. Помнишь все эти легенды о ходячих замках? В скольких из них старые правители, умирая, срастались со стенами башен, отдавая им всего себя? Зодчие на многое способны, Тэсс. Не все из них говорят об этом… но способны. А уж взять часть боли своей вещи и дать часть сил – это ерунда. Если бы я этого не сделал, Ванк бы не долетел. И точно не спас бы тебя.

– Тебе приходилось раньше…

– Нет, – ровно отозвался он. – Но я рад, что убедился: я могу. Мы оба можем. И… пожалуй, я благодарю за это тебя.

Она вздрогнула. Озноб стал сильнее, она упрямо замотала головой, хотя Джин этого и не видел.

– Если бы не я, вы бы просто сдались. Сказали, что потерялись в бурю или…

– Да прекрати, – оборвал Джин. – Не все алопогонные умны, но кретинов туда не берут. Им хватило бы взгляда, чтобы понять, что на таких, как Ванк, не теряются. Так что… – его рука коснулась плеча Тэсс, – не ищи очередной повод быть виноватой. Ты тут ни при чем.

Тэсс улыбнулась. Прислушалась – Джин дышал ровно, без хрипов. На всякий случай она спросила:

– Больно?

– Заживет. Главное… – голос немного изменился, стал мягче, – Ванк цел. Он самодовольный дурень. Но я его очень люблю.

Он убрал руку и отстранился. Тэсс поймала себя на нелепой мысли: она ждала… не совсем этого. В темноте Джин вел себя так, будто это не он во время перевязки бросил очередную двусмысленную фразу, заставившую Тэсс залиться краской и с трудом побороть желание хорошенько ему врезать. И она никак не могла понять, радоваться или нет.

– Как ты вообще построил такой… странный самолет? – спросила она, скорее чтобы отвлечься от всякой чуши. – Ло Лирисс говорил, ты работаешь на военных. Гоночные…

– Мое КБ недавно присоединила Длань, – ответил Джин. – Конечно, мы не отказались, ведь это здорово, когда Син-Ан выделяет тебя. Конструкторов больше, чем мест на госслужбе. Но… изначально я сюда не хотел. Сперва все было иначе. Могу рассказать в виде сказки на ночь. Хочешь?

– Что-то мне подсказывает, что в твоей сказке могут встретиться похабные шутки.

– Мало ты меня знаешь.

Тэсс покачала головой и собралась отодвинуться. В этот миг пальцы Варджина коснулись ее руки.

– Совсем озябла. Жаль, я мало чем могу тебе помочь.

Его ладонь не была ледяной, как у чистокровных ки, но и не была горячей – лишь еле-еле теплой. Джин завозился в темноте, в конце концов Тэсс почувствовала, как ее во что-то закутывают. Приятная тяжесть легла на плечи.

– Вожу с собой пару покрывал. Иногда приходится ночевать непонятно как. Тебе поможет, я думаю. Лучше?

– Благодарю, – негромко откликнулась она.

Тэсс не отказалась бы от чего-нибудь горячего, вроде трэма или молока, но об этом не приходилось и мечтать. Когда Джин отстранился снова, она спросила:

– А ты?

– У меня редко бывает такая проблема. Я хорошо переношу холод. Но… – он хмыкнул, – все равно ты можешь ко мне прислониться. Я мягкий и пушистый.

В конце концов, в этом не было ничего такого. Тэсс наклонила голову к плечу лавиби, и он приобнял ее, не пытаясь, впрочем, привлечь ближе. Наверное, они выглядели забавно и довольно странно – насквозь промокшие, оба с окровавленными и грязными руками. Да… Определенно, хорошо, что они не разожгли костер. В таком виде не стоило вообще никому попадаться на глаза.

– Так вот. Ванк, – начал Джин. – Наверное, лучше начать с того, что я был крайне бестолковым барсучонком. Не то что ты, ведь, насколько я понял, Марча ты сделала в двенадцать… я в этом возрасте еще только читал книжки и срисовывал чертежи. Но самолеты мне нравились, и я уломал отца отдать меня в Инженерный корпус. Я провел там несколько славных юнтанов. Ну а потом началась практика. Я… знаешь, по успеваемости болтался в крепком, но бесперспективном середняке. Так что по распределению попал в вонючую дыру. Эта вонючая дыра… – Тэсс услышала, как он торжествующе щелкнул пальцами, – теперь мой родной дом. Да, мы служим Длани, у меня с ней свои счеты, но я был одним из тех, благодаря кому она вообще нас взяла. И…

– Не лопни от скромности, – предупредила Тэсс. Джин ущипнул ее за плечо.

– Не мешай предаваться воспоминаниям. Так вот… когда я пришел, это была действительно вонючая дыра на краю города. Абсолютно все оказалось неустроенно, потому что хозяин открыл дело полностью на свои деньги, продав даже свое жилье. Он мог просить займ в Едином Банке, но не стал. Он и пара его друзей здорово рисковали, но… одна вещь спасала. Он был Зодчим и гениальным конструктором. Те, с кем он начинал дело, ему не уступали. И он ухитрялся набирать способных инженеров. У него было особое чутье – даже удивительно, что мой начальник был киримо. В общем, когда они меня взяли, дела шли неплохо. В «Облачную пустошь» обращались начинающие гонщики без средств и покровителей, нуждающиеся в самолете. Мы строили задешево, но выкладывались на полную. Когда пара клиентов взяла на гонках призы, народ повалил валом. И я почти сразу понял, как мне повезло. Молодым конструкторам редко доверяют что-то серьезное. Таскаешь чертежи – и то порадуйся, что не чашки. Многие, с кем я учился, так и попали. А вот у нас таскать было нечего и некогда. Близились гонки. Заказов оказалось много, в предыдущий сезон призы взяли сразу три наших модели. В общем, меня сразу распределили к двум конструкторам. Клиент хотел покрасоваться на Гонке Расцветания, перед своей… иначе и не скажешь, самкой, настоящей вздорной девицей. Самолет ему был нужен «красивый и быстрый» – вот и все требования. Мы начали. Двух моих наставников постоянно дергали, так что практически всё, начиная с чертежа, я делал сам. Они только помогали мне и искали в расчетах критические ошибки. Кстати, пару раз находили. Потом чертеж увидел ло Хозяин – его, кстати, все так и звали. Ему чем-то понравилась моя идея, он заинтересовался ею и тоже стал подходить, давать подсказки. Помог с подбором деталей. С поправками. С новыми расчетами. Как ни странно, он мало меня пинал, хотя характер у него был отвратительный. В основном, он наблюдал. Присматривался. Я тогда не понимал почему.

– Ты от него перенял такие манеры? Твой отец обаятельный и вежливый…

– Кажется, на чьем-то плече сейчас будет синяк!

Тэсс хотела пихнуть его, но вспомнила о ране и передумала.

– Я все сделал. В конце концов остались цвета, эмблемы… тогда-то мне и пришлось пару раз понянчиться кое с кем из младших детей отца. Их сейчас всех уже нет, у нас многие не доживают и до четырнадцати… ну не будем об этом. В общем, я читал им сказки. В том числе о Стрижином Короле. Я насмотрелся на него и покрасил свой первый самолет в его цвета. В день, когда нанес последние мазки… – Тэсс, уже немного привыкшая к темноте, увидела, что он погладил штурвал, – Ванкрам со мной заговорил. Я чуть не спятил. А Хозяин не удивился. Сказал: он «чуял». Забавный все-таки был тип. Так порадовался, что заполучил Зодчего, что даже…

Джин осекся и замолчал. Тэсс почувствовала: его настроение изменилось.

– Я предал Ванка, Тэсс. Я делал его не для себя. Мне пришлось его отдать, ло Хозяин даже не повысил цену за то, что вещь живая, назвав это «подарком от компании». Напыщенный дурень, заказчик, был в восторге, раструбил о нас всем своим дружкам. А мне было погано. Очень погано… Ты еще поймешь, как это тяжело – «отвязывать» вещь. Я прикипел к Ванку. Сам его испытывал. Всех инженеров Корпуса учат летать, а меня кое-кто из приятелей отца научил этому еще раньше.

– А ты не мог… – начала Тэсс. Джин почти сразу понял, что она хотела спросить:

– Я никогда не брал денег у отца. И я не рассказал ему про то, чего мне стоила эта работа. Хотя он так гордился, что у него, оказывается, родился Зодчий…

Ему явно было неприятно останавливаться на этом. Тэсс поспешила его отвлечь:

– Как ты его вернул? Только не говори, что угнал!

Джин недовольно помотал головой:

– Какого ты вообще обо мне мнения? Я работал целый юнтан. Пришлось бы больше, но отец все-таки пронюхал и настоял на том, чтобы я принял его помощь. Кстати, с тех пор мы и ладить стали лучше… в общем, в конце концов мы договорились с тем типом: небольшая сумма и «скидка на почти такую же модель, но не с таким отвратительным характером». Ванк же все время издевался над его самкой. Да и владельцу доставалось. Я забрал моего Стрижа и спроектировал для этого человека новый самолет. С тех пор я еще много их построил… но с Ванком мы не расстаемся. Я гоняю его везде, куда мне надо, и…

– С Джером ты летал на нем?

– На нем.

– Куда?

– Я же тебе сказал, мой брат…

– Пожалуйста, – Тэсс поймала его руку и неосознанно крепко сжала, – скажи мне хотя бы, что вы не штурмовали тюрьму, где сидит ла доктор.

– Мы не знаем, где она, – напомнил Джин. В его голосе послышалось замешательство. – Конечно, вариантов немного, политических преступников держат либо в Аджавелле, либо в Первосветлейшей… но это не выяснить без отца. И лучше закончить сказку на какой-нибудь другой ноте, – он негромко усмехнулся, – давай я включу систему, и ты послушаешь, как Ванк сопит во сне?

– Оставь его в покое. Тебе тоже надо отдохнуть.

– Ладно, давай спать.

Он приобнял ее чуть крепче. Тэсс вдруг пришел в голову еще один вопрос. Совсем о другом.

– Твой ло Хозяин… жив сейчас? Я бы хотела когда-нибудь…

Джин опять тяжело вздохнул.

– Умер еще до того, как Длань взяла нас под покровительство. Уже пророс. Знаешь, прямо на нашем летном поле. Там все залито покрытием… но мы специально своротили кусок с краю, вот там он и лежит. Поверх трава, сорняки, прочая дрянь. Но он так попросил. Сказал, что хочет слышать двигатели. Всегда. Когда Инспекция Длани изучала наши условия, перед тем как присоединить… ну, выясняли, что требует починки и реконструкции, на что дать денег… они хотели перезалить площадку, думали, что это производственное повреждение. Мы не дали. По технике безопасности, могила расположена не на летных трасах, она не мешает. Они не поняли. Где им… Но разрешили. Я… знаешь, мне важно, чтобы все было так, как он хотел. Он многому меня научил. Ты спишь?

– Нет. Я… хочу узнать кое-что еще, – ответила Тэсс.

– Давай.

Она немного помедлила, подбирая слова. Но толком так ничего и не придумала. Этот вопрос мучал ее слишком давно, чуть ли не с первого дня появления в Вайлент о'Анатри.

– Сколько у тебя братьев и сестер? И сколько их…

– Умерло? Почти весь чистокровный выводок, две сестры из моего, двое из трех детей выводка от полукровки шпринг. Мы вырождающаяся раса, Тэсси. Нам нужна свежая кровь.

– Звучит как-то…

Джин прислонился подбородком к ее макушке.

– Знаешь, вообще удивительно, что мы без проблем просуществовали так долго. Жить под землей… дико для двуногих тварей, тебе не кажется? Мне всегда было там тяжело, говорят, в детстве я плакал, если утром меня не выносили на свет Зуллура хотя бы на четверть вахты. В нас сидит много болезней, с которыми борется только свет. Я, видимо, ощущал это, даже когда еще ползал по стенам, вместо того чтоб ходить. Большинство моих братьев и сестер – нет. Выжило трое, кроме меня и Джера. Все живут на островах Малого мира, им не подходит местный климат. Одна из моих сестер слепая, вторая плохо ходит, а мой брат… он пускает слюни и гадит под себя, но ты бы видела, какие он строит замки из песка и раковин. Отец надеется, что хоть кто-то поправится, но ты же понимаешь…

– Понимаю.

Тэсс не была уверена, что Джин хочет, чтобы его жалели, поэтому больше ничего не сказала. Кажется, он был ей благодарен и заговорил бодрее:

– Кто знает, может, и меня ждет скорая смерть. Норы – мой дом, я много там пробыл. Поэтому пока лучше наслаждаться жизнью, что я и делаю… – он наклонился к ее уху, – например, обнимая в потемках красоток.

– Да сколько ты уже…

– Доброй вахты. Надеюсь, ты не замерзнешь.

Он отстранился. Как бы ни хотелось его стукнуть, Тэсс решила этого не делать. Тем более, она действительно согрелась и с зажмуренными глазами чувствовала себя почти как дома. В любом из двух домов, родном и чужом. Так или иначе, в постели и с одеялом.

– Доброй вахты, Джин.

Ей казалось, мысли не оставят ее просто так. Но они отступили почти мгновенно, как море во время отлива. Во сне не было ничего, кроме тихого стука дождя.

* * *

Возвращение в Такатан прошло гладко. Даже слишком. Но Тэсс подумала, что должно же им хоть в чем-то повезти. Поэтому она спокойно попрощалась с Джином возле Вайлент о'Анатри, влезла в окно и успела привести себя в порядок до завтрака.

Джер был в неплохом настроении. Когда ло Лирисс покинул их, они выбрались в гавань и сели на прибрежные камни. После недолгой ругани по пустякам Джер сказал:

– Мы летали к Ласкезу. В Аджавелл. Нам было о чем поболтать, но я уверен, он бы передал привет, если бы не забыл.

– Очень мило, – усмехнулась Тэсс. – Ты как всегда невероятно заботлив.

Она думала о Джине и его ране. Может быть, поэтому ее не разозлило то, что Джер не взял ее с собой. Выслушав краткий пересказ разговора с братом, она тяжело вздохнула:

– Еще раз напоминаю. В корпусе учится не Ева. И лучше тебе не создавать отцу проблем и не бросаться на людей.

– Я разберусь.

Джер снова перевел тему слишком покладисто. Тэсс это не понравилось, но идти по замкнутому кругу не хотелось. Она просто пообещала себе приглядывать за Джером получше. Тем временем он спросил:

– А куда летали вы? От тебя пахнет дымом, и грязью, и кровью, и…

– Я мылась.

– Да плевать.

Ей пришлось рассказать. Джер тоже принял новости достаточно спокойно, подведя вполне ожидаемый итог:

– Хорошо, что ты хоть в этот раз не угробила никого. Тем более моего брата. И хорошо, что ничего не успела разболтать. Значит, одной проблемой меньше, они все живы. И…

На площадке лестничного спуска показался охранный лавиби. Он окликнул Джера. Тот махнул в ответ, поднялся и направился к норам. Тэсс осталась сидеть. Она надеялась дождаться Джина, тот обещал вернуться сразу после госпиталя. Тэсс стала смотреть на воду – спокойную и ясно-голубую, заливаемую светом Зуллура. Она подумала, что Джин прав: без этого сияния что-то в телах двуногих явно будет работать скверно. Рано или поздно это даст о себе знать.

Она решила выгулять Марча. Лезть в окно не хотелось, Тэсс поднялась по лестнице, чтобы пройти через коридор. Но не успела она преодолеть и половину пути, как сзади раздался громкий топот.

– Джин?…

Но Варджин ходил бесшумно. И он точно не стал бы хватать ее за шиворот, впиваться когтями, резко разворачивать к себе. Вопль отозвался болью в ушах:

– Как он узнал, самка?!

Джер встряхнул ее. Она вырвалась и отступила, машинально сжав кулаки. Тэсс приняла боевую стойку, отчего юноша усмехнулся. Бросился. Она увернулась, но новый удар пропустила. Упав, почувствовала, что разбила губу. Тэсс резко вскинула взгляд.

– Попробуй меня схватить, руки оторву, – прошипела она. – Что случилось?!

Как ни странно, ее тихий, но твердый голос заставил Джера остановиться. Просто замереть над ней, даже не наклоняясь. Он был страшен, с этими оскаленными зубами и сверкающими глазами, с дергающимся носом. Но куда страшнее было другое.

– У отца удар. Он… – Джер дернулся, сжал и разжал кулаки. – Ему звонили. Охранный слышал в начале разговора: «Что ты сделал с Отшельником?» После этого…

Он вдруг сбавил тон. Зажмурился. Махнул рукой и отвернулся.

– Пошли.

Тэсс встала. Ее качнуло, она схватилась за стену. Джер не оборачивался; Тэсс собралась с силами и поспешила за ним: в извилистом коридоре она могла и потеряться. Но идти рядом она так и не решилась.

…Товур Лирисс лежал неподвижно, с запрокинутой головой и зажмуренными глазами. Его широкая грудь едва вздымалась, густая шерсть стала какой-то тусклой. Скорее всего, просто показалось – из-за света. Но… так или иначе, Тэсс сейчас очень хорошо видела, что лавиби, каким бы могучим и огромным ни был, уже не так молод.

Вокруг суетилось сразу много людей – медиков, слуг, охранных. Джер обменялся с ними парой слов и кивнул. Отдал одному охранному короткий приказ, тот торопливо вышел прочь. Джер вернулся к Тэсс. Она готовилась к любому ругательству, любой атаке, но он ничего не сделал.

– Кому вы попались, самка? Кто вас видел?

– Не знаю… – прошептала она. – Я не рассмотрела их лиц. Мы…

– Я думал, ты хоть что-то поняла, – процедил сквозь зубы Джер. Его кулаки сжались и разжались. – И хоть в этот раз никому не нагадила…

– Джер, я…

– Заткнись.

Все повторилось. Все. Теперь Тэсс умела драться, но, как оказалось, этого недостаточно. Джер сделал шаг, даже не замахиваясь, она шарахнулась и вскрикнула. Прижалась к стене.

– Как ты воняешь ужасом…

На них все смотрели. Но никто не вмешивался. Более того, Тэсс что-то очень сильно не понравилось в настороженных глазах барсуков. Что-то подсказывало: лучше не рассчитывать на их защиту. И тем более ее не просить.

– Куда ты вечно лезешь… – Глаза Джера сверкнули. – Остался только мой брат. Так вот… если хоть раз ты…

– Отойди от нее, – раздался знакомый голос. Тэсс так ждала его… Но теперь не почувствовала ни радости, ни облегчения и, когда Джер развернулся к брату, просто сползла по стене на пол. Джин сделал к Джеру шаг. Тот и его схватил за ворот.

– Зачем ты ее послушал? У тебя есть мозги? Из-за этой гадины у нас, сколько я ее знаю, были одни…

– Закрой пасть.

Джин говорил ровно, не пытаясь освободиться, но его узкие рептилоидные зрачки, кажется, стали еще уже. Нервно метался из стороны в сторону хвост, под верхней челюстью поблескивали ощеренные зубы. Джер вдруг отступил. Дернул носом. И очень неприятно прищурился:

– А вот чем смердишь ты… забавно, думал, показалось. Решил, что от нее у тебя получится что-то путное? Да все, что она родит, надо топить в ведре, до того, как…

Когда Тэсс открыла глаза, братья уже сцепились. И она не могла описать звук, вспоровший ей слух. Рычание? Шипение? Нет… Голос. Голос зверя из самого нутра, из древних юнтанов, когда даже не знали слова «Син-Ан». Голос зверя… он прокатился по всему помещению, и Тэсс увидела: зубы Джина сомкнулись у Джера на плече.

– Не надо! – закричала она. Но ее вряд ли услышали.

Больше Джин ничего не делал. Он стоял, позволяя брату раз за разом яростно бить себя в живот и в грудь. На пол капало больше и больше крови. Его когтистые руки, крепко сжатые в кулаки, опустились.

Охранные ринулись вперед одновременно с Тэсс и оттащили Джера. Сама она вцепилась в Джина, почти повиснув на нем, ощущая сотрясающую его крупную дрожь. Глаза подернуло мутной поволокой. Он не вытирал окровавленную пасть. Из нее продолжало капать.

– Джин…

Тэсс не могла отвести глаз и отступить. Хотя существо рядом почти не напоминало человека.

– Джин! – снова сдавленно позвала она.

Он поймал Тэсс за руку. Крепко сжал ее пальцы, переплетая их со своими. Ладонь была горячей, почти как у киримо, но… звуки из глотки по-прежнему напоминали сдавленное шипящее рычание. Безошибочный знак готовности – сожрать, растерзать или просто свернуть шею. Преодолевая ужас и силясь не обращать внимания на дрожащие колени, Тэсс выдавила:

– Я благодарю.

Она сжала его пальцы в ответ и жалко улыбнулась. Джин наконец перестал рычать и переводил прояснившийся взгляд с брата на отца. Челюсти разомкнулись. Сказанное услышала только Тэсс.

– Прости.

– Вашу рану… надо обработать, лоу Джергиур! Сюда! – сказал охранный, пока двое других держали Джера под руки.

От толпы вокруг товура Лирисса отделился медик-киримо, он начал приближаться с явной опаской, что нападут и на него тоже. Но Джер не сопротивлялся. На охранных он висел, опустив голову. Тэсс решила, что он теряет сознание от боли, но ошиблась. Джер резко обернулся к двери.

– Ты связист?…

Вопрос он адресовал молодому лавиби – судя по острым ушам и вибриссам, полукровке шпринг. Тот только что нерешительно вошел в сопровождении охранного и переминался с ноги на ногу, в ужасе глядя на окровавленный пол, толпу медиков, престолонаследника, тяжело смотрящего исподлобья.

– Ты… связист? Ты его соединял? – повторил Джер и ровно добавил: – Не трясись. Я понимаю, что виноват не ты. Отвечай.

– Да… я, – с запинкой выдавил тот.

Джер кивнул и задал новый вопрос:

– Кто звонил?

Связист проглотил комок в горле. Помедлил. И наконец произнес:

– Его бывший сослуживец, старый друг. Грэгор Жераль.

12. Верное слово, неверный нюх

– Если честно, я почти не верил. Хотя, нет… Вообще-то я так и знал!

Сопровождающий офицер Краусс бережно пожимал Еве руку. Она улыбалась. Последний подтверждающий экзамен был сдан, и ее официально зачислили на четвертый курс Младшего корпуса. Она получила неплохой балл, угроза отчисления окончательно исчезла.

Еве было чем гордиться. Но еще больше она радовалась тому, что Краусс был в восторге: как бы он ни старался это скрыть, его породистое лицо сияло. Переживал ли он за свое положение поручившегося или же за саму Еву, оставалось вопросом, но это было не так важно. Главное – она не подвела его. Себя. Хаву…

– Сегодня вечером наша маленькая компания снова соберется. Мой старый приятель – он, кстати, будет учить вас дешифровке – прибыл из Первосветлейшей и привез мне изумительный ореховый сироп для черножара. – Краусс сунул руки в карманы и подмигнул. – Ну и… чего скрывать, я приготовил особенно страшную байку, которую у меня давно выпрашивали. Придешь?

Ева кивнула, до того как успела обдумать сказанное им. Она не пропускала «курсантские посиделки» и уже успела к ним привыкнуть, хотя поначалу – когда только задумала это, только явилась в красные стены, – придумала себе несколько предельно простых и важных правил.

Не искать друзей.

Не открывать ничего о себе, ни капельки своего сердца.

Ни в коем случае не привязываться к тварям в красивой форме.

Это – средство помочь Хаве. Всё – жертва во имя ее спасения, искупление вины, и вообще-то Ева в логове чудовищ, и…

– Благодарю, – тихо произнесла она. – Вы такие… вы все такие…

Она начала заикаться и торопливо уставилась на начищенные форменные сапожки. Глупость. Чуть было не сказала…

– Что с тобой, ле?

– Просто вы не… – она вздохнула, – …как я представляла. Вы… – Она вздохнула. – Да неважно, извините, ло Краусс.

«Вы все такие хорошие», – это она хотела произнести. Хорошие люди, а не такие, какими раньше она видела алопогонных. Добрые. Обычные. Живые.

Кошка Нэсса, имеющая среди предков самых настоящих леопардов, – бархатно-золотая, с лоснящимися густой чернотой пятнами по всему лицу и телу – помогала ей с тренировками. За четыре занятия она научила ее сносно стрелять. И почему-то не задирала нос, если, конечно, рядом не было кого-нибудь взрослого, перед кем Нэсси нравилось выделяться.

Или ла Тѝнквэ – красивая женщина с витыми локонами, похожими на свечки. Та самая, с кем Краусс в первый день говорил о Евиной судьбе. Она преподавала литературу, и, едва встретившись на уроке, они с Евой почувствовали друг к другу непреодолимую симпатию. Они обсуждали мифы чуть ли не весь отведенный час, женщина знала всё на свете, но… Тинквэ, все руки и шею которой покрывали шрамы, была из Алой Сотни. Именно поэтому в первый день ее голос стал решающим.

Или сам Краусс… Он делал то, что делали далеко не все Вышестоящие, – старался стать курсантам, заброшенным сюда с разных концов мира, не просто наставником, но и родителем. Не только по кодексу. Не только на словах.

Краусс похлопал ее по плечу – неуклюже, сильно. Беседуя, они незаметно поднялись на одну из башенных стен, так что от хлопка Ева едва не перелетела через резной край. А высота была очень даже приличная.

– Понимаю. – Ло Краусс вряд ли заметил, как подопечная пошатнулась и торопливо вцепилась в выступающие камни. – Ты просто перетрусила, вот и все.

– Я не перетрусила! – возмутилась Ева.

Краусс хмыкнул и облокотился о край стены, вставая поудобнее.

– И вот… ты – часть нас, Хава. Тебе уже не отделаться от этого просто так. Теперь – точно.

Она натянуто улыбнулась. Слова будто обязывали… впрочем, так и есть. Обязывали. Она, сбежавшая из клетки дикарка, попала к охотникам. И они приняли ее как одну из своих.

– Так что… – продолжил тем временем Краусс, – не стесняйся обращаться за помощью. Ко мне, к сокурсникам, к наставникам и Вышестоящим. Они будут рады. Я смотрю, ты неплохо со всеми ладишь.

Ева кивнула. Удивительно, но то, чего она опасалось сначала, не произошло. Соседки по комнате, другие девочки, да и мальчишки, с которыми подразделение вскоре должны были смешать, – все отнеслись к Еве если не приветливо, то дружелюбно. Никто не ходил по пятам и не выяснял, откуда она явилась. Никто не напоминал, что, в отличие от нее, они провели здесь несколько юнтанов. Не унижал, если что-то не давалось. Она не обзавелась друзьями, но не нажила и врагов. Ее это устраивало.

– Флаг все еще приспущен, – тихо сказала она и повела рукой вперед.

Отсюда была видна башня товуриата, намного ниже по высоте, чем эта, и расположенная в другой части города – в Среднем Такатане. Там четыре градоправителя – два гражданских и два военных – собирались обсуждать дела, Ева уже это знала. Флаг – ярко-синий, с кораблем и соцветием таби, служащими символами Такатана, – понуро болтался в нижней части штока уже несколько дней кряду. Его ненадолго подняли вчера, а теперь снова опустили.

– Один из товуров болен. – Сопровождающий офицер вздохнул и потер лоб. – Вчера его бедняге сыну исполнилось шестнадцать, но даже не было пирушки, как они обычно устраивают на дни рождения отпрысков. Ничего не скажешь, веселый, наверное, был праздник.

– Он старый? Этот товур?

Краусс еще больше помрачнел и покачал головой. Его сощуренные голубые глаза не отрывались от вяло полощущейся на ветру синей тряпки.

– Помоложе меня. Служил под моим началом. Когда я… – он слабо улыбнулся, – впрочем, про это ты услышишь вечерком, подожди. Так или иначе, – он встряхнул головой, – надеюсь, старина Лир поправится. У барсуков – если им удается не подохнуть в детстве, – прекрасное здоровье. У него никогда не было особых проблем, разве что… характер у него чувствительный. Этот товур, можно сказать, романтик. Не то что я.

Он безрадостно рассмеялся. Ева подумала, что Краусс, так рьяно и беспричинно ее защищающий, явно себя недооценивает.

– Заболтался. Полно дел, скоро мне предстоит небольшая… командировка, нечего хлопать ушами. Хм. Сегодня приемные экзамены у малышей, правильно помню, что у вашей ступени нет занятий?

– Ага, – кивнула она. – Пойду в библиотеку. Почитаю.

Он без особого удивления фыркнул, взъерошил ей волосы и напутствовал:

– Не порти глаза. Очкастые алопогонные не в почете. Лучше подыши воздухом. Побегай.

Ева пообещала не засиживаться. Краусс удалился со словами:

– Ореховый сироп, Хава. И страшная история. Не забудь.

* * *

Пожив в Акра Монтара совсем недолго, Ева успела понять: многие ее представления об алопогонных были не совсем правильны. Некоторые – неправильны вовсе. Чему удивляться? Они строились на солдатах Длани, живших в родном городке. Тех, которые спихивали тебя с дороги, если ты замешкался, проносились на годилатáре или крылатой лошади среди ночи, будя округу. Шли следом несколько улиц подряд и прожигали взглядом твою спину или же бесшумно выныривали из тени и хватали за плечо, просто чтобы узнать, который час, а потом посмеяться над твоей реакцией. Эти солдаты прятались в Стенных районах и наслаждались там жизнью. Они любили сжигать. Неважно, что: запрещенные книги или дома непокорных.

В корпусе Ева узнала, что в Пятый регион – «к дикарям» – обычно отправлялись выпускники с определенным набором характеристик в син-документах. Не самый примечательный ум (измеренный в процентах по успеваемости) часто был одной из них. Среди других показателей были сила, жесткость, принципиальность. Все необходимое, чтобы «поддерживать порядок в нестабильных точках». Ева не совсем понимала, что значит «нестабильная точка». Замершая в страхе Веспа, верящая, что поезда – это Звери, а на летучих кораблях живут Небесные Люди, казалось, была как раз стабильной.

Так или иначе, переступая границы Башен, Ева не могла представить, что помимо винтовок и формы, боевых тренировок и команд, ее будут ждать здесь обязательные занятия по искусству, литература и история, курсантский театр-студия, газета и несколько творческих кружков. И огромнейшая общедоступная библиотека, покорившая ее сердце.

Именно тут – в глубоком гнезде ярко-алого кресла, под мягким светом желтых ламп, – она проводила много свободного времени. Компанию ей составляли сотни ранее не прочитанных книг. Целый мир, в котором корабли и самолеты, гонщики и охотники за древностями, смелые воины и правители готовы были взахлеб с ней болтать. Рассказывать про все, что происходило в такой большой и странной Син-Ан. Поначалу Ева плохо спала из-за всего этого, слишком уж много информации вливалось в ее и без того пухнущую голову… но теперь она уже привыкла.

Девочка читала новенький роман популярного писателя Хо' Аллисса – «На море сегодня светло». О человеке, в течение многих юнтанов погруженном в сон и видевшем странные сны, в которых он был кем-то другим. В начале романа герой проснулся и пытался вспомнить, кем же был наяву. Искал старых друзей. Сны о нем – более сильном, смелом, но вроде бы ненастоящем, – вплетались в текст. А еще в книге описывалась тайна какой-то девушки, которую человек все пытался найти.

Ева полюбила творчество этого писателя с первой прочитанной книги его авторства – романа «Идущие домой», где сюжет был загадочным и запутанным и прочно въелся в память. Но и это произведение тоже оказалось неплохим. Ева перебралась за первую треть, когда в абсолютно тихой и пустой библиотеке раздался зычный голос:

– Курсант Н-344-8689!

Ева вздрогнула и высунулась из кресла, свесила ноги и быстро сунула их в расстегнутые сапоги. Это был ее номер, с огромным трудом, но все же она его запомнила.

– Здесь! – так же громко крикнула девочка. Пока она обувалась, чеканные шаги приближались.

Подняв взгляд, Ева увидела молодого солдата Младшей стражи. Одного из тех, кто выполнял обязанности то часовых, то комендантов, то конвойных во время прогулок. В этот час – судя по слегка утепленному мундиру – стоящий перед ней был часовым у главного входа. Тогда что он тут забыл?

– Вас желают видеть.

– Кто?

– Некто из города.

– А разве нам не запрещено…

– У него знак правонаследия Син. Представляет кого-то из четырех товуров и хочет с вами говорить. Вы обязаны явиться.

Ева кивнула. Она знала: все курсанты, равно как и Младшая стража, равно как и Сопровождающие офицеры, – обязаны подчиняться любым приказам и отвечать на любые вопросы товуров, членов их семей и уполномоченных ими лиц. Освободить от обязанности мог то-син – кто-нибудь вроде ла Тинквэ. Но Ева вовсе не была уверена, что готова привлекать к себе такое ее внимание. В конце концов, скорее всего, вызов был ошибкой. Ее с кем-то перепутали. Просто обознались.

– Что ж, идемте.

Она туго затянула последний кожаный ремешок на сапоге и поднялась. Страж остановился один раз – подождать, пока Ева поставит книгу на стеллаж. У нее предательски дрожали руки. И эту дрожь она тщетно пыталась унять все то время, что пересекала двор.

Перед воротами – на другом конце моста – стояла синяя машина. Ева в последний раз обернулась и, увидев кивок конвойного, пошла вперед. Она старалась идти спокойно, прямо держа спину, не опуская головы. Автомобиль не выглядел опасным. Потрепанный, небольшой, с поворачивающимися туда-сюда фарами – видимо, живой, от скуки он наблюдал за полетом такар над водой. Ева остановилась рядом. Машина уставилась прямо на нее.

– Это Хлоя. И ей очень жарко.

С переднего сидения поднялся и вышел навстречу юноша-киримо – долговязый, с длинноватыми светлыми патлами. Он слабо кивнул в знак приветствия и улыбнулся.

– Всегда было интересно, не жарко таким, как вы, в вашей форме? Или у вас ледяная кровь?

Ева потупилась. Она открыла рот, чтобы подыскать достойный ответ, но из салона машины раздался довольно резкий оклик:

– Хватит болтать. Пусть она сядет.

– Вопрос остается в силе, – водитель подмигнул и вежливо открыл перед Евой заднюю дверь. – Не бойтесь, ла, мы не поедем далеко.

– Знаю, – кивнула Ева. – Благодарю.

Она вздохнула и опустилась на сидение. На несколько мгновений девочка зажмурилась, а потом открыла глаза. Она лишь чудом не вскрикнула, узнав того, кто сидел перед ней и скрывал лицо капюшоном. Точнее, прежде всего, она узнала сверкающие светло-карие глаза и полоски шерсти, тянущиеся ко лбу. Еще… она, несомненно, узнала странное, звериное подергивание ноздрей.

– Здравствуй, Ева.

Машина тронулась.

* * *

Они действительно отъехали недалеко. Преодолели маленький участок набережной за мостом и свернули в ближайший переулок. Там машина остановилась.

– Выйди, – прозвучал короткий приказ.

Водитель, бросив через плечо тревожный взгляд, открыл дверцу и начал подниматься на ноги. Ева огромным усилием подавила желание вцепиться в край его незаправленной зеленой рубашки и удержать. Тощий сутуловатый человек представлялся ей сейчас последним, кто мог защитить ее от незнакомца с дикими горящими глазами, страшным рычащим голосом и знаком Син' из красного металла на шее. Казалось, он хочет сожрать ее живьем. С костями. Немедленно.

– Помни, приятель, я не занимаюсь ничем противозаконным. И моя Хлоя…

– Тоже, – мягко и сипловато пропел динамик машины. Ева окончательно убедилась: вещь живая.

– Иди-иди… – процедил сквозь зубы незнакомец. Водитель вышел.

Стало так тихо, что Ева услышала собственное дыхание и более шумное дыхание незнакомца. Но он хотя бы уже перестал лихорадочно принюхиваться. Теперь, повернув голову, он смотрел в упор. Она набиралась смелости – открыть рот, спросить наконец, что же ему нужно, или в крайнем случае громко завизжать. Но не успела. Юноша подался вперед и схватил ее за ворот.

– Это же ты! Я уверен был, ты! Мы спасли тебя на свою голову, и ты нас предала! Я знал, почему ты напялила их форму, ты же мечтала об этом, тварь, и…

Он ее встряхнул, да так сильно, что голова девочки запрокинулась. Ева взвизгнула от боли в шее, уперлась в широкие плечи юноши и принялась отпихиваться:

– Пустите! Кто вы… что…

– Парень, пусти ее, или я закатаю тебя в свое сиденье. Поверь, я смогу, – проворковал женский голос из нутра машины. Почти мгновенно Ева ощутила: спинка под лопатками нагревается и становится мягкой, подвижной, начинает напоминать вязкий густой клей. Клей попал к незнакомцу за воротник, принимая форму цепких рук. Юноша глухо зарычал, дернулся и неохотно выпустил Еву.

– Вот же чокнутая… механическая самка!

Ева отползла подальше и забилась в угол. Она даже не пыталась дернуть дверь, хотя Хлоя наверняка бы ее выпустила. Девочка не могла этого объяснить – ведь лучше бы ей уже улепетывать без оглядки, пользуясь шансом, но… Теперь она хотела послушать. Понять. И, сжавшись от страха, ждала.

Незнакомец скинул капюшон, открывая лицо, и еще раз окинул Еву тяжелым взглядом. Затем он повел носом, будто окончательно в чем-то убеждаясь, поскреб переносицу когтями и пробормотал:

– Не может быть…

Он потер виски. Его вид перестал быть таким угрожающим, взгляд уже не казался диким, теперь его скорее можно было назвать растерянным. Будто его самого только что ударили и он вообще не может понять, что происходит.

– Пахнешь почти как она… – Пауза. – Но не совсем. И… ты пахнешь… другим страхом.

Больше он не пытался приблизиться. Низко наклонил голову, вздохнул, начал ерошить волосы. Это тоже было необъяснимо, но… от того, как он сгорбился, Еве стало его жаль.

– Вам плохо? – спросила она, не решаясь протянуть руку. – Я могу помочь?

Он посмотрел на нее опять, и в его глазах читалось недоумение.

– Другая… совсем.

Он с трудом выпрямился, продолжая тяжело дышать. Руки – или все же лапы, Ева все еще не совсем привыкла к тому, как говорилось в Син-Ан, – крупно задрожали.

– Почему же ты так на нее похожа… почему…

– На кого? – допытывалась Ева. – Я вас не знаю. Я клянусь ветрами, я…

– Понимаю. – Он хмуро оскалился. – Верю. Прости меня. Лучше уходи.

Голос вдруг задрожал. Было ли это бешенство, боль или отчаяние, Ева не понимала, но ее не покидало ощущение: что бы он ни говорил, нужно остаться. Незнакомец – то ли в первый миг, то ли позже – произнес что-то важное. Особенное. Дал подсказку, которую ни в коем случае нельзя было упускать.

– Скажите… – медленно начала она. – С кем вы меня спутали? Может, я ее знаю?

– Вряд ли, – отрезал он, стукнул в окно и замахал, подзывая водителя. – Выходи. – Дверца машины открылась. – Я больше не буду тебя преследовать, извини, что напугал. У меня, знаешь ли, неприятности. Но это не твоя беда.

– Я…

Девочка смотрела на приближающегося светловолосого парня, уже не радуясь его возвращению. Ей уже не нужен был защитник. Не совсем понимая, что делает, она подалась к незнакомцу и крепко схватила его за вышитый грубыми нитками ворот.

– Эй, отпусти меня! – рявкнул он.

Окончательно решившись, Ева зашептала:

– Пожалуйста… кто она? Скажите, какая она была, смелая? Смелее меня? Она с вами дружила? Она… СКАЖИТЕ МНЕ, ОНА ЖИВА?… – последние слова вырвались с диким неконтролируемым воплем, скорее напоминавшим рыдание. Незнакомец, чьи ноздри вновь затрепетали, – наверное, теперь от раздражения, – явно ничего не понял, водитель тоже.

– Да, ты точно не она. Ты чокнутая!

Это было последнее, что Ева услышала. Ее сгребли за шкирку и вышвырнули на мостовую.

– Гони!

Синяя машина просигналила, рванулась и бесследно пропала за поворотом.

Падая, Ева разбила губу, по щекам текли слезы. Но плакала она не из-за этого. Девочка дрожала, у нее не сразу получилось даже приподняться на локтях. Она повторяла про себя слова, которые услышала. Повторяла и пыталась осознать.

Мы спасли тебя.

Ты нас предала.

Ты же мечтала об этом.

Могла ли та, кого искал незнакомец, быть…

– Ты в порядке?

Услышав этот голос, Ева села на мостовую, сдула волосы со лба и подняла голову. Сквозь мутноватую пелену различался высокий силуэт в темной форме, и узнать его не составило труда.

– Ло Краусс…

Мужчина приблизился, склонился к ней и протянул руку. Она взялась за сильные пальцы, попытавшись встать; ноги были как водоросли, но она справилась, опершись на плечо офицера. Ева быстро вытерла лицо и улыбнулась:

– Все в порядке. Ничего серьезного. Небольшая неприя… – она осеклась. – Что вы здесь делаете? Как вы меня нашли? Следили?

Краусс продолжал въедливо осматривать ее со всех сторон, но во взгляде определенно показалось смущение.

– Тебя били? – тихо спросил он.

– Я упала.

Коснувшись пальцами Евиного подбородка, Сопровождающий офицер стал встревоженно осматривать рану на губе.

– Так вы следили?

Он страдальчески закатил глаза. Ева невольно улыбнулась сквозь слезы.

– О ветра, какая ты настырная! Пойдем, отведу тебя в медкорпус. Скажешь, что поранилась на тренировке.

Ева торопливо отказалась:

– Не хочу. Само пройдет, ерунда. К тому же у меня будут проблемы, часовые видели, как я…

Она осеклась и задумалась. Невольно задала себе вопрос: что именно знает Рин Краусс? Оставалось надеяться, что немного. Но даже то, чего он не знал, он мог подозревать.

– …как ты села в чужую машину с чистым лицом, а вернулась с окровавленным. Да, они, несомненно, это запомнят. И слава ветрам: этого типа найдут и…

– Нет!

Ева вцепилась в сухие горячие пальцы, все еще касающиеся ее подбородка. Она не сомневалась: в ее голосе прозвучали панические нотки. Все просчитывалось слишком быстро: если к странному типу действительно явятся алопогонные, если они будут задавать вопросы, кого он искал и с кем спутал их курсантку, можно не сомневаться: он все расскажет. Что ему скрывать. Выдаст Хаву. Которая, судя по его ярости, и так сделала что-то очень, очень плохое. Сделала и… снова исчезла.

– Он просто перепутал меня с какой-то знакомой, – затараторила Ева. – Которую искал. Понял, что это не я, даже извинился, сказал, больше не появится. А упала я уже потом, сама виновата, и… не хочу, чтобы поднялся шум и поползли слухи. Я новенькая. Я…

Краусс смотрел на нее. Она выдержала взгляд, даже снова улыбнулась, хотя губы подрагивали. Отпустила его руку, заметив, что при падении стесала еще и ладони. Они начинали саднить. Сопровождающий офицер вздохнул и неожиданно пошел на попятную:

– Хорошо. Проведу тебя ходом с моря, а у меня в комнате есть кое-какие медикаменты. Все равно скоро придет наша славная компания. Будешь первой.

– Поверьте, я сама могу…

– А пока я с тобой поговорю, – перебил он. – И ты будешь отвечать. Поняла?

Взгляд потерял привычную спокойную мягкость. Стал острым, как нож, и Ева почувствовала короткую вспышку страха. Вот так смотрели веспианские алопогонные. Она кивнула. Но тут же прибавила:

– Вы тоже. И вы тоже будете мне отвечать о том, что здесь делали. Поняли?

Он поднял широкие брови. Покачал головой, то ли сердито, то ли одобрительно. И, потрепав Еву по плечу, первым направился к набережной.

* * *

Звереныш, пыхтя, ездил по своей железной тропе где-то под потолком. Зуллур за окном опускался все ниже. Начинали светиться сикинараи, зажигались первые фонари. Одна половина Такатана успокаивалась и собиралась спать. Другая готовилась бодрствовать.

– Просто скажи мне честно. – Рин Краусс, держа ее ладонь в своей, аккуратно наносил на ссадины последний слой мази. – Это ведь был не один из тех, для кого ты… стирала?

Ева вздохнула. Каждый раз, когда ей приходилось использовать эту историю-отмычку, ей становилось не по себе. На Веспе она даже не гуляла ни с одним парнем, родители это запрещали. И тем нелепее казалась мысль, что в глазах Сопровождающего офицера она какая-то…

– Нет. Я бы его узнала, я многих помню.

Странно, что у нее не горели уши. И ей просто повезло, что тему не приходилось поднимать, когда поблизости был какой-нибудь лавиби. Он ведь в одно мгновение раскусил бы ложь.

Краусс с хмурым видом пожал плечами.

– Забинтовать руки?

– Так сойдет, – Ева понюхала мазь и сморщила нос. – Жжется…

Она подула на кожу. Сопровождающий офицер убрал склянки и начал ходить по комнате, зажигая по очереди старые фонари. Когда он поставил один из них на стол прямо перед Евой, та впервые внимательно пригляделась к посеребренной резьбе внизу и вверху каркаса, выполненной в виде витых еловых ветвей. У Евы вырвалось:

– Веспианские?…

– У вас тоже такие были? – удивился он.

– Продавались… – вывернулась она, – на рынке. Пару раз видела. Наверное, краденные…

– Да. – Краусс слабо улыбнулся. – Кто-то из моих предков привез их с Веспы. Семейная ценность, вроде того. Знаешь, род Крауссов древний. Очень древний…

Он осекся. Кашлянул, стукнул себя по груди и вскинул голову: поезд под потолком как раз поворачивал. Офицера явно что-то встревожило. Еве показалось, что разговор заходит не в то русло, и она поспешила задать вопрос, отвлекающий от фонарей и Веспы:

– Зачем вы за мной следили? Думаете, я забыла и уже не спрошу?

Краусс очнулся, потер подбородок, взглянул на нее уже без малейшей тени замешательства и отчеканил:

– Мне есть чем заняться, помимо слежки за моими ле. Я просто приказал Младшей страже докладывать, если вдруг рядом с вами появляется кто-то… экстраординарный. И они докладывают.

– Но знак правонаследия… – негромко напомнила Ева. – Тот человек явился инкогнито. В Кодексе написано, только то-син…

– «Инкогнито» не предполагает доклада средним чинам вроде Сопровождающих? Знак должен на нас распространяться? – Краусс приподнял брови. – Да, он распространяется. На всех офицеров, кроме меня. Будь ты не моей курсанткой…

– Как? – перебила Ева. – Вы…

Краусс зажег последний фонарь. На улице уже сгущались холодные сумерки.

– Есть кое-что помимо должности. – Он улыбнулся. – Иногда должность имеет двойное дно. Ты узнаешь об этом совсем скоро. Прямо…

– Офицер Краусс!

Пятнистая Нэсси уже заглядывала в дверной проем, за ней маячили ребята. Рин Краусс помахал рукой, приглашая немедленно заходить, и, кинув последний взгляд на Еву, тихо закончил:

– …прямо сейчас.

* * *

…Алая Сотня – та, с которой началась наша великая история, – состояла из восьми дюжин. Алых Дюжин. Первая Сотня включала веспианцев, более поздние – лучших людей восьми регионов Син-Ан. Восемь Дюжин. Но тогда… Да, Дункан, тогда получается девяносто шесть солдат. Четырех не хватает.

Алая Четверка, иные говорят: Син-Четверка. Киримо, шпринг, ки… и либо лавиби, либо ками, как повезет. Невероятный ум, ловкость, жестокая хитрость, острое чутье. Подразделение разведки, оно – всегда, сколько существовало, – все узнавало первым. Было неистребимым, потому что – так тоже сложилось, – являлось особенным. Те, кто состоял там, были неразрывны между собой. Зачастую шли к этому с детства. Как… близнецы, а тэ близнецов, как все мы знаем, едина.

Син-Четверки особенные. Их не комплектуют по рекомендации, в них нет взаимозаменяемости. Уйдет один – уйдут все. Умрет один… другие станут слабее и вряд ли найдут замену. Сильная Четверка – опора Сотни. Слабая – гибель. Так было всегда. И я знал их – последнюю Четверку. Они держались друг за друга очень крепко.

Четыре имени. Одно до сих пор звучит часто, многие из вас, может быть, его знают. Три – в тени, но ненадолго. Я их не назову – пока что, но скоро вы сами их услышите. Сейчас же… расскажу, как Сотня умерла. Она погибла. Или уснула. Кто знает…

Наверное, все началось еще давным-давно. Когда на берегу моря возле маленького городка у края Перешейка убили дельфина. Его пронзили восемь выпущенных стрел, но ни одна не коснулась раненого рыцаря, которого он защищал. Впрочем, вы знаете эту историю. Наверняка многие помнят название городка. Аканар. И… да-да, Анхель, именно в Аканаре собирается Большой Синедрион. Чтобы подвести итоги очередного промежутка, прожитого Син-Ан.

Последняя встреча тобинов состоялась пятнадцать юнтанов назад. Она ничем не запомнилась, разве что, может, тем, что лили сильные дожди, и пески в некоторых местах по берегу стали вязкими, словно болота. Но встреча могла запомниться… и оказаться последней перед тем, как наш мир изменился бы. Тот юнтан был юнтаном Заговора. Заговора, о котором даже сейчас известно не все. А тогда…

Четверка добыла информацию: в Аканар прибудут гости с Веспы. Они готовят живой поезд, на котором, – это была рабочая версия, – привезут взрывчатку. Поезд будет напоминать один из живых почтовых составов. Точная копия, но умнее, мощнее и оснащеннее. Те, кто его построил, обитают, скорее всего, в самих Стенных районах, либо ловко прячутся. Оба предположения были возможны. Мы начали проверять депо и мастерские, но никаких посторонних поездов не нашли. Точно он… умел исчезать.

Можно было поступить просто: остановить движение по дорогам на дни встречи. Переждать. Они бы не осуществили свой замысел. В остальное время Аканар безлюден, его нет смысла взрывать. Но если поезд каким-то образом скрывался… был риск, что так или иначе он проберется через оборонные форпосты. И мы просто не будем знать, откуда он явится.

Было и другое. Только подумайте! В регионе, безропотно подчинявшемся Син-Ан, с покорным тобином, выбранным другими Семью, запланировали такое. Запланировали и подготовили, а ведь алопогонные следили из каждой тени. Сеть заговора оказалась широкой и была сплетена удивительно тонко. Впрочем… нет, не удивительно. Люди Веспы стали бесшумными и очень осторожными. Их поджидали неведомые им опасности, вроде железных Зверей и Небесных Людей. Они научились выживать и прятаться. Научились лгать. Мы сами сделали их такими.

И мы приняли решение. Дать прорыв. Пропустить – и уничтожить. Что бы они ни ввезли.

Я хорошо помню утро – прохладное, с едва моросящим дождем. Такое же описывалось в древних хрониках, в день последней битвы в бухте Мертвых Крыльев. К ночи дождь – как и тогда, – превратился в настоящий ливень. Но до ночи еще далеко.

Все спланировали: поезд преодолеет форпост и покинет Веспу. Доберется до наиболее удачной для штурма позиции, и там будет остановлен. Идеальная точка… но нас подвели.

Они остановились задолго до Стены и форпоста. Мы не знали, что они собираются делать, но напали сразу. Мы были частично готовы. Думаю, вы помните один из первых уроков Стратегии. «То, что не предугадаешь, обязательно случится. То, чего ждешь, скорее всего, не произойдет, но жди этого и точи нож».

Что дальше? Серопогонные. Они открыли стрельбу из вагонов. Надо отдать должное тому, кто отобрал их и подготовил, он неплохо знал свое дело. Были те, кто не носил форму, но взял оружие. Итак… группа отчаянных людей, не считая машиниста, погибшего едва ли не первым. И… еще одно существо, сражавшееся на их стороне.

Поезд. Он стоял насмерть. Раздвижные двери, которые мы ломали, были тонкие и прочные, словно широкие лезвия. Они разрубали вдоль. Можете представить? Кости, череп, позвоночник. Человек лезет вверх и… просто распадается на половинки. Часть с лицом вперед, часть с затылком назад… Что, Нэсси? Больше не хочешь пить?

Что сказать еще? Это была бойня. Не сражение, не битва, не другое красивое слово из тех, которые встречаются в книгах и которые я изъял бы из языка Син', потому что они искажают правду. Бойня. Нас было больше, мы защищали покой Единства. Их было меньше, но, кажется, они верили, что бьются за что-то ценнее. Не знаю. Это не дает мне покоя до сих пор. А еще… клянусь ветрами, поезд стоил пары десятков солдат.

Он был из редких тварей, что сходят с рельсов. Не вязнут в грязи, используют свою тэ так, как некоторые корабли, способные держаться не только на воде, но и в воздухе. Спасая своих, Зверь развернулся без колеи и ушел на другой путь, где не было засад. А когда те из нас, кто выжил, бросились в погоню, он уже исчез. С ним исчезла Сотня. Впервые проигравшая. Впервые растоптанная. Все восемь Дюжин кого-нибудь потеряли. Ослабла Четверка… но, кажется, я вас заболтал. Впрочем, я не увижу вас долго, так что простите старика. Дайте хоть на вас посмотреть. Вот так…

Знаете, поезд с черными колесами до сих пор ходит по стальным тропам Веспы. Появляется то там, то тут. Некоторые говорят, он скоро вернется. Будет преследовать нас, пока те, кто создал его, не получат того, что хотят. Что им нужно? О, поверьте… всем плевать. Мы его уничтожим. Я его найду. А если нет, что ж, железная дорога и Звереныш будут напоминать вам, что я пытался. Ну а теперь… расходитесь-ка спать.

* * *

– Кажется, вы рассказали не всё.

Ева стояла в дверях и смотрела, как Рин Краусс один за другим гасит светильники. Как-то странно: задует один, отнесет к окну, поставит на подоконник. Только после этого идет за следующим. Светильники были выстроены в аккуратный ряд и поблескивали металлом. Так же поблескивал в сумерках Звереныш на тропе. Он продолжал ездить. Колеса по-прежнему стучали.

– Иди спать, Хава. – Краусс полуобернулся. – Завтра у вас, если мне не изменяет память, занятия.

– Куда вы уезжаете? Туда? Это правда? – спросила она. Краусс развернулся и подошел к светильнику, который был подвешен на одной из спиралей железной дороги.

– Вы хотите поймать Зверя… – прошептала Ева. – Не забыли…

– Зверя, – повторил Краусс и бросил задумчивый взгляд через плечо. – Веспианцы придумывают меткие названия вещам, которых вроде бы не понимают. Правда, трудновато сказать, кто был зверем в тот день.

Ева стояла, не двигаясь с места. Сопровождающий офицер отцепил светильник и осторожно отвинтил верхнюю часть резного каркаса.

– Вы говорили довольно странно. Не как обычно. Это… мучает вас.

Он с силой дунул. Огонек погас, лицо окутала тень, но Ева успела заметить тоскливое выражение его глаз. Краусс понес светильник к подоконнику. В комнате оставалось гореть еще два.

– Вы потеряли там друзей?

Его темный силуэт слабо выделялся на фоне окна.

– Я потерял там себя.

– Ведь это были всего лишь заговорщики… – тихо произнесла Ева. – Люди, которые хотели навредить. Вы должны были…

Перед ее глазами стояла Травля. И еще одна сцена: они с сестрой маленькие, прячутся в кустах и смотрят, как люди в черно-красной форме стреляют по огромному Зверю из базук. Тот рычит, пускает клубы пара, наконец срывается с места… и уходит. Потом Ева долго глядела ему вслед, в то время как Хава завороженно наблюдала за алопогонными. Если бы они обе знали: одна – что стальные двери перепачканы человеческой кровью, другая – почему они перепачканы.

– Я кое-что не рассказал. Ты права, умная девочка. Да, знаешь, я все больше убеждаюсь, что ты была не просто прачкой, ты слишком…

– Не надо, – попросила Ева. Она прошла обратно в комнату, неуверенно приблизилась к светильнику, что стоял в дальнем углу комнаты и отбрасывал особенно четкую тень. – Можно?…

– Да. Гаси.

Он молчал, пока она поднимала светильник. Отвинчивала хитрую крышку с защелкой. Смотрела на пляшущее пламя и тушила его. Офицер заговорил, когда Ева уже прошла к подоконнику; осталось всего одно пустое место у самого края оконной ниши.

– Мы преследовали поезд. Я и один из Син-Четверки, остальные отстали. Мы настигли его в начале погони и забрались в него. Тот, с кем я был, – в последний вагон, я – в предпоследний. Очень быстро поезд нас вышвырнул, но… мы успели кое-что увидеть. Оба. Разное. И спятили тоже по-разному.

Краусс не подходил. Ева не оборачивалась, но чувствовала: светильник, который он держит, все еще горит. Сопровождающий офицер не решается его погасить.

– Тот, с кем я шел, не был трусом. Мне казалось, его вовсе невозможно напугать. Когда мы нашли его… он поседел. Тронулся умом. Он разбил затылок, но это была не единственная его травма. Когда его осматривали, нашли другое, чего не смогли объяснить. Это… противоестественно.

Вот бы снова зажечь фонарь. Но Ева просто стояла, борясь с желанием обернуться и убедиться: один еще горит. Хотя бы один, в руках офицера. И горит ярко.

– Он был в укусах, Хава. В человеческих укусах, и на него напало не одно существо, а десятки. Будто… стая. Он нес какую-то чушь. Того, о чем он рассказал, просто не может быть. И не было. Никогда.

Он замолчал, и Ева вдруг осознала, что не готова спросить о том, о чем она думала. Не сейчас, потому что в комнате слишком мало света, на улице тени, а поезд все еще ходит по своим рельсам. Она задаст вопрос про другое. Более важное.

– Что… видели вы?

Ева заставила себя обернуться. Краусс стоял примерно в трех шагах и действительно держал непогашенный фонарь. Он сжимал нижнюю часть каркаса так крепко, что на его руках выступили жилы. Побелевшее лицо освещали рыжие блики. Искажали его. Сильно старили, подчеркивая темные круги под глазами.

– Об этом лучше не знать ле, которые идут служить Длани.

– Об этом лучше не молчать, если это не дает покоя. – Ева посмотрела на него в упор. – Вы уезжаете куда-то, где опасно. Можете умереть. И…

Она почувствовала ком в горле. Торопливо дернула плечами, собираясь извиниться за все это слюнтяйство, но услышала отрывистое:

– Уезжаю. Скоро.

– Что вы видели? – повторила девочка. – И… почему вы хотите опять ловить Зверя? Зачем? Неужели…

Щелкнул верх светильника. Краусс наклонил голову. Он завороженно разглядывал пламя, оно тянуло завиток вверх и все глубже проникало к нему в зрачки.

– Там, в вагоне, я увидел два десятка мертвых детей. Просто детей, девочек и мальчиков, где-то от пяти и до пятнадцати юнтанов. На полу, на лавках, у окон. Они, наверное, попали под перекрестный огонь, когда там сражались. Были и мертвые солдаты. Серые… алые…

– Дети? – тихо переспросила Ева.

– А потом раздался голос Зверя. Я слышал его с самого начала, но тогда он звучал особенно отчетливо. Голос повторял имена, даты и события. Множество. Но все они были связаны с одним и тем же. И…

Краусс задул огонь. Ева отвернулась и стала ждать, пока он подойдет и поставит светильник рядом. Он приблизился. Теперь их обоих скрывала темнота. На улице ничего не было видно, кроме сикинараи и бледных ликов Сестер в Небесном саду.

– Кажется… – голос офицера звучал совсем глухо, – это и были «секретные документы», о которых ходили слухи. И эти документы были действительно опасны для всех, кто напал на поезд. Для меня. Но я не вправе…

В конце концов, плевать она хотела на давние тайны Син-Ан. Девочка не стала допытываться и лишь хотела коснуться его плеча, но вдруг передумала. Курсанты, как она заметила, не позволяли себе вольностей со старшими. А ее и так слишком выделили. Пора было с этим заканчивать.

– Возвращайтесь, – попросила Ева, делая шаг назад. – Вы так здорово рассказываете истории. Могли бы… стать писателем. Почему вы не преподаете, например, литературу? Не ведете кружок? Вы…

Отступая, она видела застывшую спину, каменные плечи и низко опущенную косматую голову. Краусс будто врос в пол в своей полупустой комнаты. Ева вздрогнула и поняла, что он смеется.

– Литература. Кружок…

– Да, – внезапно онемевшими губами сказала она. – Ведь вы… такой замечательный.

Он не обернулся и очень быстро перестал смеяться.

– Я был командиром Алой Сотни, милая ле. И совсем скоро буду командовать ею снова. А когда все кончится… я наконец разломаю эту железную дорогу ко всем проклятым ветрам.

[звон водяных колокольчиков] Три сделки

1. Калека

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Сиш Тавенгабар слегка наклонил стакан. Остатки кристально прозрачной синей айрáн – крепкой настойки на симирѝтовых ягодах – устремились к стенке и заплескались, обнажая выпуклое стеклянное дно.

– Ясно. Не подумал бы. Скот-и-ина, – задумчиво протянул шпринг и дернул острым подпаленным ухом. – Значит, твоя вина…

– Значит, моя, – ровно отозвался Грэгор Жераль.

За окном шумел Аджавелл; с верхнего этажа башни открывался привычный вид на Осевую улицу – голубую, совсем как настойка в стаканах, но с золотыми вкраплениями. Грэгор Жераль проводил больше времени в Галат-Доре, но по-особенному любил именно Аджавелл. Строгий, в отличие от пестрой Первосветлейшей. Стройный и тянущийся вверх, ни капли не увязший в земле, в отличие от грязноватого Такатана. Аджавелл успокаивал. Прояснял мысли. Или, если их не было, неплохо на них наводил.

– Что Рин Краусс тебе сказал?

Тавенгабар залпом осушил стакан и облизнулся с явным намеком: есть еще? Жераль предпочел этого не заметить. То, что они вообще позволили себе выпить в рабочее время, остро напоминало, что что-то… впрочем, незачем врать. Не что-то. Все очень сильно не так.

– Что я спятил и он меня убьет. Впрочем, первое – не новость. Он часто переносит собственные недуги на других.

Тавенгабар низко, протяжно расхохотался в ответ, но его голубые глаза остались холодными и сосредоточенными. Въедливо заскользили по прямой, широкоплечей фигуре ки. Шпринг не обладал нюхом, но что-то чуял, ему явно хотелось понять, насколько приятеля потрепали и как это на нем сказалось.

– Знаешь, может, ты прав. Но то, что ты сделал… бедняга Лир… – начал он.

Жераль оборвал его нетерпеливым взмахом руки:

– Поверь, я понял, что виноват, еще не отсоединившись. Я попробую это исправить. Я слежу за его состоянием, он пока редко приходит в себя, много спит. Но говорят…

– Я могу поехать.

Шпринг произнес это словно не своим голосом. Изменился и взгляд, став глубже и смягчившись. Жераль увидел, как дернулся длинный, весь в белых подпалинах, хвост, и на мгновение ощутил тошноту.

– Ты не сможешь извиниться за меня.

Тавенгабар улыбнулся уголками губ:

– Зато я могу сказать, что ты сделал, чтобы все исправить. Верно?

– Миаль еще не согласился.

– Он согласится. И… – Тавенгабар чуть откинулся на спинку кресла и уверенно прищурился: – С таким раскладом Лира уговорить не составит особого труда. Ты же видел его на Выпуске. Он тоскует, что бы ни говорил.

Жераль тяжело оперся ладонями на стол и глянул на шпринг исподлобья. Он думал. И склонен был согласиться со многим… кроме одного.

– Может, ты и прав. Но мне хотелось бы объяснить ему, что именно меня взбесило в вылазке престолонаследника.

Шпринг фыркнул в усы.

– Думаешь, он не понимает? Тебе не понравилось, что он тебе не поверил. Сунулся проверять остров. Нам лучше было быть честными и прямо сказать, что Отшельник…

– Под угрозой публичной казни? По подозрению в измене, потому что все помешались на этом поезде? Сказать Лириссу?

Жераль поймал себя на том, что сбился на шипение, и быстро откашлялся. Выпрямил спину, расправил плечи. Тавенгабар, таращась на него снизу вверх, криво усмехнулся:

– Да, Лир любит его. Но что-то мне подсказывает, дело не в Лире. Так? Ты сам себя…

– Сиш, лучше закрой пасть прямо сейчас.

– А что такого…

– Нет времени болтать.

Жераль скривил губы, закусил нижнюю и продолжил:

– У меня был план уже тогда. Я надеялся, что мне удастся оградить Лира. Поставить перед фактом: Миаль с нами, есть старый бой, который пора закончить. А он…

Еще раз вспоминать отвратительные последствия своего звонка смысла не имело. Тавенгабар кивнул. Он снова окинул Жераля взглядом, глубоко вздохнул и произнес:

– Все-таки вы странный народ. О вас, даже полукровках вроде тебя, болтают, что ваша холодная кровь не дает вам привязываться к людям. Но я-то вижу: если уж прилипнете, не отодрать.

Жераль улыбнулся, и это впервые получилось искренне:

– Еще скажи, что когда-то тебе это не нравилось.

Шпринг подпер подбородок и осклабился:

– Наличие тебя в нашей славной компании? Да ты что. Я тебя просто обожаю и буду любить еще сильнее, если…

Он красноречиво кивнул на пустой стакан. Жераль покачал головой:

– Сначала дела, Сиш. Нам с тобой нужно кое о чем договориться. А для этого…

– Ты уверен, что мальчишку не занесло на остров случайно? – Тавенгабар вяло подвигал стакан по столу туда-сюда. – Насколько я помню, он любит летать на дальние дистанции. Испытывать этого своего… Стрижа?

Жераль непроизвольно поморщился:

– Не зови его мальчишкой. И он не просто шнырял там, Сиш. Только не он, он ничего не делает просто так. Мне доложили, что престолонаследник и та, что была с ним, говорили с одной из сирот. Про исчезновение.

– И… кто был с ним?

– Девчонка, – отозвался Жераль, – которую знала та сирота. Я не совсем уверен, но догадываюсь, кто она.

Шпринг прищурился, облизнулся, и это выглядело угрожающе.

– Деллависсо?

– Да.

– Славно! – Тавенгабар потер руки. – Сами идут! Так почему мы еще не…

– Все не так просто. Хотя бы потому, что они ничего не знают.

– Тогда какой смысл им приезжать в…

На этот раз Жераль рассмеялся и похлопал друга по плечу:

– Смысл будет. Поверь.

Тавенгабар кивнул. Он всегда грамотно задавал вопросы, каким-то образом предугадывая те, на которые не получит ответа, и избегая их. Благодаря этому экономилось много времени. Сейчас шпринг тоже не стал допытываться, лишь уточнил:

– Ты сказал «они». Значит, мальчик?…

– Тоже. И он ни при чем. Но тоже будет там, думаю. И отлично. Пусть посмотрят.

– Хм… – Тавенгабар не без восхищения цокнул, – сколько всего ты успел провернуть?

– В этом городе осталось всего два дела. Остальные…

– Так что насчет Лира? Я…

Жераль снова задумался. Он посмотрел на облачное небо за окном, на голубовато-золотые здания. Зажмурился, с усилием собираясь с мыслями и проговаривая про себя слова, которые в бешенстве шипел, сдавливая трубку так, будто ломал кому-то хребет.

«Он? Да он чуть не убил наших пилотов! Конечно, я его узнал! Итак? Где бы ты хотел, чтобы твой сын отдохнул? В столичной тюрьме? Или в какой-нибудь камере, где я лично его буду навещать? Никого не остановит титул, поверь, ставки выше…»

«Я солгал людям, чтобы его прикрыть. Как думаешь, что было бы, если его кто-нибудь рассмотрел?»

«…Тогда почему не спрашивал?… Зачем ты его послал?»

«Я? Думаешь, я по своей воле сделал бы что-то во вред? Что я пытал Отшельника?»

«Вы все предали меня, вы все ушли, и ты говоришь что-то о моих методах?»

«Я не дал бы ему погибнуть. Я не дал бы погибнуть никому».

«Лир, послушай. Я… сколько юнтанов мы были вместе? Сколько держимся друг за друга? Ты не понимаешь, что для вас я всегда хотел только лучшего?…»

«Лир?…»

Он услышал только вой и звук падения. И повесил трубку на рычаг.

В висках стучало, точнее даже звенело. Десятки колокольчиков невидимой кигноллы раскачивались на ветру. Жералю казалось, он перебирает колокольчики пальцами, в тщетной попытке отыскать нужный, чтобы она замолчала. Но это не удавалось. И время – вместе с водой из неосторожно раздавленных стекляшек – утекало сквозь пальцы.

– Нет, – наконец сказал он. – Поезжай, как только все закончишь, в Аканар. В запасе есть несколько дней. Я успею забросить сети.

Голубые глаза Тавенгабара расширились. Челюсть чуть опустилась, обнажились острые клыки. Шпринг приподнялся в кресле, потом вскочил и зеркально повторил позу Жераля: оперся когтистыми руками о полированную столешницу.

– Так ты опять рыбачишь? Почему один?

Жераль пожал плечами:

– Короткая рыбалка.

– Хм…

– Серьезно. Ты скоро все узнаешь, просто читай газеты. Твоя главная задача – другая. В Аканаре ты будешь раньше всех нас, жди распоряжений. Они могут быть… странными, но нужно будет убедить Краусса в необходимости им следовать. По рукам?

– Ладно. А…

– Сиш, – тихо одернул его Жераль, понимая, что пора переходить к последней важной вещи. – А вот сейчас я тебе налью. И мы поговорим еще.

Шпринг не ответил. Его загнутые когти крепко впились в столешницу – да так, что остались борозды. Хвост заметался, шерсть на загривке вздыбилась. Тавенгабар будто видел перед собой уже не привычные стены своего кабинета, а совсем другое место, куда менее уютное. Вне всякого сомнения… шпринг догадался. И кивнул, тут же поджимая губы:

– Ладно. Я же обещал попытаться. Но… я не буду говорить сам. Задавай мне вопросы. Как тогда.

Медленно отвинчивая от бутылки пробку, Грэгор Жераль молчал. Он сосредоточился на том, чтобы рука не дрожала. Хотя за ним никогда такого не водилось. Никогда.

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сна

– Сиш. Ты слышишь нас?

Миаль держал руку на широком плече. Его голос звучал мягко и вкрадчиво, голубые глаза встревоженно блестели. Он полностью забыл о том, что вскоре у него будут большие неприятности. Все внимание занимал раненый друг – когда его коснулись, он бешено дернулся, оскалился и забился в угол койки походного госпиталя. Непромокаемый тент над головой закачался.

Тавенгабара нашли час назад. Вытащили из канавы, куда его вышвырнуло из поезда. Шпринг потерял сознание и бессвязно бормотал в бреду. Он очнулся, когда его уже несли к лагерю, наспех разбитому до прибытия служебной техники. На носилках он начал метаться, надсадно вопить и в конце концов бросился на кого-то из Младшей стражи. Успокоил его только удар в челюсть.

Сейчас его жилистые сильные руки были крепко связаны за спиной. Временно – Рин Краусс настоял, чтобы с Сишем скорее поговорили друзья. Что он надеялся узнать, Жераль не понимал, да пока и не вникал. Отметил лишь, что Краусс и сам вернулся из погони каким-то странным. Не таким бешеным, а будто получил дозу… обезболивающего? Успокоительного? Медленно говорил, осоловело смотрел и воспринимал то, что ему говорят, только через раз.

Паолино потянулся к Тавенгабару. Жераль удержал его:

– Не надо. Ты делаешь только хуже.

Сиш выглядел дико: он все еще был мокрым и грязным. Голова была криво, наспех перевязана успевшими запачкаться бинтами. Другие раны – многочисленные ссадины, царапины, кровавые язвы в местах, где кто-то клочьями выдирал густую черную шерсть, – обработать не успели. Медики Санитарного подкорпуса опасались подходить к нему надолго. Ждали, пока алопогонного накачают снотворным и он станет безопасен. Безопасен… Непривычно было произносить подобное даже в мыслях.

– Это же мы.

Третья попытка Миаля кончилась провалом: шпринг зашипел, затрясся, втягивая голову в плечи, и задергал хвостом. Шерсть – недавно угольная, теперь вся сплошь в метках седины – начала вставать дыбом. Но он не попытался броситься. Забился еще дальше, поджал ноги. И неожиданно сипло, но членораздельно прошептал:

– Пусть. Он. Уйдет.

Жераль повернул голову. Миаль побелел как полотно. Его руки сжались в кулаки, взгляд остановился. Он все понял, вне всякого сомнения. Открыл рот, чтобы что-то сказать, и к щекам начала по-детски приливать краска. На разговоры не было времени. Пока – не было. Да и вряд ли слова имели смысл.

– Сходи к Лиру, – как можно мягче попросил Жераль, лихорадочно облизывая пересохшие губы. – Он должен быть в соседнем…

Паолино молча поднялся. Грэгор удержал его за рукав и крепко сжал красную ткань отворота.

– Не бери в голову, слышишь? Он поймет, что это не ты. Просто сейчас он…

Тонкие губы изобразили улыбку. Паолино убрал со лба прядь грязных мокрых волос.

– Поймет. Все поймут. Только это уже никому не поможет.

– Миаль.

– Прости меня. Теперь я…

В проеме появились несколько офицеров Сотни и направились к соседним койкам – туда, где лежал какой-то их товарищ. Миаль осекся, затем кивнул и стремительно выскочил на улицу. Жераль несколько мгновений смотрел ему вслед, борясь с желанием догнать, потом опять развернулся к Тавенгабару, понуро сжавшемуся и зажмурившему глаза.

– Эй…

Волоски вибриссов вздрагивали, хвост дергался. Жераль осторожно вытянул руку и коснулся шерсти за правым ухом шпринг. Убедившись, что там нет ран, почесал это место. Негромко попросил:

– Успокойся.

Они посидели в тишине какое-то время. Жераль не убирал руки. Почесывание было обычным ритуалом у шпринг, помогало им расслабиться, нередко – и вовсе уснуть. Помнится, когда в детстве Миаль рассказал ему об этом, Грэгор только фыркнул, а вот когда друг наглядно продемонстрировал это на Тавенгабаре… Они оба тогда долго хохотали. Сиш был недоволен: «Я тоже найду у вас слабости!» – заплетающимся языком обещал он.

Сколько прошло юнтанов с того дня?…

Сейчас Тавенгабара связали как преступника. Его, одного из тех, без кого в Аканаре в лучшем случае уже считали бы трупы. Связали и скоро начнут обсуждать, в какую лечебницу его упрятать. Наверняка в хорошую, курируемую Дланью, – в конце концов, столько неприятностей случается с доблестными служителями Син-Ан. Состав Сотни меняется регулярно, продержаться больше пары юнтанов и не подохнуть удается единицам. Син-Ан, ласковая мать, любит всех. У нее находится место для сломленных. Но ей некогда выяснять, что их сломало…

– Сиш.

Грэгор сел вплотную. Нужно было держать себя в руках, не выдавать свое состояние. Холод. Вот что нужно. Тавенгабар не двигался и открыл глаза, только когда Жераль положил ледяные руки ему на плечи. Ни в коем случае нельзя было терять контакт.

– Сиш, мы с тобой. Все кончилось. Понимаешь?

Он ждал. Старался сохранить ладони расслабленными, хотя ему хотелось сдавить плечи товарища и встряхнуть. Гадать было невыносимо. Думать, к чему приведут догадки, – еще хуже.

– Да, – глухо отозвался Тавенгабар.

Он даже попытался улыбнуться. Жераль улыбаться не стал, понимая, что получится только кривая гримаса. Кивнул, подался еще ближе и прислонился лбом к мокрому шерстистому лбу шпринг. Контакта теснее быть уже не могло. Глаза напротив застыли. Можно было попробовать задать еще один вопрос.

– Что произошло в поезде?

– Поезд… последние вагоны…

Жераль сжал пальцы еще крепче, с усилием выдохнул и повторил:

– Что там было? Что ты нашел?

Шпринг молчал. Он начинал обмякать. Тяжело кренился вперед, как большая тряпичная кукла.

– Они… – Губы едва зашевелились, но разобраться слова было можно. – Они… были холодные. Как… ты.

Жераль попытался расслабить руки. Длинные когти уже впились в израненные плечи шпринг.

– Кто – они?

Тавенгабар моргнул. Он не понял, о чем его спрашивают, или не хотел понимать. Судя по тому, что Жераль помнил из занятий по медицине мозга… скорее второе. Отвергал. Пытался отвергнуть, но у него не выходило сделать это до конца. Мешала воля. Не угасшее сознание. Не сгинувший рассудок, который нужно было во что бы то ни стало сохранить. Миаль бы помог лучше, у него поразительно получалось успокаивать, неважно, детей или взрослых, преступников или Вышестоящих.

– Они были холодные… как ты. Смотрели. Все смотрели. Они встали.

Шпринг снова задрожал и попытался освободиться.

– Сиш, ты должен сказать.

– Они смотрели.

– Сиш…

– Они на меня бросились! И… он…

Бегающие глаза, полные ужаса, устремились туда, куда ушел Миаль.

– Он был с ними. Он был там… он…

Слышать это было невыносимо.

– Его не было, Сиш.

Шпринг уставился на него в упор.

– Он впился зубами мне в горло! У него… он…

Вопль, раздавшийся откуда-то с улицы, заставил Тавенгабара вырваться и отпрянуть. Когти Жераля оставили на его плечах новые раны, но вряд ли шпринг их заметил. Было дико наблюдать за ним: продолжая трястись, он пытался залезть под небольшое одеяло с головой, словно ребенок, которым он был много юнтанов назад. Так же дико было понимать: голос того, кто только что кричал, ему знаком. Лир. Видимо, ему наконец отхватили раздавленную ногу. Накатывала дурнота. Не выдержав, Жераль уронил голову на руки. Кошачья кровь, испачкавшая лицо, показалась обжигающей.

– Сиш, там были солдаты? – тихо спросил он, глядя на шпринг сквозь пальцы. – В вагоне? Или… не они?

Шпринг не ответил. Он таращился на окровавленные руки друга. Жераль с усилием выпрямился, спрятал их за спину, встал, чувствуя головокружение и покалывание в уставших ногах. Сложный день, которому предстояло перетечь в такую же паршивую ночь. Как бы ее выдержать… Постепенно овладевая собой, Жераль окликнул медика. Тот обещал подойти.

– Это был не он. Слышишь? Его брат, которого…

…застрелили. До того как началась погоня. Именно так было доложено, и в этом не приходилось сомневаться, хоть тело и осталось валяться в вагоне вместе с множеством других. Тот, кто выпустил ту пулю, лавиби из второй Дюжины, безошибочно отличил самозванца и не поленился спороть погоны, снять кокарду – знак Сотни. Подделку, с которой серебро слезало, стоило поскрести. Так или иначе…

Так или иначе, к тому времени, как поезд начали преследовать, Конор Паолино был мертв. Он не мог вцепиться Сишу в горло. Тем более…

Зубами.

Киримо так не сражаются. Полезные инстинкты – впиваться в глотку, царапать, рычать, – у них вытравлены сильнее, чем у остальных. Да и их зубы и когти совсем не пригодны.

Медик уже шел навстречу. Походная сумка, в которой позвякивали склянки, была надежно закреплена на поясе. Его взгляд был спокойным: юноша явно не боялся того дикого существа, в которое превратился один из лучших офицеров Сотни. Поймав взгляд Грэгора, врач остановился шагах в пяти.

– Осталось добить их. – Жераль снова посмотрел на Тавегабара и коснулся его плеча. – Мы победили. Помни об этом. Мы победили. Сейчас тебе будет легче.

Он кивнул медику и двинулся к выходу. Он сделал всего пару шагов, когда услышал смех Тавенгабара. Остановился и обернулся.

Сиш смеялся хрипло, кашляюще, глухо. Он глядел исподлобья, так, что в густой тени черной с подпалинами шерсти глаза сверкали особенно ярко.

– Мы не победили, Грэгор. Нет…

Он зажмурился, тяжело дыша. Медик попытался взять его за плечо, но Тавенгабар дернулся и ощерил зубы. Из его вздымающейся и опадающей груди вырвался рык. Жераль отвернулся и вышел прочь.

Пересказав Крауссу разговор, он спросил:

– То, что мы сделали, действительно имело смысл? Что они везли, если отбросить чушь про взрывчатку?

Рин Краусс смотрел все тем же стеклянным взглядом человека, накачанного обезболивающими и запертого в невидимой клетке собственных мозгов. Его губы скривились, будто у него внезапно заболел зуб. Но глаз он не отвел.

– Лучше не отбрасывай «чушь про взрывчатку», Грэгор. Она поможет тебе жить спокойнее.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Готов?

– Да.

Они снова сидели так – лицом к лицу. Голубые глаза Сиша заледенели. Жераль чувствовал дыхание друга; в пальцах шпринг сжимал пустой стакан и, казалось, мог в любое мгновение раздавить стекло. Нужно было подождать еще чуть-чуть. Жераль сосредоточился на глухом тиканье настенных часов, отсчитывая. Раз… два… три.

– Там было много людей? – наконец спросил он.

– Да, – последовал ровный ответ.

– Солдаты?

Сиш кивнул.

– Серопогонная стража?

– Не только.

Шпринг сделал неглубокий вдох и попытался моргнуть, но Жераль мотнул головой.

– Наши люди тоже. Мертвые.

Шпринг подтвердил:

– Да.

– Это… все?

В его взгляде мелькнула паника. Зрачки сузились, но остались сосредоточенно застывшими. Шпринг облизнул губы.

– Не все, – ответил за него Жераль. – Кто-то еще. Кто-то, кто на тебя напал. Кто-то, кто тебя напугал. Кто-то…

…Кто-то, после встречи с кем Сиш Тавенгабар буквально собирал себя по частям. Если представить тэ в виде стеклянного шарика внутри каждого существа, то в день Травли Большого Зверя шарик Тавенгабара разбили вдребезги. Существо, рядом с которым Жераль и Паолино сидели в походной палатке, не было их другом. Офицером. Человеком. Это был покрытый шерстью комок страха и боли. Это потрясло многих. Но не Жераля… при всей его привязанности к шпринг, куда чаще он задумывался о другом.

О самой причине произошедшего, так и оставшейся неизвестной.

Что-то, что Тавенгабар увидел в вагоне, отняло у него семь юнтанов жизни, в течение которых он оправлялся. И он пришел в норму, да так, что ему – после множества проволочек и проверок – позволили служить Длани. Сначала серому подразделению. Затем – вновь алому. Его взяли не из жалости, как принимают на непыльные должности старых солдафонов, калек с геройской славой, бедняг, неспособных расстаться с формой. Нет. Сиш, если и остался в каком-то смысле калекой, хорошо это скрывал. Он вел себя так, будто тогда ничего не произошло. Но кое-что осталось с ним.

Окровавленный лоскут памяти, которым он ни с кем не делился. Тот самый. И даже его – теперь, когда Перевеяние близко, – он пытался отдать. Возможно, надеясь, что воспоминания перестанут мучить его самого и помогут другим. Сиш всегда был героем. Пожалуй, в большей степени, чем они трое.

– Скажи мне, Сиш, это была засада?

Тавенгабар слабо покачал головой.

– Не засада. Хорошо. Это… была атака по приказу Зодчего? Поезд покалечил тебя?

– Нет.

– Их вообще было много? Тех, кто… бросился.

Шпринг все-таки моргнул. Он едва уловимо поморщился, но не шелохнулся. Жераль взял его за плечи и легко сжал их. Во рту пересохло, он облизнул губы, собираясь задать странный, даже немного бредовый вопрос, который пришел ему на ум. Который вряд ли мог задавать тот, кто родился, вырос и служит мудрой Син-Ан, великому Единству. Но ответ прояснил бы слишком многое. И… успокоил бы, если был бы отрицательным.

– Их было много.

– Скажи мне, Сиш… – Он сглотнул. – Все ли в том вагоне, все ли из тех, кто на тебя напал, были… живы? Насколько мне известно, там началась бойня.

Он поймал мгновение – у Сиша затряслась челюсть и забегали глаза. Шпринг дернулся – и Жераль подумал, что это возвращается. Припадки. Все, чего за много юнтанов добились лучшие врачи Военного-медицинского подкорпуса, уничтожено простыми словами. Но ведь…

Сиш был героем. Вероятно, это единственное, что когда-то помогло ему сохранить рассудок и не захлебнуться в темных волнах первобытного ужаса. Шпринг сфокусировал взгляд. Покачал головой и вдруг отстранился, разрывая контакт. И ровно, невыразительно ответил:

– Нет, Грэгор. Почти все, кто был в том вагоне и напал на меня, – наши офицеры, офицеры мятежников, брат Миаля и… дети… там было очень много детей, я точно помню… нет. Они были мертвы. Почти все были мертвы. Застрелены. Заколоты. Раздавлены нашими сапогами. Я уверен в этом. А сейчас… – он слабо улыбнулся и махнул стаканом. – Налей мне еще немного. И, думаю, надо спешить.

2. Хозяйка серого дома

Грэгор Жераль вернулся в свой небольшой временный кабинет. Ему нужен был телефон. Внутренний городской номер, по которому неизменно отвечали. Ответили и сейчас.

– Слушаю.

Знакомый голос, казалось, доносился откуда-то из-за облаков Небесного сада. И кто ее научил так говорить?

– Здравствуй, Мина. Скучала? Я тоже. Жди, буду на нашем месте через час. Цветы? Сладости?

Собеседница испуганно выдохнула и швырнула трубку. Жераль усмехнулся, качая головой. Можно было перезвонить, напомнить, чтобы она не думала шалить: ее ужас действовал умиротворяющее. Впрочем… незачем. Эта – не сбежит. Знает, что нет смысла.

Грэгор откинулся в кресле и смежил веки. До места было всего полчаса ходьбы. Но старой подруге наверняка захочется подготовиться, женщины придают значение такой ерунде… Он как раз соберется с мыслями и силами: вопросы должны быть правильными. Лишнего она не сболтнет. Глупая. Своевольная. Верная… Но кому?

Он сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок у груди и запрокинув голову. Перед закрытыми глазами расходилась черные круги. Удивительно… Сиш правильно сказал, когда они прощались:

– Смешно, если так подумать, верно? Как безобидно все начиналось, старина. Природа. Отдых тесной дружеской компанией. Рыбалка. Девушка…

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

Маленький городок Дэвир был последним перед Шáи-лу – Старой Чащей: железная дорога, единственная, которая до сих пор соединяла Большой мир с Пятым регионом, проходила через него. Она бежала по окраине, затем терялась среди могучих деревьев, пересекала проем запертых ворот Стены и дальше – уже на самой Веспе – снова расходилась десятками полузаросших троп. Железных звериных троп, как звали их одичавшие жители.

Да, маленький городок был последним. Но это почти на нем не сказывалось.

Дэвир не считался граничным поселением в том смысле, какой можно было бы вложить в это опасное понятие. Здесь не ввели строгий пропускной режим: форпоста в Чаще было достаточно, чтобы не усложнять людям жизнь. Стена – и каждая башня на ней, каждый камень, сами ворота – была живой. Она выполняла приказы преемников своего давно умершего и проросшего Зодчего. Стена, древнее и мудрое создание, не пропускала просто так. Правда, оказалось, что в ее мудрости кроется свой подвох… но это выяснилось позже.

Что касается солдат – как серых, так и алых – основной их проблемой были не веспианцы. Больше хлопот доставляла другая напасть, с которой стражи порядка сталкиваются во всех мало-мальски примечательных местах. А именно… отдыхающие, с их вечными украденными кошельками, пьяными драками, подозрительными разговорами и бурными праздниками.

Конечно, Дэвир не считался развитым приморским городом, как Такатан, Аджавелл и ютящиеся между ними населенные пункты. Не был столицей в междуречье, как Первосветлейшая. Не был полон легенд, как Аканар. Он не являлся даже колыбелью древних цивилизаций, как некоторые города Пятого региона, куда устраивались закрытые путешествия для богачей. Единственным туристическим достоинством Дэвира было то, что ему досталась часть природного богатства Веспы: густые леса и болота, бурная река Шáи, россыпь естественных озер. Заросшие цветами овраги, целебные родники и кристальные пещеры.

В Дэвир с удовольствием приезжали те, кто любил именно такой – дикий и напоминающий о предках – отдых. Охоту и рыбалку, тихие путешествия на лодках и опасные сплавы по порожистым потокам. Шныряние по мокрому холодному подземью, заросшему каменными сосульками, и ночевки в палатках под густыми еловыми ветками. Пение у костра с его золотистыми всполохами.

Такой отдых никогда не был в моде, но никогда из нее и не выходил, так что Дэвир не бедствовал. Люди здесь обленились настолько, что перестали искать иной заработок. Почти каждый дом располагал парой свободных комнат на случай гостей, имелись трактиры, лавки с походной одеждой, незамысловатым оружием и другими товарами для путников. Библиотека, пара больниц, почта, радиомаяк, бордель. Необходимый минимум всего. А главное – минимум вопросов к тем, кто пересекал границу города, если при себе у гостей были деньги.

Вопросов не возникло, и когда в Дэвире появились четверо молодых мужчин, судя по манерам и речи, – родом из крупных городов. В тот юнтан, в то время ветра Сбора, туристов вообще было особенно много. Большинство приезжали из столиц, и среди них было немало мужчин с холодными взглядами и прямыми спинами.

Четверо поселились у молодой светловолосой женщины и быстро затерялись среди десятков других.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Твои любимые.

Букет мелких голубых цветов с красными сердцевинами лег ей на колени, и только тогда она подняла глаза – все такие же яркие и полные страха. Жераль галантно улыбнулся и слегка наклонил голову.

– Не опоздал?

– Нет. Я не очень долго тебя ждала, – последовал бесцветный ответ.

Мина была бледна, под глазами залегли тени. Вопреки ожиданиям, почти не накрасилась, а из украшений были только знакомые серьги-ромбы и часы такой же формы – на цепочке на шее. Мина сидела на скамейке чинно, сложив ладони на коленях. Ее руки подрагивали. Жераль оглядел сначала ее, потом знакомую беседку в отдаленном уголке парка. Пнул ворох сухих листьев сапогом, сел рядом и заговорил:

– Плохо выглядишь. До утра разрушала чью-нибудь писательскую жизнь разгромной рецензией?

– Ошибаешься, – блекло ответила она и, криво улыбнувшись, прибавила: – Плохо выгляжу… Это не те слова, которые женщина хочет услышать при встрече.

Он осклабился. Ему ли было не знать, что от него она предпочла бы не слышать вообще никаких слов. Не видеть его. Зато на его труп посмотрела бы с радостью.

– Я вполне осознанно тебя сержу. На самом деле… – он присел ближе, – ты прекрасна.

Женщина не шевельнулась. Грэгор взял ее за подбородок, развернул к себе и отвел прядь волос с высокого бледного лба. Мина смотрела не мигая, лицо постепенно приобретало знакомое пустое выражение.

Она все же опустила ресницы, когда он целовал ее – не слишком настойчиво, не слишком долго, успев только почувствовать знакомое тепло губ, по-прежнему нежных, как у совсем юной девушки. Она не ответила, слабо вздрогнула, но и не попыталась отстраниться. Выдержала. Взглянула в упор и спросила:

– Что тебе нужно, Грэгор? По какому делу ты здесь?

– Мне интереснее другое… – он все еще держал ее за подбородок и теперь немного сжал пальцы. – Ты едешь в Аканар?

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

По словам Миаля, Мѝна ѝрсон – так звали белокурую кареглазую хозяйку старого особняка, – была приятельницей его брата. О ней Миаль лишь слышал, а еще слышал в свой последний визит, что у девушки, круглой сироты, проблемы с деньгами. Может, именно поэтому он стремился договориться именно с ней: все еще чувствовал перед братом вину, которую хотел загладить. Вину за что?… Жераль об этом не думал. Заморочки теплокровных…

Никто из четверых не возражал. Давая задание, Рин Краусс лишь подчеркнул, что нужно поселиться именно в Дэвире. Хорошо устроиться, не привлекать к себе внимания и… отгулять положенный, так долго откладывавшийся отпуск.

«Дальнейшее – на месте. Просьба одна: что бы вы ни увидели и что бы ни услышали, не дергаться. Вы наш авангард. От вас многое зависит».

Грэгор Жераль уважал Рина Краусса настолько, насколько вообще мог уважать кого-либо. Но эта привычка – придерживать важную информацию до критического момента – его злила. Тем не менее выбора не было. Отпуск? Что ж, значит, отпуск. Леса и озера, пещеры, трактиры… рыбалка. Да, Краусс несколько раз произносил это слово, делая на нем странное логическое ударение. Рыбалка.

Они договорились. Конор Паолино дал адрес «той самой знакомой» не очень охотно, но Жераль объяснил это разладившимися отношениями близнецов.

А мог подумать получше.

…Дом был огромным и серым, построенным из камней цвета шерсти ночных волков. Над фасадом возвышался заросший плющом мезонин. Дом стоял на краю города, спереди окружаемый полудиким фруктовым садом, сзади – надвигающейся чащей Шаи-лу. Все это привело в восторг Лирисса и не понравилось любителю цивилизации Тавенгабару. Жераль отнесся к зданию по-деловому: как штаб сгодится, остальное неважно. А Миаль был слишком задумчив. В последнее время он обостренно ощущал разрыв с семьей и будто немного выпадал из мира. Он смотрел на дом, но вряд ли этот дом видел.

Хозяйка была молода. Примерно одного с ними возраста, или чуть младше. Белокурая длинноволосая Мина жила без прислуги, и было поразительно, как бесстрашно она – после одного разговора с Конором Паолино – согласилась приютить четверых незнакомых мужчин. Но ей ведь нужны были деньги, Мина собиралась продавать дом после Перевеяния и переезжать на Перешеек. Дом был запущенным, пусть и живописным. Вряд ли она могла выручить много, так что берегла каждую монету.

Мина не завела семью, не держала даже животных. Разве что подкармливала тех, кто выходил иногда к забору из Чащи: вислоухих желтоглазых лосей, лапитапов, красных и голубых цукáффи – белок-летяг. Для всех зверей она оставляла еду, два раза в день, утром и вечером. Лирисс вскоре повадился кормить гостей с ней вместе. Кажется, он нашел в этом какое-то своеобразное умиротворение. Или… что-то другое.

Мина действительно жила уединенно. Но репутации затворницы она не имела. В первые дни гости узнали, что ла Ирсон – председатель единственного в этом захолустье Союза любителей искусств. Она возглавляла кружок литераторов, который выпускал одну из самых раскупаемых в Дэвире газет. Активно участвовала в организации редких праздников. Да и нелюдимой девушка не была: чуть ли не каждый третий дэвирец знал ла Ирсон, иные считали ее своей приятельницей. Был у нее и мужчина – правда, назвать имени никто не мог, кандидатур было несколько, начиная с товура. Горожане ждали: кто со сменой ветра покинет городишко вместе с ла Ирсон, видимо и есть тот самый.

Кстати, эта крайне деловая особа сразу дала понять: ей не до готовки, не до уборки. Гости ее уверили, что не собираются проводить много времени в доме. В Дэвире было чем заняться и на что посмотреть.

Синие рыбные озера.

Густые леса, полные диких зверей.

Тропы.

Тоже звериные.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Она закусила губу. Устало прикрыла глаза, длинные ресницы задрожали. Жераль сказал:

– Посмотри на меня. Рада, что я не притащил кого-нибудь из лавиби?…

– Ты повторяешь историю.

– Зачем ты едешь?

Она слабо улыбнулась. Полезла в маленькую сумочку. Вынула и продемонстрировала прямоугольник голубой бумаги с водяным знаком – гербом Син-Ан над раскрытой книгой – и черно-серебристой надписью.

Единая Ассоциация Культуры с удовольствием приглашает ла Мирину Ир на приуроченный к Перевеянию и Совету Восьми 123-й Съезд литературных работников. С уважением, ло Хоакин Аллисс, ответственный организатор № 18. Место проведения: Аканар, жилые корпуса Двенадцати Филинов.

– Хоакин Аллисс… тот писатель, о котором сейчас столько болтают?

Ее глаза блеснули, она торопливо закивала.

– Спишь с ним?

К бледным щекам прилила краска. Но женщине снова пришлось кивнуть.

– Кстати, тебе идет это имя – Мирина… у Лира отличный вкус.

– Я придумала его сама, – процедила она сквозь зубы. – Лириссу я обязана только документами.

– А также свободой, жизнью и…

– А тебе Лир обязан отрезанной ногой, не правда ли, Грэгор?

Он вовремя перехватил ее руку, понимая, что пощечиной дело не обойдется. Собеседница собиралась выбить ему пару зубов, а может, и сломать челюсть.

– Ну-ну… тише. – Жераль прикоснулся губами к костяшкам, стискивая запястье так, что женщина вскрикнула. – Может, прежде чем мы продолжим беседовать… почитаешь какие-нибудь новые стихи? О чем ты пишешь? О том, что прежние мечты не умирают, а старые любовники воскресают под новыми именами?

– Да пошел ты.

– Мина… – Он посмотрел ей в глаза. – Не забывай, что чем больше я буду тебя касаться, тем меньше ты сможешь мне лгать.

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

Им представился случай отдохнуть вместе впервые со времен обучения. Они служили в одном подразделении, составляли одну боевую единицу этого подразделения, но их поразительно часто разбрасывало в разные стороны. К тому же незаметно у каждого появились собственные проблемы и мысли, надежды и дела, которые тоже требовали времени.

Поэтому они выполняли приказ старательно. Уезжали на охоту, спускались в пещеры. Сплавлялись по порожистой Шаи – под вопли Сиша, который, даже привыкнув к воде, так и не преодолел до конца страх перед ней. Бродили по городским улицам, вглядываясь в лица людей, до первых вахт нового дня засиживались в трактирах, слушая разговоры. Лица были безмятежными, беседы – праздными. Казалось, городу ничего не грозило. И Син-Ан ничего не грозило.

А по вечерам Мина Ирсон читала им свои стихи.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– С ними?

Растирая руку, она покачала головой.

– Я еду как известный литературный критик. Сама. Там будут многие другие. Писатели, поэты, издатели, библиотекари. Обсудим разные вопросы, и…

– И посмотрите, как спятивший поезд ворвется в город, – осклабился Жераль. – Так?

Протянув руку, он погладил ее между лопаток самыми кончиками пальцев. Женщина вздрогнула.

– Они не учат уроков… и ты не учишь.

Мина, кажется, хотела отстраниться, но, услышав усмешку, осталась на месте. Она напряженно смотрела в одну точку перед собой. Она все еще пыталась сопротивляться, но помимо воли ее голова качнулась вверх-вниз.

– Грэгор…

– Поезд приведет кто-то из тех, кто там уже был. Так?…

Снова кивок.

– Что же они везут?

В этот раз Мина улыбнулась. Так, что в углах рта особенно резко прорезались морщины, делавшие ее почти неузнаваемой:

– Мне не рассказали, Грэгор. Мне… больше не доверяют так, как раньше, и я уже не смогу совершить ради тебя предательство. Тебя это удивляет?

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

Тот вечер не был особенным. Просто они вчетвером провели день на озере, где Лирисс ухитрился поймать крупную рыбину, чуть ли не в половину своего роста. Шáппа – осетр с золотой чешуей и насыщенно-красным мясом. Рыба удачи, говорили местные. Принесла ли она удачу? О да…

Лир, единственный из четверых, кто не испытывал отвращения к кухонной возне, решил сам приготовить рыбу на углях: в саду стояла большая жаровня, в поленнице нашлись сухие дрова. Чтобы не терять времени, Жераль с Миалем и Сишем пошли за выпивкой в ближайший трактир.

– Он пушит перед этой самкой хвост, а она и ухом не ведет… дурень, – произнес Сиш, когда они уже возвращались по окраинной улице. Увидев широкую ухмылку, Жераль фыркнул:

– Завидно?

– Смешно!

Лиру нравилась Мина. С первого дня его привлекли и ее красота, и ее любовь к природе, и даже ее странная двойственность натуры: явно живой характер бок о бок с поразительной молчаливостью. Да, Лириссу нравилась Мина. Он не ложился спать, пока она не придет со встреч и заседаний, кормил с ней животных, срезал цветы и ставил ей на стол – каждый день разные. Лир-убийца, как прозвали его на последних курсах за особую любовь к облавам, вел себя как глупый мальчишка, и это и вправду было забавно.

– Кто знает, может, оно и к лучшему. Это… трогательно, – сказал Миаль, который прежде был погружен в свои мысли. Сиш прищурился.

– Нам здесь некогда разводить сопли. В любую минуту может что-то произойти. Это опасная дыра. К тому же самка не вызывает у меня…

– Доверия? Она – друг моего брата. Не забывай об этом.

В голосе прозвучали металлические нотки. Миаль поднял взгляд, и Жераль встал между ним и Сишем, фамильярно обхватывая обоих за плечи:

– Довольно. Старина Лир влюблен, нуждается в товарищеской помощи, так что давайте один из вас прекратит изображать зануду, а второй выпустит пар.

– А третий не будет мешаться… правда, Грэгор? – процедил сквозь зубы Тавенгабар, двусмысленно хмыкнув и дернув плечом. Жераль выпустил его; шпринг, отпихнув руку, быстрее пошел вперед. Его черный гибкий хвост сердито дергался.

– Если ты не заметил, я ничего не делал.

– Почему тогда она так смотрит?

– Хм… потому что в меня невозможно не влюбиться?

– Пижон! – Сиш дернул хвостом в последний раз и замедлил шаг. – Вечно ты…

Жераль заметил, как Миаль, которого он все еще приобнимал за плечи, улыбнулся уголками губ. Он тоже отстранился, посмотрел на часы и сказал:

– Пойдемте быстрее. Думаю, Лир уже справился с рыбой.

– Или сжег ее, – махнул рукой Тавенгабар. – Надо было еды купить.

– Не равняй всех по себе, – посоветовал Жераль. – У него все отлично с руками. И с головой.

И они прибавили шагу.

То, что сказал Тавенгабар, было правдой: Жераль замечал, что Мина им заинтересована: подолгу смотрит на него, иногда заговаривает, явно старается продлить эти разговоры. В какой-то момент спохватывается, торопливо прощается и убегает прочь. Он не удивлялся: с Младшего корпуса у него было много увлечений. Офицеры и сокурсницы, дочери Вышестоящих, случайные знакомые. По-настоящему никто его так и не заинтересовал, но красоту он ценил. Как в людях, так и в вещах. Она быстро надоедала, но на то, чтобы любоваться красотой день-два, а то и целую ветряную смену, его хватало. Но Мина ему была не нужна – так он думал, ловя ее взгляды. Взгляды пугливой лани. Пугливых ланей он, при всем его азарте к настоящей охоте, не любил.

…Наступил вечер. Мина пришла с заседания Союза, когда Лирисс с глупой улыбкой предложил ей присоединиться к «скромной трапезе четырех одиноких ло». И она неожиданно согласилась. Ей понравилась жареная рыба. Она, оказывается, очень любила пить золотой тилль. А с собой у нее был маленький блокнот в кожаной обложке, и она нерешительно его открыла.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Предательство? Ради меня? Ты ни разу не делала мне таких дорогих подарков. Но ты ошибаешься… – он улыбнулся, – у тебя будет шанс хоть как-то помочь. Сыщик и мальчик. Убеди их ехать, если они не поедут сами. Заключим сделку?

Он снова поцеловал ее. Она испуганно выдохнула ему в губы, схватила за плечи и резко оттолкнула.

– Как ты…

– Я забочусь о тех, кого не забываю. Знаю многое о том, как они живут. О чем мечтают. Кому помогают…

Мина прислонилась к спинке скамьи, собираясь с силами. Она должна была сдаться – хотя бы из-за того, что не понимала, что именно ему известно. Если подумать, известно ему было мало, но зачем о таком распространяться? Для нее он был тем, кто знает все и всегда, как и для многих. Она решилась. Ее голос дрожал, она заговорила быстро, запинаясь:

– Мальчик не участвует. Не знает. И никто из этих ребят, и мой сын, клянусь ветрами, и…

– Неважно, Мина. Неважно.

Грэгор улыбался. Она увидела это и осеклась. Начала приглаживать волосы, глядя перед собой, шевеля губами уже беззвучно. У нее словно отнялся язык. Наверное, ее стоило успокоить, но… рано.

– Каждый из них, – чеканя слова, начал Жераль, – каждый, слышишь?… должен быть там в тот день. Ты, твой серый приятель, дружок, которого я никак не поймаю, мальчишка, его сестра, старый корабль с его новым капитаном, Чара Деллависсо и…

Девчонка с зайцами, укравшая манок.

Эта мысль вызвала вспышку острой ярости. Маленькая дрянь с босыми стопами, та, что так нагло ухмылялась, даже болтаясь и хрипя, зажатая в его крепкой хватке. Не просто дрянь, нет… за ней, за защищавшим ее деревянным рыцарем, даже за двумя рогатыми мешками шерсти у ее грязных ног что-то стояло. Что-то значимое. После разговора с Тавенгабаром это стало особенно важным. Девчонку нужно было поймать. Она единственная могла не попасться на приманку сама.

– Чара Деллависсо мертва.

Он увлекся размышлениями о маленькой спятившей гадине и едва услышал голос Мины. Она смотрела на него во все глаза и… не лгала. В свои слова она явно верила.

– Итак, все должны быть там, – напомнил он. – Все. Потому что там все кончится.

Он знал, что Мина не отступит. Теперь – не отступит. И она, подавшись ближе, попыталась сама заглянуть ему в лицо.

– Грэгор, Чару… не убили тогда? На острове? Она сбежала?

Пальцы Мины цеплялись за воротник. Было бы глупо не поцеловать ее снова, хотя бы мимолетно, в щеку. Женщина задрожала, сдавленно всхлипнула и дернулась. Еще раз коснувшись губами гладкой кожи, Жераль почувствовал ее приятный солоноватый вкус. Он усмехнулся, наклоняясь к маленькому, полуприкрытому светлым локоном уху.

– Увы… – шепнул он. – Чара Деллависсо не смогла уйти от меня далеко. Как и ты, моя Мина.

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

Вновь убегает девчонка на берег.

Пусть ранят ноги обломки камней.

Знает девчонка, что, если поверит, —

Замок бродячий вернется за ней.

Древних преданий читала три сотни,

Сотни четыре прочитано книг.

Ей так привычно под ливнем помокнуть.

Замок придет – подожди только миг.

Замки бродили по этим дорогам,

Замки стояли на берегу.

Замки сражались, их было так много!

Девочка верит: снова придут.

«Разве не видишь? Ушло это время.

Войны и битвы осыпались в прах.

Замков живых своевольное племя

Больше не встретить в этих краях».

Девочка смирно послушает маму,

В школе послушает умных друзей.

Девочка снова потянет за раму,

Выскочит в сад – и помчится быстрей.

Вновь убегает девчонка на берег.

Пусть режут ноги обломки камней.

Все еще помнит, все еще верит:

Замок бродячий вернется за ней.

Тавенгабар с явным скепсисом повел носом. Жераль лягнул друга ногой, и тот раздраженно прошипел:

– Тебе что, понравилось?

Мина слушала Лира. Он говорил восторженно и быстро, бурно жестикулировал, его глаза блестели. И ведь не просто так… Жераль знал: в вопросах литературы, изобразительного искусства, музыки и театра друг въедлив. Он не будет хвалить что попало, даже в надежде окрутить женщину.

– Да, хорошие стихи.

Сиш фыркнул.

– Хотя что с тебя взять, ты в принципе не любишь то, над чем надо думать.

– Вовсе я не…

Жераль положил ему в тарелку рыбий плавник:

– Заткнись. Просто не мешай.

Он глянул на Миаля: удивительно, но тот тоже оживился – внимательно всматривался в белокурую женщину, подперев острый подбородок рукой. Жераль шепотом окликнул его и подмигнул:

– Не твое. Видишь, что творится с Лиром?

– Да я и не… – Паолино потер висок и улыбнулся. – Стихи действительно хорошие. Удивительно, где мой брат находит столько необычных друзей.

– Когда каждый день встречаешь и провожаешь поезда, хотя бы один человек на две-три сотни вагонов вполне может оказаться незаурядным.

Конор Паолино управлял почтовой службой «Такара» вместо умершего отца уже давно. Он рано принял дела, но выбора не было: мать не справилась бы одна. Сейчас они работали вместе, и пока все шло неплохо. Правда, когда Миаль, находясь в боевом рейде в Малом мире, не смог попрощаться с умирающим ло Гóрджио Паолино, брат возненавидел его еще больше. Миаль предпочитал осторожное «отдалился». Но… правду заметил бы даже слепой. Единая тэ треснула. Может, еще когда Миаля отдали в Корпус.

– Улыбаешься. Приходишь в норму?

– У меня и так все в порядке.

Они внимательно посмотрели друг на друга. Конечно, Миаль не отвел глаз, он всегда выдерживал рептилоидный взгляд Жераля. Грэгор улыбнулся.

– Отлично. Тогда выпьем еще немного.

Наливая пенящийся тилль в свой стакан, он заметил: Мина Ирсон смотрит на них с тоскливым ожиданием. Он ответил улыбкой, изобразил легкий поклон и произнес:

– Необычные стихи. У нас удивительно мало пишут о том, что составляет основу мира. О легендах. Для этого нужна определенная смелость.

– Благодарю. Моя любимая тема. – Она потупилась. – Есть еще…

– Почитайте! – попросил Лирисс, который, сев рядом, наливал ей голубую настойку. – Мне… – он прокашлялся, – нам очень хотелось бы услышать. Правда?

Мина смотрела на Жераля. Не поворачивая головы, Грэгор наступил на хвост Тавенгабара – тот наверняка не счел нужным следить за выражением своей физиономии. Наконец ки кивнул:

– Да. Мы все очень хотим послушать что-нибудь еще.

Над ними раскинулся ясный, синий, звездный Небесный сад. Фѝлфи – розовые и лиловые светляки – кружились в траве подле деревьев. Город дремал. В Дэвире по-прежнему не происходило ничего особенного.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Сколько человек будет в поезде?

– Я не знаю, Грэгор.

– Хорошо… сколько из них будут обычными?

Ее глаза широко распахнулись. Она вздрогнула, но не опустила голову и не отвела взгляд. Она не была испугана. Скорее недоумевала. Покачала головой:

– Я тебя не понимаю.

Промозглый дождливый день, день Травли. Он помнил: Мина ведь была не там. Не в вагонах, о которых говорили Сиш и Краусс, не с детьми, которых неизвестно для чего везли в Аканар с солдатами. Нет, Мина бежала прочь от кабины машиниста. Попалась. И Жераль ее придушил бы за то, что она сделала, а точнее, не сделала. Если бы не…

– Не смей трогать ее, Грэгор!

Шрамы через всю спину, оставленные когтями, болели чаще других. Лирисс. Лир, с его проклятым благородством, проклятой жертвенностью и не менее проклятой любовью…

…Любовью, по которой в Дэвире хорошо прошлись.

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сбора

Мина была ему неинтересна. Он, конечно, не поступил бы так: в городе можно было найти какие угодно развлечения. Подальше, попроще, без всех этих взглядов, без кормления зверей, шепота о сбежавших девочках и мертвых дельфинах. Женщины из местных борделей как на подбор были горячими и озорными, пустоголовыми и ловкими… Вот только они вряд ли знали способ обойти живую Стену и попасть на территорию Пятого региона. Ла Ирсон – знала.

Сперва он стал следить за ней, просто чтобы Сиш наконец заткнулся. Открытая неприязнь шпринг к Мине, настороженные взгляды, колкие фразы портили отдых. Все это могло привести к несвоевременной ссоре.

Жераль не сомневался: Лир дозреет до того, чтобы взять Мину с собой. То ли третьей, то ли четвертой самкой, и впервые это мог быть союз, в котором друг бы что-то… чувствовал. Жераль помнил: связи с предыдущими были угодой долгу. И угодой отцу, еще не покинувшему пост товура, но уже сейчас требовавшему, чтобы сын позаботился о потомстве. Сам Лир был поздним ребенком. Единственным здоровым из почти дюжины.

…Жераль уходил утром – либо незаметно, либо открыто, ссылаясь на дела. Преследовал хозяйку серого дома, пусть и считал эту слежку пустым занятием. Но ведь отточить навыки никогда не было лишним.

Мина не сидела на месте: ездила в товуриат, еще чаще – в старый особняк своего творческого союза. Там она проводила много времени, с кем-то встречаясь и решая какие-то вопросы. Регулярно Мина также посещала редакцию газеты и вывозила компанию приятелей-поэтов на творческие посиделки у озера, непременно с декламациями и пикниками.

Мина не делала ничего особенного – по крайней мере, в часы, когда Жераль за ней следил. Нет… Сиш спятил. Мина была безопасным объектом. Как она могла быть связана с ожидаемым событием? Написать о нем балладу?…

В тот день, когда он собирался все прекратить, ла Ирсон изменила привычкам. От серого дома она пошла к железной дороге – той, что вела в Пятый регион. Мина долго стояла у края насыпи и смотрела вдаль. Потом задумчиво улыбнулась и все же направилась в редакцию. Жераль решил продлить слежку еще на день. Следующим утром Мина покинула Дэвир.

Она пошла к оборонной стене через чащу, неся что-то в перекинутой через плечо сумке. Из-за деревьев, которые почти смыкались со стеной, Жераль мог спокойно, не показываясь никому на глаза, наблюдать.

Как Мина изящно ступает по мху.

Как неторопливо подходит и касается ладонью шершавых камней кладки.

Как тихо здоровается:

– Вот и я. Давно я тебя не навещала…

Как садится на невысокую траву, обняв колени.

И начинает читать стихи.

После нескольких строф Стена разомкнулась. Мина Ирсон прошла через нее, как сквозь мягкое масло.

…Оборонная Стена называлась когда-то по-иному, но была настолько древней, что прежнего названия не помнили. Старые жители Дэвира упоминали «Ан-дэ-Тэвва», что дословно переводилось как «Великое городище». Возможно, Стена была частью чьих-то замковых укреплений, выросших в поселение. И, вероятно, разрушенное поселение было полностью живым.

Стена, возведенная задолго до Син-Ан, все же служила ей – поначалу просто «перевалом» между Веспой и Перешейком, потом, когда Веспу закрыли, – форпостом. Раньше солдаты Дланей, конечно, не полагались лишь на нее, и в каждой оборонной башне кто-нибудь сидел. В надежности Ан-дэ-Тэвва убедились позже, после чего оставили солдат лишь у ворот. Стена сама стала тюремщиком: не выпускала беглецов и не пропускала любопытствующих жителей остального мира. Не слушала мольбы, не думала о справедливости. Стене было все равно, она давно потеряла волю и желания, оставшись просто напоминанием о том, насколько глубока и мшиста история мира.

Кто бы знал… у Стены-то, оказывается, есть характер! Характер ворчливой, но сентиментальной старухи, которая любит ласковые голоса и рифмованные строки. Стена готова – вероятно, полагая, что эта мелочь никому не повредит, – пропустить одну очень юную девушку. А если сравнить ее возраст с возрастом Ан-дэ-Тэвва, девушка и вовсе казалась неразумной крохой.

У Грэгора Жераля, как и у всех то-син, был акъяр, допуск первой степени – красный гравированный камень на грубом сыромятном шнурке. Акъяр отмыкал многие двери, открывал многие пути. Если бы Жераль приказал, Стена бы его пропустила. Но он не смог бы заставить живую вещь молчать. Не намекать Мине, что кто-то вышел на след.

Он не стал ждать ее и вернулся домой, как раз тогда, когда проснулись Миаль и Сиш. Весь день мысли, желчные и тоскливые, вертелись вокруг одного. Что делать с Миной? Сказать Лиру? Как?

Она могла ходить туда просто так. Например, к любовнику, которого никто не видел в Дэвире. Это все равно было нарушением закона, это следовало пресечь, но подобные дела не важны для Четверки. Если бы… не железная дорога. И не улыбка хозяйки, теперь казавшаяся Жералю опасной. Мина как будто что-то предвкушала. Видела что-то, что скоро помчится по этим рельсам?

Он продолжил слежку. Мина ходила сквозь Стену почти каждый день. В городе по-прежнему было тихо, и эта тишина нервировала все больше. Глядя на вновь смыкающуюся каменную кладку, Жераль думал об одном: там тишины точно нет – грядет буря. Ведь в своей легкой сумке Мина носит то схемы и карты, то книги, то механические детали. Шестеренки. Перфокарты. Непонятные приборчики с кнопками и антеннами.

Он не мог следить за Миной на той стороне. Не имел понятия, стоит ли давать знать Крауссу – ложная тревога могла обойтись дорого. У него был один путь. И он стал более внимательно слушать стихи.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

В прошлый раз, когда все кончилось, он уже допрашивал Мину Ирсон. Приватно: ради Лирисса, из-за собственной вины, из-за десятка других вещей он сделал все, чтобы хозяйка серого дома не фигурировала в том процессе. Мина Ирсон не сидела в карцере, ее не пытали, ей не угрожали. Ее спрятали. А она согласилась на то, что предложил Лир. С точки зрения Жераля, это было красивое спасение возлюбленной и забавная сделка одновременно.

Допрос они вели вдвоем. Одному она не могла лгать, другой чуял ложь… беспроигрышная комбинация. Но, как оказалось, – бесполезная.

Мина Ирсон действительно знала некоторых заговорщиков: Конора Деллависсо, его женщину Чару, ее отца Чепмэна. Двое последних были Зодчими и строили поезд, в котором собирались в Аканар. Фигурировали еще серопогонные, завербованные Вышестоящим офицером Саманом Димитриеном, и группка людей, которых подняли Деллависсо и школьный учитель Шѝру Хáррис, начитавшийся запретных книг.

Были дети… но Мина не знала, зачем они едут. Веспианцы. Вроде бы их втянули Конор и тот учитель. Зачем? «Может, хотели разжалобить тобинов… Крошки были такими милыми».

Когда Мина сказала это, Жераль нервно рассмеялся. Сколько всего она натворила. Сколько всего провернула за спинами четверых алопогонных, живших с ней бок о бок – для этого ведь и пустила их в дом, чтобы наблюдать и быть готовой к любому их действию. И все равно… не была готова. И все равно… осталась наивной идиоткой.

…Он с трудом прервал поток воспоминаний. Облокотился на спинку скамьи и спросил:

– Так что в поезде?

– Сюрприз…

Его передернуло. Женщина криво улыбнулась и снова развела руками:

– Мне нечего тебе сказать. Меня никто не звал участвовать, лишь смотреть. История повторится, в этот раз поезд обязательно доедет, и Синедрион услышит тайну. Мы победим.

Она еще была бледна и дрожала – но больше от холода и возбуждения. Страх ушел, взгляд казался немного безумным. Так происходило всегда, когда она слышала, как хвалят ее стихи.

– А ты ничего и не знаешь, Грэгор. Ходишь кругами. Бедняга… и твой патлатый дружок, сбежавший воспитывать чужих детей, в большой беде, да? Конор оставил славный подарок.

– Кто обещал тебе эту победу? – спросил Жераль негромко и вкрадчиво, хотя внутри все бушевало. Ухмыляющуюся собеседницу хотелось бережно взять за голову и нежно свернуть ей шею.

– Тот, кого я люблю…

– Имя.

Женщина с готовностью сказала то, что он помнил:

– Ширу Харрис. Учитель словесности. Веспианец.

– Где он сейчас?

– Странствует по миру…

– Есть другое имя?

– Он поменял с десяток. Пишет всегда под разными. Не знаю, какое настоящее.

– Основное?

Она закусила губу. Пальцы сжались в кулаки. Жераль взял ее за подбородок:

– Тогда ты сказала, что Ширу Харрис мертв…

– Тогда я верила в это. Я во многое верила. И…

Женщина осеклась. В ее глазах заблестели слезы. Неожиданно резко она схватила его за запястье и плавно, почти изящно отвела его руку от своего лица.

– Брось этот спектакль, Грэгор. Они знают, какую отметину ты на мне оставил. Они ничего мне не рассказали и не расскажут, но… ты ведь тоже захочешь посмотреть вживую, правда? Тебе отведено особое приглашение. И… тому человеку, с которым связана тайна, – тоже. Ширу хочет его видеть. Очень хочет.

694-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Скажите, Мина… а у вас во всех стихах кто-то куда-то убегает или умирает?

Жераль наблюдал, как она убирает со стола. Все они за время их странного сближения приобрели новые привычки: Лир стал спозаранку вставать, Тавенгабар – держать язык за зубами, а Мина – вовремя убираться и мыть посуду. Грэгор начал вечерами задерживаться в одном и том же глубоком кресле у развесистого куста пáку – угольного шиповника.

Мина вздрогнула и настороженно посмотрела через плечо.

– Почему вы так решили?

– Старый рыцарь. Девушка с замками. Даже в вашем стихотворении об офицере Пэртэ о'Лано, сыщике-свинье, вы выбрали тему «Танца на вулкане» – его поединка с доктором Пэймом Роцéро, из которого они оба не вышли живыми.

– Спорный вопрос. После того поединка об о'Лано писали и другие рассказы, где он продолжал приключения.

– Но уже не тот, кто начал, не Динфéрго Диш. То, что читатели настолько полюбили о'Лано, что сами стали сочинять о нем истории, к сожалению, не отменяет факта: автор его убил.

Мина взяла в руки грязные тарелки.

– Это тоже неоднозначный вопрос – способен ли автор убить героя.

– А вы думаете, он может его лишь создать?

Мина кивнула, глядя удивительно серьезно и, пожалуй, даже сердито:

– Кто-то создал мир, ло. Кто-то создал нас. Но разрушаем и убиваем только мы сами. Не согласны? Где гуляет наш автор?

Озорно усмехнувшись, она направилась по садовой дорожке к террасе. Послышался шум воды. Жераль посидел еще немного, затем лениво поднялся, сорвал цветок шиповника и пошел на звук.

Мина неторопливо мыла посуду, низко склонив голову и будто полностью погрузившись в свое занятие. Она и бровью не повела, когда Грэгор приблизился к ней.

– Интересно рассуждаете. Это ваши мысли?

– Полагаете, я могла где-то их купить или украсть?

– Простите. Ничего такого я не имел в виду. Но может быть, вам могли их… подарить? Кто-то неравнодушный?

Прошептав это, он вставил черный цветок в узел тяжелых светлых волос, и руки Мины замерли. На покрасневшую кожу лилась холодная вода, но она не обращала на это внимания.

– Да что вам за дело?… – её голос дрогнул. Жераль предпочел не отвечать.

– Вернемся к вашим стихам. Вы пишете о чем-нибудь еще?

– Кроме свободы и смерти? А нужно? Допустим, пишу. – Она снова начала скрести тарелку губкой, глядя только на разводы коричневого жира и грязи.

– Допустим… – Грэгор провел кончиками пальцев по ее голой шее. Мина прикрыла глаза.

– Но вам никогда не было интересно. Вы так странно смотрите. И…

Она осеклась. Поставила чистую тарелку на стол, взялась за следующую. С водой в раковину снова потекла жирная липкая грязь.

Ни стихов моих, ни моих онемевших губ,

тихой поступи и ночей, когда я не сплю,

ни любви моей, что уходит за моря край

не замечай.

Ни дорог твоих, ни твоей бесконечной войны,

ни друзей, что для тебя не имеют цены,

ни твоих ледяных, как кровь небесная, взглядов

клянусь, не надо.

Не научена верить, что ветер вершит судьбу,

и просить дать мне руку, прежде чем упаду,

и искать рассвет, чтобы встретить его с тобой, —

меня растили другой.

И пока шепчусь я с птицами у окна,

За спиной моей крадется чужая война,

но пока я тебе противлюсь, пока не шагну за край, —

не замечай.

Мина не переставала старательно скрести тарелку. Она читала невыразительно, опустив глаза, а лепестки в ее волосах подрагивали от пробирающегося из сада сквозняка. Наконец она закончила и прибавила:

– Видите? Еще и о любви могу.

– У вашей любви голубые глаза?…

Она выпустила тарелку из рук. Та плюхнулась в грязную воду.

– Да, ло. Как у вас.

…Они целовались прямо на кухне, возле грязной, заваленной посудой раковины. Это было нелепо, но, в конце концов, необходимо, к тому же что-то в этом было забавное, ироничное и… незачем скрывать, приятное. Запах угольного шиповника стал сильнее, дыхание ла Ирсон участилось. Какой восхитительной она была! Мина напоминала живую, точеную статуэтку. Она не только не уступала тем, кто развлекал гостей в борделях, она превосходила их. К ее узким плечам, прямой спине и выступающим под рубашкой позвонкам так и хотелось прикоснуться. Ее белокурые волосы словно были созданы для того, чтобы их перебирали, а ее уши – для того, чтобы слышать слова, пошлые, пустые, но заставляющие опускать взгляд, кусать губы и… подаваться ближе, еще и еще. Мина Ирсон верила своим стихам. Стихи заставили ее поверить ему.

Водяные колокольчики кигноллы тревожно зазвенели. И продолжают звенеть сейчас.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Целуя Мину, Грэгор Жераль слегка держал ее за горло и чувствовал под пальцами биение пульса. Ярость отступила, внутри была лишь холодная пустота. В предпоследнем деле он не попал по большинству намеченных целей.

– Так как его ненастоящее имя?…

Он догадывался. Имя не было таким важным, признание не несло ничего, кроме слабой иллюзии, будто хоть что-то еще под контролем. Женщина молчала.

– Как. Его. Зовут?

Струйка крови текла по подбородку: она закусила губу слишком сильно. Что ж… хоть здесь не смогла оценить ситуацию правильно. Конечно, она думала, что предает и выдает своих товарищей.

– Хоакин Аллисс.

– Организатор № 18… – Жераль осклабился, кинув взгляд на голубой пригласительный билет. – А какой номер он носил в вашей славной компании? Второй? Первый?

Она вытерла подбородок. Кровь размазалась по бледной коже.

– Я не знаю. Клянусь, что не знаю. Они вели поезд, просто вели его в Аканар, с Конором, с тем механиком, с детишками…

– Зачем? – лениво протянул Жераль, уже зная, что услышит. Он не мог не заметить, что у Мины сильнее заблестели глаза:

– Тобины – и все, кто тоже явится в Аканар, – должны узнать, почему на Веспе началась Резня. Откуда такие, как ты, вылезли. Что у вас за спиной. Что за спиной у этого вашего…

– Замолчи.

Мина поджала губы:

– Вам не стоило мешать с самого начала. Не проще было бы все признать и пойти на уступки, ведь это случилось так давно? Ты хорошо знаешь историю, ее спирали, ее законы. Тайны всегда рано или поздно выпускают когти.

Пора было заканчивать. Она рассказала все полезное. Он коснулся ее губ кончиком пальца и плавно встал. Сунул руки в карманы, крепко сжал кулаки. Женщина смотрела на него снизу вверх – все тем же уверенным полусумасшедшим взглядом. Чужим взглядом, который ей кто-то подарил… как и слова и мысли в ночном саду.

– Син-Ан уважает тайны и умеет слушать их, Мина. Умеет прощать. Но от тайн, имеющих когти, лучше избавляться.

Она расправила плечи.

– Грэгор, они… хотели свободы. Быть как все. Чтобы все стало как раньше, когда «восемь» значило «восемь», и если бы…

– Подумай, зачем твои друзья взяли с собой детей, Мина. И были ли это действительно… дети?

– Я не понимаю тебя.

Он широко ухмыльнулся и промолчал. Ему все равно нечего было ответить, но ей не стоило об этом знать. Она сидела неподвижно, крепко сцепив руки на коленях. В той же позе, в какой ждала его, – позе примерной ученицы.

– Ты хочешь, чтобы я ему не верила. Вот и все. Не дождешься.

Он ощутил, как его собственные ногти впиваются ему ладони. Все сильнее. Может, размозжить ей череп об эту скамейку? Мина умна… столько всего увидела, услышала, сделала и все равно…

– Подумай еще немного. – Он заставил себя вынуть из карманов руки и сложил их на груди. – Ты действительно думаешь, что твои друзья были так наивны? Ехали навстречу тобинам, солдатам Длани, всему Единству, просто чтобы рассказать грустную историю ошибки парочки юных дураков? И собираются это повторить?

– В нашем мире всегда любили отчаянные поступки. Рыцарские, храбрые…

– Но не глупые самоубийства, Мина. Твои друзья ехали не с миром. А тебя они просто использовали. Прими это.

– Грэгор, как ты…

– Мальчик и сыщик, – с расстановкой повторил он, больше не слушая. – Ты, девочка-кошка и… впрочем, думаю, излишне напоминать о твоем дружке, раз он сам тебя пригласил. Скоро увидимся. Кстати… – Уже отойдя на пару шагов, он обернулся и кинул красноречивый взгляд под ноги, где виднелись грязные голубые лепестки. – Подними цветы. Между прочим, я долго выбирал букет.

– Объясни мне! – Мина сорвалась на крик. Но Жераль не оглядывался.

694-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Это было приятное мгновение. Он провел рукой по чуть влажным голым плечам, крепко обхватил ее поперек поясницы и вплотную прижал к себе. А затем прошептал:

– Веришь мне? Что для нас ветер никогда не закончится?

Ее зрачки были расширены, волосы упали на лоб. Она прислонилась лбом к его лбу, зарылась пальцами в волосы, перебирая тонкие, жесткие косы и неотрывно глядя ему в глаза. Такая бледная, такая прекрасная… уязвимо прекрасная ровно настолько, насколько нужно. Он погладил ее щеку.

– Никогда. Скоро все будет иначе… кроме этого.

Он заставил себя не рассмеяться ей в лицо. Просто улыбнулся – в конце концов, ему и вправду было хорошо.

– Люблю, когда ты улыбаешься. Раньше ты улыбался только им.

Он поймал ее за руки и приник губами к шее. Пальцы Мины сжались, сплетаясь с его.

– Ты позволишь мне…

– Все, что захочешь.

– Поклянешься мне?

– Во всем, в чем захочешь.

– Значит… позволишь мне тебя укусить?

Девушка замерла. Ему показалось, она сделала неглубокий, резкий вздох, от которого потеряла дар речи. Но несколько мгновений спустя заговорила вновь.

– Так принято у вашего народа? Да. Я…

Ей не нужно было договаривать. Он снова прижал ее к себе, выпуская запястья. Одной рукой он обнял ее поперек лопаток, а другой – повернул ее голову вбок, отводя белые пряди, скрывавшие нежный участок кожи. Мина вскрикнула, когда он резко, до крови, прокусил ей шею. Но тут же она обняла его еще крепче, пряча лицо у него на груди, и он знал, что так они проведут еще как минимум четверть часа. Может быть, даже больше. Ну а потом…

…А потом, вместо обычного чтения стихов, ей придется все рассказать. У Мины не будет выбора. Все уже решено.

Когда-то лоу'анку – ритуальным укусом верности – обменивались самцы и самки ки, если все же вступали в семейный союз. При помощи лоу'анку рыцари и тобины ки принимали присягу тех, кто им служил, или давали присягу друг другу, прежде чем бок о бок идти на войну. Ныне им скреплялись многие сделки и союзы ки. Укус навсегда лишал способности лгать тому, кто тебя укусил.

На киримо и ками, шпринг и лавиби это не действовало: природа уберегла их. Впрочем… она дала и им шанс присягать на верность ки. Для этого достаточно было искреннего согласия. И… укуса.

Те, с кем он рос в Малом мире, говорили: «Кусай свою пару, кусай своих друзей, кусай тех, кого подчинишь, и тебе никогда не солгут». Чуть позже, вступив в Корпус и заведя друзей, он надеялся, что ему не придется использовать лоу'анку: четверо и так безоговорочно, даже слишком безоговорочно доверяли друг другу. Чтобы убедить прочих, существовали лесть и пытки.

…Став взрослым, он вспомнил о яде. И применив его, не пожалел.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Теперь, когда Жераль возвращался в аджавелльскую башню алопогонных, яд разъедал его изнутри. Но он знал, где ему станет спокойнее.

3. Отшельник

682-й юнтан от создания Син-Ан

Почти все ки уже рождались сиротами – так сложилось. Самцы и самки этого народа сходились ненадолго, чтобы завести потомство, а едва оно начинало соображать, разбегались. Лишь немногие оставались парой на всю жизнь; иногда кто-нибудь, отец или мать, оставлял выводок себе. Но чаще ни один родитель не хотел себя отягощать. У ки холодная кровь, которая плохо сочетается с горячими привязанностями. Именно поэтому поселения, где ки жило больше, чем остальных двуногих, часто слыли неблагополучными: в них было огромное количество беспризорных детей. Если в Большом мире проблема худо-бедно решалась приютами, то в Малом, на удаленных островах, их не хватало.

Кровь отца Грэгора Жераля – киримо – была теплой. Но на семью и любовь, верность и ответственность, Армѝн Жераль смотрел примерно так же, как черно-золотистая ящерица, с которой этот известный путешественник и охотник познакомился, ловя на Диком Гребне очередную редкую тварь для галатдорского зверинца. Кажется, лóргуса, рогатого двухголового медведя.

Вместе они пробыли мало, и это был редкий случай, когда первым сбежал теплокровный: Армин Жераль сорвался обратно в столицу, едва ребенок родился. Кѝнна Орýбэ выдержала чуть дольше: она исчезла в неизвестном направлении, когда Грэгор уже ходил, говорил и даже думал. А перед этим по-своему позаботилась о нем: научила ловко лазать, быстро бегать, драться и воровать. Даже расщедрилась и дала с полдюжины советов, полезность большинства из которых Грэгор оценил, только став постарше. Хотя один сгодился почти сразу.

«Твое место – среди сильных. Будь заводилой, вожаком. Не примут сильные – перевоспитывай и подминай слабаков».

Он решил придерживаться первой стратегии: ему проще доказать сильным свое право быть среди них, чем переделать тех, кто мог подвести. Временное пристанище в уличной стайке таких же оборвышей он нашел быстро. Он не был здесь единственным полукровкой, почти вся компания состояла из таких – может, поэтому они так крепко друг за друга держались. Грэгор откололся, когда некоторые начали уже заводить себе самок и повторять родительские ошибки, а иные – попадать на виселицу за серьезные преступления. Тогда-то Грэгор и поступил так, как обычно не поступают те, чья кровь холоднее, чем у прочих. Он решил узнать о своей семье.

С матерью не повезло: может, она даже уже проросла к тому времени, во всяком случае, сгинула бесследно. Зато от старого рыбака-ками, иногда пускавшего Грэгора на порог и делившегося едой, удалось выяснить кое-что другое, поважнее. В городе запомнили Армина Жераля: по приезде он наделал немало шума своими попойками и охотой.

Искать его и требовать что-то было бесполезно, но… узнать стоило. Человек из столицы. Опасный. Знаменитый. Сильный. Значит, передавший со своим семенем часть своей силы. Значит, все не просто так.

Город Ру на одном из верхних островов Дикого Гребня считался крупнейшим на архипелаге. Хотя бы потому, что здесь было три порта: для самолетов, для летучих кораблей и для обычных. В большинстве других мест со всем справлялась одна еле расчищенная бухта. Где-то летучий транспорт вынужден был садиться в поле. Ру честно заслужил звание важного транспортного узла, так что Жералю было на что посмотреть. И о чем подумать, наблюдая с радиомаяка, куда он нанялся помощником, синюю даль моря. Грэгор смотрел на Большой мир. Оттуда прилетали и приплывали высокие люди в черно-красной форме, которыми он любовался.

«Твое место – среди сильных».

Эта фраза засела в его памяти.

Навыки Грэгора пополнились. При помощи смотрителя маяка он обучился писать и считать, освоил чтение, к которому не на шутку пристрастился. А затем сбежал, осознав, что уже никто в Ру не сможет дать ему ничего нового.

Испытания в Младший корпус алопогонных не были уделом избранных. Пробоваться мог любой черноволосый и голубоглазый ребенок, при особенно хороших результатах брали тех, кто этих признаков не сочетал. Поддержание «породы» было важной, но уже не главной задачей для Первого подразделения. Мир менялся: в нем оставалось все меньше свежих сил, на которые можно было рассчитывать. Грэгор прошел без проблем. Дальше он собирался делать то, что делал дома: становиться «заводилой». Нужна была стая – чем больше, тем лучше. Да вот только удивительно… дети, среди которых он занял место, оказались совсем другими.

Большой мир – Грэгор это знал – жил недурно. Здесь давно не случалось эпидемий, тут не боялись цунами и бурь, и даже об асинтáрах – морских и воздушных грабителях, грозе островных селений – тут слыхом не слыхивали, они не совались в Такатан. Большой мир был сыт, ухожен, довольно безмятежен. Такими были и юные курсанты.

Конечно, они быстро прочувствовали беспощадность военной муштры. Конечно, большинство выдержали, даже не ноя и не упрашивая их забрать. Один за другим неженки приобретали какую-никакую выносливость, твердость, храбрость. Со временем они уже не так раздражали. Но еще один совет матери напоминал Грэгору:

«Суди по первому впечатлению. Смягчай суждение, но никогда от него не отказывайся».

Сокурсники с восторгом смотрели Жералю в рот. Каждый второй мечтал с ним дружить. Но в свои десять-двенадцать они были все еще детьми – в отличие от Грэгора, повзрослевшего чуть ли не в пять юнтанов. Что с них взять: теплокровные… с семьями…

Грэгор оставался одиночкой, даже когда мать еще гладила его по голове и совала ему в руку украденное яблоко. Когда с друзьями они жались друг к другу в ледяные, невыносимые даже для них ночи ветра Сна. Когда старый рыбак перевязывал ему разбитую коленку толстыми, едва гнущимися пальцами, или смотритель маяка терпеливо объяснял начертания знаков Единого языка.

Грэгор остался одиночкой и в Акра Монтара.

А потом появился Миаль.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Некоторые из ран, полученных в первые дни, заживали плохо. Сначала гноились, потом все же начали затягиваться, но состояние в целом улучшалось небыстро. Отшельник довольно много спал, видимо, осознавая, что в любое время за ним могут прийти, чтобы вернуть из этой камеры в подземелья. На цéпи.

– Здравствуй.

Жераль остановился над кроватью. Он видел острый профиль, напряженно сжатые губы, тускло-белые прямые волосы.

– Эй, – позвал он снова. Безрезультатно.

Когда-то Отшельник слышал самые тихие звуки. К нему невозможно было незаметно приблизиться, даже если он дремал, погружался в работу или думал. Так было и на службе, и когда он осел с детьми. Казалось, так будет всегда, но теперь… его вымотали там, в карцере. Или просто заставили вспомнить, насколько сам он вымотался за последние два десятка юнтанов. Впрочем… все устали. Каждый по-своему.

– Приставить пистолет к твоему виску?

Спросив это, Грэгор протянул руку и провел когтем по коже у Паолино за ухом. Тот мгновенно открыл глаза.

683-й юнтан от создания Син-Ан

С первого взгляда он не казался лучше других: наоборот, выглядел еще запуганнее. Только что приехав, он сидел сгорбившись и смотрел на улицу. Да и на Грэгора уставился так, будто в жизни не видел полукровок-ящериц. Но… неожиданно поздоровался первым и улыбнулся. А услышав вопрос, скучает ли он, закусил губу и еле сдержал слезы. В нем что-то было. Что-то, что не напомнило Жералю знакомых, старых или новых, но однозначно – понравилось.

Он был теплокровным, как все киримо, но старался казаться хладнокровным.

Он был домашним, как и многие дети Корпуса, но старался выглядеть сильнее.

Он боялся, но скрывал свой страх.

Они проговорили весь остаток вахты. Он был первый, с кем Грэгору хотелось болтать обо всем на свете: о легкомысленной матери, о старом рыбаке, об украденных монетах. По Миалю было заметно: он богат, из хорошей семьи, с безупречным воспитанием. Но что-то – невозможно объяснить, что, – делало его настоящим. Своим. Сразу же.

Позже Жераль размышлял, что именно? Подумать стоило: не каждый алопогонный, да и солдат в целом, даже правитель располагал таким оружием. Да, если в мире детей навык вызвать симпатию просто помогал заводить друзей, то в мире взрослых он становился настоящим оружием.

Миаля неизменно слушали. Его присутствие смягчало острые моменты. Он отлично решал споры, находил компромиссы. А стоило ему, к примеру, ответить на уроке, как даже раздраженный наставник становился спокойнее, и остальным курсантам доставалось уже не так сильно.

У Грэгора Жераля было неважно с образным мышлением, с построением ассоциаций. Но он словно видел: внутри друга горит огонь. Не обычный рыжий, а белый, как снег. Горячий ровно настолько, чтобы согреть, не обжигая. Не горячéе. Зато… он никогда не гаснет.

Когда волосы Миаля потеряли цвет, а сам он скрылся от мира на маленьком острове, Жераль понял, насколько точной была ассоциация. А тогда, в детстве, просто безотчетно потянулся к этому огню.

Тянулся не только он. Миаля, как и самого Грэгора, полюбил Сопровождающий офицер, другие наставники, Вышестоящие. Как и сейчас, традиция собирать кружки любимчиков была в ходу. Но – это тоже поразило Жераля – Миалю это было не нужно. Он уважал каждого, кто учил его, но не сближался с ними. Любого другого курсанта подобная гордость лишила бы перспектив. Его же – нет. Наоборот, его стали ценить больше. За старательность и ответственность, за аккуратный строгий вид, за ровную речь и наблюдательность.

Он тоже казался старше своего возраста – но проявлялось это не так, как у Грэгора. В случае Миаля это была не злая взрослость одиночки. Взрослость кого-то, кто понимает и принимает любое человеческое существо, со всеми слабостями и странностями. Делает то, чему учат законы Син-Ан. Те, что кажутся такими простыми в детстве… и усложняются со временем.

В день знакомства Жераль уже понял: они обязательно будут дружить. Хотя бы попробуют. Все стаи рано или поздно распадаются, он это уже прошел, но… может, стая двоих продержится дольше?

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Ты что-то перепутал. На меня это не действует, как на Сиша, нисколько не успокаивает. Скорее ты меня пугаешь.

Паолино оперся локтем на подушку, сел и начал протирать глаза кулаками. Жераль усмехнулся в ответ:

– По крайней мере, ты проснулся. Как себя чувствуешь?

– Терпимо. Намного лучше. Я…

Благодарю. Наверняка он хотел сказать именно это, но что-то заставило его осечься. Может, страх, непонимание и… Жераль слегка пожал плечами, в который раз обещая себе не задумываться, что именно происходит у Миаля в голове. В отличие от Мины, этот разум никогда не был для него открыт.

– Славно. Чем здоровее будешь себя чувствовать, тем лучше. Пьешь крововосстановительные? Я велел давать их тебе каждый день.

– Говоришь так, будто ты мой лечащий врач. Все лечащие врачи сначала приковывают к стене цепями?

Миаль неожиданно безмятежно улыбнулся. Жераль уже отвык от этой улыбки.

– Зачем ты здесь, Грэгор? – Длинные пальцы быстро отвели со лба несколько белоснежных прядей. – Давно меня не навещал. С тех пор как привез сюда ее.

– К слову, она еще здесь. И мы… неплохо поладили.

Он знал, что эти слова встревожат, поэтому не удивился и даже не шевельнулся, когда Миаль крепко схватил его за ворот и потянул на себя.

– Поладили?…

Жераль осклабился. Внезапный, бешеный, знакомый блеск выцветших глаз его весьма повеселил. И сила… сколько юнтанов Отшельник перекладывал бумажки в кабинете, а хватка-то оставалась прежней. И, конечно, Миаль знал, что делает. Это не была попытка задушить, оглушить, сбежать… Даже в миг ярости он дал себе мысленную оплеуху и сдержался. Схватил… просто чтобы сделать хоть что-то.

– Не психуй. – Жераль бесцеремонно ударил его по щеке. – Кстати, мне прекрасно известно, что ты пытался передать ей записку с часовым. Но их я подбирал сам, и ни один из них не купится на твою славу. Поверь, она поблекла, как и твои волосы. Даже сильнее. Отпусти меня.

Спустя мгновение, разжав пальцы, Отшельник снова откинулся назад. Утомленно прикрыл глаза, принялся вновь тереть веки. Его вид был почти жалким… но все же он неплохо держался. Жераль расправил примятый воротник, откашлялся и после промедления вновь подал голос:

– Надо поговорить. О ней – в том числе.

– Какими способами ты ее допрашивал?

Он уже не тер глаза. Просто сложил руки на коленях, сидел прямо и смотрел в упор, с трудом скрывая тревогу. Жераль двусмысленно хмыкнул, но тут же качнул головой:

– Люблю светленьких, Миаль, как ты мог заметить. А мои люди… о, для такого они слишком хорошо воспитаны, это проблема многих в данном городе. Благородная галантность распространяется как зараза, через дождь и воздух, так что…

– Грэгор. – Он смотрел почти умоляюще. Но снова – только почти.

Жераль подумал, что идея подходить к разговору постепенно не выдерживает никакой критики. Скривил губы, изображая скорее гримасу, чем улыбку, и сказал:

– Ее не допрашивали. В этом нет необходимости.

Миаль слегка побледнел, но его лицо не изменилось. Он кивнул и неожиданно горячо заговорил:

– Она ушла от этого. Ей больше это не нужно. Она…

– Поступила со своим поездом, как маленькая мерзкая предательница, и не жалеет об этом, потому что слишком дорожит кое-чем другим. – Он вздохнул. – Это я тоже понимаю.

– Серьезно?

Миаль напряженно застыл. Он почти не отличался от одинокого испуганного мальчика, которого Жераль когда-то увидел на подоконнике башенной комнаты. Просто вырос, не горбился и так рано поседел. Жераль сухо кивнул.

– Когда ее освободят?

– Ты задаешь неправильные вопросы. Стоило спросить, – в этот раз усмешка получилась едкой и острой, – что я хочу от тебя за ее свободу.

Они смотрели друг на друга, уже давно не отрывая взглядов, и это могло длиться долго. Никто бы не уступил. Вот только время неумолимо летело, и Жераль уже подумывал сдаться первым, когда…

– Сделаю все. Вот только я… не знаю, чем могу помочь тебе. Мне некого предавать.

Жераль еле сдержался, чтобы не отшатнуться и не зашипеть. Последних слов он не ожидал вовсе, и, в отличие от сказанного Миной несколькими часами ранее, они задели. Он вновь растянул рот в ухмылке, ощущая, как сводит скулы. Отшельник – как никогда чужой Отшельник – так и не опустил головы.

– О нет… – собственный голос звучал почти сладко. – Это в мои планы не входило. Даже твой оборванец, носящий серые погоны. Единственный, кого ты теоретически мог бы сдать…

Горло все же свело спазмом. Жераль быстро сглотнул, прежде чем продолжить, но, отстраненно слушая себя дальше, уже понимал: интонация безнадежно изменилась. Лир, будь он здесь, сразу учуял бы в ней боль.

– …Мне плевать даже на него. Пусть живет, тем более, он неплохо делает свою работу. Я не спятивший маньяк, как Краусс, с этими его комнатными игрушками. Я отдаю себе отчет в том, что случившееся тогда произошло не просто так, и, поверь, не только я. Впрочем, вряд ли ты об этом размышлял! – Он сделал короткую паузу. В висках болезненно стучало. – Неважно. Произошедшее многих заставило задуматься, кто знает, какие всходы принесут эти мысли. Кигнолла закачалась слишком сильно, я ошибся, думая, что ее удалось остановить, но… есть еще кое-что. И вот это ты должен знать.

– Что же? – невозмутимо спросил Миаль. Его руки едва ощутимо сжались.

– Никто не отдавал приказа убивать веспианцев с вашего острова. Вряд ли они погибли. Солдаты из Пятого региона… пусть не слишком уверенно… говорят, что видели кое-кого из них в вагонах Зверя. Узнали по старым снимкам. И как бы они туда ни попали… – Жераль бросил взгляд в окно, на темнеющее небо, – одно точно. Они вернутся. Я не знаю, как их остановить.

Он замолчал и опустил голову, сцепив ладони в замок и глядя в пол. Ему определенно не хотелось смотреть в глаза Отшельнику. Не сейчас.

– Грэгор.

Почувствовав, как его плеча коснулись, Жераль вскинулся. Миаль свесил ноги с постели, и сейчас они сидели точно друг против друга. Близко, как непохожие отражения.

– Я… – Отшельник запнулся, – могу предположить, как чужаки вернулись на Веспу. Это почти невероятно, но могу. Я сам видел это и сам…

– Делал так? С детьми? Теперь-то признаёшься?

Отшельник нахмурился:

– Ты знаешь?

– Догадываюсь. Мы ведь ничего не нашли. Что… хотел уберечь от меня тех двоих?

Впервые Миаль отвел глаза, но тут же посмотрел на собеседника снова. Жераль, усмехаясь, сам себе кивнул.

– За… помощь… Чара подарила мне одну вещь. Сказала, это старое изобретение отца. Ичéрум – особый порошок, позволяющий исчезнуть. Точнее, перенестись в другое место, при условии, что есть ветер, который… в общем-то, он тебя и переносит, вместе с туманом. Он достигает рабочей концентрации, только попав в замкнутое помещение, в стены. Ты исчезнешь быстро, если ичерум жечь, например, в топке. И постепенно – если кидать его в воду. Я только посмеялся тогда, не стал проверять, но… Когда Лир сообщил мне по радиомаяку, что дело с поездом снова подняли, я сразу подумал: вы явитесь. Будете искать близнецов, а может, ее. Я решил отвлечь вас и спрятать их, ветер дул тогда на остров Рэва. Оказалось, что ичерум плохо действует на полукровок – они, особенно молодые, ненадолго теряют сознание… но с моими все обошлось. А когда исчезли чужаки… был сезон штормов. Ветра дули, кажется, как раз на Веспу. Это можно проверить по погодным сводкам.

– Значит, Лирисс тебя предупредил…

Жераль понял и остальное. И, конечно, он был поражен; теперь сходилось многое, возможно, даже больше, чем он мог бы проанализировать самостоятельно… но имя «Лир» сейчас было именно тем острым ножом, даже слабый удар которого заживо сдирал с него кожу.

– Не предупредил. Мы болтали в шутку, вспоминали старые времена. Он не догадывался, что…

Отшельник вдруг осекся. Снова сдвинул брови, оглядел собственные руки, на которых все еще виднелись ссадины.

– Скажи, он знает? Знает, где я?

Нужно было сообщить ему о последнем разговоре. О рычащих криках «Что ты с ним сделал?». Бедный, глупый Лир… Конечно, он не смог догадаться: для него это было слишком подло. Но подсознательно – когда явились дети, когда Грэгор заранее, по телефону, солгал, что «Отшельник совсем занят со своей малышней, поэтому не приедет», – наверняка почуял неладное. Уже тогда начал что-то подозревать, беспокоиться. А тот звонок просто его добил.

– Грэгор?

– Я… не говорил с ним о тебе, когда был в Такатане.

Здесь даже лавиби не учуял бы лжи: после Выпуска они обсуждали многое, но не Миаля. Зато сам Жераль ощутил собственную ложь длинным клином, вбитым в глотку.

– Благодарю, – тихо отозвался Отшельник. – Ему не стоит волноваться.

Кивнув, Жераль почувствовал себя еще хуже. Он прекрасно понимал: позже, на прощание, о своем поступке придется рассказать. Рассказать и выслушать пару заслуженных проклятий. Но сейчас можно еще немного поговорить о другом. Дать себе отсрочку.

– Иногда задаюсь вопросом… – выдавил Грэгор, – почему он так тебя полюбил.

– А почему мы все были важны друг для друга?

Миаль улыбался, но его руки были сжаты в кулаки. Жераль опустил глаза и услышал:

– И почему ничего не изменилось…

– Не изменилось?

– Нет.

685-й юнтан от создания Син-Ан

В начале обучения подразделения Младшего корпуса довольно часто перемешивали. Меняли курсантов местами, меняли им Сопровождающих офицеров, смотрели на результаты – как суммарные, так и индивидуальные. Поиск баланса был постулатом подготовительной программы Акра Монтара. А также отличным способом многое проверить.

После трех таких перемешиваний Миаль и Грэгор оставались вместе, четвертое их разделило. Грэгору это далось тяжелее, чем сам он мог предположить. Они виделись в комнате и за едой, но были обычно слишком измотаны, чтобы долго болтать. А еще, конечно, оба не остались в одиночестве.

Крупного барсука с особенно пронзительными голубыми глазами Грэгор заметил сразу. За Миалем многие ходили хвостом, набиваясь ему в компанию, которой тот особо не желал. Лир тоже в какой-то момент стал тереться рядом, но… иначе. Именно рядом, не заглядывая робко в глаза, явно убежденный, что имеет на это полное право. Порода чувствовалась издалека. Неудивительно: сын городского военного товура. Престолонаследник.

Миаль говорил, их поставили в пару на тренировке и они поладили. Настолько, что на большей части занятий теперь делали задания вместе. Часто, приходя, к примеру, на завтрак, Жераль заставал их вдвоем. И почти неизменно прерывал какой-нибудь интересный разговор.

В Акра Монтара учились разные дети, происхождение не имело никакого значения. Равенство – основа Син-Ан – неукоснительно соблюдалось. Тем не менее невидимая разница между детьми, конечно, ощущалась – стоило только приглядеться. Проявлялась в мелочах: в речи, смехе, манере есть или застилать кровать. Проявлялась и в интересах к дисциплинам и кружкам: выводки полунищих торговцев редко тянулись, к примеру, к литературе, а кто побогаче, с охотой записывались в театр или стремились писать в корпусную газету. Это тоже был постулат равенства – каждый курсант выбирал увлечение по вкусу, ни одно из них не считалось лучше других.

Грэгор, готовясь к рывку в Большой мир, хватал все знания, какие мог. Не пренебрегал ни одной дисциплиной и теперь. Ему нравились литература и музыка, он посещал любительские постановки, которые даже казались ему занятными. Но – будучи еще подростком – он не мог ничего сделать с самим собой. С собственными пробелами, вкусом, не привитым определенной атмосферой и взрослыми, а сформированным самостоятельно. Когда Миаль и Лирисс обсуждали очередную книгу, он часто не понимал, о чем речь, либо же придерживался совершенно иного мнения, которое их удивляло. Но он прекрасно видел: болтовня Миалю нравится. Возможно, напоминает о доме. О брате, с которым они тоже росли на одних книгах, с одними мыслями, в семье, уровень достатка которой был не просто высоким – столичным. Уличному сироте из Ру было сложно до него дотянуться.

Это не давало Грэгору покоя. Даже несмотря на то что Лирисс оказался отличным парнем: не окружал себя стаей обожателей, старался не говорить о происхождении и тем более не пользоваться своим статусом. Ему нравились и боевые тренировки, и учеба, к тому же он не стеснялся просить помощи. Некоторые науки, вроде логики, ему не давались. Грэгору случалось выручать его, но даже это не давало почувствовать превосходство. Ошибки Лир делал непринужденно, подсказки, самые едкие и насмешливые, принимал спокойно. Благодарил и исправлял. Постепенно Жераль привык к нему и даже по-своему зауважал.

Но когда в отсутствие кого-то из наставников подразделениям поставили общую тренировку по рукопашному бою, Грэгор выбрал Лирисса противником. Миаля это определенно встревожило, он даже тщетно пытался вмешаться. Но Жералю все еще хотелось что-то доказать. Хотя он не совсем понимал, что именно.

Правила разрешали драться только до первой крови. Так и произошло – и это был первый раз, когда Лир полоснул его когтями. Второй удар друг нанес Грэгору много юнтанов спустя – и тогда бил намного сильнее.

От первого, детского, даже не осталось шрама. Грэгор разбил лавиби, прижавшему его к земле, нос, и Лир ему ответил. Искры, кажется, посыпались из глаз у обоих, и на какое-то время они замерли – а все с любопытством за ними наблюдали. Наставник, вероятно, что-то заподозрил: слишком уж серьезным показался ему поединок. Но Лир протянул Грэгору руку, чтобы помочь встать, и тот спокойно за нее взялся. Наставник успокоился. Миаль, видимо, тоже. Во всяком случае, он не задавал ни одному из друзей вопросов.

– Моя первая ничья за всю Смену, – сказал тогда Лирисс, задирая голову и зажимая нос.

Они говорили возле медицинской части. Грэгор осклабился, ощупывая саднящую скулу, густо смазанную мазью.

– Как и моя.

Это было правдой. Когда они сражались в паре с Миалем, Жераль либо побеждал, либо оказывался побежденным. Остальных он побеждал постоянно.

– Почему ты меня вызвал?

– Захотелось оценить тебя и с этой стороны.

Лир невнятно хмыкнул.

– Пользуйся тем, что я не в состоянии проверить, врешь ли ты. Мне казалось, я тебе не нравлюсь.

– Не нравился, – спокойно кивнул Грэгор. – Но думаю…

– Я знаю, что такое «прошедшее время», – гнусаво перебил лавиби. – Уж с языком-то у меня нормально. И все же я еще принюхаюсь.

– Валяй.

Возможно, Лир и принюхивался еще какое-то время, но ничего особенного не учуял. Да и не мог: с того дня Грэгор уже знал, что стая у него есть. Снова.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Что я должен сделать, чтобы Мадѝ… Чару освободили?

Всё тот же мягкий голос не давал окончательно сойти с ума. Жераль посмотрел на Отшельника, протянул руку и легко дернул его за волосы. Было забавно, как несолидно тот вытаращил глаза.

– Ты, кажется, потихоньку сходишь с…

– Аканар… – начал Грэгор, – некому защищать. Съезд Восьми скоро.

Миаль промолчал. Жераль прищурился и продолжил:

– Алая Сотня, та, какой ты знал ее, больше не существует. Мы многих потеряли пятнадцать юнтанов назад, новые появились, но они… – Жераль развел руками, – думаю, сам видишь: мир меняется. Сколько выпускников Крова, к примеру, присоединились к Длани?

– Мало, – тихо и коротко отозвался Отшельник.

– Пока этого не видно. Но если верить статистике Башен, сейчас детей меньше. Уходящих в отставку раньше срока – больше. А среди тех, с кем мы с тобой служили, ходят разные слухи. Например… – он помедлил, – о мертвых ребятишках в последних вагонах проклятого поезда. О том, что это мы убили их, хотя огонь был перекрестным, и, уверен, если бы трупы остались, в них нашли бы не только красные пули. Так или иначе, что бы ни говорили о таких, как мы с тобой… – он сделал еще одну паузу, – большинство тех, кто носит алые погоны, совсем не хотят однажды получить приказ: «Застрели ребенка». Даже если ребенок опасен для Син-Ан.

– А ты, Грэгор? – вкрадчиво спросил Отшельник.

Бешенство вспыхнуло снова, еще острее. Хотелось зашипеть, ударить, хотя бы разразиться бранью. Но Жераль справился с собой и сухо покачал головой, напомнив:

– К слову, я к тем двум вагонам даже не подходил. В отличие от… тебя.

Миаль еще сильнее побледнел, закусил губу и уставился в окно. Грэгор ощутил отвратительное ему самому удовлетворение.

– Я бы никогда… – начал Отшельник.

– Знаю. Не надо. А теперь посмотри на меня.

Ждать не имело смысла. Жераль решил начать, как только их взгляды встретятся. И он это сделал.

– Вернись в Сотню. Тебе достаточно будет нескольких инъекций. Они помогут быстрее восстановиться.

Отшельник молчал. Жераль все так же медленно, с расстановкой, продолжил:

– Поезд прибудет в Аканар. Я сомневаюсь, что стоит пытаться остановить его раньше, Краусс считает так же. Он доедет. Но… того, что они собираются учинить в городе, допускать нельзя. Там будут жители. Зеваки. Тобины. Газетчики. И я уверен, им не понравится то, что случится.

Он замолчал. В комнате было совсем мало света, аджавелльское небо все гуще наливалось темнотой. Но не мрачной. Темнота была легкая и почти кружевная.

– Брат говорил, они лишь хотели донести правду о Резне.

– А еще он говорил тебе, что у них есть некая сила.

Отшельник напрягся, его глаза упрямо сверкнули.

– Я не знаю, что это за сила, Грэгор, это я уже…

– Я знаю, – резко перебил Жераль, делая ударение на первое слово. Судя по тому, как Миаль подался вперед, он все понял правильно. – Во всяком случае, у меня есть догадка.

– Насколько она опасна?

– Настолько, что я хочу, чтобы ты был со мной. Чтобы вы все были.

Темнота подступала. И он знал, что с этим уже ничего не сделать.

– Все должно закончиться. Вернись в Сотню, Миаль. Ты мне нужен. И если мы спасем город… – Он закончил совсем мягко и тихо: – Великая Мать забудет твои ошибки. Я уже договорился об этом. По рукам?

694-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сна

О нем судачили многое. Например, что, когда в последних вагонах началась перестрелка алопогонных и веспианской серой стражи, некоторое время он стоял как вкопанный, не прикрывал товарищей. А еще… говорили, что их было двое. Другой, в такой же форме, с таким же лицом, – был на стороне заговорщиков. Собирался выстрелить в своего близнеца, но не успел.

Тот факт, что начальник частной почтовой службы «Такара» Конор Паолино пытался выдать себя за алопогонного офицера Миаля Паолино и таким образом обмануть встречные посты, выяснили, едва увидев поддельную кокарду со знаком Сотни. Бездействие списали на потрясение. Но некоторые догадывались, что это далеко не все. Миаль знал кого-то из заговорщиков. От него пахло не только страхом.

Разумеется, он не помогал брату. Конечно, пришел в себя и вступил в бой на правильной стороне, иначе, в соответствии с приказом, получил бы пулю. И все же его поведение многих насторожило, а усугубило недоверие то, что позже, преследуя заговорщика, выпрыгнувшего из поезда, Миаль его упустил. Конечно, был дождь, конечно, его ранили, конечно, всех вымотала дикая бойня. Но раньше он никогда никого не упускал.

Все эти разговоры Грэгор слышал, идя к больничному тенту для тяжелораненых.

Лир спал на спине, накрытый грубым одеялом до подбородка. Даже если не приглядываться, нетрудно было понять: ноги ниже колена у него не было. Одеяло в этом месте проваливалось.

Миаль сидел на земле, сгорбившись и уронив голову на руки. Он вскинулся, едва Жераль сделал шаг; лицо было спокойным, а глаза застывшими, но сухими. Миаль выделялся мягким характером, самым мягким в Четверке. Но, в отличие от Лира и Сиша, любивших иногда, к примеру, перебрав, предаться каким-нибудь душераздирающим воспоминаниям, не был склонен к слезам.

– Как он? Как ты?

– Нормально, – последовал короткий ответ. – Только обезболивающее на него почему-то не подействовало. Точнее… подействовало не вовремя.

Миаль не поднимался. Жераль сам опустился рядом. Несколько ламп, наполовину вкопанных в землю, едва давали свет.

– Что Сиш?

– У него что-то с головой. Говорит чушь. И…

– …боится меня.

– Пройдет. Тебе лучше думать о другом.

– О чем же?

Тебя предал твой родной брат.

Тебя могут вздернуть, просто чтобы наказать хоть кого-то.

О тебе уже злословят, а завтра, возможно, сорвут с тебя погоны.

И как минимум один раз ты действительно сделал не то, что должен был.

Подходил любой ответ. Но Жераль сказал:

– Не знаю.

Миаль слабо усмехнулся:

– Вот именно. Вы – последнее, о чем я еще могу думать. Ничего другого у меня нет.

Они помолчали. Наконец Жераль тихо спросил:

– Брат пытался тебя завербовать?

Паолино болезненно поморщился. Но вряд ли он был удивлен этому вопросу.

– Бросал намеки, которых я не понимал. Давно еще. А я… не спрашивал. В какой-то момент я перестал пытаться сблизиться и… – голос дрогнул. – Может, зря. Может…

– Ты бы вряд ли его переубедил.

– Я не хочу об этом знать. Я… просто хочу исчезнуть.

Он закрыл лицо руками. Жераль не знал, как его утешить, и только слабо хлопнул по плечу, провел по промокшей ткани нашитого красного прямоугольника и поднялся на ноги.

– Не надо.

Грэгор сделал еще шаг и склонился над Лириссом. Шерсть высохла, местами свалялась. Белые полосы казались грязными, широкая грудь едва вздымалась. Жераль посмотрел в застывшее лицо и подумал, что друг вряд ли сейчас сможет учуять его раскаяние.

– Как с ним это произошло?

От прозвучавшего из-за спины вопроса Жераль не вздрогнул: был готов к нему. Щелчком согнал с подушки крупное черное насекомое, подцепил его когтями и раздавил. И, не оборачиваясь, отозвался:

– Его толкнули, нога попала в сцепку. Он был в вагоне. Защищал Мину.

От меня.

Он вспомнил день накануне, когда беловолосая кукла, давясь слезами, рассказала все. Исполнила клятву верности и дала обещание – остановить поезд сразу за Стеной, едва они минуют ворота. В низине, где будет ждать засада. И тогда, может быть, никто или почти никто не пострадает. Она ведь боялась за кого-то, эта девчонка. Не хотела, чтобы на Веспе устроили массовую резню в приграничных поселениях.

– Они узнали, что ты ее раскрыл?

– Да, – ответил он. – И были очень не рады. Лир… не дал ее убить.

Мне.

А ведь он порывался. Мина оказалась храбрее, чем он думал. Вероятно, призналась сама, иначе почему поезд остановили на холме недалеко от озера? Задолго до Стены. Там, где ждала совсем незначительная засада, треть которой полегла до того, как подтянулись основные силы.

…Там, ближе к паровозу, Жераль схватил ее за глотку. Обещал ей, что она поплатится. Но Лирисс ударил его в спину когтями, а он – когда они сцепились, как тогда в Младшем корпусе, – толкнул его. Металлические сочленения сцепки лязгнули челюстями. Проклятье… этот поезд действительно был скорее Зверем, чем механизмом.

– Мина… – откашлявшись, начал Жераль, – сама не совсем понимала, что делает. Этот ее дружок с той стороны запудрил ей мозги. Думаю, я сделаю для нее что-нибудь…

– Неужели тебе ее жаль?

Я хочу, чтобы он меня простил.

Он думал об этом уже несколько часов. С момента, как вытаскивал Лира из залитых кровью железок и цепей. Тот едва дышал, болевой шок лишил его голоса, но… не рассудка. Пальцы, тоже окровавленные, цеплялись за плечи Жераля. Пришлось пообещать: «Я ее не трону». И он действительно не тронул. Просто дал такую затрещину, что Мина потеряла сознание и упала в мокрую траву. Достаточно удачно, чтобы снующие вокруг люди ее не затоптали.

Теперь он пытался понять, будет ли самка – даже такая желанная – достаточной ценой за то, чтобы…

– Да. Мне ее жаль. И я хочу, чтобы Лир наконец был счастлив.

– Счастлив…

Жераль обернулся. Миаль смотрел на него. Видимо, уже очень долго.

– Счастлив. Насколько это возможно.

…Здесь, в тени больничного тента, где на койках лежали люди, казавшиеся мертвыми, они просидели почти до рассвета, пока не очнулся Лир. Тогда, приближаясь к нему и наклоняясь, Жераль ждал чего угодно. Он казался таким ослабевшим… но наверняка смог бы ударить.

– Не ждал?

Он взглянул на друзей, но его взгляд почти ничего не выражал. Жераль думал, что сказать, чтобы Миаль ни о чем не догадался, размышлял, как вести себя. Может, лучше вовсе уйти, но…

– Я… так рад, что вы здесь. Ну, правильно я понимаю, что я теперь развалина?

Между ними все осталось по-прежнему. Лир никогда и никому не рассказывал, как именно лишился ноги. Не заговаривал об этом даже с Жералем наедине. Он забрал Мину и дал ей новое имя. Она родила ему ребенка, которого потом украла. Кажется, она хронически не умела быть благодарной и привязываться к тем, кто хоть немного этого стоил.

В конце концов она исчезла. В напоминание обо всем, что было с ней связано, остался только шрам поперек лопаток. След второго удара Лирисса. Второго и… последнего? Может быть.

Жераль согласился бы на третий. Если бы только это гарантировало, что Лир сейчас останется жив.

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

– Значит, Сиш…

Он опять усмехнулся:

– Вы уже не раз пили вместе после того дня. Он приезжал к тебе. И вспоминает он тебя теплыми словами. Что тебя тревожит?

– В тот свой приезд на остров он общался не очень охотно. Он все еще помнит, что тогда произошло. – Отшельник слегка наклонил голову к плечу. – Грэгор, а ты знаешь, что именно тогда случилось? У тебя… – поправился он, – есть догадки?

– Есть. Но поверь, Сиш вернулся в наши ряды окончательно. Я говорил с ним сегодня. Он почти прежний.

Губы Миаля искривила улыбка. Он поднял руку и провел по своему лицу, надавив пальцами на веки.

– Поразительно… хоть кто-то из нас прежний. Забавно, что именно он.

– Ты согласен? – повторил Жераль. – Сделка?…

– С кем, Грэгор? С Великой Матерью или с тобой?

– Считай, что я выступаю посредником. Как заинтересованная сторона.

– В чем же ты заинтересован?

Это звучало глупо. Но было правдой.

– В тебе. Живом, пусть даже нянчащим свой идиотский выводок и обремененном парой племянников.

Миаль тихо, мелодично засмеялся. Его улыбка стала теплее.

– Когда ты пришел впервые, я решил, что ты уже подписал какую-нибудь бумагу о моей казни. Сейчас я совсем тебя не понимаю. Чего ты хочешь?

– Чтобы мир устоял.

Ведь это единственное, что свело нас вместе.

За окном в темном кружеве Небесного сада блестели звезды. Время заканчивалось, но напоминать об этом не хотелось. Впрочем, голос Миаля уже снова звучал в тишине комнаты. Знакомо, ровно и уверенно.

– Тогда он обязательно устоит. По рукам, Грэгор. Что бы это ни значило.

…Когда башенные часы пробили конец третьей вахты, они попрощались. Головная боль немного разжала тиски, и Жералю дышалось легче. Теперь путешествие – которое предстояло ему после визита в Единую редакцию – уже не вызывало такого отвращения. Вернулся азарт. Азарт поиска.

– Надеюсь… Сиш не спрячется под койку при виде меня. Я очень по нему скучаю.

Жераль обернулся. Паолино, стоящий сейчас у окна, слабо улыбнулся:

– Мысли вслух.

Жераль устало потер висок, но ответил с уверенной ухмылкой:

– Не сомневайся. Скорее он тебя оближет и замурлычет. Но я постараюсь его остановить.

686-й юнтан от создания Син-Ан

В ходе последнего смешения подразделений трое оказались вместе. А после очередного набора младших курсантов выяснилось, что им не хватает комнат. Старших стали переселять, и Грэгору и Миалю тоже достался сосед – большой черный кот по имени Сиш Тавенгабар.

Заочно они знали его раньше, как и многие в Акра Монтара. Он был знаменит отличными результатами в спортивных состязаниях, отвратительной успеваемостью по не связанным с военной подготовкой предметам, а также беспорядочными любовными связями. Тавенгабар, будучи красивым и обаятельным, часто менял увлечения. И, в отличие от многих других курсантов, не считал нужным их скрывать.

Ни Жераль, предпочитавший вести романтические дела на стороне, ни Миаль, который вовсе почти их не имел, не были в восторге от такого соседа. К нему стайками ходили девушки, на его кровати оставляли слезливые записки и прочую ерунду. К Тавенгабару лазали в окно, что для пары неосторожных курсантов кончилось плохо – у Грэгора, как правило, находились под рукой предметы, которые удобно было метать. У Жераля было сложное, противоречивое отношение к дисциплине и внутреннему распорядку. Но некоторые базовые пункты он предпочитал соблюдать. Например, ему важно было, чтобы сокурсники входили в помещение через дверь и не мешали ему спать.

Как ни странно, друзей – именно друзей – у шпринг не было, и он их не искал. Многим позже, будучи однажды в каком-то странном настроении, он рассказал, что заставило его выбрать именно такую позицию. «Что такого в том, что тебя бросила самка? А вот потеряв настоящего друга, можно и умом тронуться». Его старший брат – видимо, единственный друг детства – утонул, в возрасте двенадцати юнтанов.

Их ничего не должно было сблизить: Тавенгабара соседи интересовали еще меньше, чем он их. Он попросту их не замечал. Ровно до тех пор, пока не запустил «невоенные» дисциплины окончательно.

По ним достаточно было получать проходной, самый низкий, балл. У Тавенгабара он не набирался ни по литературе, ни по истории, ни по еще полудюжине «бессмысленных» с его точки зрения предметов. Наставники заговорили в лучшем случае о дальнейшем назначении на Веспу, в худшем – о немедленном отчислении.

Тогда шпринг и вспомнил о скучных соседях с хорошей успеваемостью. Надо отдать ему должное: он не начал униженно молить о помощи, заглядывая в глаза. Не стал он и напирать, обещая исправиться и не остаться в долгу. Он попросил помощи максимально кратко и сдержанно, один раз. Правда, из его горла в процессе рассказа о злоключениях вырывалось несколько жалобных мяукающих звуков, выдававших самую настоящую панику. Сиш не хотел подводить родителей (он остался единственным ребенком в семье) и умершего брата, чью мечту он и исполнил, поступив в Корпус. Да и служить на «унылой Веспе» его тоже не тянуло.

Грэгор не очень-то обрадовался. Соседство вымотало его, он предпочел бы, чтобы к Перевеянию кот исчез из комнаты. Но Миаль согласился помочь почти сразу. И Жераль, мысленно проклиная друга, потребовал «хотя бы отвадить всю эту ночную шваль». Сиш сделал, как тот просил.

Они тянули его до экзаменов. К ним присоединился Лир, писавший лучшие эссе по литературе и искусству. Как ни странно, сложнее всего оказалось не вбить упущенные знания в кошачью голову, а… всего лишь убедить его, что в знаниях есть прок. Тавенгабар мыслил узко и практично. Смысла книг он, например, не понимал. Не говоря уже о смысле искусства.

По большей части он так этого и не уяснил, предпочитая зубрить. Разве что его удалось немного приучить к чтению. Лир наглядно показал, что стихи нравятся девушкам, Миаль – что хорошие книги со сложными сюжетами помогают оттачивать логическое мышление. Грэгор прибавлял к этим внушениям преимущественно угрозы. Хотя географию Тавенгабар сдал во многом благодаря обширным познаниям Жераля относительно Малого мира.

Главным же было то, что теперь они ладили уже вчетвером, и ладили отлично. Впоследствии – когда опять встал вопрос о переселении старшекурсников – они согласились занять одну комнату на четверых и делили ее до Выпуска. А еще…

У Сиша Тавенгабара имелось странное для такого парня увлечение. Он собирал почтовые марки.

У него был потрепанный альбом, первые страницы которого обклеил пестрыми прямоугольничками, ромбами и кружочками еще его брат. Сиш продолжал коллекцию. Однажды он с гордостью показал друзьям новую находку: на большой квадратной марке песочно-зеленого цвета был по грудь изображен крупный бородатый мужчина с охотничьей винтовкой:

– А что я нашел!

Его фотографии Грэгор видел в Ру. Армин Жераль на них был чуть моложе, но его невозможно было не узнать.

Тавенгабар содрал марку с конверта, пришедшего из Галатдорского зверинца. Наверное, его выкинул кто-то из курсантов, у кого были родственники, работающие именно там. Тоже были такие родственники.

Оказалось, Сиш не просто обрадовался марке. Он читал о приключениях знаменитого охотника еще в детстве. Кроме множества статей, была целая книга о животных, которую написал кто-то из друзей Армина Жераля с ним в соавторстве. Отец – это тоже рассказал Тавенгабар – по-прежнему путешествовал, но все больше времени проводил на одном месте. В том самом столичном зверинце, которым ныне руководил.

Поступив в Корпус, Грэгор никому не рассказывал о своем происхождении, да и сам хотел забыть о нем. Он давно оставил идею найти отца. Но теперь… видимо, его теплая кровь взяла верх над холодной. Он сказал друзьям правду.

В те каникулы они поехали в столицу вчетвером: семья Паолино все равно пригласила приятелей сына на несколько дней. Пребывание – во многом из-за того, как принял курсантов юный Конор, – не слишком задалось и стало первым и последним. Но… кое-что важное было сделано именно тогда.

Они отправились в Галатдорский зверинец в первый же день, вчетвером. Юному престолонаследнику удалось убедить служителей, что у них запланирован не просто важный личный визит к управителю, а визит официальный. Во дворе административного корпуса трое друзей отстали, присев в глухой тени росших здесь старых деревьев. На светлое крыльцо Грэгор поднялся один. Вскоре он постучал в дверь.

Он никогда не воображал себе эту встречу. Может, поэтому не был ни взволнован, ни удивлен, когда отец сразу же, буквально с первого взгляда, его признал. Хотя когда Армин Жераль видел сына в последний раз, тот еще был младенцем и явно не имел ни заплетенных в косы черных волос, ни такого острого, надменного взгляда.

– Кстати, ты не плакал, когда родился. Молчал. Правда, когда я хотел схватить тебя за нос, ты сразу зашипел. – Это было немногое из рассказанного отцом в недолгой беседе.

Они сидели в его кабинете, завешанном фотографиями зверей и разным оружием. Вообще разговор был… пожалуй, никаким. Грэгор ни в чем не упрекал отца, а тот не оправдывался. Просто рассматривал сына с явным любопытством и время от времени усмехался в густую черную бороду. Усы были залихватски закручены, ярко-голубые глаза имели выражение живое, лукавое, но… мирное. Это не были глаза воина или хищника. Но Армина Жераля явно впечатлил путь, которым шел сын.

– Не забывай, как многие там полегли. Постарайся не стать просто тюремщиком. Но знаешь, я бы назвал вашу братию по-своему благородной. И, несомненно, породистой.

Так Грэгор убедился, что у отца и матери было кое-что общее, помимо него: дар невзначай подбрасывать хорошие советы.

Прощаясь, отец снял со стены одну из тяжелых, украшенных резьбой и инкрустацией дальнобойных винтовок, висевших прямо над столом. Подержал ее в руках, задумчиво оглядывая и будто прикидывая что-то. И наконец изрек:

– Знаешь, стреляя из всех этих стволов, я всегда использовал лишь патроны со снотворным. Но они точно так же способны убить. Вопрос лишь в выборе.

– Неужели всегда?

Они стояли друг напротив друга. Отец казался ненастоящим, точно изображение на марке. Широкоплечий, с большими, но ухоженными ладонями, любовно лежащими на прикладе. Зуллур освещал его, и он щурился. Его глаза будто бы искрились.

– Если зверь бешеный, его не стоит лечить. Просто пробей ему башку, Гор.

Так он обращался к нему во время разговора – выбрав сокращение, которое никто не использовал. Как ни странно, оно не резало уши. Отец подмигнул. Грэгор взял винтовку.

Сам он попросил у отца только одну вещь, и это произошло довольно спонтанно. С легкостью получив согласие, он попрощался и вернулся к друзьям.

В тот день на почтовой станции они стреляли из винтовки по пролетающим над перроном ржавозóбам – мелким птицам, гадившим на поезда так, что разъедало покрытия. Больше Грэгор никогда не напоминал о себе отцу. Только когда курсантам пришло время получать син-карты, он записал в графе «фамилия» то, что и приобрел вместе с отличным оружием.

«Жераль».

710-й юнтан от создания Син-Ан. Близится Перевеяние

Идя по улице от аджавелльской башни алопогонных, он вдыхал прохладный воздух и прикидывал, сколько времени займет путь на Аканар.

Ветер едва уловимо менялся.

Часть II

Тишина рыболовной сети

1. Предрассветные сны

Хава убегала через лесную чащу, под ее ногами хрустели сучья. На ветках клонившихся елей что-то светилось. Присмотревшись, Ева узнала фонари из той самой комнаты. Дюжины фонарей: некоторые пропадали в густой траве, другие висели на еловых макушках. Фонари горели ровно, указывая дорогу, потом вдруг разом вспыхнули красным, ослепили и…

– Просыпайся.

Это прикосновение к волосам Ева уже безошибочно узнавала даже сквозь сон. Успела привыкнуть к нему, хотя провела в Корпусе не так много времени. Девочка открыла глаза, еще до того как Рин Краусс тихо повторил:

– Просыпайся, моя ле.

За окном светало. Небо побелело, красные башни были отчетливо видны на его фоне, но казались какими-то приплюснутыми и чересчур резкими, будто неаккуратно вырезанными. Сгинули за облаками сестры Зуллура, слабо накрапывал дождь. Блеклого света, попадавшего в незашторенную комнату, было достаточно, чтобы увидеть: другие кровати пустуют, но не застелены.

– Я проспала занятия? Где все? Почему меня никто…

Она попыталась приподняться. Краусс, сидевший в изголовье, не дал этого сделать. Его рука соскользнула с макушки и сдавила ей плечо. Ева непонимающе дернулась. Пальцы сжались крепче.

– Все вышли, – тихо произнес офицер. – Решили, что я хочу по-особенному с тобой попрощаться и не счел нужным выбрать место получше… – он желчно усмехнулся. – В некотором смысле это так.

Он буравил ее тяжелым взглядом. Пальцы ослабили хватку. Ева не шевелилась; глядя снизу вверх и ощущая, как пересыхает в горле, она сдавленно шепнула:

– По… по-особенному?…

Она знала, о чем он. Точнее, догадывалась. Ей было известно: некоторые Сопровождающие и Вышестоящие офицеры не просто собирают кружки, но и в этих кружках выделяют кого-то… особенного. Преподносят этому человеку дорогие подарки, делают поблажки и еще… ну да, конечно. «По-особенному» прощаются с ним. Такие вещи устав не разрешал, но и запрещающего пункта не было. Это считалось вполне естественным. Как тренировки, сон, посещение занятий по интересам. Когда Нэсса однажды таинственным шепотом спросила Еву: «А ло Краусс давно тебя выбрал?», она уточнила: «Выбрал… для чего?». Шпринг смущенно хихикнула, пробормотав лишь: «Ну…». Ева поняла.

– Ло Краусс, пожалуйста…

Губы едва слушались, она словно оцепенела: лежала неподвижно, смотрела, широко распахнув глаза, на лицо напротив. Застывшее. Отстраненное. Ожесточившееся. Машинально она свела и сжала коленки, а рукой крепко вцепилась в одеяло, силясь натянуть его до подбородка.

– Прачку из Малого мира вряд ли могла бы смутить подобная мелочь, не так ли?

– Я…

Еще мгновение Краусс сжимал плечо Евы, затем плавно отпустил. При мысли о том, что пальцы скользнут под одежду, девочку затошнило, она зажмурилась, но…

– …Но ты не прачка. И твоя родина намного ближе.

Рука офицера легла на ее волосы и начала перебирать кудрявые пряди. Ева открыла глаза, судорожно сглотнула и пошевелилась. Тошнота не отступила, стало только хуже.

– Я не…

Она всхлипнула, потом, не справившись с собой, заревела в голос. Ее затрясло. Ладонь Сопровождающего офицера замерла, но он ничего не сказал. Еве было сложно дышать, воздух казался пронзительно горячим и пыльным, но она только сильнее утыкалась в подушку.

– Вы не понимаете. Моя… моя…

Краусс не отвечал. Горло перехватило спазмом, Ева оставила попытки продолжить объяснения. В висках стучало, будто камни падали в море. Она понимала цену каждого из камней.

Ее надежды.

Наивно выстроенные планы.

Еще более наивная вера в собственные смелость и ум.

И… привязанности, прежние и обретенные, ставшие вдруг такими тяжелыми и осязаемыми.

Падали одна за другой.

– У тебя отросли корни. Скоро все увидят, пора краситься. Наверное… надеялась расправиться со мной раньше, глупое дитя?

Последний камень взорвался осколками и поднял столп воды. Невидимые брызги достигли лица: Ева захлебнулась рыданиями, впилась пальцами в наволочку, застыла и наконец – подняла голову:

– Расправиться?…

Лицо офицера не изменило выражения, осталась прежней и поза. Краусс все так же чуть-чуть подавался вперед, рука теперь лежала у Евы на затылке.

– Ты молодая… как же они завербовали тебя? – тихо, будто обращаясь не к ней, заговорил он. – Может, ты дочь кого-то из них? Мстишь мне? Тебя не было, когда Зверь шел в Аканар…

Слезы все еще бежали по лицу Евы, но она не вытирала их. Краусс покачал головой:

– Я дурак… ведь ты подошла именно ко мне. Знаешь, это был отчаянный план, дерзкий, хвалю. Я же мог не поверить тебе. Сделать что следовало, отдать тебя дознавателям, загнать пару иголок тебе под ногти. Старый дурень…

Ева зашевелила сухими губами, но не услышала собственных слов. Краусс переспросил:

– Что ты лепечешь?

– Я вас не понимаю, – на этот раз внятно сказала она.

Краусс хмыкнул:

– Не понимаешь. Ничего не понимаешь. И так ловко вскрываешь эти проклятые фонари. А ведь до этого никто не мог. Нэсси однажды переломала все когти.

Ева обессиленно зажмурилась. Она поняла, где совершила ошибку.

Светильники, украшенные коваными еловыми ветвями… Ева привыкла к ним с детства, в доме их было шесть. Во время ветра Сна, когда в школу нужно было выходить затемно, они с Хавой, как и все дети городка, брали такие с собой. И, разумеется, давно не замечали механизма, запирающего фонарный корпус: чтобы верхняя часть не открылась, огонек не погас и не обжег рук. Защелка была тугой, цеплялась за малозаметные крючья и еще регулировалась хитро запрятанной пружинкой. Еве случалось наблюдать, как молодые алопогонные – из тех, кто, видимо, только-только прибыл служить в регион, – подолгу возились с такими фонарями. Роняли, гасили их, резали о металлические ветви пальцы. Видимо, за пределами Веспы технологию забыли. И Ева тоже не должна была ее знать.

– Хорошо.

Несмотря на тошноту и гулкий стук сердца, Ева сумела произнести это слово медленно и отчетливо. Она сделала то, что раньше делала довольно часто, когда ей становилось страшно: отстранилась. Представила себя героиней своей или чужой истории, которая должна говорить гладко. Весомо. Убедительно. А еще героини книг не опускают глаз, как бы им ни хотелось.

– Хорошо, – повторила она. – Вы правы. Я веспианка.

Краусс убрал руку с ее волос и сложил ладони на коленях. Он молчал: давал шанс все рассказать самой. Ева, вздохнув, продолжила:

– Но я не собираюсь вас убивать. Меня никто не подсылал. Я сбежала, потому что…

В груди привычно закололо. Ева вздохнула. В глазах снова защипало, но слезы больше не текли. Она оперлась на руки, села и закончила:

– Я не пришла бы сюда по своей воле. Но Небесные Люди украли мою сестру. Или Зверь. Или…

– Небесные Люди?…

– На самом деле, наверное, это были разбойники или еще кто-то такой, теперь я знаю, но тогда я думала…

– Небесные Люди, – тихо повторил Рин Краусс. – Зверь…

Он побледнел сильнее и, сжав кулаки, уставился в пол. Что-то подсказывало Еве: он мучительно думает, и мысли связаны не с раскрытой ложью. С чем-то более важным и… страшным.

– Мы называем так… – на всякий случай начала она, но ее оборвали.

– Да. Знаю. Своих тюремщиков.

Ева подалась ближе. Она совсем не ожидала услышать эти слова от алопогонного офицера. Любого. Даже Рина Краусса.

– Что…

– Проклятье ветрам, проклятье всему. Как все могло так перепутаться? Как могло так затянуться?

– Я не понимаю… – сказала Ева.

Он вдруг уронил голову на руки, сгорбил плечи. Пальцы, местами рассеченные шрамами и покрытые старыми ожогами, сжимали волосы и подрагивали. На левом мизинце не было половины ногтя… Рин Краусс тяжело, хрипло дышал. Не считая этого, в комнате было тихо. Где-то на улице маршировали, звенели повторяющиеся команды – но эти звуки долетали как сквозь какую-то завесу.

– Я уйду… – Ева не услышала себя, облизнула губы и повторила громче: – Я уйду, ло Краусс! Прямо сейчас! Это все глупо, я не хотела вас убивать, но вы рисковали из-за меня, вам могло достаться от кого-нибудь главного, пускай вы командир этой… Алой…

– Достаться от кого-нибудь… главного? А он есть, Хава? Хоть где-нибудь? О… если так, нам всем скоро несдобровать.

Что-то безумное было в этой интонации. Ева, потянувшаяся было к офицеру, быстро отпрянула. Она осталась сидеть, глядя на его взлохмаченные волосы – седые пряди, темные и одну-единственную красную, заметную сейчас особенно отчетливо.

– Откуда она у вас?

Ева не понимала, зачем спросила об этом, зачем провела по красной пряди самым кончиком указательного пальца, тут же отдернув руку.

– Мы спорили с курсантами по поводу занятного вопроса, связанного с мирозданием. Недавно я проиграл. – Краусс наконец поднял голову. Странно, но он улыбался, хотя улыбка была желчная и натянутая: – Интересно спорить с теми, кто еще не знает жизни. Еще интереснее проигрывать. Задумываешься, много ли знаешь сам.

– Мне иногда кажется… никто никогда ничего не знает. Всякий раз всё по-новому. Из-за какой-либо случайности.

Краусс издал глухой смешок.

– Забавно, Хава. Так я и проиграл спор. История повторяется. Прямо сейчас.

– Тогда почему вы идете к нему? Та история закончилась плохо…

Он покачал головой.

– История не закончилась. Но лучше… расскажи мне про свою сестру.

Ева мало что могла поведать ему. Повествование умещалось в несколько предложений. Она обидела Хаву, Хава исчезла, Ева пошла следом и украла ее мечту. Что делать с мечтой, что делать с сестрой, – не знала. На всякий случай, тише и тверже, девочка добавила в конце:

– Поверьте. Я ничего не знаю о вашем Звере и заговоре. И вы не представляете, скольких офицеров я пропустила, когда ждала у Башен. Я подбежала к вам, потому что у вас… – она запнулась и потупилась, – были добрые глаза. Я глупая, да? Я именно это скажу дознавателям… если меня начнут допрашивать.

Офицер сидел неподвижно и прямо. Было страшновато, но Ева все же решилась: подползла поближе и обняла его, уткнулась макушкой в грудь. Она не стала ждать, обнимет ли он ее в ответ или оттолкнет. Ева отстранилась, едва он шевельнулся, и натянуто улыбнулась, свешивая с кровати босые ноги:

– Вещей у меня почти нет, так что я быстро…

Она не успела закончить. Краусс снова сжал ее предплечье.

– Раз ты не желаешь оставаться… думаю, тебе стоит поехать со мной.

Ева дернулась, и хватка стала крепче. На коже должен был остаться след. Она попыталась убедить себя, что ослышалась, и потерянно спросила:

– На… Травлю?

Офицер осклабился. Ева в который раз увидела то, что с самого начала пугало ее, – как быстро теплый взгляд становится холодным. Как обозначаются жесткие складки возле рта. И как что-то неуловимо меняется во всей осанке.

«Краусс сумасшедший. Говорят, он посмотрел Зверю в глаза».

– Да-да. Заодно проверим, хватятся ли тебя на той стороне. Это интереснее, чем допрос.

– Но…

– Не бойся. Я не повезу тебя как арестованную. Ты наденешь форму.

Взгляд прожигал насквозь. Ева почувствовала озноб. Она покачала головой, потом упрямо ею замотала. Впрочем, это вряд ли могло что-то изменить.

– Я плохо дерусь! Я не готова! И я…

– Не хочешь выступать против своих?

– А вы хотите, чтобы кто-то выступил против кого-то? – Ева не ожидала, что задаст этот вопрос. Она успела заметить: Краусс дернулся, будто от оплеухи. Тут же он выпрямился и поджал губы:

– Я не разбрасываюсь пушечным мясом. Я буду с тобой. Но…

– Не хочу, – прошептала она. – Я…

– То, что ты увидишь, многому тебя научит.

– Так нельзя!

Уголок его рта слабо дрогнул, пополз вверх. Ева боялась этой улыбки. Открытой, но ледяной. Как и взгляд его глаз.

– Я пришел сюда, чтобы свернуть тебе шею, пока ты спишь. Еще не поздно.

– Вы же… шутите?

– Нет, милая ле. Согласись, предатели заслуживают смерти. Предатели, которых мы успеваем полюбить, – смерти мучительной. А я привязался к тебе… так что не серди меня.

Он встал. Ева схватила его за край мундира:

– Подождите! Лучше просто допросите меня!.. Вы поймете, что я не лгу, пусть там будут лавиби, пусть пытки, и…

Краусс перехватил ее запястье. Ненадолго удержал, провел большим пальцем по тыльной стороне ладони и вновь улыбнулся. В какой-то степени улыбка даже была теплой. Только это уже не успокаивало.

– Я почти верю тебе. Но моя вера дорого стоит.

Она опустила руки, кивнула и крепко сцепила пальцы в замок. Неожиданно Краусс подмигнул:

– Не забудь сделать вид, что я действительно с тобой попрощался. Как ни печально, иначе они решат, что мы что-то скрываем, и могут начать болтать. До встречи.

Он вышел прочь. За окном было почти светло.

2. Зрелище

Перед глазами расплывалась мутная пелена. Снова, в который уже раз, Тэсс подняла взгляд от купленной газеты «Син. Здесь и сейчас» и посмотрела вперед, на пустой железнодорожный путь. Теперь она начинала понимать, что видела четверть часа назад.

Их была целая толпа. Они курили и разговаривали возле неприметного, мертвого, но мощного поезда. Раздался визгливый гудок. Паровоз выпустил высокое облачко пара. Красного пара. Это облачко напоминало кровь и, казалось, могло оставить следы даже на небе. Тэсс перевела взгляд с багровеющего сгустка на лица людей – бледные, точеные и оживленные. Это было пугающее, хищное оживление. Предвкушение чего-то. «Чего?» – спросила она себя тогда. Поезд взвизгнул еще раз, военные полезли внутрь. Последним был лохматый офицер с седыми висками, поддерживавший бледную девочку в курсантской форме. Знакомую. Ту самую Еву-не-Еву. За спиной девочки висела винтовка. И хотя она выглядела испуганной, в вагон поднялась сама.

Как и все, девочка ехала на зрелище, о котором написали на первой полосе, снабдив статью двумя портретными фотографиями. Зрелище, давно уже не принимавшее такого масштаба.

Тэсс почувствовала головокружение и покачнулась. Когда над перроном громогласно прозвучало «Аджавелльская змейка прибывает на путь номер…», она развернулась и пошла назад. Сумку с вещами и возящимся среди них недовольным Марчем она прижала к себе.

Решение казалось глупым, как никогда. Мысли разом спутались. Теперь она вообще не знала, что делать, не знала, куда идти. Но ей стоило поспешить. Лишь бы никто не узнал. Лишь бы ее снова не заклеймили.

Слабачкой. Трусихой. Самкой.

По крайней мере, до того как она расскажет, что на Перевеяние состоится… Зрелище.

Тэсс побежала, расталкивая тех, кто шел навстречу. Пересекла «ребро» и выскочила на стоянку такси. Синяя машина, на которой она сюда добиралась, еще стояла, Вирд Доугенс курил трубку, привалившись к капоту и безмятежно пялясь в небо.

– Опять вы? – он встряхнул патлатой головой.

– Я.

Тэсс уже привыкла к этому таксисту. И хотя ее трясло, она улыбнулась, поняв, что он еще не нашел пассажиров. Это показалось ей хорошим знаком, столь необходимым сейчас.

– Забыли что-нибудь?

– Отвезите меня обратно. Я…

Он выпустил вверх колечко дыма, погасил трубку и убрал в карман. Затем галантно открыл дверцу.

– Мне так и показалось, что вы просто сбегáете. А ведь вы не похожи на тех, кто сбегает.

– На вашей памяти я сбегáла уже дважды.

– От чего теперь?

Она не стала отвечать. Поставила сумку в ноги, раскрыла ее и вытащила Марча. Доугенс уселся за руль и завел мотор. Почему-то Тэсс была уверена, что Джеру он тоже не задавал лишних вопросов, когда вез его к Башням.

– Это последний раз. Я… обещаю.

Конечно, она обещала не ему, а себе. Но Доугенс одобрительно хмыкнул. Машина тронулась.

Незадолго

Да, она очень хотела сбежать. От тишины, траурно приспущенного флага, взглядов охранных. От повторяющихся кошмарных снов и ссор. От необъяснимого молчания ло Лирисса, который вел себя так, будто забыл.

Отшельника. Грэгора Жераля. И еще что-то столь же важное.

Он быстро пошел на поправку после приступа. На третий день уже вставал, на пятый к нему вернулся аппетит. Ему нужен был покой, как говорили медики. Так что упоминаний о некоторых подробностях утра старались избегать. Правда, избежать другого оказалось труднее.

– Он учуял.

– Да знаю я. Кто бы не учуял?

– Я, например?

– А тебя не спрашивали, самка.

Так они ругались после того, как Джер и Джин в первый раз навестили отца. Разговор не клеился, причина была очевидной: от товура не ускользнул запах обиды, разделившей вроде бы сдружившихся братьев. Джер и Джин успели поговорить о стычке, на словах даже примирились и в шутку назвали это «кровным братанием». Но между ними по-прежнему словно был лёд. И, как говорил Джин, лёд отвратительно смердел.

– Пожалуйста, не груби ей.

– Пожалуйста, не защищай ее.

– Мне еще раз напомнить тебе, что это была моя идея, а не ее? Я мог попасться один и…

– Один ты бы не попался.

– Откуда тебя знать?

– ХВАТИТ!

Тэсс всякий раз обрывала их. И всякий раз эти разговоры повторялись. Было ясно: ее появление действует на братьев как молния на сухую солому: они мгновенно ссорятся. Она решила перестать приближаться к ним, хотя бы на какое-то время, но в первый же день Джин снова влез в окно и позвал ее тренироваться. Отказать просто так Тэсс не могла, а когда попыталась объясниться, Джин ответил только: «Не забивай голову ерундой». Конечно же, Джер наткнулся на них на берегу и презрительно скривил губы:

– Что ты из нее лепишь? Она и так прекрасно умеет делать больно.

Братья хотя бы не подрались. Джин просто напомнил, что Джер обвиняет не того человека и что, в целом, ему пора повзрослеть и забыть старые ошибки, прежде чем наделает новых. Джер только махнул рукой.

– Понял. Я забираю Странника, мы уходим в Галат-Дор. В конце концов, у нас полно…

– Ты не можешь забрать Странника! – возразила Тэсс.

Джин промолчал и отошел вбок, давая ей выйти из-за спины. Он явно понимал, что вмешиваться не стоит. Тэсс посмотрела Джеру в глаза и с расстановкой повторила:

– Ты не можешь забрать Странника. Ты теперь даже не знаешь, куда…

– Странник узнал кого-то в ла Довэ. Я попрошу его поискать…

– Она не его Зодчий! А он не животное-ищейка! Как он…

– Вряд ли ты много понимаешь в Зодчих.

– Я понимаю, – Варджин все же встрял в разговор. Он хмурился. – Ты не знаешь точно, кого на самом деле ищет корабль и кому он принадлежит. Его для тебя не «отвязывали». Неизвестно, что он сделает, когда поймет, что подвески…

– Я капитан, унеси вас ветер! – рявкнул Джер. – Я вел его и живу на нем! Он мне доверяет!

– А ты уверен, что он доверял тебе не потому, что я дала ему обещание? – уточнила Тэсс.

Джер глухо зарычал, но остался на месте. Повернув голову, он посмотрел на дальний край бухты, где виднелись знакомые мачты.

– А ты уверена, что только Зодчий решает судьбу вещи?

– Конечно! – без промедления кивнула Тэсс. – Чем вообще ты слушал учителей? Зодчий владеет тем, что…

– Владеет… – глухо повторил Джин. Тэсс вздрогнула. – Я… не думаю, что я владею Ванком, Тэсс.

Теперь оба брата пристально смотрели на нее. Ей это не понравилось.

– Хорошо. – Тэсс сделала глубокий вдох. – Я неправильно выразилась. Мы… как же это…

– О чем я и говорю, – процедил сквозь зубы Джер и передразнил: – «Как же это»… Не учи меня, как обращаться со Странником. Надоело. Доктору нужна помощь, Страннику нужна помощь, а мне…

– А тебе нужно сбежать под любым предлогом! – выпалила Тэсс, не подумав.

Джер осекся, его глаза сузились:

– И… от чего я бегу, самка?

– Может, от меня?

Джер смотрел на нее. Она смотрела на него в ответ. Наконец Джер желчно рассмеялся:

– Догадливая.

Тэсс молчала. Ответ был ожидаем, но все равно слишком прост. Так прост, что застучало в висках. Она обернулась на Джина. Тот молчал, мрачно скрестив руки на груди. Невозможно было понять, о чем он думает.

– Тебя так удивляет, что все бегут? – продолжил Джер. – Брат, кошатина, даже чокнутая с зайцами… и корабль выберет меня, а не тебя, если спросить. Пойдем проверим?

– Я не буду ничего проверять, – прошептала Тэсс. – Я не претендую на Странника. Я просто…

– А я просто надеюсь, что, как только ты исчезнешь, многие проблемы решатся сами. Счастливо.

Он развернулся, чтобы уйти прочь. Варджин удержал его за плечо. Джер обернулся:

– Что, хочешь, чтобы я перед ней извинился?

– Хочу, чтобы ты не делал глупостей… – Джин по очереди посмотрел на Джера и на Тэсс, – вы оба. Думаю, мы поговорим еще раз. Завтра. Сейчас я хочу полетать.

Он ушел с берега первым, больше ни на кого не глядя. Джер двинулся в противоположную сторону. Тэсс стояла на месте, отчаянно борясь с глупым желанием побежать за одним из братьев. Долго бороться с собой она не смогла и догнала Джина у входа в казарменные норы.

– Мы не будем сегодня тренироваться.

Он остановился до того, как она приблизилась, но не обернулся.

– Я сказала глупость. Но у меня… – Тэсс уставилась себе под ноги, – просто еще не было настоящих вещей.

Варджин оперся рукой о выступающий участок камня и тяжело вздохнул.

– Каждая вещь настоящая, если она живая.

– Значит, я сморозила не одну глупость. Ты прав. Я…

Тэсс запнулась, потому что второй рукой он коснулся бока. Да, она сказала ерунду. Она ведь видела, как эти двое – Джин и Ванк – падали в океан, а потом летели отвесно вверх, как рана одного становилась раной другого и как потом Джин аккуратно выключал и протирал приборные панели. Видела это и все равно произнесла то, что произнесла. Она многого не знала. Как оказалось, очень многого.

– …Я очень люблю Марча, – тихо закончила Тэсс. – Что бы ты ни думал. Знаешь, если бы однажды я не пошла его спасать, меня бы… здесь не было. Никого бы не было.

– Я понял.

Джин стоял неподвижно. Глядя на его напряженную прямую спину, Тэсс ощущала озноб.

– Я напомнила тебе их? Да?…

Он обернулся – резко, словно ящерица, и Тэсс с трудом удержалась, чтобы не отпрянуть. Их взгляды наконец встретились. Лицо Варджина все еще было хмурым и сосредоточенным, но он тихо и даже мягко спросил:

– Кого?…

Ветер трепал темную густую шерсть. На макушке она выбилась из хвоста. Джин машинально пригладил ее и опустил руку.

– Кого, Тэсси?

Она отважилась. Очередная глупость уже не могла навредить.

– Двоих, о ком ты мне рассказывал… ну… гонщик, которому ты отдал Ванка, и его…

Тэсс замолчала и изобразила рукой неопределенный волнистый жест.

– Самка?

– Какое же противное слово! А у тебя так вообще…

Джин неожиданно широко улыбнулся, но затем кивнул и резко помрачнел. Тэсс переступила с ноги на ногу и, глубоко вздохнув, собралась заговорить, но Джин остановил ее, покачав головой.

– Я знаю, что ты не такая. Знаю. Просто вспоминаю слишком часто… Иногда это сильнее меня, и к вещам я отношусь…

– Совсем как к людям. Вижу.

– Иногда даже лучше, потому что некоторые люди довольно мерзкие, – печальным шепотом сообщил Джин и подмигнул. – Но, конечно, не в твоем случае.

Он рассмеялся. Тэсс все еще стояла на месте, Джин подошел к ней и взял за плечи. Его ладони холодили даже сквозь плотную ткань. Она заставила себя поднять голову и посмотреть на него.

– Честно, красотка.

– Это слово еще противнее, чем самка. Я это уже говорила?

Небо было бледным, и глаза Джина казались из-за этого очень светлыми. Он смотрел как будто сквозь Тэсс: на море, где отражались облака.

– Прости меня. Надо было дать Джеру по лбу, он перегнул.

– Не стоило. Тебе пора летать, – произнесла Тэсс и торопливо отступила: руки были холодными, мысли – обжигающими, в груди все сжалось.

Варджин снова шагнул к ней. Тэсс повторила:

– Пора летать. Тебе это нужно. Вам обоим. – И она пошла прочь.

На следующее утро, заметив, что мачты Странника все еще видны из гавани, Тэсс покинула Вайлент о'Анатри. Она знала: с Позвоночного вокзала каждый день ходят голубые скоростные электрички – аджавелльские «змейки». Пассажиров, садящихся в них, в отличие от пассажиров Белого Оленя, обыскивали, у них проверяли документы… Но с этим проблем больше не было. Син-карт у Тэсс был. И она уже знала, как ее записал Джер. Конечно, он не хотел иметь с ней ничего общего и счел совершенно нормальным пресечь их родство с Ласкезом. Ублюдок. Вот только сама она отказываться от этого родства не собиралась.

Тэсс запомнила номер ярда, где работал Серый детектив. Она почти не сомневалась, что сможет его отыскать. Еще меньше она сомневалась в том, что найдет Ласкеза и что, едва увидев его, почувствует себя снова спокойно. Возможно, тогда ей в голову придет какая-нибудь хорошая мысль. В конце концов… тэ близнецов едина. Не стоило разлучаться так надолго. Вообще не стоило разлучаться: они были вместе всю жизнь, и пока они были вместе, все было хорошо, или почти хорошо, или…

В нос ударил запах сливочной вафли. Оказалось, ее с упоением жевал Доугенс.

– Вы не против? Не позавтракал, спешил.

– Да, конечно…

Тэсс уставилась в окно. Ее замутило. Сознание заполнилось голосом, чужим и знакомым раскатистым басом, который уже всплывал в ее памяти не так давно. Когда?…

«Жаль, у них нет зубов. Не попробуют…»

Тэсс зажмурилась. Перед глазами появилось лицо с усами и широким носом. Губы коснулись ее лба.

«Умненькая. Сразу видно. В тебя».

– Ла? – обратился к ней Доугенс. Его голос был намного выше и чище. Тэсс посмотрела на водителя: он заворачивал вафлю в бумагу:

– Извините. Вас не вырвет? Хлоя этого не любит.

– Меня вовсе не…

Он кивнул, но есть больше не стал. Помолчал какое-то время, затем снова подал голос:

– Я не спросил… а как там ваша сопровождающая? Не нашли ее?

– Нашла.

Тэсс поглубже затолкала свежую газету в сумку. Лучше спрятать ее подальше, ведь снимки были на первой полосе.

– На вокзале много солдат… – тихо сказала она, чтобы перевести разговор. – Куда они едут?

– На Съезд Восьми в Аканар, – лениво ответил водитель. – Тобины соберутся, чтобы обсудить дела, а эти будут охранять их. И всех, кто туда подтянется… а народу там обычно много, это мероприятие всегда проводится с помпой. Под крыло большого Съезда также стягиваются кучи мелких сборищ. Писатели… историки… компании самок, которым хочется подцепить породистого самца из военных или чиновников.

Он дурашливо повел бровями, включил поворотник и прибавил:

– Скука. Всегда все одинаково. Одни и те же красивые речи, песнопения и бесплатная еда. Говорят, раньше на Съездах решались важные вопросы и вершилось правосудие, но сейчас-то… мы живем настолько спокойно, что в этом нет нужды. Нечего решать, некого судить, это скорее масштабная вечеринка с какими-нибудь увеселительными зрелищами…

У Тэсс дрожали руки.

– Где этот город? – спросила она.

Доугенс пожал плечами и, вынув из бардачка карту, вручил ей:

– Можно добраться и по морю, и по суше. По воде все же быстрее. Но у красных еще есть время.

Это была простая дорожная карта Перешейка. Аканар оказался крохотной точкой на берегу залива. Тэсс поблагодарила и вернула карту.

Она вышла там же, где и садилась, – у спуска с набережной, далеко от Нор. Ей вовсе не хотелось, чтобы Доугенс знал, где она живет: теперь это могло стать опасным. В том числе для него самого.

* * *

Ей стоило сразу отправиться в гавань и найти Джера. Новость касалась, прежде всего, его. И Тэсс очень разозлилась на себя за радость, которую почувствовала, заметив на пути знакомый черный самолет. Ванк стоял у края воды и, кажется, спал, Джин, лежа под корпусом, подкрашивал «стрижу» белую грудку. Едва Тэсс сделала несколько шагов, как лавиби предупреждающе махнул обутой в тяжелый вольд ногой.

– Стоять, беглянка.

Проскользнуть мимо и спрятать сумку уже не получалось. Тэсс покорно опустила ее на песок и стала молча ждать, пока Джин вылезет и выпрямится. Он окунул кисточку в ведро с краской, отодвинул его подальше, но так и остался сидеть – просто подтянул колени к груди. Лавиби внимательно смотрел на нее снизу вверх. Его хвост дергался из стороны в сторону.

– Джер… – тихо начала Тэсс.

– Здесь. Я сказал ему пару ласковых.

– Очень ласковых?

Варджин слабо усмехнулся:

– Братских. – Он прищурился. – Да не волнуйся. Просто попросил подождать, пока поправится отец. Так себе отсрочка, но сойдет.

– Боюсь…

Тэсс осеклась и посмотрела себе под ноги. Нужно было показать газету Джину, объяснить, в том числе и себе, почему она так паникует… но она не могла. И быстро спросила:

– Как это ты меня учуял? Ты же нюхал краску.

Джин хмыкнул и состроил гримасу – расширил ноздри и вытаращил глаза, будто особенно старательно во что-то внюхивался, шумно втягивая воздух. И наконец заявил:

– Запахи, которые нам нравятся, мы запоминаем быстрее и улавливаем лучше. Например, я всегда учую крепкий черножар. И тебя.

– Благодарю, что хотя бы не сравнил меня с жареной вырезкой!

Тэсс возмущенно хмыкнула, хотя и не смогла сдержать улыбки. Но Джин в ответ не улыбнулся. Вновь вытянул одну ногу и оперся подбородком на другую.

– Почему ты сбежала? К брату?

– Да.

Она ответила только на последний вопрос. Ответить на первый было тяжелее, скорее всего, ее слова разочаровали бы Джина, потратившего на нее немало сил и, кажется, в нее поверившего… Вздохнув, Тэсс снова подняла сумку и пошла вперед. Когда она тоже села рядом с Ванком, Джин потрепал ее по макушке своей тяжелой рукой.

– Давай, раз уж ты поймана. Я же не отстану.

Не отстанет, и правда. Набрав в легкие воздуха, Тэсс призналась:

– Струсила.

– Чего ты боялась? – ровно спросил Джин.

– Что я…

Тэсс почувствовала, что он повернулся к ней, но упрямо продолжила смотреть вперед, на полоску берега, соприкасающуюся с полотнищем океана. Над водой носились, выхватывая рыбок, такары. Тэсс придвинула сумку ближе и выпустила Марча; он мгновенно взмыл вверх и устремился к птицам.

– Джер прав, – наконец заговорила Тэсс. – От меня много проблем. Всегда было. И я боялась, что-то еще случится с твоей… вашей семьей. Станет еще хуже, хотя хуже уже…

– Отец поправляется, – ровно отозвался Варджин. – Да и я сам был виноват. Даже если и нет, все совершают…

У Тэсс все расплывалось перед глазами. Она быстро сморгнула слезы.

– Это не мой дом и не моя жизнь, Джин. Я не должна ничего здесь разрушать. Ты правда полетел бы, если бы не хотел меня успокоить, если бы…

– Я не люблю вот это «если бы». Такие же несуществующие слова, как и то, что они предполагают. Я хотел тебя успокоить. И я полетел.

Она все-таки развернулась и, глядя на него, усмехнулась:

– Странное совпадение. Все, с кем что-то случалось, хотели что-нибудь для меня сделать. Например, мой брат… однажды он стал немым из-за меня. Потерял голос. Надолго. И не я его ему вернула. Или наша ла доктор, та женщина…

Тэсс почувствовала ком в горле. Уставившись на песок, она начала зачем-то погружать в него крепко сжатые кулаки. Покалывание песчинок отвлекало. Хотя бы всхлипывать она стала меньше.

– Джер ненавидит меня, – тускло продолжила она, понимая, что все еще не готова закончить предыдущую мысль. – Не просто так. Он…

– От него не пахнет ненавистью, Тэсси.

Она подняла голову. Джин, видимо, в задумчивости созерцал ее макушку. Теперь, встретившись глазами, он тяжело вздохнул и перевел взгляд вперед. Он тоже уставился на птиц и Марча, летающего среди них.

– И чем же от него пахнет?

– Я не уверен, что должен это говорить.

Тэсс покачала головой:

– «Ты ему небезразлична». «Держись за него». Это были твои слова. Может, теперь вообще сообщишь, что на самом деле он в меня…

– Нет, – быстро откликнулся Джин. – Не… так. Так было бы проще.

Странно, что он, с его хорошо поставленной речью и обычно четкими формулировками теперь замялся. Взгляд стал напряженным и сосредоточенным, то и дело блуждал, словно в поисках правильных слов. И Тэсс – неожиданно даже для самой себя – сдалась:

– Наверное, это неважно.

Они замолчали. Океан шумел все громче. Кажется, ветер усиливался.

– Почему ты вернулась?

Тэсс вновь подумала о тех снимках. Затем о том, что выяснилось. В конце концов, она могла позвонить с вокзала. Или передать записку. Да и Джер узнал бы сам, он не пропускает свежие газеты, тем более столичную «Син. Здесь и сейчас». Да, он узнал бы, и может, было бы лучше, если бы Тэсс к тому времени находилась подальше, потому что…

– Я устала все время бояться. Не хочу больше убегать. Никогда. – Тэсс наконец-то смогла глубоко вздохнуть и добавила: – Я никогда не думала, что так плохо учусь на ошибках. Но ты преподал мне хороший урок.

– Для мирного конструктора, мирного гонщика…

– …и особенно мирного нарушителя спокойствия достопочтенных алопогонных.

– Не преувеличивай!

Но Тэсс заметила: юноша улыбнулся. Она хлопнула его по плечу, надеясь, что получится непринужденный дружеский жест. Джин сразу поймал ее руку. И снова – как тогда, в то утро, – их пальцы сплелись.

– Я собирался ловить тебя, ты знаешь? – серьезно спросил он, заглядывая ей в лицо.

– И поэтому так торопливо красил Ванку пузо? – недоверчиво хмыкнула Тэсс.

Джин хмыкнул в ответ:

– Он любит быть красивым. Но он бы в какой-то час догнал «змейку».

– А если бы я поехала не на «змейке»?

– Я поднял бы всех на уши, заявив, что у меня пропала женщина.

– Я не твоя женщина.

– Не всем обязательно об этом знать.

Тэсс насупилась и вяло попыталась освободиться. Джин не пускал. Он сидел неподвижно, напоминая небольшую, широко улыбающуюся черно-белую скалу. И что-то заставило ее улыбнуться в ответ – искренне, почти без усилия. Тэсс поняла, что радуется. Она рада вернуться. Даже так.

– Кстати, может… – Джин многозначительно подмигнул: – И нам необязательно?

Все же высвободившись, она сердито пихнула его:

– А не многовато ли ты…

Закончить ей не удалось.

– Милуетесь? – издалека крикнул Джер. Он шел вразвалку, небрежно сунув руки в карманы. Приблизившись, остановился над Тэсс и Варджином, пару раз покачался с носков на пятки. Он был небрит и выглядел очень хмуро.

– Собралась куда-то? – он кинул взгляд на сумку Тэсс.

– Нет.

Ноздри Джера дрогнули. Но ее ответ был вполне правдивым.

– Жаль.

– Джер, – негромко одернул Варджин и начал подниматься с песка. Тэсс последовала его примеру. – Не надо. Пожалуйста.

– Так о чем вы болтаете?

– Я только пришла.

– Откуда?

Джер сощурился. Он снова повел носом, брезгливо сморщился, буркнув: «Благодарю, что не лобзались», но тут же осекся. Поднял брови и сделал шаг навстречу Тэсс.

– Ты пахнешь страхом… меня что ли боишься? Правильно, что боишься.

– Не тебя, – коротко ответила Тэсс.

Судя по раздосадованному взгляду Джера, она не обманула ни его, ни себя. Более того: теперь она потихоньку начинала злиться. И отчетливо поняла, что не станет больше тянуть.

– Объясни.

Тэсс молча склонилась над сумкой и вынула злосчастную газету. Вздохнув поглубже, она просто вложила ее Джеру в руки. Снимки – два женских лица – оказались прямо у него перед глазами, как и огромный заголовок, напечатанный тяжеловесными черными буквами. Джер покачнулся, и Джин торопливо шагнул к брату.

– Нет…

Следя за лицом Джера, Тэсс все ждала новой вспышки гнева, но ничего не произошло. Его глаза лишь метались по газетным строчкам. Взгляд при этом казался остекленевшим.

– Это случится через несколько дней, – тихо произнесла Тэсс. – Я не знаю, как… я не знаю, почему… но кем бы она ни была, мы должны этому помешать.

3. Человек в форме

Недостаточно просто снять их мундир. Что-то всегда будет тянуть назад.

Он стоял на пороге квартиры и внимательно смотрел Ласкезу за плечо – в темноту коридора. Его дыхание совсем не сбилось, но, судя по неровному румянцу, на этаж он все же поднимался бегом. И старался сделать это побыстрее.

– Мне нужно видеть…

– Самана, – тихо перебил Ласкез. – Его нет.

Глаза блеснули. Губы изогнулись в нервной улыбке.

– Ты в курсе… а меня ты узнаёшь?

Та же прическа – только волосы потемнели и приобрели естественный здоровый вид. Та же бледность и прямая спина, но совсем иной облик, – из-за другой одежды. Сидящей так идеально, будто он никогда ее не снимал. Словно вторая кожа.

Черная форма. С красными отворотами, красной повязкой на плече, красными нашивками. Фуражка с кокардой – округлый знак в окружении восьми стрел. Сотня.

Ласкез не видел, но понял: за то время, что этот человек приближался к многоэтажной «клетке», она словно вымерла. Жильцы, которые гуляли, покинули двор, поскорее увели детей и животных. Те, кто был дома, заперлись на все замки. Вряд ли они решились даже прильнуть к глазкам. Человек принес с собой страх. Хотя раньше никогда его не вселял. А ведь они зачем-то собирались его спасать…

– Да, ло Паолино. Я вас узнал. У меня достаточно хорошая память, чтобы помнить своего управителя.

– Славно.

Он явно собрался перешагнуть порог. Ласкез оперся ладонями о дверной косяк и подался вперед, не давая этого сделать.

– Зачем вы здесь?

Их взгляды встретились. Паолино замер как вкопанный. Лицо оставалось непроницаемым, но румянец стал стремительно сходить с щек.

– Что-нибудь не так, Ласкез?

Все было не так с самого утра. Роним ушел без предупреждения, небо было серым, то и дело начиналась гроза, а еще Ласкез чувствовал тревогу. Его беспокоила тишина по соседству, в квартире Мирины Ир, а также регулярно движущиеся в сторону залива самолеты и корабли. Черные самолеты и корабли с алыми парусами.

– Может быть… – с усилием начал он, – то, что на вас надето?

– Я просто…

Ласкез не мог чувствовать запаха лжи. Но что-то подсказало: сейчас будет именно ложь. Он не собирался её слушать.

– Вы не украли эту форму, чтобы сбежать. И это не парик. Вы снова один из них.

– Снова… – глухо повторил управитель. – И это ты знаешь.

– Это… – вырвалось у Ласкеза, – может, вы сами убили наших на острове?

– Убили? – Паолино прищурился. Его кулаки сжались, он снова шагнул вперед. – Ласкез, пропусти меня в квартиру. Я не могу говорить с тобой на…

– Нет!

После встречи с Джером Роним не потребовал свое оружие назад. Это уже не радовало и не вселяло никакой гордости, а только пугало. Но сейчас пистолет пригодился. Щелчок – и дуло уперлось в острый, гладко выбритый подбородок.

– Если вы… – Ласкез тяжело сглотнул, – пришли арестовать Ронима по вашим непонятным делам, то он не преступник. А если явились, чтобы и его заставить вам помогать… – он облизнул губы, – то нет. Он стал другим, у него другая жизнь, другое имя, другое все. Поняли?

Паолино слушал. Он стоял, не пытаясь отодвинуться от дула, послушно приподняв голову и поджав губы. Его взгляд был довольно красноречивым. Ласкез поспешил, приняв это за злобу или страх.

– Другое имя. Другая жизнь. Другое все.

Он готов был поклясться: управитель просто пропал в тень, которую сам же отбрасывал. На короткий, ничтожный миг, которого оказалось достаточно, чтобы подступить вплотную. Спустя еще мгновение Ласкез понял, что падает.

– Как думаешь, мой мальчик, а кто дал ему это «другое»?

Падая, он приложился коленями о каменный пол лестничной площадки и стесал правую ладонь. От удара под дых – несильного, но резкого – перед глазами разбежались ярко-красные искры. Но, едва справившись с приступом кашля, Ласкез поднял голову. Управитель, стоя над ним, в задумчивости рассматривал пистолет, который держал теперь в руках.

– Его. Да еще служебный. Он настолько доверяет тебе?

Ласкез вглядывался в бледные пальцы. В приюте они казались ему слишком тонкими, почти женственными. Да еще и это жемчужное кольцо, которого теперь нет… Он почувствовал тошноту. Ему стало страшно.

– Да, – как можно тверже произнес Ласкез. – Он. Мне. Доверяет. – Помедлив и сглотнув, он прибавил: – Вам тоже. Он хотел спасти вас. Точнее…

– Вы хотели, – тихо поправил Паолино. – Вы все хотели. Да. Знаю. Глупость. Я всегда спасал себя сам.

Ласкез по-прежнему не мог подняться. Он оторвал от пола пораненную руку, тупо уставился на кровь, выступающую мелкими каплями.

– Моя сестра видела о вас сны, – тихо сказал он. – Плохие сны. И вы нарисовали на карте маршрут своей кровью. Корабль шел по нему. Зачем?

Управитель подал ему руку. Ласкез остался сидеть. Тогда Паолино тяжело вздохнул и опустился на корточки напротив. Медленно положил пистолет на пол.

– Первое: я пришел… – он сильно понизил голос, – как же давно так не говорили в Син-Ан… с миром. Второе: в Галат-Дор Странник должен был привезти вас, не чтобы вы спасали меня, а чтобы спрятались. И третье: мне… мне нужно просто поговорить с Саманом. О месте, куда я еду. Опасном месте, о котором он может что-то…

– Он ничего не знает, – резко прервал Ласкез. – Об Аканаре. Ведь вы едете в Аканар?

На лице Паолино отразилось удивление. Но он кивнул, не раздумывая.

– Да. Я еду в Аканар.

– Моя соседка говорила…

Управитель прищурился.

– Мина Ирсон?

– Мирина Ир.

Паолино криво улыбнулся:

– Неважно. Так или иначе… Поэтесса.

Ласкез покачал головой и огляделся. У него мелькнула дикая мысль шепнуть: «Она за них», но он понимал, что это будет неправильно. Хотя бы потому, что он не знал, кто такие они. Паолино наблюдал за ним. Теперь в выражении лица было явно что-то лукавое, испытующее и… мягкое.

– Так ты впустишь? У меня мало времени. Если я не дождусь, то просто уйду, но…

– Вы все расскажете?

Они одновременно потянулись к пистолету. Одновременно отдернули руки. Ласкез не опустил глаз. Паолино грустно улыбнулся:

– Уверен, что ты этого хочешь? Тебе не все понравится.

Ласкез кивнул и первым поднялся на ноги.

* * *

– Что ты вообще обо мне узнал? От всех, с кем обсуждал меня за время моего… ареста?

Они расположились за столом так, как обычно Ласкез сидел с Ронимом, – лицом к лицу. Ласкез поймал себя на том, что ему не хватает запаха сигаретного дыма: Паолино, откинувшийся на спинку стула, не курил, отказался даже от воды. Может, от этого тревога, вместо того чтобы хоть немного пройти, усиливалась.

– Вы то-син, – со вздохом начал Ласкез. – Член Алой Сотни. Значит, участник событий, которые произошли в Аканаре пятнадцать юнтанов назад.

У управителя тревожно блеснули глаза, он подался вперед.

– Да. Ты прав. Я начинаю не с того. Что ты знаешь о событиях в Аканаре? Саман что-то тебе…

– Не он. Та женщина. И она рассказывала об этом в общих чертах. – Ласкез вспомнил и, подумав немного, начал: – Съезд тобинов. Нападение. Люди с Веспы хотели открыть регион. И… вроде бы их убили. Но не всех. Среди них были…

– Страж и Поэтесса, – грустно произнес Паолино. – Стража отпустил я. Поэтессу – другой человек.

Ласкез сцепил руки на столе и уставился на свои пальцы. Он не знал, какие вопросы задавать и даст ли это хоть что-то. Он спросил то, что казалось самым важным.

– Они хотели убивать в городе? Роним… тоже?

– Многие так думали. Там были солдаты. Когда мы напали, начался бой, но… – он помедлил. – Подумай сам. Прийти в дом, перебить половину обитателей и после этого требовать от хозяина милости? План явно был сложнее. Поэтому я здесь. Я не особенно надеюсь, что Саман что-то знает, иначе его давно допрашивали бы другие…

– Грэгор Жераль?

Управитель вскинулся. Вряд ли он мог не уловить, каким тоном было произнесено это имя. Настороженно вглядываясь Ласкезу в лицо, он кивнул:

– Он один из тех, кто ведет эту операцию. От кого зависит, сколько людей расплатится неизвестно за что. Мы должны…

– Роним ненавидит вас, – произнес Ласкез. Но, вспомнив, что именно сказал детектив, поправился. – Таких, как вы.

– Как и многие, – управитель грустно улыбнулся. – Как и мой родной брат. Он был одним из лидеров в заговоре.

– Он тоже из Пятого…

Паолино покачал головой.

– Мы из столицы. Никто из нас никогда не соприкасался с политикой. Но иногда, чтобы ввязаться в войну, необязательно иметь убеждения, которые хочешь отстаивать. Достаточно влюбиться. – Управитель облизнул губы и попросил: – Налей мне воды.

Получив чашку, он сделал маленький глоток, слегка сжал ее между ладонями и продолжил:

– Конор полюбил веспианскую девушку по имени Чара.

– Деллависсо, – тихо выговорил Ласкез.

«– А если я утащу за нами его?

– И кто тогда оскорбит память Чары?»

Пальцы снова сцепились в замок, костяшки свело. Ласкез заставил себя промолчать. Паолино кивнул и продолжил:

– Она была дочерью изобретателя. Самого талантливого, одного из немногих, кого алопогонные держали при себе, потому что он действительно был гениален. Он водил почтовый поезд. И он…

– Веспианцы не знают, что такое поезда, – тихо сказал Ласкез. – Я думал, за связь в регионе отвечают алопогонные.

Управитель покачал головой.

– Поезда, самолеты, огнестрельное оружие – это отняли у них после Резни несколько сотен юнтанов назад. Это было легко: Веспа не менялась так разительно, как Протейя и Перешеек. Там жило много барсуков, поэтому почти не строились автодороги, там росли леса, которые особенно трудно было рубить. Там было много холмов, оврагов, пещер. Когда мир несся вперед, Веспа отставала и напоминала о его добрых традициях. О временах, когда люди, только-только приплывшие из теплого Малого мира, мерзли, учились выделывать шкуры, собирали незнакомые травы. Возводили первые каменные укрепления и сгоняли в стада скот, который удавалось поймать и приручить. После Резни только традиции ей и оставили. Впрочем, все это ты знаешь. Как и то, что без газет, книг, новостей там одичали. Но в каждом городе Веспы есть Стенные районы – с техникой, связью, привычными нам предметами. Там живут алопогонные. Туда забирают семьи Зодчих, когда проявляется их дар. У Чепмэна Деллависсо… – Ласкез вздрогнул, но снова заставил себя промолчать, – дар проявился рано. Он починил часы отца, заменив там часть деталей, – и часы ожили. Затем вырезал из дерева игрушку – и она стала ходить. Тебе известно, это редкость, у большинства Зодчих оживают лишь какие-то одни вещи. Он мог оживить всё, что создавал своими руками. Больше всего он полюбил поезда и…

– Корабли, – закончил за него Ласкез. – Одним из его кораблей был Странник.

– Единственным, насколько мне известно, – отозвался Паолино. – Все прочие он «отвязал», они служат разным людям. Расстаться со Странником он не смог.

– А зеленая подвеска?

Он вспомнил, что тревожило его каждый день. Одну и ту же возникающую перед глазами картину – белый потолок, стены цвета моря, качающиеся на ниточках игрушечные такары. Женщину, лица которой он не мог разглядеть.

– Как она связана с кораблем? С вами? И… с моей сестрой?

Управитель вздохнул. Затем отпил еще немного воды, отставил стакан и посмотрел на часы. Ласкез понял: Паолино жалеет о том, что у него еще есть время. И очень хотел бы уйти. Наверное, он мог бы солгать, что ему нужно спешить, но все же покорно кивнул. Скорее всего, сам себе.

– Я расскажу историю. А ты, я думаю, сделаешь выводы сам. Вы с Ронимом прочли достаточно плохих детективов. Так будет проще.

Слишком давно

Говорят, по-настоящему он любил немногое. Свои живые вещи и свою дочь. Люди – видя, как заботливо он проверяет механизмы Великана или вытирает чумазое личико Чары, – считали его славным, открытым малым. Более наблюдательные замечали другое. Блеск суровых глаз, твердую поступь, небывалую силу. Деллависсо поднимал разом два здоровых мешка с углем и закидывал в вагон огромные бревна. Эта сила использовалась только по делу, поэтому никого не пугала.

Все было объяснимо: слабый человек не выдержал бы на такой работе. Дальние рейсы, постоянная опасность налететь на дорожных ассинтаров. Вечная необходимость помнить: для столицы Син-Ан Чепмэн и его дочка – не гости, а невидимая обслуга. Привезти груз, забрать, отбить его в случае чего у нехороших людей. И держать язык за зубами – пусть только кто-то в родном городе узнает, что славный Деллависсо и есть хозяин страшного Зверя, гуляющего по железным тропам.

Чепмэн был неразговорчив. Он знал цену каждому слову, жесту, взгляду. Когда после случившегося опрашивали персонал Центрального вокзала Галат-Дора, оказалось, что ни с другими машинистами, ни с грузчиками, ни с радистами, ни с работниками почтовой службы он не перемолвился и парой десятков слов. За более чем дюжину юнтанов. Никто не смог рассказать алопогонным о личности человека, мелькавшего на вокзале чуть ли не каждый день. Никто не смог объяснить, когда это началось.

Он был одним из шести, составивших ядро заговора. У каждого в шестерке были свои задачи и секреты. И все были небывало предусмотрительны. Если бы алопогонным попался кто-то один, он был бы всего лишь жалким винтиком. По одному такому винтику не понять, как работает невидимая машина. Тем более – не выяснить, как ее разрушить.

Итак, были Чепмэн и Чара. Гордые упрямые Зодчие. Гениальный отец и умелая дочь. Именно она, а не он, как ошибочно считали многие, создала двойника Великана, почтового поезда отца. Он должен был сбить всех с толку на промежуточных станциях, пройти границу и вырваться из Пятого региона. Дальше их ждала одноколейка в Аканар. Чепмэн вел поезд, но не все знали, что на самом деле команды отдавала дочь. И она продолжила это делать, даже когда отца убили. Кстати… иные говорят, его убили свои. Те, кто в какой-то момент усомнился и захотел повернуть назад.

Была Мина Ирсон. Поэтесса Большого мира, влюбленная в человека с той стороны. Она знала, как обмануть Стену. Все документы, недостающие детали, срочная информация – это не попадало бы в нужные места в нужный срок, если бы не она. Даже не владея большей частью плана, Мина тоже стала винтиком. Ценным. Этот винтик вылетел самым первым и вернулся поврежденным, но механизм уже работал.

Был Саман Димитриен. Потомственный серопогонный, которого манил Большой мир. Саман обладал тусклой внешностью, но в нем было что-то, располагающее окружающих. Наверное, в нем видели свет, сродни свету Зуллура. Он легко дослужился до Вышестоящего, быстрее многих, и ему доверяли даже алопогонные. Он без труда увлек идеей возвращения Веспе свободы многих солдат: как юных идеалистов, так и старых служак из друзей отца. Солдаты должны были защищать поезд в пути.

Остальное лежало на других. То, что делали эти двое других, все еще скрывает тень.

– Эти другие… – Ласкез подал голос, когда Паолино остановился, – ваш брат, верно? И…

– Имена. Страж, Поэтесса… Кто их придумал? И придумал ли?

Все встало на свои места. И странные слова Мины Ирсон о «тяжёлой болезни». И то, что она вообще так много говорила именно об «Идущих домой».

– Невероятно, – прохрипел Ласкез. – Но почему тогда он не пойман? Он может что-то рассказать. Я точно знаю, он где-то в Большом мире и…

– Более того, – усмехнулся управитель, – он едет в Аканар, в этом никто не сомневается. Его легко отследить и арестовать, ведь он не скрывается и вчера с помпой устраивал литературный вечер в Галат-Доре. Вот только… в таком случае мы упустим их во второй раз. И точно не остановим. Знаешь… – Паолино сдвинул стакан, – ни один алопогонный еще не допрашивал этого человека. Ни один его не видел. И даже теперь, когда его личность раскрыта, нам запрещено к нему приближаться. Даже забавно, сколько проблем целому миру может доставить посредственный писатель, одержимый одной идеей.

– Какой? – тихо спросил Ласкез.

– Выпустить Тьму. И мы…

– Вы не знаете, что это за Тьма. Поэтому наблюдаете. Поэтому… вы вернулись.

Управитель улыбнулся – так, как улыбался под Кровом. Это было давно, но Ласкез хорошо помнил: эта улыбка появлялась на его лице, когда дети находили спрятанные им подарки. Улыбка, полная необъяснимой гордости.

– Умница.

Они помолчали. Допивая воду, Паолино, кажется, собирался с силами. Ласкез его не торопил, только встревоженно посматривал в окно. Корабли и самолеты спешили в одном направлении.

– Хо' Аллисс был пятым… – заговорил наконец Паолино. – Мой брат – шестым. Незадолго до тех событий… – он запнулся, – Конор заговорил со мной о Веспе. Снова. Последний такой разговор состоялся, когда он только сошелся с Чарой, и тогда я, уже поступивший в Корпус, достаточно резко его пресек. Нам много говорили о Резне, после которой регион закрыли, и о более ранних войнах, что вели люди оттуда, не желая объединяться в Син-Ан. Веспа, может, и безопасна сейчас, говорил я. Но она способна снова предать Единство в любой момент. Конор отвечал, что предать может кто угодно. Конечно, он был прав. Локальных конфликтов я, когда начал служить, перевидал десятки. А сколько мы ловили ассинтаров, разбойников, которые зовут себя «иномирцами», не относя себя ни к Большому, ни к Малому мирам. Единство не так едино, как кажется. Впрочем, это уже совсем другая тема. Брат… я не знал, во что он влез, ведь он заявил, что его заботы о Веспе связаны лишь с тем, что Чара беременна. И что он думает лишь о себе.

Управитель запнулся. Затем тяжело вздохнул и отодвинул от себя стакан.

– Он сказал примерно следующее: «Как бы вам ни промывали мозги, абсолютно каждая тварь в этом мире думает и печется лишь о себе и своем выводке. То, что из этого иногда выходит „общее благо“ – простая случайность». Может, он снова был прав. Но это не имеет сейчас значения. Лучше… я и вправду расскажу тебе о подвеске. Кстати, где…

– Наверное, у Тэсс. Джер говорил, что считает эту вещь безделушкой. Она нужна вам для чего-то?

Паолино покачал головой:

– Некоторые алопогонные, не слишком хорошо знающие силы Зодчих, думали, что подвеска Деллависсо поможет призвать поезд. Но это совсем не такая важная вещь, как им и вам казалось, Ласкез. Это что-то вроде манка, как те, что используют сами алопогонные для связи со своими кораблями, машинами, самолетами. И этот манок действовал не на все изобретения Чепмэна Деллависсо, а лишь на одно. Оправа кулона сделана из корабельных гвоздей Странника. И достаточно уронить на него слезу или каплю крови, чтобы корабль пришел на помощь. Чепмэн боялся за дочь и дал ей эту вещь, перед тем как отправиться в Аканар. Чара не воспользовалась ею. И…

– Как она досталась моей сестре? Чара Деллависсо жива? Роним говорил, крестные…

Управитель отвел глаза.

– У старых вещей бывают странные пути к людям, которым они предназначены. Так или иначе, на нее попали слезы Тэсс и моя кровь. Поэтому Странник откликнулся. И поэтому были сны.

– Так просто? – удивился Ласкез. Он внимательно вглядывался в лицо Паолино. Но оно осталось спокойным:

– Мало что может быть проще древних сил. Корабль в конечном счете помог вам, правда?

– И путь, указанный вами, тоже. – Ласкез все же улыбнулся. – По дороге Джер нашел отца, я нашел Ронима, вы будто зна…

Он осекся и снова посмотрел за окно, а потом – на лицо управителя. Там мелькнула гримаса болезненного облегчения, которую Паолино тут же попытался скрыть.

– Вы знали, – произнес Ласкез утвердительно. И не усомнился в своей догадке, услышав:

– С чего ты решил?

– Вы знали, – повторил Ласкез, потирая веки и борясь с головокружением. – Вы хотели, чтобы товур Лирисс и Роним нам помогли. И…

– Лирисс?

Паолино побледнел еще сильнее. Он крепко вцепился в край столешницы, его взгляд помутился. Ласкез небрежно кивнул:

– Отец Джера. Роним говорил, вы были дружны, разве не поэтому вы отметили Такатан как…

Лицо управителя перекосило.

– Мина… – сдавленно прошипел он и поднялся. Ласкез вскочил следом за ним и удержал за плечо.

– Куда вы?

Мужчина посмотрел на него исподлобья. Ласкез невольно отшатнулся.

– Что с вами?

– Она здесь?

Управитель спросил это странным незнакомым голосом, сиплым и рычащим одновременно. Взгляд его пронзительно голубых глаз с сузившимися зрачками тоже казался чужим. Паолино покачнулся, сделал какое-то звериное движение в сторону. Через мгновение Ласкез понял: управитель огромным усилием удержал себя. От того, чтобы ринуться к соседней квартире.

– Красивая месть… – прошептал Паолино, и уголки его губ разъехались в стороны. – Красивая… красивая… я ведь и подумать не мог, нам подбрасывали столько детей…

Он покачал головой и выпрямился. Затем быстро убрал волосы, упавшие на лицо, запустил в них пятерню и сжал, как если бы собирался выдрать клок. Ласкез наблюдал за ним, стоя чуть поодаль. Паолино посмотрел на него еще раз. Теперь – кажется, спокойно.

– Так что же, Мина… Мирина здесь?

– Ее нет.

– Ожидаемо.

– Она, кажется, забрала и Тауру. Таура жила с ней все это время. Скажите, это… очень плохо?

Но управитель не изменился в лице и равнодушно пожал плечами:

– Не волнуйся, вряд ли она что-то ей сделает. В этом нет необходимости. Да и вообще вряд ли сделает хоть что-то в этот раз.

Паолино говорил так уверенно, что Ласкез немного успокоился. Вспомнив кое о чем, он снова слабо улыбнулся:

– Таура… – поколебавшись, он продолжил: – Она переживала за вас. Я могу рассказать ей, что вы…

– Что я жив, – жестко оборвал его Паолино. – Ничего другого ей знать не стоит. Она хорошая девочка.

Управитель посмотрел на часы, покачал головой и принялся застегивать пуговицы мундира быстрыми привычными движениями, напряженно глядя в пустоту, будто постепенно погружаясь в свои мысли. Ласкез понял, что это значит, и спешно вернулся к разговору.

– Когда вы пришли, то упомянули, что маршрут не просто так вел в Галат-Дор. Вы сказали: нам надо спрятаться. Кому из нас? Доктору? Тэсси? Мне, Джеру или…

Паолино молча застегнул последнюю пуговицу. На фоне черного воротника его лицо напоминало ледяную маску.

– Прости, мне пора. Я не дождусь Самана, у меня самолет.

– Кому из нас? – упрямо повторил Ласкез. – И зачем? Когда пришел туман, мы еще не сделали ничего плохого. Все было нормально. Все всегда было нормально. Ведь так?

– Да, – кивнул Паолино и опять улыбнулся. – Нормально.

– Тогда от чего нас было прятать? Как мы связаны с…

– Мне пора, – повторил управитель и развернулся. Ласкез ринулся к нему:

– Стойте! Вы солгали! Я… почувствовал.

Голубые глаза – такие же, как у него самого, – взглянули прямо в лицо. Тонкие губы управителя скривились, на этот раз с уничижающей жалостью.

– Почувствовал. А лучше бы подумал.

Паолино дернул рукой, высвобождаясь, и Ласкез не стал его удерживать. Он помнил, чем закончилась попытка атаковать управителя на лестнице, и был уверен: тот с легкостью все это повторит.

– Можешь… – Паолино с явным трудом вздохнул, – спросить Ронима. Обо всем. А еще я попросил бы тебя и Тэсс…

– Попросили бы? – он вскинул сжатую в кулак руку. – Вот так? Из-за вас мы сорвались в путь, я оставил сестру, мы рисковали… что еще вам надо от нашей семьи?

Паолино, уже направившийся вперед, замер. Он не оглянулся. Ласкез, расценив это как слабость, сделал шаг и продолжил чуть тверже:

– Как вы смеете о чем-то просить, ничего не рассказав? Когда трусите? Трусите как…

Спина управителя оставалась такой же прямой и напряженной.

– И все же смею, мой юный друг. А также, в отличие от тебя, я успел понять, что некоторых вещей в этой жизни стоит бояться. Думаю, ты усвоил бы это быстрее, если бы я пришел в эту квартиру с отрядом.

Холод голоса заставил промолчать и остаться на месте. Быстрый взгляд вполоборота – отступить. Управитель даже не нахмурился. Но Ласкез, тяжело сглотнув, спросил:

– Что вы хотите?

– Роним устал, – Паолино отвернулся. – Он будет с тобой честнее, я уверен. Но постарайся не ехать туда и не тащить его. Что бы ты ни узнал. Это решится без тебя. Я не хочу…

– Решится? – прохрипел Ласкез.

Управитель пересек оставшуюся половину коридора и быстро вышел за дверь.

* * *

Ласкез не нашел в себе сил зайти в комнату или кухню и сел на пол прямо здесь, в коридоре возле двери. Он опустил голову и прикрыл глаза, волосы упали ему на лицо.

У боли не было очага, и он пытался объяснить ее ударом управителя. Его словами. Самим его появлением в пугающем незнакомом облике. Ну и день. Да, сложный, долгий день, и самолеты там, в небе, делали его еще хуже. Каждый раз, когда тишину вспарывал рокот мотора. «Клетка» не просыпалась. Жильцы не покидали квартир. И, даже не выглядывая в окно, Ласкез был уверен: двор безлюден.

Он услышал царапанье когтей по плитке, потом – скрежет ключа в замке. Ласкез привык: Роним никогда не звонил в дверь, может, из-за привычки производить как можно меньше шума. Теперь Ласкез знал природу этой привычки. Прятаться даже в собственном доме. Вечно прятаться. Быть…

Серым.

Открылась дверь, и в коридор влетел Бино.

– Нет, приятель, не надо, – пробормотал Ласкез, отмахиваясь: доги сразу заметил его и ринулся навстречу. А когда его отпихнули, обиженно заворчал и мигнул иллицием.

– Нам надо поговорить, Страж, – с усилием выдавил Ласкез.

Он не стал подниматься, только посмотрел на Ронима, вешавшего плащ на крюк. Сыщик развернулся, провел рукой по лбу и смахнул с волос дождевые капли. Лицо, усталое и осунувшееся, ничего не выражало. Впервые Ласкез задумался, было ли это отработано за долгие юнтаны или…

«Наверное, в нем видели свет, сродни свету Зуллура». Теперь свет угас.

– Думаю, о многом. – Голос Ронима тоже был бесцветным. Детектив прошел по коридору вперед и тихо свистнул, Бино устремился на кухню. Стоило доги миновать порог, как сыщик затворил дверь. Он так и не включил свет. Ласкез видел лишь его смутный силуэт.

– Что тебе сказал Миаль?

– А что он сказал тебе?

Роним спрятал левую руку за спину. Ласкез успел заметить на ней кровь. Правой рукой сыщик снова провел по лицу, задержав пальцы на лбу, и крепко зажмурился.

– Что отпускает меня на свободу. Он говорит это уже второй раз за наше знакомство.

– Когда был первый? В поезде?

Роним прислонился к стене напротив, но взгляда не отвел. Криво улыбнулся, вынул из кармана сигареты. Казалось, он раздумывает, закурить или нет. Ласкез ждал. С улицы снова раздался отдаленный рокот и тут же затих.

– Да. Именно. Удивительная ирония… – Роним все-таки вынул сигарету из пачки, – тогда я отлично знал, что мне делать с этой свободой. Теперь – нет.

Они помолчали. Серый детектив вставил сигарету в зубы, закурил и выдохнул дым. Ласкез наблюдал за Ронимом, даже не пытаясь прогнать тупое оцепенение. Все вопросы, на которые ему не ответили, вопросы, которые он не задал, вопросы, об ответах на которые он подозревал, перемешались. Их стало так много, что они придавили друг друга. Теперь было сложно выделить из них хотя бы один. Тяжелая конструкция грозила осыпаться. Но следовало начать. Они не могли сидеть так вечно.

– Кто… – он откашлялся, приложив руку к груди, и снова опустил ее. – Кто такая Чара Деллависсо?

Огонек сигареты мигнул, осветив окаменевшее лицо Ронима.

– Твоя мать.

С кончика сигареты осыпался пепел, сверкнуло несколько рыжих искр. Ласкез проводил их взглядом, они погасли на полу. Боль не усилилась. Он не почувствовал ни страха, ни удивления. Видимо, он и вправду прочел слишком много детективов. Внутренний голос ровно сообщил ему: «Предсказуемо». И это слово просто упало в пустоту сердца.

– Значит, ло Паолино…

– Твой дядя. Не самая плохая родня, если разобраться.

Ласкез вспомнил. Там, на борту Странника, Тэсс и Таура таскались с альбомом управителя. Сестра нашла себя на многих снимках, говорила, что не раз встречала на фото и его. Да даже та фотография, из библиотеки, где Роним читал вслух…

– Поэтому ты стал со мной дружить? По…

Роним опустился на корточки и затянулся. Будто намеренно – так, чтобы Ласкез увидел его изменившееся, смягчившееся лицо.

– Я не ладил с Чарой. И мало чего общего имел с Конором. Никакой «старой памяти». Иначе… – он все же опустил голову, но тут же снова посмотрел Ласкезу в глаза, – «старая память» распространилась бы и на твою сестру.

– Вот как.

– Так что тебе сказал Миаль?

– А тебе?

– Ты, кажется, издеваешься надо мной?

Даже хмурясь, Роним приглушенно усмехнулся. Ласкез почувствовал слабое облегчение. Они не ответили друг другу на один и тот же вопрос, и он вдруг понял, что может, просто должен задать другой.

– Тебе плохо жилось на Веспе… да?

Роним потушил окурок о стену и сел, слегка вытянув ноги.

– Тебе действительно сейчас нужны рассказы о том, как живут изгои? Ты ведь их знаешь. Мне, поскольку мой отец служил охранным, было не так плохо, как другим. Я видел Большой мир, знал, что там нет чудовищ.

– Значит, тебе было только хуже.

Сыщик хмыкнул.

– И в кого ты такой умный…

Они недолго помолчали; Роним, запрокинув голову, смотрел в потолок. Тишину нарушил особенно долгий, тяжелый гул: видимо, пролетело сразу несколько самолетов. Почти тут же этот звук сменился шумом начавшегося дождя.

– Чара с Конором увлекли меня. Я очень хотел вырваться. Конечно, я не был наивным и не согласился бы идти вслепую, но… их план показался мне неплохим. Они кое-что узнали о событиях, из-за которых нас изолировали. И собирались рассказать об этом, явившись на Перевеяние. Тобинам и… всем, кто услышит. Это могло на многое повлиять, тем более что там собиралась Алая Сотня и…

– Что они узнали? – тихо спросил Ласкез.

– А что ты знаешь о Резне?

Ласкез без малейшего труда вспомнил уроки.

– Были столкновения между киримо и остальными. Какие-то разговоры о том, что они стоят выше.

– Эти разговоры начались не просто так.

– Да. – Ласкез кивнул. – Были раскопки, ученый нашел город, который ошибочно посчитал очень старым. У тех, кто там жил, оказалась своя письменность, а также разные вещи, не совсем похожие на наши того же периода. И на изображениях, которые попадались ему на стенах, были киримо. В захоронениях – киримо. Никаких упоминаний о других. Ученый решил, что нашел второй очаг цивилизации, что киримо старше и более развитые, а остальные расы – лишь побочные ответвления эволюции. Это опровергли: письменность оказалась орнаментами, захоронения – более поздними…

– Да, – Роним кивнул. – Опасная идея осталась опасной даже в руках слабого человека. Слабые люди вцепились в нее первыми. Она распространилась по неосторожности того человека. И…

– И тобины не могут этого не знать.

– Они знают.

– И тот исследователь был наказан. Правильно?

Роним зажег спичку. Он держал ее в руках и просто смотрел, как она прогорает. Пламя отражалось у сыщика в глазах.

– Нет, – тихо сказал он. – В этом и дело.

Резня

…Наверное, глядя, как горят деревни, и читая сообщения в газетах – о затопленном городе лавиби, съеденной семье ками, зарубленных ки, – он сначала просто проклинал себя. Любой бы проклинал.

Одной не до конца проверенной теорией разрушить то, что было незыблемым целые юнтаны. Нарушить равенство, расшатать Единство, нанести удар милостивой матери. Предать всех. Потерять все. Нет ничего опаснее забытой истории – это он упустил. История может стать оружием – этого не предусмотрел. И она стала. Неосторожные гипотезы на бумаге привели к пожарам, вооруженным столкновениям и массовым убийствам наяву.

…Он наверняка видел надписи на домах, где жили шпринг и ками, которых он знал: у него были друзья среди них. Надписи на дверях, огромные и отчетливые, состоящие из двух простых слов.

«Грязные животные».

…Видимо, он отворачивался. Наверное, другой кабинетный ученый просто наложил бы на себя руки. Пусть его учили всегда исправлять ошибки и он растил семью, которой еще предстояло жить в мире, разрушенном его рукой.

Он поступил иначе: покинул свой дом и навсегда исчез.

Человек, вскоре пришедший в Тев-де-Тóбин, столицу Пятого региона, и начавший организовывать первый отряд Сотни, не имел имени. Он звал себя Тенью и носил форменный дук, похожий на дук серопогонного. Только погоны были алыми, нашитыми поверх старых, а на рукаве – алая повязка. Незнакомец был очень уродлив: все его лицо испещряли глубокие, постоянно кровоточащие и гноящиеся шрамы. Нос был деформирован, глаз остался всего один, то, что было на месте второго, он даже не прикрывал повязкой. Незнакомец говорил, что его ранили ассинтары, с которыми он сражался, когда жил на побережье. Хотя вообще он неохотно рассказывал о прошлом. Никто и не спрашивал. В то время мало кому было дело до разговоров.

Он убедил первую дюжину. За ним пошли те, кто хотел идти хоть за кем-то. Люди часто следуют за чужими легендами, ища свою собственную храбрость. Дальше ему было проще. А когда все кончилось, он исчез. Некоторые видели, что он ушел в море. Так же, как когда-то ушел старый рыцарь Аканно, потерявший своего дельфина.

Облик этого человека был забыт. Имя осталось загадкой. А потом любопытный учитель, собиравший старые газеты, документы и обрывки чужих дневников, узнал его.

– Трусливый ученый, сбежавший с охваченного войной континента, и уродливый герой, основавший Первое подразделение, оказались одним и тем же человеком. А первыми за ним пошли его друзья. Те, с кем он отыскал город, и те, с кем он когда-то – в молодости, прежде чем выбрать другую, мирную профессию, – служил Длани. Их имена – имена Первой дюжины, почти всей, – до сих пор держатся в тайне. Осталось лишь несколько списков, составленных ими самими, копия одного из них и попала к Хо' Аллиссу в руки от какого-то скупщика старья. А ведь среди первых примкнувших были предки тех, кто и сейчас носит алые погоны. Я видел там фамилии солдат, чьи потомки охраняли… допрашивали… унижали нас.

Роним говорил, опустив голову, на последних словах будто охрип. Даже в сумраке было заметно, что его глаза потемнели. Сделав над собой усилие и нервно усмехнувшись, он все-таки продолжил:

– И сами алопогонные знают лишь часть правды. Они в курсе, что пришли с Веспы. Но что их повел за собой тот, кто уничтожил на ней порядок… Нет. Тень для них – безымянный герой с побережья. На месте которого мог оказаться кто угодно.

– И это вы хотели рассказать тобинам?

– Это заставило бы задуматься, почему те, кто развязал войну такого масштаба, теперь главная сила мира. Конечно, никто не упразднил бы подразделения, не было бы публичных покаяний и перерезания глоток, но вопрос Веспы… несомненно, вызвал бы резонанс. Мы верили в это. Мы записали то, что узнали, на перфокарты, установили в поезде транслирующее устройство с сильным динамиком. Чтобы, когда мы появимся, это услышали как можно больше людей. Мы везли копии списков, множество листовок. Но…

– Но это не все. Вы везли что-то еще.

Роним закурил вторую сигарету. Ласкез подался вперед и теперь оказался точно напротив. Паолино был прав: сыщик очень устал. Но, казалось, он по-прежнему мог в любое время передумать и замолчать.

– Управитель говорил путанно, – твердо продолжил Ласкез. – Постоянно увиливал. Но я понял одно: он встревожен. На съезде в Аканаре снова что-то случится, я слышал, как Мирина Ир говорила тебе, что они…

– Ты это слышал? – переспросил сыщик. Ласкез кивнул. Роним смотрел на него, сигарета тлела в его сжатых пальцах. – Как я мог не догадаться…

– Ты знаешь что-то об их плане?

– У меня есть идеи, я поделился ими с Миалем, но вряд ли я помог ему и вряд ли они нужны тебе. Я… – его голос будто надломился, – я запутался, Ласкез. Я сбежал слишком давно. И я…

Ласкез не был уверен, что поступает и говорит правильно. Но это было единственное, что хотя бы казалось правильным. Не отводя глаз, он протянул руку и положил ее сыщику на плечо. Пальцы сжались. Ласкез вспомнил, как в детстве мечтал о том, чтобы нашить себе такие же погоны.

– Ты умер для них. А я для них и не рождался. Тэсси тоже. И… я рад этому. Вся эта история пройдет мимо нас, правда?

Пепел с сигареты, успевшей дотлеть почти до середины, осыпался; на улице снова зарычал самолет. Роним бросил окурок и с усилием поднялся. Наступила пронзительная тишина.

– Нет, Ласкез. Боюсь, не пройдет.

Он что-то вынул из кармана своего плаща. Это оказалась промокшая насквозь газета. Ласкез встал. И детектив показал ему первую полосу.

4. Множество интересных историй

Хаве казалось, тюрьмы обычно прячут подальше от глаз невиновных. Если не прячут, то делают их как можно более неприглядными. Так было на Веспе: лишь по случайности Хава знала, где именно проводят последние вахты те, кого вскоре повесят, и где держат тех, у кого есть шанс исправиться. Это были приземистые бункероподобные здания с крохотными окнами. Их не огораживали, и, если заключенные не тянули сквозь решетки руки, строения выглядели вполне себе безобидно.

Главная тюрьма Син-Ан, Крапáре, оказалась другой. Огромным замком, не то чтобы совсем в центре, но и не в предместьях Галат-Дора. Башни были серо-белые, старые, островерхие. Сложенные из крупных камней и все увитые фири, ползучим краснолистым кустарником с мелкими белыми ягодами. Местами кустарник разросся так, что загораживал окна. Кажется, никто и никогда его не стриг, в нем гнездились городские птицы, и из-за этого тюрьма выглядела мирной, живописной и причислялась, по словам Хо' Аллисса, к достопримечательностям, с охотой посещаемым путешественниками. Если бы…

…Если бы не один факт, который, скорее всего, подзабыли горожане и о котором не говорили путешественникам. Но Хава прекрасно его помнила. Капризный кустарник фири разрастался только там, где регулярно проливалась кровь. В Галат-Доре девочка больше нигде его не видела, а вот на Веспе он встречался – в изобилии рос у старой скотобойни на окраине городка, а также у местного отделения алопогонных.

Площадь перед тюрьмой выглядела оживленной: кроме Крапаре, к ней примыкали другие здания. Единый банк, товуриат, редакция какой-то газеты, лавки. Строения жались друг к другу, переулки были узкими. Хава поймала себя на мысли, что не помнит, откуда она вышла. Впрочем, это было не так важно.

Золотой Голубь прибыл в Первосветлейшую позавчера. В этот и следующий дни Хо' Аллисс не знал отдыха: он виделся с редактором, потом у него была назначена публичная встреча с читателями и наконец – какие-то значимые для него телефонные переговоры. Хава не присутствовала лишь на переговорах, этим она и воспользовалась, чтобы уйти. Как ей казалось – навсегда.

Поначалу она не хотела поступать вот так: чувство благодарности требовало попрощаться с писателем, сказать ему как можно больше теплых слов. Получилось иначе: когда на встрече в книжной лавке Хава крутилась рядом с Хо' Аллиссом, подавая ему то ручки, то воду, ее ухитрились сфотографировать. Она поняла это, когда ее ослепила вспышка. Газетчик сразу же покинул толпу. Он унес вместе со снимком весь тот запас времени, на который Хава надеялась, прежде чем…

…Уйти. Нужная ей башня тоже была здесь. Прямо сейчас Хава видела ее, она отличалась от прочих шпилем в виде простого, состоящего из острых линий знака вáйда-ран. «Тайные поручения». Здесь принимали доносы те, для кого Хава приготовила слова:

«Я веспианка. И меня похитили. Увезли против моей воли путешественники, которых звали…»

А потом…

«Заведи друзей, Ева. Или верни старых».

Слова писателя нахлынули на собственные, тщательно повторяемые, слова Хавы и затопили их. Девочка упрямо вскинула голову и взглянула на небо.

Большой мир неприветлив. Жесток. Может быть, здесь и нет чудовищ из железа, а яркие вспышки не крадут рассудок, а только запечатлевают лицо. Но здешние монстры из плоти и крови – сильнее и опаснее, потому что их не держат никакие тропы. А запечатленное лицо, размноженное на газетном станке, – только способствует тому, чтобы тебя поймали.

«Я должна вернуться домой. Скорее».

Она думала, что будет, если ее узнают. А ведь это случится: столичная газета распространяется по большей части Син-Ан. И наверняка алопогонные получают свежие номера. Получат их и те, кто все еще мучает допросами родителей и сестру. Ева…

Она тоже узнает. Узнает, что у нее украли мечту. И будет еще хуже.

Хава прикрыла глаза, чувствуя, как ветер треплет ее волосы.

Накануне

– А всех, кто не повидался со мной сегодня, я приглашаю на Перевеяние в Аканар, где помимо литературных семинаров я проведу пару встреч.

– Значит, и вы будете там?

– Конечно. Туда съезжается моя лучшая литературная родня.

– Какое занятное выражение!

– Я считаю, все, кто пишет книги, на деле родня по крови. Просто это другая кровь. Невидимая. Такая… сила, вроде тэ, а может, и иное воплощение тэ. Эх, не слушайте, не слушайте меня, я падок на псевдонаучные концепции, особенно когда голоден.

Все засмеялись. Засмеялся и Хо' Аллисс, на котором сегодня был знакомый Хаве черный парик – с длинными гладкими волосами, поблескивающими в свете ламп. Писатель пребывал в замечательном настроении, возможно, был несколько опьянен пристальным вниманием к своей персоне.

– Так или иначе, – он проникновенно оглядел аудиторию поверх круглых желтых очков, – всем, кто заглянет, я обещаю множество интересных историй. Всем и каждому.

– Вы поделитесь идеями ваших новых книг? – спросила какая-то юная девушка-лавиби.

Она стояла в первом ряду и прижимала к себе целых три томика. Болтливая особа. Хава еле отогнала девицу, когда та подписывала книги, и теперь насторожилась. Но писатель улыбнулся сначала поклоннице, потом – всем сразу и кивнул:

– Примерно так. В основном, правда, это довольно старые мысли, но они заиграют по-новому. Хорошие идеи не испортит самое беспощадное время… не так ли?

Уже позже, когда писатель вместе с Хавой ужинал в гостиничном ресторане, он мягко спросил:

– Ты не передумала? Наши с тобой дороги разойдутся?

– Я… боюсь, что да.

– Как жаль. И ты не скажешь, куда направляешься?

– Вопросы, ло Аллисс. – Хава отложила вилку и заставила себя улыбнуться. – Разве мы так договаривались?

– Ах ты маленькая хитрюга… – он рассмеялся, но его глаза остались серьезными. – Знаешь, я еще вернусь сюда. Скоро, после Перевеяния, у меня будет повод заглянуть. Так вот, я попридержу объявление о поиске помощницы. Вдруг ты надумаешь вернуться?

– Благодарю, – ответила она и тихо добавила: – А вы будьте поосторожнее.

– О чем это ты? – нахмурив брови, он подался ближе.

– Ну… – поняв, что сказанные слова были лишними, она поспешила выкрутиться: – Вы очень быстро гоняете на велосипеде, например.

– Ах вот как! Что ж, постараюсь.

Они замолчали. Хаве больше не хотелось есть, хотя в тарелке осталась половина вырезки и несколько таби. Она отпила воды, наблюдая за изящными движениями Хо' Аллисса, который ловко орудовал рыбным ножом. Он почти всегда ел рыбу, питая к мясу и птице необъяснимую брезгливость. Вот и сейчас он уже почти прикончил небольшую зажаренную áчи – зеленую форель.

– Я дочитала вашу книгу, – сказала Хава. Писатель поднял голову.

– Знаешь, никогда не мог придумать, что на это отвечать. «И как тебе?» – очень банальный вариант.

– Мне понравилось, – поделилась Хава.

Девочка даже подумывала признаться, что за последние юнтаны это первая книга, которую она дочитала до конца, но вовремя спохватилась. Хо' Аллисс кивнул, изобразив шутливый поклон:

– Я польщен. Подписать ее тебе?

– Да, пожалуй…

– Кстати, а откуда на ней кровь?

Хава вздрогнула. Хо' Аллисс пожал плечами:

– Я заметил. Немного, на срезе блока и внутри.

– Наверное, я поранилась, когда упала.

– Какая незадача. Что ж, если так, думаю, книга вдвойне дорога тебе как память…

– Да, это…

– …Вот только о чем эта память, мой маленький друг?

– О вас.

Хава в который раз заставила себя ни о чем не думать. Ни о последнем дне рождения с незадутыми свечками, ни о сестре, ни о смехе молодых алопогонных, который все звучал в ее голове.

– Что ж, хорошо, если…

– У меня вопрос, ло Аллисс, – быстро перебила она. Ей хотелось переменить тему. – Точнее, я кое о чем подумала. Это связано с книгой.

– Да? Уже интересно. Я слушаю.

– Те существа, которых хотели привести Механик, Мечтатель и остальные… Как вы сами думаете, они вправду сделали бы мир лучше? Или разрушили бы его?

Хо' Аллисс склонил голову:

– А ты веришь, будто одно возможно без другого?

Хава задумалась.

– Наверное, я верю, что к этому стоит стремиться. Особенно если у тебя есть власть.

– Чушь.

Он сказал это так резко, что Хава вздрогнула. Писатель быстро отпил из бокала, сложил приборы по краям тарелки и потянулся за салфеткой.

– Понимаешь, Ева… – Хо' Аллисс вытер губы. – Очень редко когда новый дом удается построить прямо на старом. В лучшем случае от старого оставляют фундамент, может, нижний этаж, но дальше надо перестраивать.

– Так что же те существа…

– Конечно, они не убили бы всех. Только тех, кто не дает миру меняться. Не принимает новое. Заставляет забывать нашу великую историю, вещи, делавшие нас сильными еще тогда…

– Какие вещи?

– Ты много знаешь Зодчих?

– Можно сказать, ни одного.

– А знаешь, сколько из них не работают на Длани или, по крайней мере, не отчитываются перед ними за каждый свой вздох?

– Не знаю…

Конечно, она помнила: когда в их городке у какого-то мальчика, делавшего деревянные парусники, открылся дар, его забрали в Стенной район уже спустя несколько дней. С тех пор он не учился в общей школе, а появляясь иногда на улицах, редко вступал в разговоры. И его взгляд… Хаве казалось, это был взгляд уже совсем другого человека.

– Красные крысы… – процедил сквозь зубы Хо' Аллисс, – боятся самых ничтожных проявлений чего-то необычного. Боятся и сразу же забирают себе, чтобы приручить. Такая малость… – он залпом допил воду, – а представь себе, что стало бы с ними, откройся им что-то сильнее Зодчих, опаснее Зодчих…

– Что? – прошептала Хава.

– В нашем древнем мире было много чудес. На эту тему я и… пофантазировал в книжке.

Казалось, писатель только сейчас спохватился. Последнюю фразу он произнес с шутливой интонацией, а затем подмигнул. Хава подождала немного, наблюдая за ним. Он уже не хмурился.

– И все же эти ваши существа пугали меня с самого начала. Может, и хорошо, что они исчезли.

– Вряд ли они исчезли, мой друг. И… ты зря боишься. Никто из них не тронул бы такую чудесную девочку, как ты.

Он улыбнулся. И дальше они заговорили о чем-то другом.

Ветер усилился, Хава открыла глаза. Сделала шаг, остановилась, вдруг почувствовала приступ дурноты и уставилась себе под ноги. Прямо сейчас, когда остался шаг, ей почему-то было страшно. Так страшно…

На мостовой возле ее ног лежало несколько белых ягод. Хава бездумно сосчитала – шесть. Ровно шесть, пять маленьких и большая. Хава зачем-то наступила на нее.

Хлоп.

Оболочка лопнула. Брызнул сок, на асфальте осталось пятно. Ярко-красное, точнее… алое. Хава отступила. Шесть ягод. Шесть ягод под ногами, ягод, готовых брызнуть кровью. Шесть героев книги «Идущие домой», то ли мертвых, то ли исчезнувших, и…

Шестеро подобравших и спасших ее. Прямо сейчас она раздавит их. Осталась пара шагов. Пара…

Она занесла ногу над второй ягодой. Ей захотелось зажмуриться. Покусывая губу, она стала медленно опускать ступню, когда…

– Купите газету, ла! – прозвенел детский голос. Хава развернулась и перевела взгляд чуть вниз. Рядом переминался с ноги на ногу маленький ки с ярко-зеленой чешуей, в съезжающей на глаза шапке. У него из-под мышки торчала большая стопка газет, свернутых в рулончики и перетянутых бечевкой.

– Свежая газета! – сказал он.

– Да…

Все так же плохо понимая, что делает, она порылась в карманах. Хо' Аллисс давал ей деньги, так что монета нашлась. Хава сунула ее малышу и вытянула из стопки усеянный мелкими буквами экземпляр.

– Благодарю! – ки показал острые зубки, отвернулся и тут же пронзительно завопил: – Газета! Купите газету!

Хава посмотрела на ягоды под ногами и отступила. В первую минуту она не осознала, что держит в руках. И только начав разворачивать и увидев два снимка на первой полосе и крупный, броский заголовок…

…Хава побежала обратно в гостиницу.

* * *

У двери писателя Хава согнулась чуть ли не пополам и прижала руку к груди. Дышать было тяжело, в боку кололо. А как она бегала, вырабатывая выносливость, дома? Бегала, зная, что алопогонных изматывают тренировками. Она была абсолютно уверена, что пробежит сколько угодно. И наивно думала, что главное – это добежать.

Ее замутило с новой силой. Надо было отдышаться, а затем – попытаться объяснить все правдоподобно. Достаточно правдоподобно, чтобы писатель не испугался. Он ведь может. Испугаться, что она, Хава, странная беглянка, как-то связана с…

«…Инцидент с заговором против Единства все еще не расследован до конца. Информация об иных лицах, к нему причастных, не разглашается».

Скорее всего, он не поверит. Скорее всего…

– Я еще не знаю, Мина. Тебе точно не стоит, я уверен, тебя все еще ведут. А я… понимаешь, кто-то должен. Они могли бы привести его сами и привели бы, если бы меня арестовали, но…

Писатель говорил, видимо, по телефону. Хава, все еще приходя в себя, стала отстраненно слушать.

– Вообще-то я и сам бы хотел… – раздалось желчное хмыканье. – Подумай, часто ли представляется шанс увидеть, как кромсают красных крыс? Знаешь, я склоняюсь к тому, что я там буду. Как когда-то хотел. А ты… хм… можешь поцеловать меня при встрече, сойдя с трибун. Ты ведь придешь посмотреть на то, как ее будут вешать?

Послышался знакомый смех. Хава ощутила озноб, усиливающуюся тошноту и прижалась к двери ухом.

– Проклятый поезд, Мина. Дело в нем. Я боюсь, что теперь, когда прессе бросили эту наживку, он стал еще более невменяемым. Он любит ее. И лучше, если хоть кто-то из нас будет с ним. Конечно, он доедет и так, но… Нет, я не могу сказать тебе, что в вагонах. Ты увидишь.

Какое-то время не раздавалось ни звука. Хава огляделась по сторонам, убедилась, что коридор пуст, и вновь приникла к двери.

– А хорошо устроилась эта дрянь. Сменила личину, пригрелась, пригрела ублюдков. Знаешь, когда я увидел статью, подумывал поначалу спасти ее, хотя бы в память о ее славном отце и о моем дорогом Коноре. Впрочем… да, ты права. Оставим на Быстрокрыла. Главное – ты не лезь. В Аканаре нас ждет зрелище…

«Множество интересных историй». Хава судорожно выдохнула.

– Выезжаю? Сегодня. Вечерком, знаешь, я все еще надеюсь на девочку. Ну очень я ее полюбил, она умница. Нет-нет, не ревнуй, это другое. Надеюсь, она вернется. Надеюсь…

Дверь скрипнула и распахнулась. Хава ввалилась внутрь, не удержав равновесия. Снова – разбитые об пол руки, снова – головокружение и ужас. Писатель, наблюдавший с порога, широко улыбнулся.

– Надеюсь… – тихо повторил он, – что она сама откроет эту дверь. И все же составит мне компанию в новом путешествии. В конце концов, теперь у нее нет особого выбора.

5. Трюкачка

– Быстро дойдет?

Дежурный почты, пожилой ками с массивными бивнями, окинул Ву взглядом и наконец кивнул:

– Вы успели на последнюю рассылку живым самолетом. Скорее всего, доставят уже завтра.

– Замечательно! – Ву просияла.

Дежурный посмотрел на пол.

– Ваши животные, ла… они грызут чью-то посылку.

Два лапитапа действительно точили зубки о картонный угол запечатанной коробки с эмблемой Второго региона. Ву подняла ногу и легко пихнула одного из зайцев в лоснящийся пятнистый бок.

– А ну перестаньте. Не безобразничайте.

– Интересная вы особа…

Ву пожала плечами. Она никогда не задавалась вопросом, считать ли себя интересной. Но, если подумать, те, с кем ей случалось знакомиться, определенно считали ее именно такой. С самого раннего детства. Даже этот, с красными нашивками. Кстати о нем…

– Много интересных вам встречалось в последнее время? – невинно уточнила она. – Или я самая-самая?

Дежурный рассмеялся. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не потрепать свою собеседницу по волосам. А делать это определенно не стоило.

– Много. Знаете, сюда же съезжаются разные люди со всего мира. Некоторые писаки уже разместились в корпусах Двенадцати Филинов – тех, что среди скал. Бродячие трюкачи устроились в расчете хорошо заработать, развлекая выводки гостей. Лавочников много. Да и попрошаек, бродяг, музыкантов… – Он потер подбородок. – Но вы, пожалуй, интереснее всех. Какие звери! Говорят, за вами еще ходит рыцарь из дерева…

Ву посмотрела на ками. Миролюбивые зеленые глазки, тонущие в складках щек и полные праздного любопытства. Толстопузый сплетник, от которого на деле не может быть вреда, тем более теперь, когда времени осталось мало… Ву улыбнулась. И, схватив на руки одного из лапитапов, при этом недовольно дернувшегося, сообщила:

– Мы тоже… трюкачи. Что-то вроде того.

Ками одобрительно закивал.

– И что у вас за представление? Я бы заглянул со своими.

Ву улыбнулась еще раз и отступила:

– Я пока его еще придумываю. И мне вообще-то уже пора. Доброй вахты, ло.

– Доброй вахты, ла.

Из почтового отделения, расположенного на ветхом полустанке, Ву снова направилась в город. Она шла неторопливо, но не особо разглядывала убогие постройки. В Аканаре жалким был даже товуриат – косой, с отстающими часами; его нижняя половина была выстроена из кирпича, а верхняя – из ноздреватого белого известняка. В преддверии Перевеяния и Съезда местный бедолага-товур наверняка не находил себе места. Это можно было понять и по количеству уборщиков на улицах, и по тому, как пытались принарядить здания: заново красили облупленные стены, развешивали дешевые гирлянды и фонарики, выставляли – там, где это могли позволить крыльцо или подоконник, – вифули, большие ядовито-зеленые овощи, выскобленные изнутри. На овощах вырезали лица или узоры, с пары вифулей на Ву даже глянул рыцарь Аканно: она узнала его по шлему с витой раковиной вместо пера.

– Какой глупый городок… – пробормотала Ву, поглядев на зайцев. Один из них облизывал овощ на крыльце мясной лавки. На плотной зеленой кожуре был аккуратно вырезан бродячий замок.

Во всей этой убогости Ву виделось нечто вполне ясное. Предопределение, иначе и не скажешь. Вся суть процветающей Великой Матери, останки первых детей которой покоились поблизости. Будет забавно, если и нынешние дети увидят эту суть. И подобное можно было бы устроить. У Ву имелись на это силы, вот только… зачем?

Она ведь осталась одна. Ву сбежала тогда, она сбежала, когда ей еще хотелось, чтобы человек с черным платком на лице снял его и улыбнулся во весь рот, по-настоящему. Забавно. Кажется, это было последнее, чего ей хотелось по-настоящему, вряд ли вообще есть что-то сильнее детского желания быть любимым. Когда взрослеешь, у таких желаний появляется двойное дно.

Когда-то

– И это можешь?

Он сидел на корточках напротив. Улыбался, это было видно по его внимательным голубым глазам, пусть рот и скрывала ткань.

– Да, – гордо ответила она. – Я верну тебе что захочешь.

– Что бы это ни было?…

– Ага.

Птица в сложенных ковшиком руках совсем остыла. Она лежала, распластав крылья, из-под встопорщенных серых перьев виднелся ряд других: голубоватых, крошечных, орошенных кровью. Ладонями Ву ощущала мягкий пух птичьей грудки и жесткие лапы, сведенные судорогой.

– Смотри.

Она чуть-чуть наклонила голову, не обращая внимания, что пряди падают на лицо. Сосредоточилась. И, лукаво поглядывая на мужчину напротив, стала аккуратно дуть.

– Что ты…

Ву обдувала маленькую головку, свернутую шейку, обмякшую спинку в аккуратных рябых перышках. Она знала, это похоже на…

– Не может быть.

…Ветер. Просто ветер, который, пробравшись в комнату под утро, гонит затянувшийся сон.

Конор подался вперед, словно большой, красивый зверь, если бывают звери с такими глазами и такими пальцами. Взгляд был прикован к Ву, ей это очень нравилось, она торжествовала. Получилось! Она завладела его вниманием и теперь не отпустит его к черноволосой, неприветливой Замарашке, вечно пахнущей углем и маслом. Ву лукаво улыбнулась.

– Подожди. – И она дунула на перышки еще раз.

Скрюченные птичьи лапки дернулись раз, другой, царапнули ладони. Слабое тепло разливалось по изувеченному тельцу, не хватало только стука в грудной клетке. Но сердце забиться уже не могло.

– Вот так.

Птица затрепыхалась. Она приподнялась, завертела головкой, раскрыла острый песочно-рыжий клюв, словно хотела пить. Ее движения казались изломанными, неловкими. Крылья неровно хлопали и бились. И все же…

– Она жива?

– Глупый, – сказала Ву. – Она снова может летать, вот что главнее. Самое главное – это летать.

Конор молча смотрел на птицу. Она еще чуть-чуть повозилась у Ву в ладонях и наконец расправила крылья. Видимо, почувствовав в себе достаточно сил, птица вспорхнула и улетела.

– Как ты сделала это?

Он бережно взял ее ладони в свои. Конор пристально рассматривал ее руки так, будто бы все дело было в них. Может. Ву не знала, но так или иначе, она не собиралась вырываться. Девочка сдула со лба прядь и объяснила:

– Я чуть-чуть поиграла в ветер. Мы все играем в ветер. Только ветру подвластно улетевшее.

– А вы говорите что-нибудь про себя, когда… делаете это?

– Зачем?

– Да нет, просто Ширу странно вас называет.

– Как же?

Конор явно колебался. Но, склонив голову, все же сказал:

– Заклинатели. Заклинатели тэ.

Он отпустил ее руки, но продолжал внимательно на нее смотреть. Ву глядела в ответ. Она любовалась. Черные волосы, голубые глаза, очерченные скулы. Даже острый длинноватый нос был просто чудесным, таким чудесным…

– Если ты умрешь, я тебя оживлю. Ты красивый.

Она была совсем маленькой. Но даже тогда поняла, что, наверное, зря это ляпнула. По бледному лицу напротив пробежала мутная тень, правда, тут же исчезла. Глаза залучились привычной невидимой улыбкой.

– Это было бы очень мило с твоей стороны.

Но он испугался. Ву почувствовала это и захотела сказать что-нибудь еще, чтобы его утешить. Но ей пришло в голову только одно:

– Ты не умрешь.

– Кто знает… пойдем к остальным.

…Потом, пролетая над расстреливаемым поездом, она не видела, что Конор едет в Аканар без привычного платка. В чужом мундире. Под чужой личиной. Она услышала об этом позже, когда на остров явился Страж, и затем, когда к седому человеку с лицом Конора приезжал человек-ящерица.

А тогда она просто оплакивала свою птицу и свое нарушенное обещание.

Оживить.

Пусть даже существа, которым насильно возвращали их тэ, больше не дышали и ничего не помнили. Пусть даже эта новая жизнь была только тенью настоящей. Они могли летать. Летать – главное.

Маленькая воскресшая птица забыла своих птенцов. Большая, воскреснув, забыла бы Ву. И птенцов тоже.

* * *

Резные фигуры заполоняли все пространство близ старого домика. Их было примерно три десятка, и ни одна не повторяла другую в своей красоте или уродстве. Старик Илайа постарался на славу, наверное, уже выполнил весь заказ. Алопогонные, прибывающие в город с Перевеянием, должны были после Съезда забрать ростры для новой партии своих кораблей.

Ву помедлила у крыльца и задрала голову, с удовольствием рассматривая фигуры. На крыше сидели те ростры, которым полагались крылья. На террасе разместились те, кому нужно было раскинуть куда-то длинные рыбьи или змеиные хвосты. Самые простые ростры – девы и мужчины, облаченные в латы, – стояли вдоль скрипучей лестницы. Они первыми потянули руки и забормотали на разные голоса:

– Он здесь… здесь… работает… мы рады… тебе рады…

– Благодарю.

Она стала подниматься, лапитапы семенили за ней следом. Сейчас они вели себя послушно: несмотря на такое количество и разнообразие деревянных объектов, которые можно было погрызть, рогатые животные жались к ногам хозяйки.

Ву видела: за ней наблюдают создания с крыш – львиноголовые, птицеголовые, похожие на огромных медведей. Рыцари с хвостами, свивающимися в кольца. И простые воины с мечами, копьями, щитами. Эти недавно появившиеся живые вещи чувствовали. Ву будила в них детское любопытство. Ее босые ноги, ее животные…

– Скоро мы будем в небе? – раздался голос.

…И, прежде всего, необъяснимая вера в то, что странная девочка со светлыми волосами, приходящая иногда поболтать с их Зодчим, знает всё.

– Небо хорошее? – прострекотало создание с головой сороки. Оно тяжело сорвалось с крыши и село на одну из опор террасы. Сложив широкие крылья, фигура наклонила голову.

– Мы рождены, чтобы быть в небе, – требовательно сказало создание.

Ву кивнула ростре, оглядывая посеребренную резьбу ее доспеха, ее огромные крылья, длинные скрюченные когти.

– Уже скоро. И небо будет для каждого своим.

С этими словами Ву прошмыгнула в рассохшуюся дверь.

* * *

Сегодня ей не пришлось торопливо прикрывать лицо повязкой и надевать защитные очки, висевшие на крючке у входа. По мастерской – первому помещению, открывающемуся взгляду, – не летали опилки, воздух был чистым. Основную работу, видимо, давно завершили, помещение прибрали. О том, что что-то еще делается, говорил только тихий, почти мелодичный скребущий звук.

– Смотрите, кто заглянул! Принесла мне курева?

Лавиби, произнесший это, сидел на полу. Он склонился над очередной статуей, в его руке блестел длинный резец с узким закругленным лезвием. Барсук был седым, как Серебряные яблоки, седина покрывала его почти полностью – даже на морде не осталось ни одного черного вкрапления. В густой шерсти кое-где виднелись медово-коричневые завитки деревянных стружек, которые он смахивал, не отвлекаясь от своего основного занятия.

– Принесла, ло Илайа.

– Так бросай и иди сюда, пахучих тварей тоже тащи, я по ним скучал.

Ву прошла к столу в дальнем углу, где были аккуратно разложены в ряд резцы, буравчики, ножи. Ву поставила два мешочка с краю, возле рубанка. В одном звякнули монеты, в другом зашуршал травяной сбор. Ухо лавиби дернулось.

– Мы так не договаривались. Денег я не просил, девочка, мне в радость было подлечить своего бродягу.

– Я купила мало табака, – просто ответила Ву, подходя ближе. – Неважно в нем разбираюсь. У меня нет ни опыта, ни такого нюха. Поэтому оставлю денег.

Лавиби продолжал пристально на нее смотреть. Впрочем, так могло показаться лишь в окутывающем комнату сумраке: на самом деле старик Илайа уже давно ничего не видел. Неподвижные глаза будто промерзли изнутри и вселяли странное желание поскорее убраться от его взгляда подальше. А вот Ву этот взгляд скорее нравился. Как и сам старик.

– Паршивцы здесь… – лавиби, не поворачивая головы, вытянул руку и потрепал одного из лапитапов по загривку. – Ничего не погрызли?

– У вас они не шалят.

Оба лапитапа подскочили к барсуку поближе и легли у его ног. Ву села на корточки напротив. Она стала наблюдать – как старик орудует резцом, любовно вытачивая тонкие черты лица. Лежавшая головой на его коленях деревянная фигура была молодой женщиной с длинными кудрявыми прядями волос. Зодчий облачил ее в кольчугу и летные очки, что выдавало будущее назначение ростры: украсить ай-áр, воздушное судно.

– Красивая.

Толстые когтистые пальцы осторожно ощупали деревянное лицо.

– Да, неплохо получилась.

– А где Дит?

– Подсыхает на дальней террасе. Я, знаешь, еще немного подкрасил его и покрыл лаком. Все-таки он долго болтался в океане.

– Я благодарю. Ему досталось.

Лавиби снова будто бы посмотрел на нее – мутно и блекло, как сквозь лед. Она не двинулась с места, встретив этот взгляд.

– Он сделан из славного дерева. Медовый дуб, такой почти не встречается в наших краях. Но все эти выбоины да следы от пуль… Скажи-ка, девочка, кто это по вам стрелял?

– Алопогонные, – ровно ответила Ву.

Казалось, лавиби удивился, он даже чуть поднял брови.

– А я ведь его делал как раз для них. Когда это он с ними поссорился?

– А разве вы его отдали не на веспианский корабль?

– Отдать-то отдал, – ло Илайа оживился. – Да только это был подарок. Они захотели его для какого-то своего изобретателя, наверное, шишки из Стенного района, кому еще они могли дарить подарки. Так и сказали – особый человек, порядочный, с хорошими руками.

Ву кивнула.

– Так что же, теперь он не у него?

– Говорят, того человека нет. А я не знаю. Дит просто захотел со мной дружить, и я его забрала.

Лавиби орудовал резаком, сосредоточенно склонив голову. Наконец, взяв инструмент в зубы, вынул из нагрудного кармана рубахи маленькую кисточку с жесткими ворсинками. Зашуршал, смахивая опилки на пол, и невнятно спросил:

– Как это он тебя полюбил?

– Не знаю.

– А врешь ты мне.

– Разве что совсем немножко.

Барсук рассмеялся. Бросил инструмент на пол, туда же положил кисть. К лицу деревянной девушки потянулись длинные плотные пальцы, начали его щупать.

– Слышал я байки о таких, как ты, да только думал, вас давно нет.

– Каких – таких? – Ву подперла кулаками подбородок.

– Ты знаешь, маленькая лгунья, все знаешь.

Старик говорил, перемежая слова сухими мелкими смешками. У него было низкий, удивительно сильный голос. Ву поняла: он не станет настаивать на ее ответах, и даже если вдруг они прозвучат, лавиби их не растреплет. У ло Илайи, в противоположность ками с почты, был короткий язык. Даже слишком короткий для жителя жалкого городка, где появление каждого нового лица – событие. Впрочем… старый белый барсук не видел лица девочки, сидевшей напротив. Может, в этом дело?

– Ты славно пахнешь. – Фигура на полу тем временем поморщилась от очередного движения кисточки, и лавиби погладил ее по голове. – Дальними водами, дальними островами. Запретными землями, и большим городом, и чьей-то ненавистью.

Ву молчала. Она смотрела на деревянную девушку, только что испуганно моргнувшую. Ростра просыпалась. К ней пришло осязание, зрение, еще немного и…

– Долго убегала, малышка?

– Я не убегала, – отозвалась она.

– Снова лжешь. В тебе есть боль, и она так глубока, что прошила тебя насквозь. Вряд ли ее чуют те, кто к тебе привык, но меня тебе не провести.

Она лишь кивнула.

– Чего же ты ждешь здесь?

– Где я? – зашевелились деревянные губы. Лавиби улыбнулся.

– Я жду встречи, – спокойно сказала Ву.

– Ох не завидую тем, кто повстречается с тобой и такими, как ты… Здравствуй, моя красивая.

Последние слова Зодчего были обращены уже к деревянной фигуре, приподнявшейся и севшей. Она озиралась и казалась очень испуганной. И, вне всякого сомнения, она была живой. Более живой, чем…

«Мы все играем в ветер». Девушка потянулась к барсуку и по-детски к нему прильнула.

– Как меня зовут?

– Я могу забрать Дита? – спросила Ву, поднимаясь на ноги.

– Да, малышка. И заглядывайте к старику на огонек. Пока… – снова раздался сухой смешок, – огонек еще есть где зажечь.

Бросив это, лавиби забыл про Ву. Ростра забрала все его внимание. Он ласково с ней заговорил, а Ву, кликнув лапитапов, пошла через дальнюю дверь в коридор. Со стариком было неинтересно. Пусть для слепого он видел слишком хорошо, почему-то он плевал на то, что видит. Хотя…

– Останови мою кигноллу, девочка! – вдруг донеслось ей вслед. – Там, на террасе! Если сможешь, а то она бренчит весь день!

Ву усмехнулась и прибавила шагу.

* * *

Кигнолла, подвешенная над перилами, и вправду звенела. Отголоски стеклянных колокольчиков слышались еще в доме, просто Ву не обращала на них особого внимания. Сейчас она ненадолго замерла прямо под длинной конструкцией, раскачивавшейся на ветру, но не прикоснулась к ней.

– Как здоровье, Дит?

Деревянная фигура, глядящая в пустоту запущенного сада, кивнула.

– Рад, что мы заглянули сюда?

Снова – только слабый кивок. Дит грузно развернулся и уставился на Ву сквозь прорези шлема.

– Они больше не будут в тебя стрелять. Я не дам.

– К-р-ровь? – скрипуче протянул рыцарь.

Ву слегка пожала левым плечом:

– Все стало как-то сложно. Я не знаю. Да если честно, мне все равно. Немного жалко приютских, разве что… наверное, я разозлюсь.

– С-скучно, – сказал рыцарь и, неуклюже вытянув руку, погладил Ву по плечу. Она улыбнулась:

– И я по тебе скучала. Но зато ты дома, разве нет?

– Дома. Дом – там, где ты.

– Ты хороший. А вот дом чужой.

Они помолчали. Продолжали звенеть, стучась друг об друга, стеклянные колокольчики. Чуднáя игрушка – кигнолла. Только создания вроде ящеров, с их ускользающими взглядами, движениями и чувствами, наверное, могли придумать что-то такое. Могли придумать. Но далеко не всегда – заставить придуманное замолчать.

– Можешь остановить? – тихо спросила Ву. – Так страшно звенит…

Дит задрал голову, хотя кигнолла висела даже ниже уровня его глаз. Все же заметив то, о чем его спросили, он сложил на груди могучие руки и отодвинулся.

– Зодчий запретил трогать хрупкие вещи. Я не тр-рогаю.

Хрупкие вещи.

Она вдруг подумала: надо как-нибудь спросить, что имел в виду старый слепой Илайа? Только звонкие колокольчики, а может, еще стеклянные вазы, тонкую парусину, цветы и заводные часы? Миропорядок, забытые истории, человеческие жизни? У полусумасшедшего барсука могли быть свои представления о хрупкости. И они могли вовсе не вязаться с тем, что думали другие. Ву усмехнулась:

– Если бы никто не трогал хрупкие вещи, все было бы просто.

Дит кивнул. Она забралась на перила, перелезла на подставленную руку рыцаря, оттуда – к нему на плечи и, усевшись, внимательно посмотрела перед собой. Качались стеклянные колокольчики, в полости каждого перетекала и билась вода. Дрожали натянутые, почти невидимые тонкие нити.

– Но так не бывает, Дит. Кому-то придется их трогать.

Ву взялась за неприметный колокольчик в самом дальнем ряду и сжала его в ладони, не давая больше двигаться. Кигнолла замолчала.

6. Ответ

Самые суеверные люди Син-Ан – портные. У них множество примет, и некоторые из них совершенно нелепы.

Где хранить катушки? В шкатулках угольного дерева. Оно защитит нитки от ночного света Яблок, который делает будущий наряд «несчастливым» и привлекает к его владельцу воров. Как разложить ткани в шкафу? В определенном порядке, не смешивая теплые и холодные тона: разные сестры Зуллура носят разные цвета, сверху лучше оставить то, что любят Старшие, Осевые. А иглы? Горе тебе, если, кончив работу, ты не воткнешь их в особую подушечку, набитую морской травой, и не спрячешь от посторонних глаз: тот, кто увидит твою иглу, украдет твою удачу.

Есть у портных и свои дурные поверья, от которых не спасут ни звезды, ни подушечки. К примеру… получить такой заказ – дурной знак.

Шанатэ. Прощальное платье. Платье-смерть.

У этой вещи множество имен, но ни одно из них не вселяет надежды. Как платье ни назови, в нем кто-то будет повешен, а затем зарыт в землю. Портные Единства не любят шить шанатэ. Благо, в последние юнтаны делать это приходится все реже и реже. Сейчас, в преддверии Перевеяния, кому-то снова не повезло. Среди аджавелльских портных уже наверняка разнеслась весть об этом. И не только среди портных.

…Ее сон был спокоен. Слишком спокоен. Сегодня ей не снились кошмары, и это объяснимо. На то имелась причина. Женщина не нервничала, даже когда стояла перед огромным зеркалом, и две алопогонных Младшей стражи – совсем ле, кажется, только вчера из Корпуса, – подгоняли на ней наряд, спешно доставленный от портнихи. Платье – длинное, зелено-коричневое. Красивое, с черным, как сырая земля, кружевом на подоле. Подарок Матери. Последний.

Девочки суетились, мешали друг другу, кололи иголками. Они не выполняли раньше такую работу – им куда проще стрелять. Чара Деллависсо терпеливо улыбалась им, так, как привыкла улыбаться всем детям за время, что называла себя Мади Довэ. Эти двое – тоже дети. Что бы на них ни надели, какие бы погоны ни нашили на их узкие плечи. Одна шепнула: «Вам очень идет», вторая зашикала и ткнула напарницу в бок. Но и этой фразе доктор улыбнулась. Когда снова заперли дверь, она осталась стоять против зеркала.

Женщина уже видела два газетных снимка с двумя своими лицами и двумя своими именами. Она знала: на казнь явится много граждан Син-Ан. Даже те, для кого рассказы о провалившемся заговоре, – пустой звук, что-то вроде истории из книжки. Люди придут. Просто потому, что в Син-Ан уже так давно никого не вешали, впрочем… Ложь, преступников вешают постоянно, только не собирая толпу и не тратясь на прощальные платья. Казни, как и многое другое в мире, перестали происходить на открытом воздухе – теперь их устраивают в душных комнатах.

Ей не было страшно. И все по той же причине.

Сейчас у нее нет сил.

Чара Деллависсо, доктор Довэ… кем бы она ни была, у нее нет сил. Шарахаться от собственной тени, от вещей и людей, знавших ее в прошлом и не узнающих теперь, от снов, которые, в отличие от лица, имени и голоса, не изменились. И прежде всего…

«Ты будешь с ними. Но молча. Я не дам тебе испортить им жизнь».

Нет ничего хуже секретов, которые придется хранить вечно. Нет ничего хуже секретов, обрекающих на одиночество. Нет ничего хуже секретов, которые делит с тобой тот, в ком ты видишь только чужую тень.

Превращение

– Наверное, это трудно.

– О чем ты?

Она сидела перед зеркалом и смотрела на себя: как полнеют губы, темнеют глаза и кожа. Как едва уловимо меняются скулы, спинка носа и его крылья. Как отрастают и сильнее завиваются волосы. Миаль не обманул. Все сработало.

– О твоих иллюзиях.

– Поясни.

– Будто только ты можешь их защитить.

Стоявший над ней человек смотрел отстраненно и мрачно. В приглушенном газовом свете седые волосы казались грязно-серыми. Он отвернулся и начал аккуратно укладывать ампулы в плоскую коробку.

– Это иллюзии, Чара?

– Я знаю, что моего мальчика хотел забрать Страж, а ты не позволил. Ты…

Щелчок, с которым он захлопнул крышку, был резким. Так же резко он повернул голову в сторону зеркала.

– Не упоминай это прозвище, Чара. Не желаю слышать.

Ей не понравился его тон. Она криво усмехнулась, поерзала на стуле и дернула сама себя за завивающуюся, становящуюся непривычно жесткой смоляную прядь.

– А может, мне назвать его настоящим именем? В присутствии Сиша Тавенгабара или…

– Я советовал бы тебе замолчать. И напоминаю, что пока тебя не существует. У тебя есть шанс погибнуть по-настоящему, если я этого захочу.

Его голос снова был ровным. Управитель Крова Четырех Ветров смотрел на ее отражение в зеркале. Губы, сжатые в тонкую линию, кривились, точеные ноздри трепетали. И все же… взгляд пока не был взглядом алопогонного. Миаль не пытался ее пугать, а всего лишь терпеливо, словно ле, к которым этот отставной офицер привык, объяснял то, что она и сама понимала. Понимала, но все еще не нашла сил с этим смириться. Пора было уже найти. Чара опустила голову.

– Прости. Я…

Он коснулся ее плеча.

– Знаю. Мне жаль. Жаль, что все, что я могу позволить тебе, – просто быть рядом.

– Это немало.

Миаль отошел, но вскоре вернулся – с баночкой красной краски и ручкой с тонким стержнем. Он поставил все это на стол, зашелестел страницами книги. «Обычаи Малого мира» в потрепанном переплете. Найдя нужный раздел, управитель Крова Четырех Ветров слабо улыбнулся:

– Нарисуешь? Она будет держаться хорошо. Водостойкая. Боится только крови.

– Я… благодарю.

Не за краску, которой предстояло нанести отметину на лоб, чтобы окончательно превратиться в другого человека. Во всяком случае, – не только за краску. Но язык словно отнялся, в горле стоял комок, и Чара не решилась продолжить. Она потянулась за ручкой и принялась заправлять ее. Ладони дрожали, и она порезала палец об острый металлический наконечник. Миаль покачал головой.

– Ох, Чара.

Он приблизился вплотную. Мягким, почти неуловимым движением забрал гладкий стерженек. Чара потупилась, ощущая себя особенно отвратительно жалкой.

– Хорошо. Сегодня я помогу. Убирай волосы.

Она подчинилась. Миаль склонился, легко взял ее свободной рукой за подбородок. Пальцы, длинные и тонкие, оказались ледяными. Ногти были длинными – как у этих его дружков, унеси их ветра. Чара тяжело сглотнула и впервые за всю эту ночь прямо посмотрела Миалю Паолино в глаза. Нет… не за ночь. За очень, очень долгое время.

– Не двигайся.

Его глаза теперь были другими. Вовсе не из-за поседевших, будто запорошенных снегом ресниц. Просто другие. Ручка коснулась ее лба. Чара зажмурилась.

…С детства близнецов часто путали – люди на Центральном вокзале, сотрудники «Такары», охрана поезда и даже их собственный отец. Чара не понимала: как? У нее не было обоняния лавиби, не было проницательности ки, не было ума и наблюдательности тех, кто носил черно-серую или черно-красную форму… но она их различала. Узнавала «своего» близнеца. Еще до того как, отдаляясь от брата и подражая Героям Прерий – персонажам любимой серии приключенческих книг, – Конор стал носить черный платок, скрывающий нижнюю часть лица.

Просто… взгляд Конора переполняли невидимые, но словно осязаемые искорки: так она его и запомнила. Искорки слов, что он вот-вот выпалит, искорки безумных поступков, которые вот-вот совершит. Искорки готовности дружить с каждым, кому нужен друг, искорки смеха. Чаре поначалу они не понравились: при первой встрече они кололи, беспокоили. Любить их она научилась позже. Уже когда они угасли. Когда стало ясно, что Миаль не покинет Корпус так, как обещал, уезжая, – уезжая почти против воли, с трудом сдерживая слезы. Он не завалил экзамены, поэтому его не исключат. Он сдал их – все до единого – на «отлично». Получил поощряющий значок на рукав, в виде скрещенных серебристых мечей. И… кое-что еще. Кое-кого.

Поразительно. Сколько бы времени ни прошло, что бы Конор ни делал, он так и не смог этого принять. Ни значка, ни рассказов о том, чему Миаль научился, ни слова «мы», которое больше не подразумевало только «я и ты». Простых перемен, неизменно приходящих с взрослением. Нет. Сначала было недоумение. Потом – упрямое неверие. В конце концов – боль. Злая боль, в которой он запутался, словно в колючих зарослях.

Чара догадывалась. Она этого ждала. С самого начала. Еще когда Конор впервые подвел ее к Миалю и собаке и представил: «Лучший на свете брат и лучший на свете пес». Когда Миаль взросло поклонился, окидывая ее блеклым, лишенным любопытства взглядом. Он спокойно принял ее как товарища для игр, вслед за братом. Но он будто бы так ее и… не заметил?

Да, Миаль был другим. Настолько другим, насколько только могут различаться близнецы. Вместо искорок в его глазах теплилось безветренное пламя, сродни костру, зажженному вдалеке. В буреломе, сквозь который не так-то просто пробраться. В колючем буреломе. Чара знала: к таким кострам многих тянет, и кто-то к ним даже проберется. Кто-то… но не она. Если говорить о ней, она с самого начала предпочла искорки.

Миаль был спокойным. Он осторожно, неторопливо двигался, говорил тихим, но твердым и решительным голосом. У него были хорошие манеры. Дисциплинированность, строгость, наблюдательность. Миаль с неохотой приближался к новым людям, особенно – к ровесникам. Всем, кроме одного.

Веспианского мальчишки по имени Саман Димитриен.

Проклятье… а ведь это все из-за него. Все произошло из-за него. Даже смешно, что настоящее начало такой катастрофе положило столь непримечательное существо…

Миаль был тихоней, Конор – заводилой. Миаль сторонился людей, Конор к ним тянулся. Миаль читал детективы, Конор – приключения. Но это были не главные различия близнецов. Главное открылось позже.

Чара помнила: ей было тринадцать, мальчишкам – больше. Саман Димитриен в очередной раз прибыл в Галат-Дор с отцом. Он рассказал, что впервые дрался, убил человека, – на поезд напала группка ассинтаров. Саман говорил долго и оживленно, сверкая глазами, вытирая окровавленный штык и как бы невзначай демонстрируя большую ссадину на лбу. Он был горд. Счастлив. Нелепо, по-мальчишески счастлив.

Когда он закончил, Конор ушел помогать отцу. Он никогда раньше не сбегал, если приезжали друзья, и утащил Чару за собой. А Миаль… Миаль остался слушать и еще тихо сказал: «Я тебя поздравляю». Конор слышал это.

Вскоре близнецы почти перестали разговаривать. А Конор стал носить черный платок.

Даже потом, когда они ввязались в тот кошмар, Конор не убивал своими руками. Он принял убийства как неизбежное, это многого ему стоило. Он слушал разглагольствования Ширу Харриса о том, что мир можно переделать, а алопогонные – когда все откроется – должны перерезать себе глотки. Конор слушал, кусая губы, как в детстве. Слушал и не мешал. Но искры в его глазах теплились – когда он ходил с Харрисом к странным детям, о которых Чара почти ничего не знала, когда говорил о том, как хорошо они все будут жить. И, наверное, искры теплились, даже когда он умирал. А Миаль…

Тихоня.

Тихоня, тянувшийся ко всему военному, но поначалу до смерти боявшийся Корпуса.

Тихоня, любивший брата, но по-разному с ним смотревший на долг и смерть.

Тихоня, расстреливавший тех, с кем Конор хотел совершить преступление против Великого Единства, а теперь всеми силами защищающий чужих детей.

Как они не похожи…

И как похожи…

– Чара? Что ты делаешь?

Чара почувствовала, как его пальцы сжали ее подбородок. Миаль недоуменно на нее смотрел. Она поняла: в каком-то оцепенении, в полузабытье, в плену своей раскроенной надвое памяти она только что потянулась к его губам, подумав…

– Прости. – Во рту пересохло, она торопливо высвободилась. – Прости, Миаль. Я… – Она вздрогнула, услышав стук, с которым ручка легла на стол. – Я…

Жалкая. Она отвратительно жалкая. И такой и останется.

– Я скучаю по нему. Столько юнтанов прошло, а я все еще скучаю.

– Я понимаю, – ответил он ровно и блекло, не улыбаясь. Он не сказал «Я тоже». Врать он никогда не любил. Миаль неторопливо завинтил баночку с краской и предложил:

– Посмотрите на себя, Мади.

Она посмотрела. Из зеркала улыбалась смуглая островитянка из Малого мира. Ее темные глаза были полны слез.

Алопогонные держат обещания: в этом она убедилась. Грэгор Жераль обещал, что маленький обман продлится – так и оказалось. Обещал ли он, что обман не закончится никогда? О нет. Миаль Паолино, которого, как она знала, больше нет среди пленников Башни, тоже такого не обещал.

Он дал ей имя, дом и иллюзию близости с единственными людьми, чьи глаза еще напоминали ей о прошлых надеждах. Он дал ей право – любить и заботиться, подсунув заодно еще пару сотен детей, и каждый раз, когда она подходила слишком близко к заветным близнецам, тянул невидимую цепь. Ту же, которой когда-то осадил Стража.

Она приняла подачку. Ни о каких условиях они не договаривались. Было только…

«Вы все, что у меня осталось».

Пустые слова, от которых отбрехиваются, едва почуяв шанс что-нибудь приобрести. Миалю шанс подкинули. Он снова надел форму. Об этом шептались часовые.

Чара усмехнулась.

Два ублюдка, два проклятых голубоглазых ублюдка с мозгами набекрень… Да ведь они оба просто приберегали ее. Держали до момента, когда им что-то понадобилось. Что? Может, выслужиться перед Синедрионом, или прикрыть спины, или устроить шум к Перевеянию и отвлечь внимание от чего-то другого. Впрочем, зная их, зная Сотню… скорее всего, они просто наконец придумали план. Которого не было, когда Жераль заботливо вкалывал сыворотку в ее руку. Придумали. И им потребовалась либо разменная монета, либо наживка. А она подошла на какую-то из этих ролей. На какую именно?…

Им нужен Быстрокрыл – это она знала; живой поезд, умеющий исчезать и знающий чужие секреты, не давал им покоя с самого начала. Для Быстрокрыла его Зодчий – лучшая приманка. И она могла бы стать ей.

«Если бы мой хороший был еще жив, если бы помнил меня».

А еще им было важно понять, что тогда произошло, и в живых вполне мог остаться кто-то, кто сумеет об этом рассказать… Может, этому кому-то можно продать ее жизнь.

«Если бы были живы отец и Конор, для прочих я была бы никем. Страж? Но ведь он не знал…»

Им нужно…

Она посмотрела в зеркало и увидела себя прежнюю – бледную и сероглазую. Ей уже ничего не вкалывали, в этом не было смысла. От личины доктора осталась только метка на лбу. Чтобы избавиться от нее, необходима была кровь.

«Как противно».

Чара прокусила губу, почти не ощутив боли. Подождала, пока во рту почувствуется соленый привкус и стала оттирать ярко алеющий кружок над переносицей. Вскоре он пропал. Остались подтеки, разводы, пятна… и она просто прикрыла лоб волосами.

«Противно. Противно. Противно быть не собой».

Противно сдохнуть не собой. Вот что хуже всего.

Превращение

– Ты зря мстила, убивая на заводе, Чара. Пули в теле твоего отца были нашими. Только нашими.

– А пули в теле Конора?

Миаль опустил глаза.

– Я не видел его трупа. Но я боюсь…

– А не ты ли его застрелил?

Он побледнел. Чара, охваченная непонятной ей самой желчной злостью, напирала:

– Не потому ли так заглаживаешь вину? Забрал детей? Спасаешь…

Она позволила себе забыть, кто он, а забывать не стоило. И поняла это слишком поздно, когда холодные пальцы сдавили ей горло. Мир затрясся, расплылся и собрался вновь – в голубых глазах, оказавшихся очень близко. Это были уже не глаза тихони.

– Твой мужчина… – зашипел Миаль, – мой брат… предал меня. Надел мою форму, чтобы вы проскочили Стену. Прекрасно понимая, что, когда я появлюсь, меня могут застрелить свои, приняв за предателя. Я мог бы убить его, да, но… – пальцы сжались крепче, Чара закашлялась и дернулась, – не убил. Поехал гнить сюда. А…

Паолино не моргал, будто даже не дышал. Казалось, его лицо стало почти такого же оттенка, что и волосы. Не просто бледным – ледяным. Он сжал губы, но Чара видела: они дрожат, вот-вот Миаль разразится бранью.

– А ты сама…

Он покачнулся, глухо зарычал, но все еще не ослабил хватку. Черты – такие приятные, такие знакомые, – исказило бешенство. Тень брата… его последний след… он исчез. Тени алопогонных друзей – проступили.

– Если бы ты не появилась, – прошептал Миаль. – Если бы он тебя не полюбил… – Он подтянул ее ближе, пытливо вглядываясь в ее лицо. – Да чем ты его взяла? Грязная… злобная… дикарка… почему ты?…

Он мотнул ее из стороны в сторону. Так легко, словно она была просто большой куклой, провинившейся собакой, чем или кем угодно, кроме…

– Отпусти, – просипела Чара, ненавидя себя за то, что просит пощады, вместо того чтобы как следует его ударить. Но она не могла даже поднять рук. – Отпусти, Миаль, ты меня убьешь.

Он очнулся и толкнул ее обратно на стул. Чара покорно опустилась, откинулась и принялась растирать шею. Миаль возвышался над ней, но смотрел теперь поверх ее головы. Он быстро спрятал руки за спину.

– Если бы тебя не было, мы бы рано или поздно помирились. Я уверен. Ведь все братья взрослеют, – едва различимо сказал Паолино. Его слова были полны горечи.

– Но не все становятся врагами.

– Чара.

Нужно было остановиться. Раз и навсегда. Прямо сейчас. И неожиданно она осознала, что сможет.

– Да, – произнесла она. – Я знаю. Ты прав. То, что ты выбрал свой путь, не было предательством. Как и…

– То, что он выбрал свой?

Она кивнула, ощущая стук в висках. Миаль коснулся ее плеча, и она не стала открывать глаза.

– Ничего не получится, если мы будем обвинять друг друга, Чара.

– Заботься о них, – попросила она. – У тебя больше возможностей. Докторов никто не жалует, ведь мы даем такие мерзкие лекарства…

Миаль рассмеялся, да и она сама невольно усмехнулась.

– Только не забывай делать уколы. – Он подмигнул, придвигая коробку со шприцем и ампулами поближе. – Почему-то мне кажется, тебя полюбят.

Как ни странно, он оказался прав. Как ни грустно… он оказался прав.

Она почти не боялась за них. Знала: найдутся те, кто, скорее всего, не допустит, чтобы, увидев фотографии, близнецы бросились в Аканар. Не допустит Страж… наверное, не допустит Лирисс. Ласкез останется с одним, Тэсс – с другим, и все, абсолютно все, даже сумасшедшая Ву, будут в безопасности. Вот только…

Есть тот, кого никто и никогда не останавливал. Кого нельзя остановить.

Глупый барсучонок.

Она закрыла лицо руками.

Наверное, если бы Грэгор Жераль был чуть милосерднее и позволил ей каким-либо способом сказать несколько слов одному из тех, с кем она путешествовала от острова Четырех Ветров до Такатана… она выбрала бы не свою дочь. Не своего сына. Не последних из веспианской шестерки.

Она выбрала бы его. Бешеного, упрямого недоумка, которого что-то заставляло все это время хранить ее секреты. Выбрала бы и просто попросила не приезжать.

Но ей не дали времени ни на какие разговоры. Ей дали платье.

7. Падения и дороги

Прошлое

Ширу Харрис – школьный учитель из их городка – любил две вещи: древности и странствия. Древности он выискивал в старых домах и подвалах, а в странствия отправлялся всякий раз, как у детей начинались каникулы. Из своих путешествий он всегда что-нибудь привозил. Либо вещи, либо идеи.

Алопогонные ни в чем его не подозревали: для них он был чудаковатым дикарем. Примерно таким же дикарем, как большинство веспианцев, – он шарахался от поездов, прятался при появлении Небесных Людей. Он учил детей тому, чему и должен был: не ходить на железные тропы, не читать чужих книг. Ширу мог рассчитывать на спокойную счастливую жизнь. Но хотел вовсе не этого.

Давно-давно, в детстве, семью его лучшего друга – гениального Зодчего Чепмэна Деллависсо – забрали в Стенной район солдаты в черно-красной форме. Чепмэн перестал появляться на улицах, ходить в школу. Пропал для всех, но… мальчики не раздружились. Последнее, что может помешать настоящей дружбе, – стена из кирпича. Чепмэн принял новый дом, новую роль, но не отказался от того, чем дорожил. Этот нелюдимый человек был поразительно верен тем, к кому привязывался. Верен до конца. Чепмэн делился с Ширу всем: и хорошей едой, и интересными секретами. Ширу делился своими историями. Он сочинял их уже тогда.

Вокруг этих двоих со временем образовался кружок, состоящий из «тех-кто-знает». Знает природу воздушных кораблей и то, откуда берутся Звери. Знает, о чем пишут в книгах Большого мира, и сколько вокруг лжи. «Те, кто знает» – да, так звал их маленькую компанию Харрис. У него была и такая привычка: всему подбирать звучные названия, а товарищам – прозвища.

В кружок Чепмэн и Ширу приняли Самана – сына их общего друга – и Чару. Также в него взяли и Конора, когда однажды он тайно пробрался на Великана и поехал с Чарой на Веспу. «Отчаянный мальчик», – как сказал тогда Ширу. Сказал и надолго задумался.

Он – как, наверное, многие писатели, – любил красивые зрелищные поступки. А также, будучи учителем словесности и знатоком древних хроник, знал, что такие поступки оседают в памяти, увековечиваются в стихах и книгах. При удачном раскладе за такой поступок можно что-то получить. Или что-то вернуть.

Так он говорил, когда рассказывал о находках времен Первой Сотни. О Тени. Он предложил план, который, на первый взгляд, был прост. Ширу предлагал ворваться к зажравшимся тобинам на празднество, а затем все рассказать. Просто говорить: механическим голосом поезда и своими, человеческими голосами. Подобное не забудется и поднимет волну.

Да, план был незамысловат. Лучшим его исходом, по мнению Самана, было то, что люди остального мира осознáют: прошло время, много времени, больше, чем нужно, чтобы наказать Веспу за старые ошибки. Ошибки, которые и так исправлялись своими силами. Восемь должно снова значить «восемь». А не «семь». Так они рассуждали.

Чепмэн и Чара, строившие поезд.

Саман, вербовавший солдат, чтобы обезопасить путь.

Мина, находившая нужные детали и передававшая информацию.

А Ширу Харрис… они с Конором думали о чем-то еще и не делились своими соображениями, ссылаясь на слишком большой риск. Риск… какой именно? Саман не знал. Он даже не был точно уверен, что это имеет отношение к плану.

Димитриен убедился в этом, только когда в день Перевеяния Ширу Харрис сказал:

– Дети едут с нами, Страж. И я хочу, чтобы ты их охранял.

Случилось то, что должно было произойти уже давно. Слишком долго все копилось, долго жгло. Просто… он не выдержал только теперь, увидев черные волосы и черную форму. Увидев и всё поняв.

– Ты был у меня. Ты с ним говорил.

– Он настоял сам.

Роним вынул газету из кармана и вновь убрал, убедившись, что снимки с первой полосы не вызвали у Миаля никаких эмоций. Тот просто кивнул, пробормотав: «Так вышло». Роним криво улыбнулся.

– Ты признался? В главном – признался?

Миаль отстраненно, грустно улыбнулся:

– Это был бы слишком долгий и болезненный разговор. А я уезжаю. Мне нужна ясность ума. Мне…

– Вы родня, Миаль.

– Ты роднее. Мне… – он мрачно осклабился. – Мне казалось, ты понимаешь. Мне тяжело на них смотреть. На Ласкеза – особенно. Тем более…

Отшельник сделал еще шаг; Роним оперся о стену рукой, перекрывая лестницу, и вскинул голову. Их разделяло пять ступенек. Миаль казался мрачной, бледной, давящей тенью. Тенью, в которой не осталось почти ничего от некогда знакомого человека. Форма выдрала это с корнями. Всё, что было.

– Почему ты не придушил их, когда они были маленькие? Все было бы проще.

Отшельник глухо рассмеялся.

– Ты носишь серое, Саман. И совсем не различаешь полутонов. Пропусти меня, я спешу.

Он послушно убрал руку. А когда Отшельник поравнялся с ним, – ударил его в челюсть.

– Трус.

Роним получил удар в ответ, но не остановился. Они вцепились друг в друга. Дрались впервые, такого не случалось даже в детстве. И даже в поезде. Мир раскололся и рухнул, трескаясь пыльной чернотой.

Ни один все равно не смог бы победить. Оба очнулись, скатившись с лестницы и пересчитав ее ступени. Роним сжимал красные отвороты черного мундира и смотрел в белое как мел лицо сверху вниз. Миаль не пытался освободиться. Просто глядел в ответ.

– Ты же любишь их, – тихо сказал Роним. – Очень любишь.

Отшельник устало закрыл глаза.

– Или не было бы истории с туманом. Не было бы карты. Я… понял. Ты можешь мне не лгать.

Миаль все так же молчал, придавленный к грязной каменной кладке лестничной площадки. Вздыбленные волосы липли к коже. Роним пытливо вглядывался в него, но не выпускал.

– Прости меня.

Роним вздрогнул. Миаль вздохнул сквозь стиснутые зубы. По его виску бежала вниз кровавая струйка.

– Я должен был тебе его отдать. Мальчика. Вот тогда многое было бы проще. Но в то время…

Роним отпустил его и выпрямился. Ребра, которыми он приложился о ступени, ныли.

– Ты боялся. Я знаю.

– Я совсем не боюсь сейчас.

– Этот твой дружок…

– Грэгор? – Интонация Миаля неуловимо поменялась. – Ему страшно. Я уверен. Послушай, Саман…

– Да?

– Куда мы загнали наш мир?

– Я не понимаю. Но… – он помедлил. – Что бы ты ни думал, я не стану расшатывать его снова. Я больше…

Отшельник все еще лежал, не открывая глаз. Казалось, он мертв или умирает прямо сейчас.

– Я отпускаю тебя на свободу. Расскажи мальчику все, о чем он спросит.

– А дальше?

– Дальше… – Веки Миаля задрожали, он медленно открыл глаза. – Я попросил его не ехать. Но он не сможет, если увидит газету. Но даже если не увидит – так услышит по радио. Грэгор ставит сети, я не могу ему мешать. Так что просто…

Не нужно было договаривать: «Защищай его».

– Я буду, – кивнул Роним.

Миаль улыбнулся:

– Хорошо. Теперь… я все же спрошу. Только помоги мне… Проклятье, так болит голова из-за твоего удара…

Роним слабо усмехнулся, демонстрируя сбитые костяшки, и протянул руку. Отшельник сел, и оба перебрались на ступеньки.

– Дети, – медленно произнес Миаль. – Из поезда. Расскажи все, что ты о них знаешь.

Роним видел, что друг… да, проклятье, по-прежнему друг, – держится за макушку и выглядит так, будто вывалялся в грязи. Видел мрак вокруг: здесь, ближе к первому этажу, он казался особенно душным и плотным. Роним вдруг подумал: история будет похожа на глупую байку-страшилку. Вроде тех, которыми они пугали друг друга в детстве, забившись в темную вокзальную подсобку: Чара, Конор, Миаль и он.

Страшная история. Но ведь, казалось бы, совсем не страшная…

Прошлое

Их было около тридцати. Этих странных детей.

Саман всегда называл их именно так – «странные дети». У Харриса для них было другое слово: необычное, чужеродное. Оно редко встречалось в книгах, его не использовали те, кого знал Саман. Впервые услышав, он не понял, что оно значит.

Не понимал и теперь.

Заклинатели. Почему «заклинатели»? Заклинания – песни Ветров, Зуллура и Сестер – не звучат в мире, где живут люди. Люди не могут ни слышать их, ни тем более – петь. А те дети… они даже почти не разговаривали. По крайней мере, Саман не слышал их голосов вообще. Только один раз.

…Дети, кроме нескольких, были не местные, из окрестных городков. Сначала их приводил Харрис, потом они стали приходить сами. Ребятишки сидели либо в школе после занятий, либо в потайной мастерской Чепмэна, либо Ширу и Конор уводили их гулять. Саман редко за ними наблюдал, а когда наблюдал, они резвились с животными на природе, или играли, или слушали то, что рассказывал кто-то из двоих. Мечтатель или Близнец. Дети обожали их.

Пару раз Харрис зачем-то просил Самана провести с кем-нибудь, например, с Конором, тренировочный поединок. Дети наблюдали, Саман не мог понять, что выражают их глаза, и это его тревожило: смысла в происходящем он не видел. Потом Харрис просить перестал. Через некоторое время Саман забыл о детях. А потом Харрис сказал, что в последних вагонах нужно поставить лучших. Потому что…

– Это самые ценные вагоны.

Саман помнил: слова слышала Мина, хотя и вряд ли поняла их смысл. Именно поэтому, когда поезд остановили, к последним вагонам ринулась треть всех сил Длани. Тогда он окончательно понял, что его подозрение было ошибочным. Детей к бою явно не готовили. Они ничего не делали. Просто падали и гибли под пулями.

Пока они еще ехали, он пытался расспросить их. Дети молчали, и вскоре Саман оставил их в покое. Его и так тревожило слишком многое.

Например, что он не сможет руководить обороной поезда, находясь здесь, в хвосте.

Или что Чара недавно родила и была не в порядке, а от нее зависело поведение Быстрокрыла.

Или то, как Конор поступил с Миалем, надев мундир.

Странные дети молчали, а потом так же молча умерли. Но Саман запомнил кое-что еще.

– В том вагоне, куда я запрыгнул, когда началась погоня за Быстрокрылом, – тихо продолжил Роним, – было несколько живых. Девочка, два мальчика. Я видел их среди трупов, на полу. Три ребенка среди груд тел. Они молча смотрели на меня и даже не плакали. Я приблизился… и тогда они вскочили. Я еще не закрыл дверь и вдруг подумал: они, наверное, думают, что я пришел их добить. Тогда я бросил оружие, раскинул руки и сказал: «Идите ко мне». Думал… хотя бы обнять их. Они подошли. Вцепились в меня, все втроем, прижались. Они так дрожали, Миаль… не передать. Я сказал что-то вроде: «Не бойтесь, все кончилось, я вас заберу». И…

– И куда ты их дел?

Отшельник сидел прямо. В его глазах появился настороженный блеск. Он слушал и запоминал, явно стараясь сосредоточиться только на рассказе.

– Никуда. Они шагнули навстречу и вытолкнули меня. В озеро. А перед этим девочка сказала мне…

– Что?

Роним видел: Отшельник весь подался вперед. Сейчас он как никогда похож был на шпринг или лавиби… кого-то, кто пытается понять больше, чем способны дать слова. Он хватался за возможную подсказку, вот только…

– Она произнесла: «Уходите. Тут сейчас будет очень плохо».

Миаль сцепил кончики пальцев и прислонился к ним лбом. Непривычно черные волосы частично закрыли его лицо.

– Я… благодарю тебя.

– Вряд ли стоит.

– И все же.

Он поднялся. Роним остался сидеть, только поднял голову:

– Ты не надумал вернуться? Поговорить с ним?

– Такую правду должен открывать близкий человек. Который знает, как потом облегчить боль.

– Думаешь, я знаю?

Отшельник вымученно улыбнулся и издал смешок.

– Однажды ты вернул ему голос, Роним. Кто знает его лучше тебя?

Хотелось опустить голову. Или просто отвернуться. Не думать о том, что стоит за этими словами. Кто он, в конце концов? Серая шавка, так их зовут. Как нечто серое вообще может что-то для кого-то значить? Но…

Там в квартире он один. С тем огрызком правды, на который у Миаля хватило сил. Может, уже спятил, может, близок к этому. Надо идти.

– Что ж. Если можешь уйти, уходи, – сказал Роним и увидел кривую улыбку Отшельника.

– Жестоко. Все-таки правы те, кто говорит, что серые ничуть не лучше алых.

– Теперь мы квиты. Вот и все.

Если можешь уйти, уходи.

Миаль произнес эти слова, когда они стояли под проливным дождем на берегу одного из сотен безымянных веспианских озер. Поезд остался позади, все было кончено. «Если можешь уйти, уходи, после того, как предал меня», – так он сказал. И Роним ушел. Так же молча и так же трусливо, как уходил сейчас человек в форме.

Отшельник не воспользовался дверью подъезда. Просто шагнул в тень и исчез.

* * *

– Ты знал и это?

Роним впервые мог сказать правду, глядя на лица на газетной полосе, и был рад этому.

– Нет. Я был уверен, что Чара Деллависсо…

– Мертва. – Ласкез наконец поднял глаза. – Да, помню, та красная тряпка в воде…

– Ее шарф. У нее было два таких. Она любила этот цвет.

Зачем нужны эти бессмысленные детали? Но лучше не молчать. Просто говорить хоть что-то, вдруг это поможет, ведь больше всего Роним опасался, что…

– Пойду прогуляюсь. – Ласкез шагнул к двери. Роним поймал его за плечо.

– Ее нет в городе. Отшельника тоже уже нет, я уверен. У алопогонных быстрые самолеты. И… тебе надо успокоиться. Прямо сейчас.

Они – одного роста и, наверное, одинаково бледные и напряженные, – смотрели друг на друга. Ласкез скривил губы; его дыхание было частым и неглубоким, взгляд помутнел. Смотреть в его выцветшие глаза было почти невозможно.

– Хорошо. Тогда…

– Не вини его, – невольно вырвалось у Ронима.

Ласкез желчно осклабился:

– Что поймал ее? Что лгал нам? Что не дал тебе меня забрать, когда мы…

Роним вздрогнул.

– Откуда ты это взял?

Несколько мгновений Ласкез прожигал его взглядом и наконец, усмехнувшись, опустил подбородок:

– Когда молчишь, становишься наблюдательнее. Я подозревал. Он…

– Он спас твою мать. И…

– Вешает ее сейчас!

Ласкез выпалил это, привалился к стене и сполз по ней. Опустил голову, погружая пальцы в отросшие волосы и сжимая их. Роним боролся с мучительным желанием закурить – чтобы отгородиться хотя бы дымом.

– Она так тянулась к Тэсси. Так тянулась. Ко мне реже, хотя я тоже замечал, она…

– Я уверен: это не решение Отшельника.

– Чье бы ни было, он с ними!

– Пойми…

Ласкез поднял глаза, по-прежнему мутные и пустые. Роним с трудом заставил себя не менять позы – остался возвышаться над ним. Он скрестил на груди руки и ровно отчеканил:

– В Аканаре люди. Много людей. И главное, чего они хотят, – чтобы не случилось беды. Остановить тех, кто не остановился сам, как…

– …Ты?

Роним кивнул.

– Если ты действительно слышал, о чем говорила Мина, то должен понять. Если ты и правда хочешь стать тем, кем задумал, – одним из нас… то не должен осуждать служителей Длани. Никого, если они защищают чью-то жизнь.

– Но мама…

«Чужое слово», – устало подумал Роним. Чужое для него самого, росшего с отцом, чужое для этого сироты из Малого мира. Для них обоих слово «мама» было из какого-то другого языка, принадлежавшего другой жизни, другому детству и другому будущему.

Ласкез запнулся. Его лицо исказилось: оно, еще мгновение назад казавшееся взрослым и решительно-незнакомым, стало таким, каким Роним его запомнил. Как в тот день, когда он нес в клетке волчонка и садился в самолет. Когда по лестнице Крова бежал мальчик. Испуганный, потерянный, брошенный ребенок. Ребенок, которого он предал.

«Кто знает его лучше тебя?»

Роним сдался. Он присел рядом и посмотрел Ласкезу в глаза.

– Куплю билеты прямо сейчас. Я не знаю, сможем ли мы что-то сделать… но мы будем с ней.

Еще какое-то время они просидели молча. Рядом, в темноте, слушая пролетающие самолеты. Ласкез попросил сигарету. Это было не самым правильным поступком, но Роним ее дал. После, поднявшись, вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь соседки. Что бы ни произошло дальше, за Поэтессой стоило присмотреть.

* * *

– Самое поразительное – то, что после всего мы снова едем туда вместе, Роним.

– Учитывая, что ты сказала, что для тебя я умер… ты едешь с трупом.

– Вот мерзость.

Таура спала, свернувшись на верхней полке. Мина сидела на нижней, хмуро подтянув колени к груди. Ее волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь были едва собраны в растрепанный пучок, лицо казалось бледным и осунувшимся.

– Тебе стоит поспать, мне кажется.

Слабо усмехнувшись, она покачала головой. Роним отвернулся и стал смотреть в окно.

Скорый Аджавелльский поезд должен был прибыть в Аканар уже к началу второй вахты. Колеса выстукивали так бешено, что детективу казалось, под этот звук невозможно уснуть. Но Таура и Ласкез спали.

Роним поднял голову.

Над собой он видел свесившуюся руку с длинными худыми пальцами.

– Что задумал Ширу?

– Ты в курсе, – холодно отчеканила она. – Я знаю не больше тебя.

– Почему ты не с ним?

– Сам знаешь, – так же коротко отозвалась ла Ир. Сыщик усмехнулся:

– Если он так уверен в плане, его уже не могло остановить, что за тобой может следить Жераль. Если бы он хотел видеть тебя рядом…

– Заткнись. Дело не в этом. Просто я сама…

Мина осеклась, скривила губы, вздохнула. Не мигая она смотрела перед собой, и что-то в ее лице было непривычным.

– Там будет мой сын, – тихо, но членораздельно произнесла она. – Я хочу его увидеть.

– Сын?

– Ты слышал. Мой сын от Лира. Они… – тонкая рука махнула в сторону Ласкеза, – друзья. Я видела его, когда ездила в Такатан к Ширу. Заглянула к норам Лирисса, хотела посмотреть, как поживает мой дорогой спаситель. И…

Она замолчала и стала смотреть в окно.

– И я видела кое-что еще. Мой Джер и… Чара…

Мина не стала заканчивать. Можно было догадаться, каким бы глупым это ни казалось. Тем более, Роним помнил: Ласкез говорил о том, что его приятель страшно влюблен в местного доктора. Ласкез вряд ли относился к увлечению друга серьезно, сыщик тоже не придал этому значения, но…

– Я уверена, он поедет за ней.

– Хочешь впервые в жизни удержать ребенка от глупостей?

Мина вдруг улыбнулась, затем выпрямилась и посмотрела на него.

– Хочу впервые в жизни посмотреть, как он их совершает. Скромное желание для матери, да?

Роним не стал отвечать. Что он знал о детях? Тем более – о выросших…

– Почему ты украла его тогда? Лирисс немало для тебя сделал. Насколько я понимаю, – он скользнул взглядом по сережкам-ромбам, блестевшим в углу раздвижного столика, – это под его крылом ты организовала новую жизнь Харрису и мне. Не говоря уже о себе. Ты могла бы быть…

– Благодарной?…

Мина все еще не сводила с него глаз. Ее зрачки сузились, взгляд был холодным.

– Самцы… – процедила она сквозь зубы. – Вы все одинаково узколобые. Он взял меня, Роним. Как трофей, оружие на стену, одним своим видом напоминая мне, что я потеряла по пути в Аканар. Причем взял, чтобы потом, когда рожу ему кого-нибудь…

– Отпустить с деньгами и титулом. Как принято в знатных семьях.

– Выбросить, – процедила ла Ир сквозь зубы. – С деньгами и титулом.

– Так ты все-таки хотела стать его постоянной? – недоверчиво уточнил Роним.

– Я бы осталась с ним, если бы могла заставить себя не пахнуть ненавистью. Я так хотела, чтобы однажды Ширу…

Она запнулась и покачала головой.

– Неважно. Ты никогда этого не поймешь. А вот она… – ла Ир подняла голову к полке, где спала Таура, – поняла бы. Она похожа на меня. И надеюсь, будет счастливее.

– Все-таки ты странная.

Мина негромко рассмеялась:

– Потому что верила, что одна любовь на всю жизнь, как, например, у рыцаря Аканно и Лиду Вещей, существует? Потому что искала ее? Потому что нашла? Любовь с пониманием, с прощением, с жертвенностью? Знаешь… Ширу простил мне Жераля. А ведь я чуть все не погубила, хуже того, предала, усомнившись. И…

– Не потому ли он простил, что его голова была забита другим?

– Ты никогда его не любил.

– И писатель он не блестящий.

– Твои дешевые книжонки о свинье-сыщике куда лучше.

Роним хотел ответить, но Мина, отвернувшись, уже взбивала подушки.

– Что ты будешь делать, если он едет, чтобы разрушить полмира? – тихо спросил детектив. Ла Ир замерла.

– Разрушу для него вторую половину. Если в этом будет смысл.

Все так же не оборачиваясь, она вытянула руку и задернула ширму.

8. Дружить молча, любить вслепую

Ни один мертвый корабль не смог бы двигаться по такому спокойному, безветренному океану. Странник – рассекал же водную гладь свободно и стремительно. Болезненные нити дрэ почти не были заметны на его древесине, их лишь немного осталось в дальних уголках, за ящиками и бочками. А может, и это была просто паутина, грязь или въевшаяся застарелая морская соль.

Странник молчал: не произносил ни имен, ни угроз. Казалось, он забыл и маршрут, которому еще недавно упрямо следовал, и цель. Видимо, Джер оказался прав: исчезновение с борта карты, рассеченной кровавой линией, дало ему свободу. Так сказало и болтливое радио из капитанской каюты:

– Он дышит. И дышит легко. Давно он так не дышал.

На Страннике снова собралось много живых существ. Почти столько же, скольких он увез когда-то из-под Крова. Кроме Тэсс и Джера, здесь были Джин, Ванк на хвостовой палубе, а также пятеро рогатых: заяц, зайчиха и три зайчонка, родившихся, видимо, за то время, что лапитапы в Такатане тосковали по Ву. Когда Странник отправлялся в путь, зверей на борту не было – они нагнали судно чуть позже, ринувшись в воду и поплыв следом. Джер отказался брать их с собой. Но сдался, когда один из лапитапов впился своими острыми зубами в деревянный борт.

– Вшивые мешки… – только и прошипел капитан, разглядывая одного отряхивающегося зайчонка. – И ведь они, тупые рогатые твари, думают, будто мы плывем за ней.

Тэсс ничего на это не отвечала. Но почему-то она тоже не сомневалась: скоро им обязательно встретится Ву.

Зеленую подвеску доставили в Вайлент о'Анатри почтой, в тот же день, когда Тэсс, Джер и Джин на берегу читали газету. В номере было указано: в празднество Перевеяния в Аканаре будет совершена публичная казнь последней участницы Заговора против Восьми, веспианки Чары Деллависсо, успешно скрывавшейся под личиной островитянки Мади Довэ. На казнь через повешение, запланированную сразу после утренних музыкальных увеселений, приглашались все желающие. Зрелище должно быть интересным.

…К подвеске прилагалась записка, написанная корявым почерком: «Здесь то, что поможет. Там – то, что дорого». Обратного адреса не было, но по почтовой печати стало ясно, что послание отправили из Аканара. И теперь, наконец убедив Джера, что его догонят на чем угодно, если ему взбредет в голову бежать одному, – они покинули Вайлент о'Анатри все втроем. Не считая зайцев и самолета, конечно. Ванк увязался за ними, здраво предположив: «А если эта деревянная развалина решит вас утопить?»

Было тихо. Так тихо, что слышался каждый скрип мачты. Так же тихо было и в тот день, когда Тэсс впервые приблизилась к этому судну, думая, что просто спасает своего глупого крылатого любимца. Когда влезла в ловушку, в которой не может разобраться до сих пор. Забавно… и тогда, и во второй раз, попав на борт, она больше всего на свете боялась, что корабль ее убьет. А опасаться надо было другого.

Что корабль что-то ей расскажет. О ней самой. Даже ничего не говоря.

Чара…

Нужно было начать задавать вопросы. Уже тогда, прикидываясь дурочкой и не зная, зачем. Задавать вопросы просто потому, что многое можно было бы прояснить. Прояснить и, возможно, предотвратить. Если бы доктор рассказала, что заставило ее стать кем-то другим, если бы она хоть немного раскрыла свою тайну. Вряд ли они оба – и Тэсс, и Джер, – допустили бы то, что произошло. И что должно было произойти теперь.

Раз за разом Тэсс смотрела на два женских лица, похожих и непохожих одновременно. Доктор принимала какую-то пигментную сыворотку: что-то из средств оборонно-карательной Длани, меняющих внешность. Откуда она брала это? Не стоило сомневаться: тут не обошлось без управителя. И можно было не гадать, почему: из-за некого Конора. Конора Паолино, чье имя тоже фигурировало в статье. Вероятнее всего, брата. Покойного брата управителя. Они все, эти трое – двое живых и один мертвый – одна семья. И эта семья…

Здесь Тэсс спотыкалась каждый раз, выставляя себе мысленные преграды. Но Джин сказал…

Нельзя стать бесстрашным, не познав страха, который полностью сожрет тебя изнутри.

Она больше не хотела себя обманывать. Страх достиг предела.

Эта семья как-то связана с ней. И она вот-вот их потеряет.

* * *

Джер тяжело навалился на штурвал. Он стоял неподвижно, прислонившись лбом к одной из резных деревянных рукоятей и вцепившись в две другие. Его глаза были закрыты, во всей обмякшей позе было что-то неестественное, поэтому Тэсс резко остановилась и обругала себя. Не стоило идти. Ей показалось… да, скорее всего, ей только показалось, что она услышала сдавленный вой. Звериный вой.

Видимо, Джер уснул. Может быть, даже перед этим хлебнул чего-то крепкого. Пожалуй, это к лучшему: в последние часы он не был похож на себя. Настолько, что даже не проклинал Тэсс. Вообще никого не ругал, не досталось и «красным крысам». Новый Джер напоминал мертвую машину: кивал, говорил, совершал нужные действия. Но вряд ли он хоть что-то осознавал, например, смысл этих действий.

– Эй, – произнесла Тэсс одними губами, не совсем уверенная, что хочет быть услышанной.

Подождав немного, она сделала шаг назад. В конце концов… это не ее дело, чье угодно, но не ее. Океан спокоен, ветра нет, Странник не даст смыть капитана за борт. Капитан… как бы ни казалось со стороны… вовсе не одинок здесь. Особенно – здесь.

– Ты.

Тэсс, уже ступившая на маленькую лесенку, вздрогнула и обернулась. Джер медленно, с явным усилием поднимал от штурвала всклоченную голову. Он вовсе не был сонным, тем более – пьяным. Тэсс промолчала и решила ни в коем случае не опускать взгляда.

– Хотела проверить, жив ли я? – Он принялся тереть лицо так яростно, что, скорее всего, царапал его когтями. – Жив.

Она кивнула и подумала о том, что в такую безветренную погоду, как сейчас, от нее, наверное, очень остро пахнет паникой и непониманием. И, как бы она ни отрицала…

– Как ты? – выпалила Тэсс.

От нее просто не могло прямо сейчас не пахнуть, не разить чувством вины. С этим уже ничего нельзя было сделать.

– Как я?…

Джер смотрел на нее. Просто смотрел и не шевелился. Его глаза запали и выглядели воспаленными. Они казались уставшими уже несколько дней, но сегодня кровавые прожилки на белках стали особенно заметны. Джер снова потер лицо и вернул руку на штурвал.

– Так… – ровно заговорил он, – как человек, узнавший, что его любимую женщину скоро повесят. Не лучше и не хуже.

Тэсс опустила голову и сжала кулаки. Она остро ощутила, что ногти впиваются в кожу, оставляют следы. Она почувствовала озноб, хотя ветра по-прежнему не было. Не было вообще ничего, кроме слов. Двух дурацких несвоевременных слов.

«Любимая женщина».

Откуда эта витиеватая книжная чушь? Ведь Джер даже не очень-то жалует книги! Но эта чушь заменяет весь сальный словесный мусор, обычно извергающийся из пасти лавиби, стоит ему заговорить о ком-то другом. Чушь. Чушь. Чушь. А как он ведет себя! Еще глупее, еще показушнее… а эти взгляды, улыбки, уступки…

Она никогда не воспринимала это всерьез. Никто не воспринимал. Да с чего? Половина мальчишек и девчонок Крова хоть однажды влюблялась в воспитателей. Тэсс тоже кто-то нравился, она не вспомнит даже, кто. Разве не нормально – в замкнутом круге, без новых лиц, без ожиданий лучшего будущего полюбить кого-то, кто хотя бы добр к тебе? Не полюбить, нет. Поиграть в любовь. Чтобы не чувствовать себя таким ненужным. Так делает и Таура, бедная глупая Таура. Так почему у Джера…

– Зачем ты пришла?

…все всерьез?

Тэсс не ответила. Он не стал повторять вопроса и уставился на воду. Широкая ладонь поглаживала штурвал.

– Мне не нужна помощь. Никакая.

Он все еще не зарычал, не бросился. Может, поэтому Тэсс никак не могла на него посмотреть.

– Джер…

Все еще хуже. Она никогда не воспринимала всерьез не только эту «любовь». Она не воспринимала его самого. Да и не хотела, наверное. Чокнутый дружок брата, без мозгов и тормозов, наглый, громкий. Очень громкий. Когда Ласкез в противоположность ему стал очень тихим, Тэсс обещала себе: терпеть столько, сколько понадобится. А потом это превратилось в привычку. Привычку… правильную. Джер, конченый дурак Джер, любил ее брата. По-настоящему. Так давно, так искренне и так необъяснимо – с их-то разницей в характерах – что она, даже если бы захотела, вряд ли бы сумела их поссорить. Ласкез заводил себе много друзей. Они уходили чуть ли не с каждой сменой ветра. Джер – всегда оставался.

Ей было бы проще мириться с его существованием, если бы правила их игры были одинаковыми. Определенно. Если бы Джер хотя бы пытался делать вид, будто сестра-близняшка Ласкеза… нет, не нравится ему, это слишком. Да пусть… пусть бы он не демонстрировал так открыто своего отвращения. А ведь подобного омерзения у него не вызывали ни змеи, ни грызуны, ни насекомые острова. Впрочем…

Не из-за насекомых, не из-за грызунов и не из-за змей Ласкез перестал говорить. Не из-за них ла Довэ…

– Прости! – Тэсс явственно услышала себя со стороны. Не собственный голос, а хриплый задушенный писк. Писк… мыши. Мыши под чужим сапогом. Джер уставился на нее.

– Что?

Его пальцы крепче сжались на рукояти штурвала. Он вдохнул воздух, будто хотел вобрать в себя штиль за бортом. Штиль и… наверное, этот запах.

– Когда она умирает, я не могу больше… – снова заговорила Тэсс. – Я…

– Ничего не изменилось, – сухо перебил Джер. – Это по-прежнему не твоя вина. Ты не могла победить две-три дюжины взрослых алопогонных с оружием.

– Я сказала это…

– Не надо. Уходи.

Он снова стал смотреть на воду тяжелым застывшим взглядом. Тэсс, сделав глубокий вдох, поднялась на ступеньку.

– Джер….

– Уходи. Пожалуйста.

Последнее слово он процедил сквозь крепко стиснутые зубы и сгорбился, немного скалясь. Тэсс резко развернулась, едва не потеряв равновесие. Она уже устремилась вниз, когда…

– Знаешь, почему я так тебя не выношу, Тэсс?

Джер не назвал ее самкой. Может, поэтому она остановилась и ровно спросила:

– Почему же?

Бежать было поздно. Джер молчал, исподлобья глядя на нее. Его плечи по-прежнему были напряжены, и Тэсс не понимала: готовится ли он к броску или…

«Давай. Накинься на меня», – подумала она, и эта мысль заставила ее губы растянуться в поощряющей улыбке. Насквозь лживой и трусливой.

– Ну давай же, барсучонок. Я – слабая?…

– Нет.

– Глупая?

– Нет.

– От меня одни неприятности.

Это прозвучало почему-то утвердительно. Тэсс больше не могла улыбаться. Джер помотал головой и зажмурил глаза. Так, будто хотел провалиться в сон и исчезнуть. Хотя бы ненадолго.

– Вы двое… – он прокашлялся и с усилием повысил голос, – стали моей семьей. Еще тогда, очень давно, нам было… по шесть. Помнишь? Он – потому что был замечательным и я его не бесил. Ты – потому что он тебя любил. Он так много болтал, а ты…

Лавиби прижал ладони к голове, постоял так немного и опустил руки.

– Ты…

– Зажимала уши, – тихо закончила Тэсс. Она легко узнала этот жест. Тот, за который потом ей было мучительно стыдно.

– Но никогда не убегала. А он не обижался.

– Мы близнецы… – блекло произнесла она.

Джер кивнул и натянуто улыбнулся.

– Ты была умной. Да, в общем-то, и есть. Ты была для меня его частью. И ты была красивой.

– Неужели? Вот это… открытие. – Она едва услышала свой голос сквозь пульсацию крови в голове. Тэсс то ли ждала удара, то ли просто боялась его слов. Любых. Какими бы эти слова ни оказались, они наверняка не отличались бы по своей силе от удара когтями.

– Я представлял, как мы вырастем. – Джер перевел взгляд на воду. – В детстве я часто об этом думал. Что нас выкинут из приюта, мы останемся одни и будем друг за друга горой. Мне больше не за кого было держаться, ты же знаешь, как меня все «обожали». Да я и… в общем-то, не хотел. Быстро перестал хотеть. Я думал… – тут он скривился. – Это чушь. Просто чушь, Тэсс, но дети – они вообще-то и должны быть тупыми. Я был. Думал…

Он запнулся и махнул рукой.

– Думал, как многие. Как, наверное, управитель с этим его умершим братцем. Что мы будем дружить всю жизнь. А ты… возможно, когда-нибудь мы полюбим друг друга. Мне казалось, у взрослых такое случается. Я и не был против. Пока ты…

– Ты не дал мне тогда утонуть. Зря.

Это все, что Тэсс удалось выдавить. Она уставилась под ноги и услышала тихий смешок лавиби:

– Об этом я и говорю. Думаешь только о себе. Сдохла бы тогда – не мучилась бы сейчас. А ведь Ласкез…

– Неправда! – выдохнула она и вскинулась, но тут же ощутила спазм в горле. Колени задрожали. Тэсс больше не могла спорить.

– Я спокойно мог дружить с ним молча. Мы понимали друг друга, со мной ему даже в тетрадке не надо было писать. И главное… он был рад, что ты жива. Что я тебя спас. Но я уже не мог тебя видеть. Не под Кровом, нет. Там. В нашем с ним будущем. А мне приходилось.

Порыв ветра растрепал Тэсс волосы, пробрался под одежду. Хотелось застегнуть дук, но руки не слушались. Она стояла, сжимая и разжимая кулаки и пытаясь отвлечься этим бездумным монотонным действием.

– И дальше… «Тэсси такая умница». «Тэсси способная». «Тэсси… Зодчий!» – Джер будто выплюнул это и ощерился. – Видимо, ветра знали: людям с тобой не везет. Поэтому они пожалели тебя и дали способность делать друзей из фанеры и дерева. Они добрые ребята – эти ветра. А знаешь… – Джер вздохнул. – Ласкез переживал, что сила досталась только тебе. И я еще в который раз подумал: такому ничтожеству, такому…

– Он никогда мне не говорил, – онемевшими губами пробормотала она. Джер кивнул:

– Это же… Тэсси. «Тэсси – умница, она заслуживает лучшего, самого лучшего».

Их взгляды встретились. Едва стоя на ногах, Тэсс чувствовала, что у нее щиплет глаза. Но слез не было; внутри что-то будто замкнуло, выдавая вместо плача сухие злые слова:

– Лучшего. А почти-отца нашел себе он. А он говорил тебе, что мечтал уехать с…

– Не надо. Не говорил. Но я догадывался и… может, лучше бы сыщик его забрал, – произнес Джер ровно, даже мягко. Его лицо никак не изменилось. Вот только…

– Не ври хоть себе. Ты думаешь и говоришь так, потому что его не забрали. – Тэсс услышала глухой рык, но, пересилив себя, закончила: – И я тоже.

Они помолчали. Джер стучал ногой по деревянному настилу, избегая встречного взгляда. И, как бы гадко Тэсс ни было, она испытывала ядовитое торжество. Он с ней не спорил. Не смог бы. А ведь она даже не чувствовала запаха лжи.

– Доктор… – Джер посмотрел в пол. – Когда она появилась, она ведь тоже сразу выбрала тебя. Сразу же, я помню.

– Она любила всех, – возразила Тэсс. – Даже эту Еву, иначе почему бы пошла ее спасать? Она…

– Тебя – особенно, – упрямо возразил Джер. – Поверь, учуять подобное очень легко, и ведь я чуял, ты не представляешь, какой… – он вскинул голову, – это острый запах, словно…

Он запнулся. Сжал кулаки, чуть отошел от штурвала. Лавиби не мигая смотрел на нее диким взглядом. Тэсс невольно отступила сразу на две ступени.

– Словно… – механически повторила она.

Джер вздрогнул. Затем посмотрел на свои когтистые пальцы так, будто увидел их впервые, и потерянно взглянул Тэсс в лицо.

– Так любят детенышей. Ты будто ей… родная. Чем ты это заслужила?

Она почувствовала сильное головокружение и схватилась за перила, чтобы не упасть. Подвеска на шее отяжелела, впрочем, скорее всего, ей просто почудилось. Ей стало плохо, только и всего. Настолько плохо, что Тэсс, прямо как и Джер недавно, принялась тереть лицо.

– Я не… – заплетающимся языком начала она и осеклась.

– Как бы ни там было, – Джер заговорил уже другим, сухим голосом. Его интонация сменилась удивительно быстро и стала прежней. – Я спасу ее. – Ладонь снова легла на деревянную рукоять штурвала и погладила ее. – Мы спасем. И я хотел бы попросить о двух вещах.

– Попросить? – выдавила Тэсс. Ее все еще трясло. – Рискни…

Джер спрятал в карманы руки и шагнул вперед, но она не отступила. Тэсс невольно почувствовала: она снова сжимает кулаки, разжимает, сжимает, впиваясь ногтями в ладони. Не от злости, а просто чтобы не потерять сознание.

– Первое. Постарайся удержать моего брата. И Ласкеза, если мы его встретим. Никто не будет лезть. Тебя это тоже касается.

– Но…

– Второе. – Джер вынул из кармана правую руку и протянул ее. – Дай мне зеленый камень. Я не уверен, что он как-то влияет на Странника… но лучше, если вещица побудет у меня. Пока…

– Что ты задумал? – перебила его Тэсс. Она тупо разглядывала широкую, грубую ладонь. Джер скрипнул зубами.

– Ничего.

– Они будут стрелять.

Лавиби оскалился:

– А я не буду. Я просто ее заберу.

– А если…

– У моего отца есть мой брат. У Ласкеза – ты и сыщик. Кому еще я нужен?

– Джер!

Он все еще протягивал руку. Тэсс вдруг подумала, что он мог бы просто сорвать кулон, спустив ее с лестницы. Но не сорвал.

– Хорошо.

Тэсс сняла цепочку. Она не понимала, правильно ли поступает, но это был единственный ее знак. Способ показать, что теперь – что бы ни случилось – они могут хотя бы не мешать друг другу. Слишком многое было сказано, чтобы еще что-то изображать.

– Забирай.

Пальцы Джера сжались, едва подвеска легла на ладонь.

– Благодарю.

Теперь они молча стояли друг напротив друга. Ветер усиливался. Джер разглядывал звенья цепочки так, будто видел в них что-то кроме узких колечек блестящего металла. Свое будущее? Будущее доктора? Хороший план? Или…

– Ты признал Ласкеза братом в син-карте, – голос Тэсс дрогнул. – Меня же записал как чужую. Но как бы ты ни старался, мы навсегда останемся близнецами.

– Знаю.

Он надел подвеску и выпрямился: Тэсс показалось, что камень ярко, радостно сверкнул золотом, прежде чем Джер спрятал его под рубашку.

– И ты ничего не…

Лавиби посмотрел ей прямо в глаза. Тэсс осеклась: говорить очевидное не было смысла. Она убеждала лишь саму себя. И, скорее всего, он это чувствовал.

– Я не очень хороший человек. Но у тех, кто мне дорог, все будет хорошо. Даже с теми, кого я не смог полюбить. Вроде тебя. Это… – Джер вздохнул, но закончил свою мысль, – касается не только Ласкеза.

– О чем ты?

Ветер налетал резкими порывами, сине-серые волны стремительно разбегались. Небо – облачное, но пока светлое, – грузно нависало. Джер вернулся к штурвалу, вновь прикоснулся к его рукоятям, зажмурился, будто прислушиваясь к своим ощущениям. Наконец он фыркнул и склонил к плечу голову:

– Вместо того чтобы дальше испытывать мое терпение, мотай к тому, кому это нравится. Слышала? Самка…

Только через несколько мгновений Тэсс поняла, что смеется. Все стало по-прежнему. Или… почти. Уходя, она бросила:

– Обещай, что не сдохнешь.

– Только если с ней.

Тэсс не обернулась и ускорила шаг. Ей не хотелось видеть его лица.

* * *

Тэсс знала: прямо сейчас от нее не пахнет ничем, кроме пустой холодной тоски. И знала, что не хочет идти в таком состоянии к Джину. Но ей опять не удалось ускользнуть: зычный голос настиг ее на носовой палубе, куда она пришла, чтобы побыть в одиночестве:

– Спешим?

Джин сидел прямо на досках, прислонившись к борту и запрокинув голову. Кажется, дремал: сейчас он приоткрыл один глаз и косился на нее – лукаво, любопытно, но замученно, как ей показалось.

– Что ты тут делаешь? Уже холодно, – спросила Тэсс, приблизившись.

Ветер крепчал. Волны шумели все громче, их размеренный шелест перерастал в рокочущее ворчание. В слабом тумане почти потерялся берег Перешейка, и больше не было слышно морских птиц. Джин закрыл глаз:

– Нет. Все хорошо. Тут я и побуду.

Тэсс остановилась прямо над ним, вглядываясь в его лицо. Особой радости оно не выражало. Скорее…

– Да расслабься… – Джин потер лоб. – У меня морская болезнь или что-то вроде этого. Неважно переношу качку. Сейчас уже лучше, просто нужен воздух.

– Почему ты не с Ванком?

– Чтобы он надо мной подтрунивал? – Джин усмехнулся. – Кстати, думаю, он тоже несладко себя здесь чувствует.

– Вам надо было лететь. Вы бы уже добрались.

Джин поднял тяжелые веки. Окинув Тэсс взглядом, он похлопал ладонью по доскам рядом с собой:

– Можешь посидеть. Не думаю, что я заразен. И… – помедлив, он мягко прибавил: – Ты расстроена. Давай, иди сюда.

Покусывая губы, Тэсс все-таки села – совсем рядом, не особенно думая о том, как Джин это воспримет. Она вообще ни о чем не думала. Не получалось. Тэсс сгорбилась и поджала колени к груди.

– Что случилось?

– Почему ты не полетел на самолете?

Раздалось знакомое скептичное фырканье, за которое Варджина хотелось стукнуть. Фырканье не сопровождалось словами, но Тэсс почти услышала: «Тебе меня не облапошить, вопросы буду задавать я». Она упрямо молчала. И Джин уступил:

– Я не очень доверяю этой махине. Меня учили быть осторожнее с умирающими вещами.

– Странник больше не умирает, – возразила Тэсс и повернула голову. Джин смотрел вверх, на блеклое небо, расчерченное снастями.

– Может, вы просто перестали это замечать. Не замечать гибели почти так же здорово, как жить, и все-таки…

Он замолчал, с явной опаской покосившись на дернувшийся, но оставшийся на месте канат. И, повернувшись к Тэсс, закончил:

– Все-таки вы здесь. И мы направляемся не в самое лучшее место. Так почему ты расстроена?

Как и всегда, Джин не дал времени подобрать слова. Впрочем, слова и не подбирались. Их оказалось слишком много, и они, тяжелые и горькие, смерзлись за много юнтанов. Все слова, кроме одного.

– Джер.

Лицо Джина не изменилось. Он едва слышно вздохнул, опять кинул взгляд в сторону – туда, где находился капитанский мостик. Тэсс сильнее прижала колени к груди. Глаза заволакивало горячей пеленой. Может, потому что она не расплакалась от услышанного ранее?

– Когда он рядом со мной, от него пахнет разочарованием. Так?

Джин ничего не сказал, а только кивнул и погладил ее по волосам. Не ероша на свой обычный манер, провел – и тут же убрал руку.

– Он с этим справится. Однажды. Мы со всем справляемся. Наша семейка.

Джин улыбнулся. Правда, это была странная улыбка. Конечно, он верил в то, что говорит, но думал о чем-то другом. Его хвост дернулся из стороны в сторону, взгляд стал отстраненным. Тэсс вдруг поняла, чтó Джин прибавил бы, если бы не боялся ее напугать.

Он с этим справится. Если останется жив.

– Джер попытается ее спасти, – выпалила Тэсс. Она даже не была уверена, понял ли он ее. Но Джин все расслышал, и его лицо осталось бесстрастным. Оно словно застыло, растянувшись в безнадежной улыбке.

– Конечно, попытается, Тэсси. Ты что, не знаешь его?

Она вздрогнула.

– Он говорил с тобой?

– Нет. Он же Лирисс.

– Джин, он сказал мне…

– Не лезть, – легко угадал Джин. Он по-прежнему горько улыбался. – И мне не давать вмешиваться. Что-то вроде этого.

Тэсс кивнула. В оцепенении она прислонилась к борту и больше не могла даже повернуть головы. Она чувствовала: Джину не нужен ее ответ.

– Ты его остановишь?

– А ты этого хочешь?

Ей пришлось повернуться. Джин смотрел на нее пытливо и пристально, его голубые глаза казались совсем холодными. Холоднее моря, неба, ветра. Даже если от качки он соображал чуть хуже, чем обычно, вряд ли не заметил бы очевидной лжи. И она сказала правду:

– Я… хочу, чтобы доктор выжила. И не хочу, чтобы Джер погиб. И… – Видя, что Джин ждет чего-то еще, она сдалась. Подалась ближе и уткнулась лбом ему в предплечье. – Это невозможно. Скорее всего, они оба умрут.

Тэсс осталась сидеть так и почувствовала: ладонь Джина снова легко коснулась ее волос, спустилась к лопаткам. Остановилась там. Это не было объятье, Джин просто… наверное, догадывался, что, убери он руку, она упала бы. И уже за это она была ему благодарна.

– Ты его остановишь? – механически повторила она.

– Я очень хотел бы. Но боюсь, после этого мы уже не будем братьями.

Тэсс с усилием подняла голову и посмотрела Варджину в лицо. Он по-прежнему улыбался.

– Я предпочел бы помочь. Но этого он не примет. И… мне остается ждать.

– А мне?…

– И тебе. Как говорил ящер, этот… Грэгор…

– Ты хочешь процитировать Жераля? – возмутилась Тэсс.

– Ему случалось говорить правильные вещи, – откликнулся Варджин и почесал ухо. – Например, что кое в чем животные умнее нас. Они не мешают другим делать выбор.

– Когда он так сказал?

Джин негромко фыркнул:

– Когда в детстве я в очередной раз отказался от его предложения поступить в Корпус. Знаешь, он казался мне существом, которому ле не интересны даже в качестве обеда… но иногда мы беседовали. Он просто подходил, садился рядом, смотрел, как я черчу модели и всякое такое. И говорил. В основном, про то, как замечательно в Акра Монтара. И как здорово мне будет потом, с вечной винтовкой за плечами. Забавно… он хотел, чтобы я служил Длани, даже больше, чем отец.

– Думаешь, даже он проникся твоим обаянием?

Тэсс не удержалась от нервного смешка, но вдруг увидела, как Джин помрачнел.

– Думаю, он разбирается в людях. И… животных.

– К чему это ты?

Джин убрал ладонь со спины Тэсс и уставился в небо.

– Я… ты видела. Укусил Джера. Еле удержался от чего-то похуже… – Он махнул рукой и вдруг бессильно зажмурился. – Знаешь, иногда мне кажется, что те, из-за кого закрыли Веспу… они были правы, когда называли таких, как я, этим словом. Не во всем – но правы. Мы…

– Чушь! – выпалила Тэсс резче и громче, чем хотела. Замолчала и тут же озлобленно подумала: плевать. Даже если Джер услышит, даже если он уже шатается по кораблю, проверяя, последовала ли она его отличному совету… да пусть. Пусть.

– Кто угодно, – чуть тише продолжила Тэсс. – Жераль… заговорщики с Веспы… я… – Она запнулась и глубоко вздохнула. – Но не ты. И если ты еще раз ляпнешь такое…

Джин не двинулся с места.

– Не злись. Я же говорю, не чтобы ты меня…

Вряд ли получилось бы ему что-то объяснить. Она уже поняла: каждое его суждение имело почву. Такую же основательную, как норы его дома. И… хотелось, чтобы он просто заткнулся. Прямо сейчас. Тэсс схватила его за руку и, подавшись ближе, поцеловала в щеку.

– Ты такой же кретин, как и твой брат. Но ты не животное. В следующий раз напишу это у тебя на лбу.

Джин выпрямился. Несколько мгновений он смотрел на нее, и вид у него был растерянный – и из-за этого непривычный. Пожалуй… он казался милым. Тэсс – скорее чтобы преодолеть смущение – хлопнула лавиби по плечу.

– Очнись.

– Больно, между прочим.

– Напомнить, что ты на меня наступал?

Он слабо усмехнулся и сжал ее руку в ответ:

– Если бы не передряга, в которую мы попали, ты просто так бы не отделалась. Но…

Джин осекся, сдавленно взвыл и принял прежнее положение – откинулся назад, поднимая подбородок и жмурясь. Тэсс наклонилась к нему.

– Воды?

Точно посмеиваясь над этим предложением, небо уронило первую каплю дождя на их сомкнутые руки. Варджин мотнул головой и улыбнулся. Ладонь, державшая руку Тэсс, была холодной.

– Иди под крышу. Кажется, будет буря. И как ни печально, я даже не в состоянии согреть тебя своими жаркими объятьями и все такое прочее. Скорее ты в них простудишься.

– Я должна тебя бросить?

Джин посмотрел на ее запястье. Так задумчиво, будто там был написан ответ.

– Должна. Может, мы к тебе придем.

– Вряд ли. Джер все бури проводит с этим кораблем.

И проведет последнюю.

Что-то говорило ей об этом. Этому не помешают никакие доводы. Варджин, возможно, подумал о том же и все же постарался усмехнуться.

– Тогда выпей чего-нибудь горячего и послушай шум океана. Неизвестно, что с нами будет дальше.

Она хотела ответить ему, уже даже открыла рот… Но Джин, лукаво посмотрев на нее одним глазом, спросил:

– Поцелуешь еще раз?

Тэсс недовольно фыркнула и поднялась:

– После такого напутствия пусть тебя целует Ванк.

– Вредная. Не люблю грязные манипуляции, но повторюсь: кто знает, что с нами будет…

Тэсс наклонилась и поцеловала его в лоб. Он замолчал.

– Доброй вахты.

– Эй…

Тэсс услышала это, уже уходя, и оглянулась. Теперь Джин стоял, облокотившись на борт корабля, и смотрел ей вслед.

– Не слушай его. Моего брата. Он говорит, ты приносишь одни неприятности… – Джин помедлил. – Но это неправильное слово. С тобой скорее… приключения. И может, в это верят только дети, но настоящие, важные приключения всегда кончаются хорошо. Не знаю, кто так задумал, но это так.

Тэсс прищурилась. Джин едва заметно улыбался. Улыбка не была ни хитрой, ни наглой, но она на всякий случай предупредила:

– Как бы красиво ты тут ни болтал, не буду больше тебя…

– Не надо.

Он оказался рядом в два стремительных прыжка и встал к ней вплотную.

– Я сам.

Тэсс зажмурилась, едва его руки мягко легли на плечи. Джин поцеловал ее, и она сразу почувствовала: ноги глупо, предательски подкашиваются. Но ее крепко удерживали в объятьях.

– Я… не самое хорошее приключение, – произнесла Тэсс, уткнувшись лбом Варджину в грудь. Холод продирал до костей, усиливаясь вместе с ветром. Океан гулко шумел в ушах. За ворот капало.

– Лучшее. Из всех возможных, – тихонько ответил Джин.

И ей стало по-настоящему тепло.

* * *

В Аканаре Странника тоже встретил дождь – пока слабый, косой, оседающий мелкими каплями. А еще лежал туман. Не тяжелая белая гуща, укутавшая однажды Кров, а всего лишь слабая, будто подсвеченная изнутри сырая дымка. Аканар плакал мелкими, почти невидимыми слезами. Не издавая ни единого звука.

Странника встретили три фигуры на берегу. Первой Тэсс узнала светловолосую полукровку шпринг, не надевшую капюшон и насквозь вымокшую. Вторым – темноволосого юношу киримо, чей облик почти не изменился, не считая того, что на его плечи была наброшена старая черно-серая форменная куртка. Третьим…

Это был сыщик. Тэсс не помнила его лица, но не сомневалась – это он. Девушка разглядывала отросшие волосы, прилипшие ко лбу. Видела потрепанный плащ, грязные сапоги, кобуру на поясе. Мужчина поднял руку и помахал кораблю.

Детектив щурился и казался обеспокоенным. Но он не помешал, когда Ласкез и Таура ринулись вперед, вдоль линии движения корабля. Тэсс обернулась. Джер тихо попросил:

– Странник, спусти ей трап. А мы пока поищем гавань получше.

Джин одобрительно усмехнулся и остался на месте. Тэсс пробормотала:

– Я… благодарю.

Джер отвел глаза.

Мы навсегда останемся близнецами.

– Не задерживайся. Он тебя ждет.

И Тэсс первая из нового экипажа Странника побежала навстречу брату.

9. Тени и отголоски

Его впервые привезли сюда в один из теплых, удивительно душных дней ветра Сбора. Такатан, лениво распластавшийся среди жидких сосновых рощ, показался ему небывало уродливым городом. Уродливым настолько, что Миаль словно начал задыхаться здесь. Угнетало все: скверно мощеные улицы, многочисленные грязные рынки, незамысловатые дома, увитые дохлым желтеющим растением. Отсутствие машин: за пределами вокзала и центра встречались разве что велосипеды, а чаще – ездовые животные, запах которых накрывал всюду тяжелой волной. Угнетала даже синяя полоса воды до горизонта. Единственное, чем на прощание его немного смог утешить Конор.

– Ты будешь жить возле океана!

Ему не стало лучше в «алом» квартале, где крутились на ветру жестяные флюгеры в виде кораблей. Не полегчало и под мягким рассеянным взглядом Сопровождающего офицера Доптиха. Не стало лучше и в комнате, откуда был виден залив. От сердца отлегло чуть позже. Когда зажглись голубые мерцающие цветы сикинараи. Когда с ним заговорил Грэгор Жераль, мальчик-сирота из другого – Малого – мира.

Наутро он понял, что дохлое растение днем жадно пьет свет, чтобы ночью – ярко сиять. Что хрупкие подземелья, из-за которых запрещены машины, скрывают другой, пока недоступный, таинственный город. А искрящийся океан оказался красивым. Там водились китрапы.

К концу Смены он понял Такатан. К концу юнтана – полюбил.

…Теперь, возвращаясь сюда, он чувствовал иллюзорное успокоение. Проклятье всем ветрам, ведь он дома. По-настоящему дома.

Пока за стеклом самолетного иллюминатора ползли сизо-зеленая полоска суши и синее полотно воды, его преследовали мысли, которые набегали резко, сродни волнам: словно внезапный прилив. В его мыслях был тот, кто сидел с пустым взглядом в тесной квартире в Аджавелле. Тот, на кого он сбросил необходимость рассказать правду. Та, которую он надеялся застать и остановить. Что бы там ни говорил…

«Все должно кончиться. Все должны это видеть».

…Он. Паолино почувствовал нервный озноб и поднял воротник. План был по-прежнему неизвестен. Его не удавалось предугадать.

«Выполняйте указания Краусса. Я появлюсь. И даже сам дам ей чашу».

Смутный образ – тень на пороге комнаты, криво улыбающаяся на прощание, – вспыхнул под сомкнутыми веками и сгинул. Думать о Грэгоре не было сил. Мысли будили ярость, недоумение и… кое-что другое. Почему? Почему он поступил так?

Не захотел ехать вместе. Ничего не объяснил. Исчез. Все… настолько изменилось за то время, что они провели порознь? Жераль и раньше был осторожным, но ему доверял всегда.

Конечно… в том, что он сделал с Миной Ирсон, ки тоже не признавался до последнего момента. Но это объяснялось: Лир мог учуять от любого из Син-Четверки опасный запах. Было лучше, чтобы он шел в атаку, ни о чем не подозревая, – Грэгор это просчитал. И теперь он тоже что-то просчитывал. Лихорадочно, торопливо, частично вслепую. И…

Здесь и начиналось другое. Миаль чувствовал не обиду. Не досаду. Хуже. Впервые за все время знакомства он… боялся. За человека, который сам, казалось, воплощал чистый страх. Это сводило с ума.

Он снова стал думать о других. О Тэсс, Ласкезе, Рониме. Когда за окном уже показалась гавань, – о Коноре. О брате, который радовался тому, что Миаль увидит океан. Конор ничего не знал, например, о том, что уже на третий или четвертый юнтан обучения океан приобретет особое значение. Курсантов начнут брать на облавы – в рейды по ближним островам, где безнаказанно разбойничают ассинтары – пираты, зовущие себя иномирцами. А лучшим… лучшим позволят поучаствовать в настоящих допросах.

Он зачем-то попытался вспомнить, когда впервые убил человека. Воспоминание обрывалось: на курсе он числился одним из лучших, облав – как и Грэгор, как и Лир и Сиш, – прошел много. Трупы: падающие в воду с ранеными крылатыми лошадьми или заваливающиеся на палубные доски кораблей, – слеплялись в памяти в сплошной кровавый ком. Первое убийство из кома не вычленялось. И уж точно – не поразило, не вызвало «слома», о каких писали в книгах и говорили на занятиях по медицине мозга и боевой подготовке. Может, поэтому…

«Ты ненормальный. Ты… не мой брат!»

Может, поэтому Конор стал странно на него смотреть, а Саман сказал: «Рано или поздно он ударит. Твой первый мертвый».

Миаль знал: Саман, поначалу гордившийся первым убитым разбойником, вскоре начал видеть его в кошмарах. У Паолино же такого не случалось. Видимо, с ним в самом деле что-то было не так.

Он посмотрел на серые ноздреватые громады нор Вайлент о'Анатри. Уютный дом, в котором они с Грэгором и Сишем так любили бывать. Лир мог бы вырастить здесь пару десятков детей. Жаль, получилось меньше. Забавно… намного меньше, чем вырастил он сам. Управитель Крова, под крышей которого могло приютиться разом до трехсот сирот.

А ведь Лир так хотел большую семью. В конце концов она даже появилась. Семья была полна больных детей, в ней не обосновалась ни одна женщина. И все равно… эту проблемную, постепенно разваливающуюся семью Лир по-настоящему любил.

Если бы он, Отшельник, научился хоть вполовину так любить свою. Но, наверное, этому нельзя научиться. Даже воспитывая на далеком острове сотни неприкаянных детей.

До возвращения прошлого

Мальчик сидел, понуро опустив голову. Ресницы – длинные, черные, девчачьи – почти прикрывали большие выразительные глаза. Может быть, поэтому управитель пока мог смотреть на маленького Ласкеза Ва'ттури. Не ощущая того, что он испытывал обычно, если кто-то из двух черноволосых близнецов случайно оказывался рядом.

– Не будешь говорить. Так?

Тонкие бледные пальцы сцепились в замок. Ласкез закусил губу. Управитель отстраненно проанализировал: с интонацией вышла ошибка. Может, он сказал это слишком строго, может, нервно, а может, даже угрожающе. А так нельзя.

– Не бойся. Больше никто не будет тебя заставлять. И… – заметив, что Ласкез вдруг сморщился, управитель прибавил: – Лечить. Горькие лекарства тут не помогут.

Так-то лучше. Мягче. На губах – из-за забавной гримаски мальчика – сама собой появилась улыбка. Управитель попытался ее прогнать и вовремя успел – за мгновение до того, как Ласкез приподнял голову. На Миаля смотрели ярко-голубые глаза, точно такие же, как были у Конора.

– Главное… – управитель ощутил ком в горле, но смог сохранить интонацию ровной, – она не пострадала. И ты не пострадал. А твой друг… этот…

Мальчик растопырил указательный и средний пальцы и провел ими по лбу, изображая полосы шерсти. Управитель кивнул:

– Джер. Да, он очень храбрый. Все обошлось. Но больше…

Ласкез спешно кивнул и сцепил руки так, что они побелели. Можно было догадаться, о чем он думает, и управитель поспешил его успокоить:

– Я никого не высеку. Не отправлю в лес к доги. И даже не лишу ужина. Никаких наказаний.

Ласкез неуверенно улыбнулся. И не отстранился, когда управитель накрыл его руки своей ладонью.

– Ты освоишься. А однажды, думаю, заговоришь. С людьми всякое бывает, когда им страшно. Это… нормально.

Нормально. Он вспомнил Сиша. Черно-белую тень на походной койке, с выдранной шерстью и трясущейся челюстью. Вспомнил его взгляд и голос, и от этих воспоминаний замутило настолько, что захотелось выпить. А потом, открыв окно, слушать протяжный вой ночных волков. Управитель выпрямился, отошел к столу и выдвинул ящик, забитый письменными принадлежностями.

– У меня кое-что для тебя есть. Может, это немного тебе поможет. С теми, кто не понимает просто так.

Говоря, он смотрел на старую тетрадку. Одну из конторских тетрадок отца. Темная немаркая обложка, пухлые страницы. Ничего примечательного. Кроме…

– Пиши здесь. Это… – он показал Ласкезу ручку, привязанную на цепочку, – для всего подряд. А это… – пальцы подцепили небольшой карандаш, – для секретов.

Ласкез с любопытством протянул руку. Взял тетрадь, осмотрел ее со всех сторон и сразу открыл.

«У меня нет секретов».

– Будут. У всех они появляются. Взрослых без секретов не бывает.

Мальчик чуть слышно фыркнул, обдумывая эти утверждения, и склонил голову к плечу. Длинные черные волосы упали на лоб. Ручка снова заелозила по бумаге и вывела:

«Я благодарю».

– Думаю, тебе пора. И… – поколебавшись, Миаль напомнил: – Больше тебя никто не тронет. А если будут пытаться, говори мне.

Ласкез вежливо поклонился.

– Пустяки. Не стоит.

…Управитель бесшумно следовал за ним до лестницы. На площадке, перевесившись через перила, взглянул вниз. Он примерно догадывался, что увидит.

Ласкеза ждал мальчик – полукровка лавиби, который, как и всегда, успел где-то разодрать и испачкать казенную одежду. Он наскочил, хлопнул приятеля по плечу. Черноволосая девочка держалась в стороне и все же, когда брат приблизился, сунула ладошку в его руку. Они улыбнулись друг другу и помчались вниз.

Лишь один из них больше не мог говорить. Но молчали все трое.

* * *

С того момента, как его встретили у входа, никто из стражи не проронил ни слова. Паолино напряженно приглядывался – выражают ли лица страх, скорбь, гнев? Но они были спокойными. Такой же была бесшумная поступь.

– Здоровье ло Лирисса больше не под угрозой? – спросил Миаль уже возле знакомых дверей с запечатленными на них ветрами и сестрами Зуллура. Дверей, в которые он не входил целый юнтан, не меньше. Начальник караула чеканно остановился и, обернувшись, окинул его взглядом.

– Пока – нет.

Лавиби – широкоплечий, седой, с въедливыми зелеными глазами, явно полукровка – поджал губы. Так, будто в последний миг передумал добавлять что-то крайне нелицеприятное.

«Они чуют, зачем я здесь. И будь их воля…»

Эта мысль вызвала легкое раздражение. Делая вид, что не замечает напряженных взглядов более молодых солдат, Паолино сухо кивнул.

– Благодарю.

Начальник караула знаком велел открыть двери. Охрана растворилась в темноте коридора. Впереди на потолке вяло мерцали скопления золотых точек: светляков было мало, они не двигались. Из-за этого знакомое помещение показалось чужим.

– Здравствуй. Не вставай, не надо.

Миаль произнес это, переступая порог и затворяя двери. Он представлял себе, что Лир лежит в изнеможении в окружении медиков, а затем ковыляет ему навстречу, держась за стену. В городе на башне так и не подняли флаг. Лучше было приготовиться к чему угодно. К самому плачевному зрелищу.

– Я не ошибся… Знаешь, за сколько я тебя учуял?

Это не был голос тяжелобольного – в нем чувствовались веселые нотки. Миаль сделал глубокий вдох.

– Иди ко мне.

Лир сидел в своем кресле из толстых корневищ с книгой на коленях. Еще раньше, чем в него, взгляд уперся в другое. В поблескивающий серебристым и вороненым металлом участок стены, где висело оружие. Там, среди множества ружей, ножей, пистолетов, не было кое-чего знакомого.

– Сразу же хватился, надо же. Она здесь, Миаль.

Винтовка – простая, еще курсантская, но неизменно любимая, – была прислонена к выпирающему древесному корню. Ее аккуратно перебрали, смазали, наверняка уже перезарядили. Можно было почти не сомневаться. Хотя бы потому, что…

– Я отвык видеть тебя таким.

– И я тебя.

Вместо парадной одежды товура на Лире была знакомая черно-красная форма. Так же холодно, как ствол винтовки, блестели кованые носы его саварр. Лавиби улыбнулся: блеснули клыки. Вытянув руку, он сделал приглашающий жест в сторону очага.

– Погода скверная. Перевеяние близится.

Едва Миаль сел, руки сами потянулись к пламени. На миг его захлестнуло привычное ощущение уюта и спокойствия. Он поймал себя на том, что улыбается, вглядываясь в игру рыжих языков, что чувствует себя дома. Но приятные воспоминания отступили, и Паолино замер в оцепенении. Он даже не смог заговорить, хотя всю дорогу подбирал слова.

– Я скучал.

Лир перебрался в другое кресло, пониже и поменьше, и сел рядом с гостем. В широких когтистых руках все еще была книга, и взгляд Миаля уткнулся в страницы.

– Откуда он у тебя?…

Это была не книга. А альбом, оставленный под Кровом и раскрытый на одном из снимков, с которого улыбались близнецы. Ее близнецы.

– Его забыла подруга Джера. Девочка…

– Тэсс? – Миаль отдернул руки от огня, ладони, поднесенные слишком близко, обожгло болью. – Она здесь?

Он знал, что на него смотрят, и наконец взглянул в ответ. Лирисс грустно улыбнулся, пальцы накрыли фотографию – ту, с которой смотрели уже другие близнецы.

– Твой. Да?

– Лир…

Его широкий нос дернулся.

– Девочка сбежала. Как и мой сын. Оба сына. Думаю, они уже на полпути в Аканар.

Опоздал. Ему показалось, что из-под ног уходит опора, а огонь потихоньку гаснет. Нет, хуже: превращается в сырой липкий мрак. Миаль покачнулся, но заставил себя расправить плечи и ровно спросил:

– Ты их не остановил?

Лир перевернул страницу, а затем еще несколько, глядя сквозь лица и силуэты. Он помедлил там, где стоял вполоборота Грэгор Жераль, и заложил снимок пальцем. Губы разъехались в неопределенной улыбке.

– Таких не остановишь. Я и не пытался.

– Там будет опасно.

Больше не улыбаясь, Лир коснулся его плеча.

– Они едут ради друга. Даже более того. Помнишь, мы были такими же?

Миаль молча кивнул и остался неподвижным. Тяжелая рука на его плече крепко сжалась. Они просидели так еще какое-то время. Миаль уставился на пламя: не свернувшееся и не отсыревшее, успокаивающее трескучим горячим шепотом.

– Ты вытащил все наши общие карточки.

Лир рассматривал снимок Грэгора, показывающего раздвоенный язык. Во взгляде лавиби совсем не было злости.

– Оставил только его. Я так и…

– Нет. Не только.

Паолино забрал альбом, закрыл его и отвинтил металлические уголки на переплете. Без них верхняя пластина, обтянутая кожей, легко снималась. На подложке лежало еще несколько старых, тусклых снимков. Кажется, в том порядке, в каком их расположили в последний раз. Вряд ли Тэсс их обнаружила, раз даже умный Лир…

– Вот так.

Сиш в форме, в обнимку с какой-то из бесчисленных подружек. Лирисс – еще с обеими здоровыми ногами – с маленьким Джином и тремя другими детьми. Син-Четверка на Выпуске, они же – у озера в Дэвире. Под фото были и другие снимки, в общей сложности штук… восемь. Да, восемь, знаковое число.

– Вы всегда были со мной.

Миаль закрыл тайник и отдал альбом, раскрыв его на прежнем месте. На фотографии Грэгора, мысль о котором заставила Паолино снова потянуть замерзшие руки к огню. Лирисс, кажется, смутился, и пожалел о своем глупом обвинении. Во всяком случае, он тихонько сконфуженно сопел.

– Я вернулся, Лир.

Их взгляды встретились. Лирисс покачал головой, но едва ли был удивлен. Только вздохнул. Когти осторожно провели по краю страницы.

– После того, что он с тобой сделал.

– Я… достаточно узнал, чтобы не осуждать его. Сейчас. Для моей семьи… это тоже важно.

– Так она уцелела. Твоя семья, – голос Лира остался все таким же невыразительным, но в глазах показалось беспокойство.

– Да. Она была все это время.

Была. У него была семья. Он произнес это вслух, и это оказалось не так сложно.

– Как ты ухитрился это скрыть от меня?

Миаль стиснул зубы, упрямо опустил голову, почти втянул ее в плечи. Конечно, Лир примет, простит, но поймет… вряд ли. Он другой. Вспомнить Джина, вспомнить Мину, даже маленьких алопогонных ле, которых товур напутствует каждый Выпуск. Если бы обойтись без объяснений, долгих историй… но лавиби доступны только чистые чувства.

Любовь и ненависть, желание и отвращение, ревность и разочарование.

Ложь. Боль.

Стоит смешать – и великолепное чутье становится бесполезным.

– Я…

Пора было сдаться. Просто чтобы не задохнуться от сгустков боли, клубившейся внутри. Сдаться и заговорить.

– Я не принимал их. Девочку, похожую на нее, мальчика, похожего на него, саму ее. Она… наверное, меня ненавидела. Я не мог. Пытался. Я… иногда даже хотел. Но иногда…

Паолино говорил очень долго, начав с того дня, когда забрал близнецов из опустевшей почтовой конторы. Потом он рассказал про Кров, а закончил историей про туман и корабль. Он сбивался, подбирал неудачные фразы, поправлял себя. Восстанавливал в памяти шестнадцать юнтанов пустоты. А осознав, что в его прерывистом монологе не прозвучало одно важное слово, он резко замолчал.

Простое слово, произнесенное Саманом на лестничной клетке.

По-прежнему отвергаемое и… важное.

Самый тяжелый сгусток крови и желчи.

Слово «люблю».

Паолино задохнулся и, прижав руку к груди, крепко зажмурил глаза.

– Миаль.

Лир больше не пробовал коснуться его. Кажется, он просто смотрел на него, и это было почти осязаемо. Смотрел невыносимо пристально, сочувствующе, понимающе. Так обычно смотрят на детей, когда они совершили, а потом осознали свои ошибки.

– Кто они для тебя?

Миаль выпрямился и открыл глаза.

– Что?

Лир действительно на него смотрел. Это действительно было больно.

– Ты должен решить, кто они для тебя, Миаль. Тени прошлого? Или отголоски будущего?

Тени… отголоски. Он молчал, проговаривая это про себя, но не решаясь сказать вслух. Лир наблюдал за ним и… улыбался. Так, словно ответ мог объяснить все.

– Это единственное, что надо понять, заводя детей. И еще…

Он подобрал и бросил в огонь несколько тонких лучинок. Затрещав, они начали темнеть. От краев чернота медленно добиралась до светлых сердцевин, и это приковало взгляд Миаля. Так было проще.

– И еще я знаю, что лучше видеть настоящее.

Друг хлопнул его по спине. Сильно, привычно, неуклюже. Миаль резко повернулся, и Лир осклабился:

– Они – умные. Твои ребята. И так уж вышло, они взрослеют. Прямо сейчас. А ты то оборачиваешься, то тянешь вперед шею. И…

– Лир, – глухо перебил Паолино. Боль, неосязаемая и ноющая, оказалась сильнее дружеского хлопка по лопаткам. – Что и кому я могу дать в настоящем? Там, в прошлом… я предал даже тебя.

Лирисс фыркнул и вытаращился не него.

– Не понимаю, что еще ты хочешь себе приписать. Бросай, дружище.

И он усмехнулся, показав клыки. Миаль взглянул на белую полосу шерсти на широком, массивном лбу. Говорить еще и об этом было вдвойне невыносимо, но тоже необходимо. Пересохшие губы удалось разомкнуть.

– Джер. Мне подбрасывали много детей, столько, что иногда их не успевали записывать. Так было всегда, это же Малый мир. Но… – Паолино запнулся. – Я мог заподозрить. Он на тебя похож. Куда я смотрел?

Лир молчал. Теперь он зажмурил глаза. Сцепил руки в замок, положил на них тяжелый подбородок и слушал. Его припухшие веки устало дрогнули.

– Куда бы ты ни смотрел, ты стал ему отличным отцом.

…Это было сродни удару под дых – сами слова, мягкий, искренний и благодарный голос. Кулаки сжались. Мутное отчаяние начинало затапливать изнутри.

– Я не был отцом. Ни ему. Ни…

– Почему же тогда они все помчались тебя спасать?

– Я их не…

Голубые глаза из черных подпалин шерсти все-таки посмотрели на него в упор, и он осекся.

«– Он хотел спасти вас. Точнее…

– Вы все хотели… Глупость».

В голове прозвучали слова Ласкеза. Собственный ответ – холодный, насмешливый, нашептанный растущей тревогой, – показался особенно гадким.

– Подумай.

Миаль не ответил. Вместо этого сказал:

– Они выросли странными, Лир.

– Они выросли замечательными.

– Ты тоже… странный.

Лирисс слегка запрокинул голову и рассмеялся. Это был невеселый смех.

– Недавно мне показалось, что я умираю. Я представил, как сквозь меня растет лобес. А потом вы пьете сваренный на шелухе его зерна золотистый тилль. Пьете и… у вас все хорошо. Мне стало очень спокойно.

– Да. Ты странный.

– Мы едем прямо сейчас? Ты привез ампулы? Я та еще развалина, да и вид у меня…

Он вздрогнул.

Резкая смена темы разговора заставила потерять мысль. Заметаться взглядом – от очага к кованым носам саварр, к винтовке, оттуда – обратно на алые отвороты мундира. Лир молча ждал.

– Ты знал?

– Догадывался. Грэгор… какую бы веселую жизнь он мне ни устроил в последние дни… он не сделал бы этого просто так. Что происходит, Миаль? Можешь рассказать?

Вот еще один иллюзорный привет из прошлого. В разговоре не хватало двоих. Не хватало ответов. Не хватало даже вопросов. И все равно он уцепился за прошлое. Оно давало то, что было сейчас необходимо. Покой и уверенность.

– Я зову тебя в бой, о котором ничего не знаю, Лир. Тебя это устраивает?

Лавиби наблюдал за ним. Наблюдал и, кажется, теперь с трудом прятал ухмылку. Это заставило Паолино напрячься. Но ответ, прозвучавший под темными сводами знакомой норы, был привычным.

– Вполне.

– Благодарю.

Миаль улыбнулся и, наклонившись, бросил щепку в огонь. Она была такой тоненькой, что почернела почти мгновенно.

– Думаю, у многих там будет свой бой, – тихо произнес Лирисс. – Надеюсь, хотя бы кто-то его выиграет.

Лавиби поднялся. Выйдя из комнаты, он позвал кого-то из прислуги, распорядился об ужине.

Вернувшись, Лир уже не сел к огню. Просто замер за спиной Миаля и вновь коснулся рукой его плеча.

– За что будешь биться ты, Отшельник? Как обычно? Великая Мать, наша великая дружба, не менее великая честь?

Паолино нашел в себе силы встретить пронизывающий взгляд товарища. И смог улыбнуться этой лукавой вызывающей усмешке.

– За вещи поважнее, Лир. Чуть поважнее.

До возвращения прошлого

Живая машина кружила под потолком, крошечный двигатель громко рокотал. Самолет волновался. Впрочем, скорее чувствовал волнение хозяйки, которая даже не села на стул – так и замерла перед управителем навытяжку.

– И он сам полетел. Вот.

Ее губы забавно подрагивали: Тэсс прятала улыбку. Она была смущена и при этом гордилась собой. Управитель все понимал и осознавал, что девочка чего-то от него ждет, чего-то… вроде участия. А нужные слова никак не подбирались. Может, потому что маленькая подопечная смотрела на него серыми глазами Чары. И потому что, чтобы покрасить самолет, выбрала красный. Тоже ее цвет.

– Что ж. Это прекрасно. Думаю, ты сама понимаешь, какие возможности это открывает перед тобой.

Тэсс покраснела. Потупилась, переступила с ноги на ногу и пожала плечами:

– Вообще-то я не интересовалась… ну… таким. Я не думала…

Девочка замолчала и задрала голову. Самолет чуть не вписался в светильник, но выровнялся и сел на книжный шкаф. У него был такой наглый, самодовольный вид, что управитель невольно улыбнулся:

– Пора подумать. Этот дар ценится. К слову, ты сейчас единственный Зодчий под Кровом.

– Это… – она уставилась на свои ноги, – большая ответственность.

Любой другой ребенок просто сказал бы, что это здорово. Управитель рассмеялся.

– Пока можешь считать это подарком ветров.

Девочка посмотрела на него грустно и серьезно.

– Или родителей.

– Кто знает, Тэсс. Это появляется и само. Кстати, если нужно… – он поколебался, – зайди к Мади Довэ. Она интересовалась Зодчими, много о них знает. Может, подскажет тебе хорошие книги.

…И будет гордиться дочерью.

– Благодарю, ло Паолино. Я свободна?

Он кивнул и торопливо уткнулся в счета. Тэсс позвала самолет и пошла к двери. Уже на пороге девочка обернулась, и Паолино заметил, что она бледна и, кажется… напугана.

– Я могу помочь чем-то еще? – спросил он.

Тэсс смотрела на него расширившимися от страха глазами. Самолет притих на узком плече.

– Я слышала… – пролепетала она и осеклась.

– Смелее.

– Это правда, что за Зодчими следят алопогонные? Всегда-всегда?

Девочка развернулась и крепко прижала самолет к себе. Да, определенно, она боялась. Боялась, хотя за все время пребывания под Кровом люди в черно-красной форме не успели сделать ей ничего дурного. Ведь не могли же они… Паолино вздохнул.

– Так правда? – Тэсс сделала шажок ему навстречу. Она хмурилась.

– Понимаешь, это опасный дар. Очень опасный.

– Но я…

– Сейчас ты сделала игрушку, – мягко перебил он. – Когда-нибудь, возможно, захочешь построить что-то менее безобидное. Взрослым это присуще.

Он думал о том, что Чаре уже исполнилось двадцать, когда Быстрокрыл разрубал солдат пополам. Тэсс было еще далеко до этого возраста, к тому же она росла совсем другой. И все же…

– Да, – твердо произнес Миаль. – Когда на тебя будут оформлять документы, алопогонные узнают о даре. Я не вправе этому мешать.

Тэсс вздрогнула и покачнулась. Она обернулась к окну, будто ища, нет ли поблизости алых парусов. Чего она боялась? И почему было так тяжело видеть ее страх?

– Послушай, ле, – позвал Паолино.

Девочка обиженно посмотрела ему в глаза, но не стала его поправлять. Конечно, она ле, а не ла. До обращения «ла» Тэсс еще не доросла. Склоняя к плечу голову, управитель глухо, но отчетливо сказал:

– Они будут знать. Да. Но я не дам тебя в обиду.

Никогда.

– Обещаю.

Вряд ли она поверила. Но, уходя, вроде бы улыбалась. У нее еще было достаточно времени. И пусть. Она умница.

…Стоя у окна, Миаль долго смотрел на океан. Как и испуганная девочка, он высматривал алые паруса.

И ему как никогда их не хватало.

10. Четвертая сделка

С другого конца комнаты на него смотрели два океана. Океанского цвета глаза – он обратил внимание ещё в прошлый раз. У девчонки были именно такие: огромные, опушенные жидкими светлыми ресницами, оттенок которых напоминал грязный песок. Океаны плескались ровной, лукавой злобой. Для Лира эта злоба, наверное, имела бы острый запах. Для Жераля – лишь оттенок. Тот же, зеленовато-голубой.

– Уютное убежище.

Выступив из тени, он обернулся к запертой двери. Окинул взглядом зачехленные громады мебели по углам. Шкафы, кресла… Плотные тряпки скрывали предметы, вокруг словно теснился голый, неровно вырубленный лес, погруженный в пыльный сумрак. Единственный газовый рожок горел над низкой, кривоногой, застеленной несвежим покрывалом кроватью.

Девчонка сидела на краю постели, раздвинув согнутые в коленках ноги. Ее руки болтались между ними. Босая, в легком платье, она вряд ли обращала внимание на гуляющий по комнате сквозняк. Она была похожа на того, кого изображала. На безмятежного и безобидного ребенка.

– Убежище нужно тем, кому есть от чего бежать.

Губы расползлись в дурацкой улыбке. Девчонка мотнула головой: отбросила с бледного высокого лба светлые грязноватые пряди. Затем она уставилась на Жераля в упор, приподняв почти неразличимые белесые брови. Она его не боялась, как он и думал. Но она чему-то радовалась, а этого он вовсе не ждал.

– Итак… – улыбка стала шире, – ты меня нашел. Поздравляем. Правда, малыши?

Последняя фраза была обращена к двум крупным рогатым зайцам с лоснящимися пятнистыми шкурами. Они равнодушно таращились на Жераля золотистыми глазами. Звери не двигались, даже не моргали. Их легко можно было принять за чучела, если не знать, что по одному приказу маленькой сумасшедшей они бросятся и пустят в ход зубы.

– Объект 8-56, № 112. Верно?

Он сделал шаг. Глаза-океаны следили за ним, не отрываясь, и он также не отрывался от них. Девчонка пошевелила губами, то ли повторяя цифры, то ли пробуя слова на вкус. Так или иначе, они ей не понравились. Наклонив голову, она дернула плечом.

– А ты под каким номером?

Жалкая и неумелая попытка вывести его из равновесия. Жераль осклабился. Так, чтобы девчонка увидела белые заостренные клыки.

– Не стоит равнять себя со мной, малышка. И не стоит дергаться.

– Я не дергаюсь. – Она снова заулыбалась. – Вообще-то я долго тебя ждала. Ты ведь знал, что я в курсе, что ты придешь?

– Неужели… – процедил он. – Конечно, знал.

– Тебя привело чутье? Да?

Она поболтала в воздухе ногами, качнулась из стороны в сторону. Пронизывающий взгляд Жераля, обычно парализующий собеседника, никак на нее не действовал, скорее она начинала скучать. Пытаясь не раздражаться и отвечая улыбкой на улыбку, он утвердительно наклонил голову.

– Ты занятная. Давно хочу с тобой познакомиться… поближе.

Снова сжать пальцы на твоей глотке. В этот раз – удавить сразу, без болтовни. Но эти желания приходилось сдерживать. Пока – сдерживать. Девчонка наклонила голову к плечу, не переставая с любопытством таращиться на него, и дернула себя за особенно длинную светлую прядь.

– Тебе больше некуда пойти? Ты такой большой, у тебя полно дружков. И самок… и всяких там…

Одни только интонации и кривляния выводили его из себя. На стене тихо, но отчетливо тикали часы. Близилось Перевеяние. Чем меньше оставалось времени, тем быстрее оно ускользало.

– Тем не менее мне нужна именно ты.

Он шагнул к ней. От кровати его отделяло пространство, которое можно было преодолеть за один скачок. Девчонка не изменила положения, лишь пошевелила пальцами ног и задумчиво задрала подбородок.

– Что будешь со мной делать? Пы-ытать? Как… – ее глаза немного сузились, – его?

Этого она не должна была знать. Просто не могла. Напоминание о нем, даже без имени, стало куда более ощутимой, более действенной атакой, чем первая. Жераль замер как вкопанный. Маленькая дрянь не собиралась останавливаться.

– Нашего красивого, милого, доброго Отшельника? Тебе, наверное, нравилось его мучить. Наблюдать, как его мучают? Всякие цепи, ножи… плетки? Ты любишь плетки?

Мысленно Жераль поймал каждое слово, сдавил, ломая хребет, и отшвырнул. Подойдя вплотную к девчонке, он спокойно наклонился к ее бледному улыбающемуся лицу и почти промурлыкал:

– Ты понятия не имеешь, что несешь.

Она бесцеремонно ткнула пальцем в кончик его носа и высунула язык:

– Глупый дурак. Все, что ты делаешь, – неправильно.

Ее легко было бы ударить. Для начала дать затрещину, чтобы дернулась голова. Да, легко, слишком легко. Намного легче, чем разговаривать дальше.

– Все?… – Он спрятал руки в карманы и вежливо вскинул брови. – С чьей же точки зрения? С заячьей?

Она моргнула с нескрываемым разочарованием. Наверняка ждала удара. Ждала, чтобы, вытерев лицо, продолжить ухмыляться. Чтобы убедиться, что он…

– Глупый дурак, – повторила она. – С человечьей! Вот, смотри…

Она полезла пальцами под воротник платья. Жераль терпеливо ждал, пока она вытянет что-то, висящее на шнурке. Предмет блеснул металлом. Это была красная пуля, которую аккуратно прицепили подле округлой перламутровой раковины.

– Ты меня душил. – Девчонка надула губы и поиграла кулоном, прокрутив его в руках. – Потом стрелял в меня. Управитель бы тоже сказал, что ты дурак. Он нас любит. Своих… милых, беззащитных деточек.

Откинув голову, она начала хохотать. Красная пуля по-прежнему болталась на шнурке. Жераль слушал терпеливо, молча. Оценивал вроде бы расслабленную позу, лицо, на котором читалось удовлетворение. Равнодушно отметил: на шее ничего нет, кроме этих двух безделушек. Значит…

– Где манок?

Девчонка с достоинством выпрямилась, расправляя платье.

– Я отправила его почтой. Он не нужен ни тебе, ни мне, никому. Он не остановит… – она со значимым видом подмигнула, – тех, кто приедет на Быстрокрыле. Глупый дурак.

– Что?!

Его пальцы яростно вцепились в воротник ее платья, дернули вверх. Затрещала ткань, девчонка даже не взвизгнула. Как и тогда, на набережной, она безропотно дала себя приподнять и глумливо заулыбалась.

– Почта. Люди пишут письма. Кто-то их везет. И…

– Откуда ты знаешь имя поезда? – перебил он, встряхивая ее. – Откуда ты… кто…

Мысли, так старательно разложенные в верном порядке, спутались. Осталась одна, блеклая и дикая: стоило взять винтовку. Винтовку и пару человек. Явиться, не зная противника, с парой пистолетов… по меркам любого другого это было самым идиотским на свете самоубийством.

– Я – это я. Поезд должен был меня катать. Но я не поехала.

Безмятежно болтаясь в захвате, она смотрела хитрым ожидающим взглядом. Ни тени страха. Ни тени… да. Она знала намного больше, чем все, на кого он потратил столько времени. Теперь он был почти уверен.

– Ты…

Она сморщила нос.

– Для начала тебе не помешало бы выучить мое имя. Хотя, скорее всего, ты его знаешь.

Одно усилие над собой, больше не надо. Он сделал вдох, разжал пальцы. Девчонка шумно плюхнулась на коленки, фыркнула и принялась одергивать подол. Убрала свое украшение обратно под одежду и заняла прежнюю позу.

– Тебя зовут Ву, – процедил он сквозь зубы.

– Как славно, – она просияла. – А тебя мне звать Человек-ящерица?

– Плевать.

Он по-прежнему возвышался над ней. Смотрел с особым вниманием, предельно сосредотачиваясь на детали, подмеченной в прошлый раз. Сирота из-под Крова, одна из детей Миаля, хихикающая дурочка в компании зверей и деревянного увальня… Но с самого начала, по одной поступи, по странному взгляду ему показалось, будто…

– Сколько юнтанов ты прожила? – спросил он. – Тебе ведь… больше шестнадцати?

Она вскинулась и усмехнулась.

– А похоже, будто меньше?

– Отвечай.

Она обиженно пожала плечами:

– Двадцать, и я вечна. Все мы вечны, если только…

Девчонка смолкла и завалилась назад, подрыгав ногами в воздухе и раскинув руки. Спутанные волосы распластались по мятому покрывалу. Платье задралось.

– …если только дует ветер. А ты умеешь летать?

– Откуда ты?

Это казалось пыткой – пропускать лишние слова, вылавливать осмысленные, сдерживаться снова и снова, хотя свернуть эту тощую шею хотелось всё больше. Проклятье, он никогда не вел таких допросов. Без давления и пыток, угроз и обещаний. Допросов, в которых все это было бесполезно. Ведь по сути…

– Ты умеешь летать?

…они играли. В глупую игру с неизвестными правилами. Худшим было то, что ни одна игра еще не имела такой цены.

– Красивое кольцо.

Он вздрогнул. Ву, перекатившись набок, смотрела на его мизинец, на котором розовела оправленная в металл жемчужина.

– Дай. – Ву лениво протянула ладонь.

Жераль скрестил руки на груди.

– Хватит.

Она не настаивала и лежала все так же расслабленно. Поглядывала из-под опущенных ресниц так, будто, в общем-то, догадывалась о каждом его дальнейшем действии. И, скорее всего, не только об этом.

– Послушай, ле, – он изменил интонацию и заговорил ровнее. – Тебе известно, что Быстрокрыл снова явится сюда. А известно, чем это может кончиться?

Она зевнула.

– Тем же, что в тот раз. Может, получится. Хотя нас, наверное, осталось так мало…

– Нас?

Девчонка показала ему птицу, сложив ладони. Рассудок снова затопила злость, теперь Жераль злился на себя. Она дразнила его. Дразнила, заставляя подбирать ключи и ломать их один за другим. Дразнила и наслаждалась. Вне всякого сомнения, плевать она хотела на то, что…

– Кто вы? Зачем они везли вас в Аканар?

Ву улеглась на спину, но почти тут же снова села, точно в ней сработала легкая пружинка. Молча скрестила ноги. Жераль уперся рукой в кровать, потянулся вперед. Нужно было заглянуть ей в глаза. Таковы были правила игры. Прямо сейчас был его ход.

– Вы – то самое оружие, – прошептал он. – Ты и такие, как ты. Вы…

«Они были мертвы. Почти все были мертвы».

Он осекся. Вспомнил глухой голос Сиша, дробный стук его зубов, дикий взгляд. Девчонка улыбнулась, чему-то кивнула и сама подползла ближе. Выпрямившись, ловко вцепилась в отвороты мундира Жераля и подалась к его лицу.

– Ага, – сверкнув глазами, шепнула она. – Здорово он придумал… правда?

– Кто?

– Человек с игрушками в карманах. Но я тебе не…

Злость захлестнула Жераля слишком сильно. Кажется, к ней примешалось какое-то бешеное, дикое, непривычное чувство, похожее на отчаяние. Не совсем осознавая, что делает, он отодрал от себя цепкие бледные руки и швырнул девчонку в стену. Она еще только ударилась затылком с гулким стуком, а он уже ринулся в собственную тень, стремительно оказался рядом и сжал узкие острые плечи.

– Ты не понимаешь. Тогда я тебе объясню.

Ву дышала тяжело и часто. Низко опущенная голова уткнулась ему в плечо. Ни движения, ни ухмылок, ни издевок.

– Давай. Объясняй…

Он глухо усмехнулся. Так и должно было быть, так и следовало начать. Не выдумывая несуществующих загадок и угроз. Проклятье ветрам, перед ним человек. Глупая чокнутая соплячка. И теперь все кончится просто. Быстро. Правильно. Он облизнулся. Приблизился губами к торчащему из-под тонких прядей уху и отчетливо произнес:

– В город съезжаются люди. Им грозит опасность. Прямо сейчас, дурача меня, ты совершаешь преступление против Син-Ан. А знаешь… – он почувствовал, как Ву дернулась, и сдавил ее сильнее, – что бывает с теми, кто…

– Преступление? Никогда не пробовала. Это интересно?

Девчонка весело поглядела на него в упор. Она гибко распрямилась и сама впилась в его руки сухими узкими пальцами. Такими же сильными, как у него, с длинными, неаккуратными ногтями. Отвратительно холодными, какими-то окостенелыми, будто…

Жераль выпустил одно плечо и схватил ее за горло. Под кожей стучал пульс. Ву, кажется, угадала ход его мыслей, и это ее развеселило: она вскинула голову и звонко рассмеялась.

– Заткнись.

Рука взметнулась, но ударить он не успел. Глаза-океаны уставились прямо ему за плечо.

Он вовремя уловил свист воздуха, разжал хватку и шарахнулся в тень. Там, где он только что находился, опустился длинный деревянный меч. Картина, изображавшая корзину с фруктами, с грохотом свалилась со стены на пол.

– Тише, Дит. Подожди.

Ву улыбалась уроду в латах, готовому помочь ей выпрямиться и сесть. Она была все еще бледна, потирала затылок, но с губ не сходила улыбка – еще более счастливая, еще более идиотская, чем прежде. Она шепнула что-то рыцарю, и тот кивнул.

– Думаешь, тебя это спасет?

Жераль стоял у двери и смотрел на этих двоих. Они в ответ смотрели на него, и их взгляды ничего не выражали. В комнате под низким потолком рыцарю приходилось сутулиться, с трудом здесь помещался и свивающийся кольцами хвост. Где же тварь пряталась все это время?… Ответ нашелся почти сразу. Под ногами валялся тканый чехол.

– Как ты…

Другой чехол, еще на что-то наброшенный, пришел в движение справа. Вскинулась когтистая лапа. Что-то рванулось, издавая рычащее шипение, и обрушилось всей массой, впечатав Жераля в стену.

Он ударил по фигуре, но мгновенно понял: неизвестная ростра, еще только выпутывающаяся из своей маскировки, была из каменного дерева, любимой у алопогонных флотоводцев породы, легкой, но почти неуязвимой. Для ударов. Для пуль. Для огня.

– Замр-ри, – прошипело существо, разинув медвежью пасть.

Голову, лопатки, костяшки пальцев правой руки пронзила боль. Жераль снова отступил, переместившись к распахнутому окну.

По всей комнате, казавшейся такой тесной, двигались белые хламиды. Ткань падала, обнажая деревянные фигуры; их было никак не меньше пяти. Он видел, как ростры распрямлялись. Смотрели. Маленькая беловолосая дрянь и жирные зайцы следили за происходящим. Все трое были отличными целями: ничего не стоило выстрелить, подняв заодно шум, вот только…

«Она говорит, пока играют по ее правилам».

Бредовая, иррациональная мысль. В этой комнате она вполне могла оказаться верной. Жераль обернулся: мир внизу уродливо переливался огнями. Такое жалкое место, как Аканар, определенно не заслуживало спасения, тень лежала близко, и все же… он остался там, где стоял.

– Как ты это делаешь? Кто ты?

Ву подползла к краю постели и наблюдала из-за спутанных длинных патл. Наблюдала не за ним, кажется, а за звездным небом у него за спиной.

– Ты же не Зод…

Ву широко улыбнулась. Он услышал птичий крик, и тут его сбил с ног удар по затылку.

* * *

«Не терять сознания».

Он успел приказать это себе, но не смог выполнить своего же приказа: на какое-то время сознание явно его покинуло. Жераль пришел в себя, уже лежа на грязном дощатом полу. Помимо боли в затылке что-то тяжело давило ему на шею и спину. Можно было не оборачиваться. Достаточно оказалось посмотреть вправо, чтобы увидеть мощный чешуйчатый хвост, то ли змеиный, то ли рыбий. Дит. Любимая, верная игрушка.

– Кр-ровь, – проскрипела ростра.

– Какой ты упрямый. Диту это не нравится.

Девчонка сидела прямо перед ним, на корточках. Более того, держалась за его руку. Точнее он сам неосознанно сжал ее пальцы, потому что она явно собиралась стащить кольцо. Ву высвободилась, сморщила нос и задрала голову.

– Умница. Лети.

Он смог слегка повернуться и увидел: на подоконнике устроилась еще одна ростра. Небольшая фигура с головой сороки и расписными крыльями. Она сверкнула золотом глаз и тяжело упала назад, тут же вспорхнув и прорезав синий сумрак. Девчонка рассмеялась:

– Они все такие славные… правда?

Жераль молча оглядел ее. Острые коленки, россыпи блеклых веснушек, худенькие плечи. Она смотрела на него в ответ. Возможно, ждала, что он попытается подняться, и, возможно, того же ждал рыцарь с мечом. Догадаться, чем обернется первая же попытка двинуться, не составляло труда. Пока лучше было просто собраться с силами.

– У тебя вся голова в крови.

– Представь себе, такое случается, если по голове сильно ударить.

Он вполне овладел собой. Сосредоточенно прикидывал, как же она поступит. Жераль не сомневался: может убить. Могла с самого начала, едва он появился, но не стала. Что слетело в ее мозгах после их первой встречи? Кем он для нее был? Определенно… она видела не просто человека, пытавшегося ее задушить. Не охотника. Что-то более забавное.

– Что будешь со мной делать? Пытать? А ты хоть умеешь? – произнес он с ее интонациями, почти передразнивая, и криво улыбнулся. Ву не впечатлилась и даже не удостоила его ответом. Пальцы снова потянулись к перстню, и Жераль особенно крепко сжал руку.

– Почему ты его не отдаешь? Может, мы тогда тебя пожалеем?

В ее голосе звучало лишь любопытство, что выдавала и склоненная к плечу голова. Пальцы замерли, не отдернувшись. Ву подалась ниже, почти легла с ним рядом.

– Знаешь, как оно всем нравилось под Кровом? Мы очень его хотели.

– Для меня оно – символ того, что ко мне вернулся друг.

– Вот как… – Ву подперла подбородок кулаком. Она явно задумалась. И, после промедления, изрекла: – Жалко, что ты любишь своих друзей и сажаешь их на цепи. Ты…

– Позволь, угадаю. «Глупый дурак».

Он осклабился, хотя именно в это мгновение ему хотелось взвыть. Ростры, толпившиеся вокруг, зашлись скрипучим гоготом. Девчонка не засмеялась. Она смотрела на него серьезно, и… что-то в этом взгляде было странное. Что-то, слишком похожее на жалость и понимание. До омерзения похожее.

– Ты права.

Жераль попытался приподнять голову. Перед глазами побежали огненные круги, и ему пришлось принять прежнее положение. В затылке все еще саднило, деревянный клинок надавил на хребет сильнее. Жераль скривился.

– Уходите. Благодарю вас, – сказала Ву фигурам вокруг.

Они разочарованно забубнили, но никто из них не возразил. Дева, мужчина и странные твари, будто слепленные из разного зверья, – все двинулись к двери. Они ступали бесшумно и бесшумно сгинули, будто тоже ходили сквозь тени. Из коридора не раздалось ни звука, а ведь вполне ожидаемо было услышать хотя бы вопли испуганных постояльцев. Впрочем, в этом городе, где Ву открыто заявляла о себе в каждой дыре, вряд ли кто-то еще не успел привыкнуть к странностям.

– Послушай. Ты должна все мне рассказать. Иначе…

– Чего ты так боишься, Человек-ящерица? Чего ты хочешь? И… что ты знаешь?

Ву лежала с ним лицом к лицу, подпирая подбородок обеими руками. Он видел: она болтает ногами в воздухе. Болтает и… не может скрыть искреннего любопытства. Возможно, именно любопытство и было ее единственной настоящей слабостью? Он еле сдержал улыбку и вяло пошевелил пальцами, жестом призывая ее придвинуться. Ву послушалась. И Жераль вкрадчиво заговорил:

– Я хочу, чтобы ты перестала вести себя как маленькая дрянь, которую не касается происходящее. Я хочу, чтобы ты помогла мне, потому что если ты этого не сделаешь, из города никто не выберется. Я догадываюсь о вашем старом плане. И…

– Ты не ответил на первый вопрос.

Девчонка не смотрела ему в лицо, взгляд снова устремился на рыцаря. Ее губы капризно и раздраженно скривились, и все же… глаза ее выдали. Жераль почувствовал слабину. Поймал след. Подчиняясь интуиции, он криво усмехнулся.

– И не дождешься. Зато могу добавить кое-что к ответу на третий. Тебе не нравится их план. Не нравятся они сами. Иначе ты нашла бы Зверя, а не торчала бы здесь. Конечно, есть еще небольшая вероятность, что ты трусишь и прячешься, от кого-то или от себя, но…

Холодная ладонь коснулась рта и замерла. Глаза-океаны по-прежнему отстраненно смотрели вверх. Меч рыцаря давил на шею поверх ворота.

– Дит, – глухо произнесли тонкие бледные губы. – Это довольно невежливо. Не отвечать на вопросы и нести чушь. Правда?

Даже не оборачиваясь, Жераль знал: рыцарь кивнул. Пальцы девчонки скользнули с губ по щеке, легли на скулу. Скорее всего, ногти оставили борозды на коже. Несмотря на сердитый тон, Ву улыбнулась – так же приветливо и радостно, как вначале. Правила были нарушены. Или просто она решила поменять игру.

– Дит, перебей ему позвоночник. И можешь тоже уходить.

* * *

Теряя сознание, он не мог не оценить: это был отлично рассчитанный удар в точку между шеей и спиной. Несильный, один-единственный удар, но не каждый солдат, даже отлично обученный, даже из Сотни, смог бы нанести его именно так. Этот удар лишал возможности не то что двигаться, – просто сжимать кулак, делая мучительным даже дыхание. Вспышка боли была быстрая, острая и обжигающая. Она накрыла тело разом, расколола его и намертво с ним срослась. Больше не удавалось различить, где заканчивается рассудок и начинается эта дикая боль.

– Умница, Дит. Уходи.

Девчонка больше не удостоила рыцаря взглядом. Она смотрела Жералю в лицо все время, пока деревянная махина тяжело ползла к двери. Смотрела с интересом, и это был знакомый интерес. Примерно так ребенок наблюдает за насекомым, которому только что оторвал лапки или крылья. А еще примерно так отличившиеся курсанты наблюдают за допросами, когда Вышестоящие допускают их в подвалы Алых Башен. Туда, где в Такатане вершится правосудие, например, над пойманными вблизи континента ассинтарами. Жераль и сам так делал.

Да, он запомнил это внимательное въедливое изучение: реакция на резкий свет, на удары тем или иным оружием, на интонации и их перемены. Что происходит с моторикой, речью, а главное – со взглядом. Да, взгляд очень важен.

«Внимательно читайте глаза. Когда человек сломается, глаза выдадут его первыми». Так им говорили.

Жераль был уверен: в его застывший взгляд не пробилась даже боль.

Сломлен?

О нет. Подобных выходок недостаточно, хотя, вне всякого сомнения, девчонка изобретательна. С усилием рассмеявшись – смех врезался клиньями между ребер – он спросил:

– Что дальше?

Не отвечая, Ву подобралась к нему совсем вплотную. Тронула руку, задела жемчужину на мизинце. Теперь ей не составило бы труда стянуть кольцо, ведь пальцы отказывались сжиматься, точно были переломаны. Но украшение потеряло какую-либо ценность, девчонка думала о чем-то другом.

– Ты похож на большое животное, попавшееся в капкан. Люблю животных.

Она говорила глухо, теребя алый отворот его рукава и разглядывая серебряные пуговицы. Выражение ее лица казалось пустым и отстраненным.

– Все, кто мне нравится, чем-то похожи на зверей.

Новую усмешку даже не пришлось давить, она получилась легко.

– Так я тебе еще и нравлюсь?

Девчонка наклонилась, схватила его за плечо и потянула к себе. Он ощутил прикосновения сильных жилистых рук и запах рассыпавшихся волос – моря и каких-то трав, пыли и сырого мха. Она держала крепко. Ее голос был таким же пустым, как и взгляд.

– Да.

От перемены положения тела в глазах потемнело, боль вспыхнула с новой силой, заставив зажмуриться и стиснуть зубы. От позвоночника трещины боли разбежались по всем костям, добрались даже до пальцев ног. Мысленный приказ не терять сознания едва пробился сквозь крепнущий монотонный шум в ушах, но на этот раз был выполнен.

– Один… два…

Жераль открыл глаза. Устроив его голову у себя на коленях, девчонка пересчитывала мелкие черные косы, аккуратно пропускала их между пальцами. Голос постепенно стихал: когда она добралась до дюжины, осталось заметно лишь шевеление губ. Взгляд снова устремился в пустоту, уткнулся в темный, дальний угол комнаты. В глубине глаз мелькнуло… нет, этого не могло быть.

– Кто ты? – тихо спросил Жераль.

– Тьма, – так же тихо ответила она. – Я расскажу сказку, за которой ты пришел. Только эта сказка древнее, чем ты думаешь.

За окном начинало светать.

Мечтатель

«„Мы живем в странном мире“, – так он говорил. Но, кажется, это неверное начало. Стоило начать с Зодчих. Зодчих и их вещей.

Удивительные существа в телах обычных людей обладают волшебными руками. Через эти руки – и глаза, и сердца, – проходит сила. Сила, некогда слепившая мир из нескольких гнилых Яблок, валявшихся в Небесном саду, и пригоршни блесток, украденных с платьев сестер Зуллура. Сила пропитала мир пряным яблочным соком океанов. Бросила в получившуюся сверкающую грязь первые семена. Имя этой силе – тэ. Тэ пронизывает всех живых созданий и через них вливается в неживые. Находит приют в кораблях и самолетах, игрушках и оружии. Сила тэ невидима и всемогуща. Но у тэ нет воли. Она подобна ветру.

Зодчество – поразительный дар нашего мира. Зодчие вдыхают тэ в вещи, в которых его нет. Зодчих мало, и им не скрыться от людей в черно-красных мундирах, потому что сила – создавать живое из неживого – рвется прочь, ее не утаить. Зодчие известны с древнейших времен. Но все забыли: у Зодчих есть тень. Что-то вроде… близнеца, но близнеца не по крови. А тэ близнецов – едина.

Этим близнецам подвластно то, в чем тэ уже есть или некогда была. Звери. Птицы. Чужие живые вещи. Сильнейшие способны вдыхать жизнь в мертвецов. Ведь и в них долго угасает отголосок тэ. Имя им – заклинатели. Тот человек назвал их по-другому. Тьма.

Упоминания о них восходят к древности. Очень далеко, за Син-Ан, к давним битвам, к Войнам за Мир. Эти упоминания не мертвы, нет, а лишь приняли со временем иные обличья – обличья традиций, законов. Мы привыкли к ним и живем с ними, не зная, что их суть – память о том, как сильны были заклинатели и как опасна была их власть. К примеру… как хоронят у нас мертвецов. Им не ищут ящиков и каменных пещер, как делали когда-то отдельные племена. Ныне тела надежно укрывают – травой и злаками с самыми прочными корнями. Не только потому, что гниющая плоть питает землю. Это делают для того, чтобы никто не поднял мертвых и не бросил их против живых.

Впрочем… есть иные, более светлые следы. Следы, принявшие обличья историй, песен, преданий. Основополагающее предание, важнейшее для всего, что ты так старательно защищаешь. Подумай. Вспомни прекрасного рыцаря Аканно, приручившего рогатого дельфина О'мме. Подумай, часто ли эти существа ищут близости человека? Неустанно следуют за ним в течение целых юнтанов? Умирают за него? Вспомни и обезлюдевшие бродячие замки, скитавшиеся без хозяев… как вдруг они останавливались и опускались перед случайными встречными, чтобы дать им приют. Или… вспомни Стену. Древнюю стену, внимавшую стихам лишь одной женщины.

Я не зря упомянула о ней, Человек-ящерица. Не зря. Ведь заклинатели все еще здесь. Нынешний их облик – уже не законы и даже не предания. Их облик – чудачества, их облик – случайности. И ты не знаешь, ты никогда не задумывался, сколько их вокруг тебя и других таких же, как ты, твердолобых, вооруженных и слепых.

Они кажутся непримечательными, их дар в мелочах. Смотри: они находят общий язык с чужими живыми вещами. К ним без страха ластятся звери. Они часто становятся врачами, потому что одно касание их рук может ослабить страшную боль. Они рассеяны по миру. Их десятки и сотни, и почти никто из них не знает про свой дар, потому что его история забыта. Забыта со времен Войн за Мир, настолько она была страшна. Им редко удается обнаружить то, чем они обладают. А если и удается, то еще реже получается это понять.

К примеру… я знаю полукровку лавиби, вместе с которым покинула остров Крова. Заносчивый дурак, от которого никто не ждал ничего хорошего. Но именно он подружился со старым, поеденным дрэ живым кораблем. Сумасшедший фрегат, умирающий без своего Зодчего, принял его как хозяина, и если этот новый хозяин погибнет, уже его имя будет стоном проноситься над палубой, пока корабль не рассыплется. Но если сказать новому капитану, что его дружба – зачаток великой силы… поверит ли он мне? Ни за что. Знаешь, в своем упрямстве он напоминает тебя. И не только в нем. Вспомни. Девочка с острова сказала, что ее самолет дался тебе в руки. А знаешь, он нападает на всякого, кто кажется ему опасным. Ты, вне сомнения, был опасен. Впрочем… таким как ты, как барсучий капитан, как женщина с глупыми стихами, открывать дар поздно. В детстве он подобен огню и быстро обращается в уголек, если его не развить. Меня ждало то же. Но мне встретился он. И он заметил пламя.

Мои крестные не любили меня и всегда гнали гулять на улицу. Но это неважно, меня никто не любил, кроме птиц и зверей. Я была одна. Как и многие из тех, кто встретил того человека. Странного человека, бродившего с бумажным змеем на веревке и рассказывавшего удивительные сказки. Не те сказки, что мы знали. А свои.

Он был учителем в соседнем городке, а в свободное время – путешественником. Скитался по побережью Веспы. Приходя куда-нибудь, собирал толпы детей. Говорил с ними и наблюдал. К концу разговора вокруг него обычно оставалось всего несколько ребятишек. Несколько… особенных. Тех, на кого безбоязненно садились птицы, тех, к кому шли живые игрушки, которых путешественник приносил в карманах. Этим нескольким он разрешал ходить за ним. Он искал нас. Искал и находил своими путями.

Он остановился, когда нас набралось где-то тридцать. Все мы так полюбили его и его сказки, что без страха сбегали из домов, преодолевали огромные расстояния, чтобы только добраться до его родного городка. Нам казалось, мы нужны ему. И мы были нужны.

Он собирал нас в школе, после уроков. Нередко – уводил в лес или на берег океана. Иногда он прятал нас в большой мастерской в Стенном районе, куда знал тайный путь. Его друг строил Зверя, а он – наш сказочник – и еще один человек, красивый человек, закрывающий нижнюю половину лица, – учил нас.

Они рассказали о нашем даре и помогли его развить. Приручать животных, общаться с вещами, возвращать жизнь. Они говорили: это великая сила, ее надо беречь. А потом они решили, что эту силу надо показать Восьми. Не просто показать. Сначала – напугать таких, как ты, обездвижив все ваши живые машины. А затем…

Как сказал наш сказочник, под песком в Аканаре спит древнее войско. Ему пора проснуться. Его мертвым кораблям. Мертвым самолетам. И мертвым людям. Тогда нас перестанут держать взаперти. Тогда все станет так, как раньше».

Она смотрела в пустоту и молчала. Ее руки безвольно лежали у Жераля на груди. Он заметил: они мелко подрагивают. Ву совсем не пыталась это скрывать.

– Некоторые из нас… – тихо заговорила она вновь, – кто был постарше, – поняли, что это плохая мысль. Плохая… ведь мы оживляли мертвых, и пусть это были лишь звери, многие из них возвращались злыми. Чтобы убить их вновь, иногда приходилось разрубать их на куски. Я была маленькой, мне было пять. Но я тоже все понимала. И я видела: тем двоим не нравятся споры. Они ждут чего-то плохого. И плохое произошло. В ночь перед тем, как ехать, нас положили спать в поезде, и несколько из нас – самые взрослые, самые умные – решили бежать. Может, предупредить кого-то на границе, может, просто чтобы не делать того, что им велели. Они боялись, очень боялись стать убийцами. Их было трое, все мальчишки. Их поймали прямо на тропе. Проснувшись, я видела, и…

Ву осеклась и посмотрела в сторону. Она ничего не сказала, но один из зайцев подошел к ней, лег рядом – Жераль видел, как ровно вздымаются от дыхания пятнистые бока, – и подставил рогатую голову. Ву улыбнулась и положила руку ему на макушку.

– Те двое убили их. Скорее всего, подойдя со спины. Верно?

Она кивнула. Ее глаза были сухими, в них светлела всё та же пустота.

– И я позвала птицу. Большого дóу, серого лебедя. Они гнездились там, неподалеку, на лесном озере, и этот был моим другом. Он унес меня.

Лапитап фыркнул и ткнулся носом Жералю в лицо. Девчонка оттащила его за шкирку. Кажется, это простое действие отвлекло ее и успокоило. Она убрала со лба волосы и заговорила снова:

– Наверное, они расстроились, что потеряли четверых: трех убитых, да еще меня. А они на меня надеялись. Но я не смогла идти дальше с ними. Тот, кто меня нашел… Он рассказывал такие добрые сказки и делал такие злые вещи. Разве так бывает, Человек-ящерица?

Ву пристально посмотрела Жералю в глаза и взяла в руку несколько жестких кос. Он прикрыл веки, ненадолго сдаваясь боли и задумываясь. Он не мог понять: девчонка действительно хочет что-то услышать? И если да, то… что? Ей было пять, при ней кого-то расстреливали в спину. Ей было шесть, она одурачила Отшельника, спрятавшись среди его сироток. Сейчас ей должно быть что-то около двадцати, и она чуть не убила его самого, а подобное не удавалось еще никому. И все же… она задавала этот вопрос. Вопрос наивного ребенка, не видевшего зла. Те, кого тренируют, чтобы уничтожить мир, вряд ли спрашивают о подобном.

– Бывает. Чаще всего – как раз именно так. Чем красивее сказки, тем злее поступки.

Кажется, его хриплый голос даже прозвучал мягко. Ву не ответила, она чесала зайца за ухом. Тогда он добавил:

– Не хочешь выучить мое имя? Может быть, ты даже его знаешь?

Она улыбнулась краем рта. Задумалась, заправила за ухо прядь и, помедлив, ответила:

– Тебя зовут Грэгор. И еще у тебя есть фамилия. Тебе повезло. У меня вот ее нет. Хотя зачем она… у тех, с кем я училась, ее тоже почти ни у кого не было.

– Ты знаешь кого-то из них? – быстро спросил он. – Видела их?

Она равнодушно покачала головой.

– Значит, они – те, кто жив, – там. В поезде. И… ты ведь понимаешь, зачем они едут?

Он почувствовал прежнюю, притупленную болью тревогу. Сделав странный неровный круг через чужое прошлое, он вернулся к тому, с чего начинал. Начинал, еще стоя на ногах, и ничего не добился. Чего он мог добиться теперь, со сломанным позвоночником?

– Что ждет Аканар, Ву?

Вопрос заставил ее очнуться. Она снова посмотрела на Жераля, но как-то мутно, отстраненно. Девушка будто забыла, кто он, – так ему на мгновение показалось. Складывалось ощущение, что она вот-вот вскочит и умчится. Но она осталась сидеть.

– Аканар ждет новая битва. Будет интересно посмотреть. Я знаю… в этот раз никто не сможет стрелять в спину.

– Многие в этот раз вообще не смогут стрелять, если ты говоришь правду.

– Например, ты.

Она снова усмехнулась. Жераль попробовал шевельнуть пальцами. Боль отдалась во всей руке.

– Как будет жаль, если пострадает кто-то из твоих друзей. Ты ведь позвал их всех на защиту, да?

Он гнал от себя дурные мысли: девчонка права, о чем бы они ни договорились, права. Четверка уже точно не соберется в полном составе. Те, кто приедет… они так ничего и не будут знать о поезде. О ждущей их Тьме. Сражение еще не началось, а он уже его проиграл. И он, и его армия.

– Хорошо, что у меня друзей нет. – Узкая холодная ладонь легла ему на лоб. – Ты вроде бы такой большой, такой свирепый, такой сильный. И… боишься. Из-за них. Ты намного слабее меня. Ха…

Ее смех врывался в замутненный рассудок Жераля короткими колючими очередями. Он словно бил по векам и в конце концов заставил зажмуриться. Если бы хоть сжать кулаки… Но малейшее движение пробуждало новую волну боли. И все же…

– Почему ты не вмешаешься? У тебя может хватить сил, – спросил он, открыв глаза и тут же поймав ее прямой, удивленный взгляд.

– Потому что… мне все равно?

– Ты ведь даже не на их стороне.

Услышав это, она вздернула нос и фыркнула:

– У меня вообще нет сторон. Стороны – это глупость. Я…

– А как тебе моя?

Кажется, Ву не на шутку удивилась. Она невольно подняла брови и посмотрела на своего зайца, будто ожидая, что тот подтвердит: хозяйка не ослышалась. Но заяц молчал, лениво обнюхивая рукав Жераля. И Ву, фыркнув второй раз, уточнила:

– Ты зовешь меня на сторону людей с красными погонами? Нашел дурочку.

Но в ее голосе послышалось любопытство. Она уже знала: ответ будет другим. И он не стал ее разочаровывать.

– Моя сторона чуть интереснее. Может, тебе понравится. Если, конечно, ты действительно на что-то способна. На большее, чем натравить на меня пару резных зверушек.

Говорить по-прежнему было больно. Но он усмехался и не отводил взгляда. И, кажется… девчонка поддавалась. Почти.

– У тебя сломана спина. – Она накрутила одну из его кос себе на палец и подергала. – Какая у тебя вообще может быть сторона, если ты не сможешь на ней стоять?

– Не думал, что ты мыслишь так скучно, – откликнулся Жераль и стиснул зубы.

– Ха. Удиви меня.

– Иди сюда.

Ву немного наклонилась. Он вновь ощутил то ли морской, то ли лесной запах светлых длинных прядей, задевших его лицо.

– Ближе.

Жераль вдруг осознал: он делает почти то же, что с легкостью получалось у его отца. Приручает звереныша неизвестной породы. И близок к победе. Прямо сейчас, когда вроде бы пора сдаваться.

– У меня есть предложение, – прошептал он. – Думаю, оно тебя позабавит.

…Он говорил недолго, она внимательно слушала. Несколько раз на ее губах появлялась улыбка, и это был хороший знак. Жераль замолчал. Он почти уже не мог дышать. Проклятье… если бы он не знал, что калеки живут так целыми юнтанами, то просто решил бы, что умирает.

– Согласна?

Ву снова посмотрела на зайца у себя под боком. Будто прямо сейчас все решал именно он. Лапитап успел заснуть, и она тяжело вздохнула.

– Что ж, ты и вправду меня удивил. Я могу попробовать. Но вообще-то это…

– Немного безумно и очень опасно. Первое для тебя вполне нормально.

– А для тебя?

– А для меня нормально второе. Точно справишься?

– Глупый дурак.

Она усмехнулась. Жераль почувствовал: ее ладонь забирается ему под волосы, скользит к шее, за воротник. Холодные пальцы прикасаются к холодной коже. К месту, откуда исходит убивающая его боль. Растревоженная, боль проснулась, накатила короткими волнами и впилась в каждую кость.

– Вот и все. Скоро…

Он уже ничего не мог сделать: веки опустились сами. Комната провалилась в темноту, пронизанную промозглым ветром. Но за окном уже почти наступил рассвет.

Перевеяние

Быль

Люди тянулись в Аканар со всех концов Син-Ан: по небу, воде и сухопутным дорогам. Люди заполонили гостиницы и постоялые дворы, разбили палатки в городских предместьях, разместили всюду повозки, машины, фургоны. Люди бродили по улицам и, – пока не началось то, ради чего они явились, – искали себе хоть каких-то развлечений.

В двух разных концах Аканара давал представления йир, бродячие цирки с животными, силачами и акробатами. На площадях ставили музыкальные сценки бродячие артисты – иакáрри. Чтобы развлечь или опечалить публику, они изображали то Великое прибытие из Малого мира, то славные сражения времен Войн за Мир, то страшную гибель дельфина О'мме. Зачастую сюжеты разных трупп были схожи, и одно и то же историческое событие можно было увидеть в нескольких разных вариациях. Если, конечно, перемещаться по городу достаточно быстро.

Не всех тянуло к артистам и циркачам, но время можно было убить и иначе. К примеру, посетить фестиваль уличной еды, манивший на центральную площадь своими приятными запахами. Многие люди слонялись по развалам: здесь торговали чашками и шкатулками из спрессованных раковин, перламутровыми амулетами в виде дельфинов и птиц, старыми книгами мифов и прочей бесполезной ерундой, которую ни за что не смогли бы продать в любое другое время.

Те, кто встречал уже не первое в жизни Перевеяние, с удовольствием погружались заново в грязноватый, но воодушевляющий мир Аканара. Приехавшие впервые с трудом скрывали нетерпение. Какими бы ни были забавными непритязательные развлечения городка, они лишь предваряли нечто большее.

Говорили, Восемь тобинов прибыли еще накануне утром и с момента своего приезда почти без перерывов что-то обсуждают, затворившись в товуриате. Предмет их разговора был, конечно, ясен: пятнадцать последних юнтанов, прожитых Син-Ан. Но многим казалось странным, что Съезд начался заранее и тянется так долго. Когда же тобины закончат, когда по традиции смешаются с толпой, чтобы выйти из нее в самый неожиданный момент для торжественного обращения? Может, они уже здесь? Смотрят представления, пробуют рыбу и сладости на фестивале, вслушиваются в музыку, доносящуюся с подмостков? А разговоры об их затянувшейся встрече – всего лишь слух? Многие с особым вниманием приглядывались к тем, кто стоял поблизости. Одни цеплялись взглядами за дорогую одежду и красивое оружие. Другие напротив искали тех, кто выглядит наиболее жалко. Третьи – тех, кто старательнее всех прячет глаза.

Были и те, кто не сомневался: тобины действительно еще на закончили обсуждение. С уверенностью называли и тему разговора: зрелище. Первая публичная казнь за очень долгое время, в течение которого правосудие в большинстве случаев (исключая, конечно, Веспу и громкие дела над убийцами) вершилось подальше от людских глаз. Тем более – это была казнь женщины. Что толкнуло тобинов на такой поступок? Сплетни, будто черноволосая веспианка чуть не привела в Аканар какой-то смертоносный поезд, обрастали домыслами. Очень многие, наиболее жадные до древних, пусть даже жестоких, обычаев собирались наблюдать то, что именовалось шанаайáрой, или «смертью через полет».

Это была редкая разновидность повешения, и от обычной она отличалась зрелищностью. Приговоренного не освобождали от мук быстро, просто выбив у него из-под ног опору и позаботившись о хорошей петле. Все было иначе: тело тянули вверх постепенно, поднимали намного выше, чем обычно, и постепенно же петля сдавливала горло. Когда дышать было уже почти невозможно, тело скидывали в заранее выкопанную глубокую яму и забрасывали ее землей.

Нынешняя шанаайара была необычна не только загадочной преступницей, но и выбранным местом: виселица темнела прямо на побережье бухты Мертвых Крыльев. Достаточно далеко от воды, ближе к скалам, куда не добирался прилив. Сейчас, пока отсутствовали петля и веревка, пока не возвели помост и не вырыли яму, конструкция – высокий в полторы-две мачты столб, балка на верхушке – не производила гнетущего впечатления. Она вполне могла быть частью каких-нибудь строительных укреплений или будущей деталью аттракциона. Вокруг со смехом бегали дети, пока появляющиеся из теней часовые не гнали их прочь.

Вырыть достаточно глубокую яму в осыпающемся песке будет непросто, – так рассуждали все, кто хоть сколь-нибудь интересовался казнью. Рыхлая почва Рыцарского Луга – в том самом месте, где, по преданиям, стоял замок Аканно, – была намного мягче, податливее, плотнее. Луг, густо заросший цветами, повидал немало казней в прежние времена. Там вешали тех, кто был повинен в Резне, а также насильников, убийц и ассинтаров, которых не довозили до больших городов. Место, удобренное сотнями тел, спокойно приняло бы еще одно. Молодую ла в платье цвета сырой земли. Но что-то заставило алопогонных решить иначе. Женщине, красивой как луговой цветок, – а многие сходились в том, что Чара Деллависсо очень красива, – предстояло покоиться не на лугу, а в прибрежном песке. Там, где никогда и никого не казнили, но где лежали сотни, а может, тысячи тел.

Алопогонные вообще вели себя странно в это Перевеяние. Их было много: лучшие силы стянулись в городок, бледные лица и алые росчерки на плечах постоянно мелькали в толпе. Как и всегда, людей пугало и одновременно успокаивало их привычное вездесущее присутствие, но…

Странными были взгляды их голубых глаз – не просто настороженными, а полными неясного ожидания. Странными были и их спонтанные появления: силуэты мелькали в тенях, чтобы мгновенно пропасть, точно уже сейчас солдаты за кем-то следили или кого-то выискивали. Странными были и общегородские приказы, особенно два.

Первый – о месте казни, отданный еще до прибытия командира Краусса.

И второй, запоздалый, возмутивший многих.

Надлежит немедля очистить бухту Мертвых Крыльев от транспортных (живых и неживых) средств. Транспортные средства, не ликвидированные к первому часу второй вахты, будут уничтожены. Приказ распространяется также на иное имущество, как то: походные шатры, палатки, фургоны.

Приказ был отдан в пятом часу первой вахты дня Перевеяния. Никто не мог в точности сказать, от кого исходило распоряжение: от ло Краусса или же кого-либо другого из то-син. Но товур Аканара, видимо, до смерти напуганный, всерьез позаботился о том, чтобы донести указания до тех, кто обосновался в бухте. С радиомаяка приказ зачитывали, усиливая громкость, пока слова не обратились в подобие звуковой бури и от них не зазвенели стекла в иллюминаторах кораблей.

На исполнение оставалось три часа. Разбуженные люди уводили суда, сворачивали походные жилища. Многие вступали с военными, контролирующими исполнение, в перепалки. Пока не увидели: Первое и Второе подразделения точно так же спешно выводят из гавани транспорт. Приказ приняли явно не потому, что солдаты хотели присвоить себе удобное место. Тут было что-то другое. Что-то, заставлявшее властей отвечать на все вопросы одинаково.

– На песке не должно быть никого, кроме конвоя и приговоренной. Из соображений безопасности.

Чья безопасность тревожила солдат? Приговоренной, которую могла разорвать толпа, в большинстве своем не знавшая, насколько ужасно ее преступление? Или зрителей, по которым могли открыть огонь невесть как проникшие в превосходно охраняемый город соратники мятежницы?

Люди терялись в догадках. Но даже те, от кого не укрылись некая тревога и неуверенность в действиях алопогонных, не догадывались, как были близки к правде. У солдат Первого подразделения имелся серьезный повод для беспокойства.

Очень.

Вышестоящий офицер Грэгор Жераль исчез прямо в день Перевеяния. Впрочем, вскоре выяснилось, что на самом деле он пропал еще накануне. Его никто не сопровождал, он не оставил указаний и более того, не взял вещей, с которыми обычно не расставался. Когда в занимаемую то-син комнату вошли, то обнаружили в ней и камень допуска акъяр, и винтовку с резной рукоятью, и несколько магазинов патронов. Отсутствовали лишь пистолеты. Как и любые подтверждения того, что алопогонный покидал комнату в спешке или… насильно? Эта версия казалась полной нелепостью. И почему он оставил акъяр? Ведь по камню его перемещение можно было бы отследить.

Рину Крауссу не докладывали о произошедшем. Это не понадобилось. Командир Сотни сам был первым, кто вошел в пустую комнату и окинул ее коротким отстраненным взглядом. В то время как прочие шептались и озирались, офицер молчал. Только оправлял механическими движениями рукава мундира.

– Куда он мог исчезнуть?

Хвост Сиша Тавенгабара мотался из стороны в сторону, острые уши дергались. Он даже поводил носом, будто надеясь что-нибудь учуять. Краусс, какое-то время понаблюдав за хаотичными перемещениями шпринг по комнате, отвернулся к окну.

– Понятия не имею.

– Отдавать приказ о поиске?

– Нет.

Тавенгабар настороженно приблизился. Что-то его встревожило, возможно, полное равнодушие интонации офицера. Понизив голос, он уточнил:

– Грэгор говорил с вами?

Рин Краусс, все так же глядя на улицу, кивнул:

– Говорил.

– И?

– Теперь, как видишь, его нет.

У шпринг вздыбилась шерсть на загривке, он сжал кулаки и ощерился. Его нервировало странное поведение человека, от которого зависело слишком много. Еще больше – то, что солдаты вокруг уже перестали что-либо искать и начали просто шептаться. Переглядываться. Хмуриться. Тавенгабар подскочил на месте, когда кто-то у двери, из молодых, небрежно бросил одно отвратительное слово.

«Дезертирство».

– Вы что, не понимаете? – Тавенгабар бесцеремонно обошел командира и заслонил ему вид из окна. – Син-Четверка! Он столько сделал, чтобы она собралась, и теперь…

– …Теперь, – Краусс спокойно взглянул шпринг в лицо, и тот осекся, – она не соберется. Ничего не поделаешь. Я напоминаю тебе, что не потерплю панических настроений в отряде. Особенно от тебя. Давай-ка не будем вспоминать, от чего ты лечился.

У Тавенгабара нервно дернулось ухо. Он не опустил взгляда и по-прежнему сжимал кулаки. Затем он медленно выдохнул и заговорил ровнее:

– С ним что-то случилось. Я уверен.

– Со всеми что-то случается. Иногда это приводит к правильным результатам.

– Лоу Краусс…

Командир Сотни тяжело опустил руку шпринг на плечо, и тот замолчал. Офицер слегка повел глазами вправо, потом влево, цепляя взглядом солдат. Они уже перестали шептаться, лишь напряженно вглядывались в двоих спорящих у окна и прислушивались.

– Все идет в соответствии с планом операции, – отчеканил Краусс. – Расходимся согласно полученным ранее указаниям. Не расслабляться. До начала – час.

В комнате было несколько лавиби. При словах «Все идет в соответствии с планом операции» ни один не учуял лжи.

* * *

Он не связал ей руки. Вообще не сделал ничего, чтобы предотвратить ее возможное бегство. Может, потому что прекрасно понимал: как только Зверь наберет скорость, преодолевая последний виток пути, деваться будет некуда.

Впрочем, она не сбежала бы и раньше. Последняя возможность – в гостиничном коридоре – была упущена из-за нацеленного в лоб пистолета. Втащив Хаву в номер, Хо' Аллисс как ни в чем не бывало продолжил телефонный разговор с невидимой собеседницей. Развалившись на стуле и закинув ногу на ногу, он все время держал девочку на прицеле и ласково улыбался.

Хава оцепенела: она едва могла дышать, о том, чтобы закричать, не было и речи. Ее знобило. К горлу волнами подкатывала тошнота. Она догадывалась: так ощущается предательство и то, что следует за ним. Разочарование и страх, смешанные воедино, сплавленные в металле ствола, целящегося в лоб.

Она не потеряла способности думать и почти сразу осознала: Хо' Аллисс, скорее всего, ее не убьет. Если бы хотел, застрелил бы в коридоре. Нет. Не убьет. Он подтвердил это, когда, закончив говорить, отложил пистолет, поднялся и приблизился к стулу, где Хава неподвижно сидела. Потрепал по макушке.

– Немного неудобно получилось, да, мой друг?

Девочка оцепенело глядела снизу вверх. Она не могла поднять руки, но ей очень хотелось заслониться. Прежде всего, от слов «мой друг».

– На самом деле ты очень хорошо меня понимаешь, я знаю… Ведь у нас с тобой одна родина, правда?

Она молчала. Писатель поправил парик, склонился и заглянул ей в лицо. Без ярких желтых окуляров серые глаза казались совсем холодными.

– Ты ведь узница… такая же, как я. И ты сбежала, но если бы ты знала, что сбежать недостаточно, чтобы освободиться. Изгнание у тебя в крови, девочка. Я вижу это по глазам. Увидел сразу.

Хава хотела сказать, что не сбегала. Что все, абсолютно все – от неудачного дня рождения до ягод, растекающихся под ее ногами, – было чудовищной ошибкой. Ошибкой, казавшейся гибельной сейчас, когда она совершила неверный поступок. Если бы, прочитав газету, она поднялась бы по ступеням тюремной башни, возможно, уже ехала бы домой. Она очень хотела это сказать. Но язык не слушался.

– Даже забавно… – Хо' Аллисс сунул руки в карманы. – Привезу с собой одну из таких, ради которых все когда-то начиналось. Пусть тобины посмотрят тебе в глаза. Поможешь в хорошем деле, в толпе, знаешь ли, любят грустных детей…

Хава уставилась в пол. Затем она подняла руки и прикрыла уши. И все равно услышала, как писатель рассмеялся:

– Не переживай так. Все получится быстро. Быстрее, чем в моей книге. Мы не будем стучать в двери. Мы просто возьмем армию.

Девочка нашла силы заглянуть ему в лицо и разомкнуть сухие губы. Ее голос прозвучал глухо и хрипло.

– Мне кажется, вы… сумасшедший.

Он выпрямился и пошел к окну.

– Ты говоришь так, будто в этом есть что-то плохое. Я могу обидеться.

– Отпустите меня, – выдавила Хава. – Я никому…

Хо' Аллисс кинул на нее рассеянный взгляд из-за плеча. Он только что снова взял в руки пистолет. Бережно укладывая его в кобуру, мужчина улыбнулся:

– Скоро я обязательно тебя отпущу. И не только тебя.

Он пребывал в отличном настроении весь путь до уже знакомого захолустного городка Дэвира, куда они вылетели на маленьком частном самолете, стартовав прямо с крыши гостиницы. Хава старалась больше не разговаривать с писателем и в основном бесцветно кивала, когда он сам обращался к ней. Иногда ей казалось, он опоил ее чем-то или что-то вколол: так странно она себя ощущала. Видела окружающий мир сквозь прозрачную, но непроницаемую пелену.

Сквозь пелену плыли кудрявые ночные облака под крылом самолета. Сквозь пелену звучали позывные, на которые Хо' Аллисс отвечал. Сквозь пелену пробился свежий запах лесной хвои, когда самолет сел и небо начало светлеть. Писатель оставил машину в болотистой яме возле дороги и бросил:

– Неживая. Мне ее не жаль. Нас ждет другое.

Хава промолчала. Покорно, как на веревке, она пошла за писателем вверх по насыпи. Прямо к тропе. Тропа была ей знакома. Не по таким путешествовал Золотой Голубь, не такие тянулись с Центрального вокзала Галат-Дора. Подобные тропы – потемневшие, полузаросшие, с подгнивающими шпалами, были проложены только дома. В Пятом регионе. Этими тропами бродили железные Звери.

– Надо успеть.

Он почти галантно подхватил ее за локоть и повел к ветхому полустанку. Поднявшись, они остановились на краю платформы, и Хава снова посмотрела на тропу: она шла вдаль, теряясь в чаще, и была пустой. А потом вдалеке показались два золотых огня, раздался низкий надсадный рык.

Большой Зверь.

Он вернулся.

…Теперь, когда Зверь, которого звали Быстрокрылом, мчался вперед сквозь утренний туман, Хава неподвижно сидела возле паровозной топки и смотрела на бушующее за железной дверцей пламя. Она ощущала пронизывающий угольный жар и неотступную холодную дурноту ужаса. Дурноту отвращения. Дурноту смрада, который уловила, когда Хо' Аллисс заставил ее вместе с ним зайти в один из вагонов, чтобы она «первая увидела кое-что интересное».

Хава лихорадочно думала, сможет ли убежать. Убежать, сохранив хотя бы часть рассудка? Убежать до того, как люди, в ряды которых она когда-то так хотела вступить, явятся и откроют по поезду огонь?

Она знала: они появятся, и очень скоро. Начнут стрелять, но вряд ли смогут кого-то убить.

Потому что существа, глядящие сквозь туман своими слепыми глазами, давно не боялись пуль. А четверых существ в дальнем углу паровозной кабины скрывала тень.

* * *

Первыми его заметили те, кого прогнали с берега бухты. Большинство расположили свои временные жилища в Долине Чаши, состоящей из холмов, с двух сторон укрывших старые, полузаросшие сорной травой рельсы. Рельсы вели на Дэвир. Дальше – на Веспу.

Здесь проезжали редкие почтовые поезда, такие же редкие товарняки и две или три местных «змейки». Свист гудков, грохот и крики машинистов почти никогда тут не звучали. Ничего не ждали и в дни празднества: все поезда были отменены. Поэтому люди сразу начали выходить из своих палаток, услышав…

Поезд мчался вперед. По округе разносилось его злое, сильное, угрожающее пение.

У Быстрокрыла был очень мелодичный гудок, а его в этих краях помнили немногие. Точнее, его помнили всего единицы, жившие в Аканаре во времена, когда почти такой же поезд, Великан, возил по Перешейку веспианскую почту и грузы. Да, эти люди еще были живы. Они видели блестящий темно-серый паровоз, высокие черные колеса, позолоту на тоненьких, но очень прочных дверях вагонов. Великан был красив. Некоторые фотографировали его, когда он несся мимо.

Быстрокрыл повторял его во всем до мельчайшей детали. Отличало их одно: золотистое крыло, нарисованное на правой дверце кабины паровоза. Впрочем, крыла давно не было видно: его скрыли застарелые, так и не оттертые разводы крови. Бурые пятна и подтеки замарали корпус во многих местах.

Поезд мчался, разнося рычащую песню. На крышах вагонов сидели и стояли, как-то удерживаясь на огромной скорости, люди, несколько десятков людей.

Дети и взрослые в простой неприметной одежде.

Солдаты в черно-серой форме.

Солдаты в черно-красной форме.

Люди же с холмов приветственно кричали и весело махали руками. Они были уверены: это действо предваряет городской праздник. И они пришли в восторг.

Они кричали и махали, пока не заметили: бледно-серые лица людей с крыш покрыты темными пятнами, напоминающими о прелой, гниющей кожуре. Ввалившиеся глаза, холодные и бесцветные, едва ли видели хоть что-то. Густая шерсть шпринг и лавиби превратилась в свалявшиеся склизкие клочья, а с лиц ки грязной штукатуркой отпадали пластины чешуи. Одежда же стала лохмотьями и почти потеряла прежний вид, насквозь пропитавшись кровью, грязью и угольной пылью. А запах…. Волна смрада тянулась плотным расползающимся шлейфом.

Когда первые мертвые спрыгнули на траву, люди с холмов закричали от ужаса. Поезд вновь прибавил скорость. Он унесся прочь еще до того, как первые живые, вооруженные винтовками, появились из теней.

* * *

Люди, облепившие скалы бухты, казались Тэсс похожими на птиц. Красноголовых такар, вроде тех, что так часто оглашали скалы Крова оживленными воплями. Людей было много: как взрослых, так и детей. Они без умолку трещали, и некоторые высказывали одну догадку за другой.

– Она убила тобина с помощью этого поезда.

– У нас вроде никогда не убивали тобинов.

– Ранила?

– Да перестань, все живы и здоровы.

– Тогда просто хотела убить и не смогла.

– Я думаю, она украла драгоценные камни с Веспы.

– А там разве есть драгоценные камни?

– Откуда мне знать, я там не бывал!

– Может, это представление?

– И она никого не убивала?

– Ничего не украла?

– Ее помилуют.

– Да, точно!

Тэсс слушала всё это, хотя ей хотелось закрыть уши. Слушала и отстраненно, глухо, размеренно повторяла себе: не надо думать плохо об этих людях, явившихся в город, чтобы хорошо провести время. Поучаствовать в костюмированном шествии, послушать музыку и речи тобинов, посмотреть Всплеск – огненный салют над водой. И как занятное добавление – увидеть казнь женщины, которую защитники Единства назвали преступницей. Люди верили Син-Ан, и это было не просто так: тут не казнили по прихоти, каждая казнь знаменовала торжество справедливости. Люди имели право предвкушать развлечение.

Ведь приговоренная никому из них не была мамой.

Странное слово – «мама». Тэсс не говорила об этом с братом, но ощущала: Ласкезу тоже трудно дается это простое сочетание звуков.

Мама. Наша мама.

Тэсс повторила это одними губами и зажмурила глаза, позволяя гвалту навалиться со всех сторон.

Она представляла себя под Кровом. Вспоминала те мгновения, когда доктор была рядом. Когда поила ее микстурой, когда напоминала, что пора надеть теплый дук, когда выбирала вещи из посылок крестных. Тот день – когда она открыла коробку с украшениями. «Что бы ни случилось, пусть девчонки остаются девчонками». Может быть, она сама написала эти слова?

Пусть девчонки остаются девчонками. Даже если у них нет мам, у них хотя бы будет что-то красивое. Что-то, что мамы дарят дочкам.

Тэсс помнила: эту заботу она всегда принимала как нечто само собой разумеющееся. Как обязанность, которую Мади Довэ исполняла хорошо. Так хорошо… в детстве Тэсс ловила себя на мысли, что ей хочется обнять доктора. Крепко обхватить ее за пояс и прижаться в попытке выразить всю свою благодарность. За то, что лекарства не горькие. За то, что спал жар. За то, что ей снова хочется улыбаться.

И еще за то, что для доктора она, Тэсс, была особенной. Она никогда не была особенной ни для кого. Ничем, кроме дара Зодчего.

Тэсс посмотрела вперед, на побережье. Океан блестел синеватой серостью, виселица и помост темнели в низком тумане. Стояла небольшая группа солдат, остальные же цепью в три ряда отсекали скалы от песка. Тэсс удивилась: среди них были как серопогонные, так и алопогонные. И последних было больше. Слишком уж их много для казни, Тэсс казалось, они должны охранять место, где собрались тобины.

Если, конечно, тобины еще не в толпе.

Она огляделась. Сквозь густую дымку облаков моросил дождь, поэтому выделить кого-то, кто скрывал бы лицо, не удавалось. Лица – и макушки, и головы целиком – прятали под капюшонами и платками многие.

– Его нет, – тихо произнес Ласкез, коснувшись ее плеча. Тэсс кивнула и закусила губу. Таура, стоявшая рядом, быстро вцепилась ей в руку.

– Глупый мой братец… – произнес Джин.

– Он наверняка знал, что мы будем его искать.

Варджин и Роним напряженно вглядывались в солдат впереди. Те казались спокойными, большинство стояли неподвижно и тихо, только некоторые переговаривались. Тэсс тоже посмотрела на них, гадая: есть ли среди них люди из той самой Сотни? И если есть, как отличить их? У них самые бледные лица? Самые голубые глаза?… Но как Тэсс ни старалась сосредоточиться хотя бы на этом дурацком предположении, она все время возвращалась к одной и той же мысли.

«Девочка моя… беги».

Почему она не догадалась? Почему?…

Тэсс заметила движение на дальней оконечности скал. Оттуда приближалась новая толпа солдат. Впрочем, не толпа – люди шли организованно, в ногу, и явно вели кого-то в центре своего построения. Зеваки, так напоминавшие ей птиц, загалдели чуть громче. От хлопанья их рук-крыльев Тэсс стало не по себе.

* * *

Старый корабль замер на одной из крыш почти пустого города. Прямо на ненадежной крыше товуриата. Достаточно далеко, чтобы не быть замеченным, и достаточно близко, чтобы все замечать. Во всяком случае, человек, замерший у корабельного носа, отлично видел бухту.

Он ждал. Сосредоточенно ждал, пока появится приговоренная, пока солдаты перестроятся, пока женщину подведут к помосту. Он уже знал – на ней будет платье цвета сырой земли. Этот оттенок ей невероятно к лицу, впрочем, ей идут все цвета. И цвет сырой земли определенно не лучший, чтобы умирать в нём.

Пока зачитают обвинение, она будет стоять – пройдет время.

Пока один из алопогонных поднесет ей Прощальную чашу и скажет несколько слов, она будет стоять, – пройдет еще какое-то время.

Пока она пересечет помост, пока поднимется на возвышение, пока на нее накинут петлю, – еще немного времени.

Даже потом, когда ее начнут поднимать, – пройдет еще сколько-то времени, прежде чем она задохнется. Но оно уже не понадобится. Странник достаточно быстр. Сам он – и того быстрее.

Он успеет посеять панику, срезать веревку, подхватить ее и умчаться. До того как его застрелят. По крайней мере, попытается.

* * *

Внутри Ласкез дрожал от страха. А внешне выглядел спокойным: ровно улыбался и держал ладонь у сестры на плече. Но второй рукой крепко и по-детски цеплялся за рукав Ронима.

Все утро они с сыщиком и Джином провели в поисках Джера, исчезнувшего, видимо, еще ночью. Тщетно искали среди водных кораблей, пришвартованных вдоль берега, среди занявших гостевой аэродром воздушных. Рыскали на площадях и в закоулках улиц, хотя теоретически там трудно было бы спрятать Странника. Но Джер ведь плевал на теории. Всегда плевал. Равно как и на законы.

Они знали, зачем он сбежал. Знали, почему необходимо его отыскать. И к каким последствиям может привести то, что они его не нашли.

Теперь, отчаявшись и осознав, что до казни осталось немного, они вернулись к Тэсс и Тауре, чтобы обнаружить еще одну пропажу: поблизости не было Мирины Ир. Почти сразу, как ушли мужчины, женщина исчезла в толпе и теперь, возможно, пробралась в нижние, ближние ряды. Стоя выше уровня берега, Ласкез ее не находил. Впрочем, на нее ему было наплевать. Он сомневался, что Поэтесса сможет сделать ситуацию хоть немного хуже.

– Смотрите…

Голос Тэсс заставил снова сосредоточиться. Сестра указывала вперед и вниз, на «внешнюю» цепь солдат, которая только что пополнилась и растянулась шире. Говорить дальше не было необходимости: Ласкез и так прекрасно все увидел.

– Отец?

Взгляд голубых глаз Варджина приковался к знакомой фигуре, одетой в черно-красную форму. Да, товур Лирисс был здесь, отдавал распоряжения трем молодым солдатам, которые, дослушав, исчезли в тенях. Ло Лирисс отрешенно посмотрел на то место, где они только что стояли, потом поднял голову. К нему, отделившись от толпы у виселицы, шли еще двое.

– Ой!

Таура пискнула и спряталась сначала за спину Тэсс, потом, передумав, – за более широкую спину Ронима. Черный шпринг, на которого она посмотрела, хлопнул ло Лирисса по плечу и, выслушав какой-то вопрос, покачал головой. Его лицо было очень хмурым. Таура спряталась явно зря: вряд ли алопогонный собирался вглядываться в толпу зевак и кого-то выискивать.

– Вылезай, – пробормотал Ласкез, а Тэсс, слегка улыбнувшись, добавила:

– Там есть кое-кто, кого ты не заметила.

Рядом с черным шпринг, рядом с лавиби, взгляд которого уже стал совсем мрачным, стоял управитель Крова.

Таура подалась вперед. Она не отрывала глаз от бледного лица в обрамлении длинных, угольно-черных прямых волос. Паолино кусал губы, потерянно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону. Ласкез упустил момент, когда управитель вскинулся и посмотрел прямо ему в глаза. Он осознал, что их заметили, только когда Паолино начал быстро пробираться сквозь толпу.

– Идет к нам, – тихо сказал Ласкез Рониму. Тот пожал плечами и слабо усмехнулся:

– Странно, что ему хватило смелости.

– Наверное, он хочет извиниться! – выпалила Таура, с укором глянув на детектива. – И попрощаться! Ведь если приедет ужасный поезд, про который вы все говорите, его могут…

Она запнулась и прижала ладонь ко рту. Роним не ответил. Толпа растекалась по сторонам быстро, как тающее масло. Все уже видели: идет алопогонный. Дорогу нужно уступить.

– Он поможет, – произнесла Тэсс и тревожно обернулась. – Он ходит сквозь тени. Быстро. Сможет поискать Джера, если…

– Если ему не плевать, – резко, резче, чем ему самому хотелось, оборвал ее Ласкез. – Не забыла, как он…

– Он защищал нас. – Тэсс тоже перебила его. – Пусть немного странно, пусть обманывая, но защищал.

– Он трус, – тихо возразил Ласкез. Таура рядом болезненно вздрогнула, и он глянул на нее: – Да, трус. Ему хватает храбрости, чтобы защищать каких-то чужих людей, но храбрости быть честным с семьей…

– Ее не хватает многим. Но все же мы остались живы!

– «Мы»…

Ему вдруг захотелось спросить: а что заставляет Тауру относить себя к этому выдуманному «мы»? Ведь судя по рассказам Тэсси о снах, управителя, когда он обрушил на остров туман, заботила безопасность трех человек. Со всеми остальными, включая Тауру, могло произойти что угодно.

И все же Ласкез не стал произносить это вслух. Шпринг сказала:

– Я верю ему.

– И я, – глухо добавила Тэсс. – Больше некому. А ты верь мне.

Ласкез не успел ответить. Человек в черно-красной форме появился рядом. Молча, грустно он переводил ожидающий взгляд с одного лица на другое, но не опускал головы.

– Здравствуйте… – пролепетала Таура. Она выступила вперед и улыбнулась. – Мы скучали без вас. И вы очень нам нужны.

* * *

Девочка в черно-красной форме смотрела на женщину, которую нарядили в красивое платье. Именно за платье, за каждое его кружево и каждую бусину, девочка цеплялась взглядом, будто пыталась не замечать больше ничего вокруг. Ни толпы любопытствующих людей на прибрежных камнях, ни другой толпы, одетой в форму, ни огромной деревянной конструкции, бросающей на песок тень.

Седеющий мужчина рядом смотрел в другую сторону. Вдаль, в проем между древних, ноздреватых, седых от соли скал. Там, за проемом, смутно поблескивала нитка железной дороги. Тропа. Единственная тропа Аканара.

Ни девочка, ни мужчина не слушали барабанного боя, предварившего окутавшую берег тишину. Не слушали обвинения и приговора, которые монотонно читал особенно тощий, высокий, неприятный офицер, дробно простучавший саваррами по помосту. Девочка и мужчина слушали тишину внутри себя, каждый – свою. Смотрели в разные стороны. Куда угодно – только не друг на друга.

Но ждали они одного. Ждали, когда же прибудет Зверь.

Девочка и мужчина знали: на подъездах к городу уже началась бойня. Это знали многие в окружавшей их толпе военных. Но бойня не отражалась на бледных отрешенных лицах. Угадать бойню можно было только по одному: периодически, по незаметному приказу седеющего мужчины, от толпы солдат кто-то отделялся, стремительно нырял в собственную тень и исчезал.

Слова падали тяжело и зычно. Океан шумел. Шелестел дождь, и все, казалось, погружалось в оцепенелый сон.

Офицер все зачитывал и зачитывал приговор. Наконец его оборвавшаяся речь заставила пробудиться одного мужчину из толпы военных – лавиби с нашивками то-син. Мужчина громко прокашлялся и выступил вперед, поднимая руку на уровне груди. Девочка, смотревшая на осужденную, тоже поспешила очнуться. Пробуждение гулко стукнуло в висках, но не помешало услышать:

– Я хочу дать ей чашу. В конце концов, – он искривил губы в улыбке, – нас многое связывает. Командир… не возражает?

Седеющий мужчина по-прежнему смотрел в проем скал. Он даже не повернул головы.

– Как угодно.

Среди солдат пошла волна. Кто-то пропускал кого-то вперед, кого-то, несшего деревянный ларь и кожаную флягу. Толпа на скалах – пестро ряженная, разношерстная, – загомонила.

Женщина, еще без петли на шее, равнодушно глядела на лавиби. Она не шелохнулась, пока он шел, бережно держа меж ладоней коралловый кубок. Мятежница ничего не сказала, когда он приблизился вплотную. И вряд ли женщина, или девочка, или все прочие, кто стоял вокруг, даже самые наблюдательные солдаты и их командир, – заметили прозрачную капсулу, которую барсук небрежно уронил в воду. Капсула мгновенно растворилась.

– До дна, – глухо сказал он.

Приговоренная пристально посмотрела ему в глаза и что-то в них увидела.

– Мне дадут слово?

* * *

«Он предал меня?»

Эта лихорадочная мысль не давала пробиться другим, более ясным. Она не исчезала с того самого момента, как он узнал. И он ничего не мог с этим поделать.

– Я не знаю, куда он исчез. Что-то может знать Краусс. Он ведет себя странно.

Тавенгабар говорил, вглядываясь в толпу возле виселицы. Командира Сотни было легко разыскать там – по красной пряди в волосах и по девчонке, таскавшейся за ним, как на привязи.

– Ублюдок… – шпринг тихо зашипел сквозь зубы. – Слышали бы вы, как он меня заткнул, когда я пытался задавать вопросы. Уверен, он догадался, что Грэгор…

– Не руби с плеча. Ты спешишь.

– Ее вот-вот повесят, – сдавленно возразил Миаль.

– И все же не торопитесь.

Лир был как всегда миролюбив и сосредоточен. Вглядевшись в его глаза, Миаль вдруг осознал одну вещь, заставившую его мысли окончательно смешаться и обжечь особенно болезненно. Несмотря на то что Жераль устроил Джину и Тэсс, несмотря на звонок, после которого Лир слег, несмотря на все, что было раньше…

Лирисс все еще доверял ему. Нисколько в нем не сомневался.

Взгляд зацепил детей и Самана – среди зевак на скалах, на самом верху. Ласкез смотрел в упор, и из-за этого его взгляда совсем не хотелось приближаться. Лир тоже заметил их и учуял. Он слегка коснулся руки и попросил:

– Передай привет моему сыну. Ты ведь все равно идешь туда?

– Я…

Лавиби улыбнулся. И Миаль пошел. Только для того, чтобы обменяться несколькими торопливыми фразами. И чтобы маленькая остроухая шпринг крепко его обняла.

– У меня был план.

Управитель сказал это, уверенно глядя на Ласкеза – потому что именно от него шла самая ощутимая волна озлобленного недоверия. Сказал, не опуская головы и отрешенно готовясь к тому, что юноша его ударит. Точно так же, как ударил тот, на кого Ласкез равнялся во всем. Но…

– Какой? – членораздельно спросил Ласкез, не двигаясь с места.

И Паолино рассказал.

О подмешанной в воду капсуле, вызывающей короткую деформацию дыхательного горла ровно настолько, чтобы затягивающаяся петля не ограничила доступ воздуха полностью. О поврежденной веревке, которая должна была лопнуть чуть быстрее, чем это предусмотрено. О кукле и глубокой яме, в которой он сам должен был ждать, чтобы мгновенно подхватить еще живую женщину и унести сквозь тень до того, как сверху обрушится песок. Полет будет… но не закончится смертью. Все продумали отлично. Но…

Видя, что Тэсс и Ласкез неуверенно улыбаются, переглядываясь, он замолчал.

– План сработает? – сдавленно спросила Тэсс. – Вы… спасете ее сами?

«Даже без него». Он подумал отрешенно и, может, поэтому не усомнился ни на миг.

– Обещаю. Не бойтесь.

Паолино улыбнулся в ответ. Затем он развернулся, чтобы идти назад, и вдруг наткнулся на взгляд голубых глаз. Почти таких же пронизывающих, таких же рептилоидных, как у Грэгора.

– Разрешите составить вам компанию. Мне нужен отец, а толпа вряд ли оценит мои самостоятельные попытки пролезть вперед.

Варджин Лирисс сказал «разрешите». Но за словом не читалось просьбы. Это был жесткий приказ, которому Миаль мог бы и не подчиняться, учитывая свое звание. Но почему-то он подчинился.

– Конечно, Джин. Я проведу.

Лавиби улыбнулся Тэсс, хмуро ухватившей его за рукав, буркнул: «Не вредничай!», высвободился и сунул руки в карманы куртки. Он заговорил, как только первая группа людей сомкнулась сзади.

– В плане что-то пошло не так.

Это не был вопрос. Управитель замедлил шаг. Лавиби шагал с ним в ногу, держал спину почти по-военному прямо и смотрел не ему в лицо, а вперед. Будто жалея. Да, проклятье, Джин явно его жалел. Паолино с усилием сделал вдох.

– План держался на…

– …ящера нет, – обронил Джин и прищурился. – Где он?

– Схватываешь на лету, – у Миаля вырвалась невеселая усмешка. – Я должен быть в яме. Он…

– Дать чашу?

– Да. Теперь ее даст кто-то другой. Там не будет никакой…

– Пусть ее даст отец. Вы ведь не могли не взять запасную капсулу, верно?

Он усмехнулся снова, поражаясь этой уверенности, но кивнул.

– Кукла уже там?

– В песке рядом.

– Когда откроется люк?

– Как только лопнет веревка. Это механизм.

Лавиби довольно осклабился и протянул руку.

– Давайте капсулу. Я все им объясню. И уверен, кот заменит вас в яме. А вам надо идти.

Он с трудом удержался от того, чтобы не схватить Варджина за воротник и не встряхнуть. Идти? Престолонаследник строит какие-то собственные планы и лезет в чужие? Сейчас, когда время убегает быстрее, чем волны отлива, это более чем неуместно. Самоубийственно. Глупо. Тем более…

– Проклятье ветрам! – Миаль опустил сжатые в кулаки руки, напомнив себе, с кем говорит. – Джин, о чем ты? Я должен быть там, и я сам дам чашу, иначе…

Джин посмотрел ему в глаза. Кажется, теперь юноша сам хотел схватить его за плечо и встряхнуть, но передумал в последний момент. Просто остановился, повел носом и с расстановкой произнес:

– Мой брат взял корабль. Скорее всего, он вмешается. Найдите его и остановите. Или…

Джин помедлил. Выражение его лица изменилось, стало напряженным. Он обернулся туда, где за несколькими рядами людей остались Тэсс и остальные, и закончил:

– Или сделайте все за нас, если что-то пойдет не так. Она должна выжить.

…Он давно не двигался так стремительно. Может быть, – никогда. Тени поднимались и мешались перед глазами, там и тут встречая пустотой. Не то, что нужно. Не те, кто нужен. Впрочем, он догадался довольно быстро. Если не искать в очевидных местах, если думать шире, то стоило обшарить самые укромные, но не самые ближние крыши.

…И теперь они стояли на носу корабля вдвоем.

– Я все еще считаю, что вам не стоит здесь быть.

– Я все еще считаю, что никто не сражается в одиночку.

Джер, которого ему только что пришлось ударить, тихо злился, но больше не извергал проклятия: просто отвернулся и сосредоточенно наблюдал в подзорку. Паолино – так же пристально смотрел в свой военный бинокль.

…Как с помоста читали длинную официальную бумагу.

…Как лавиби в черно-красной форме нес коралловую чашу.

…Как говорила женщина, видимо, попросившая слова.

Мы просто хотели быть равными. Просто сражались за свободу. И за семью.

За семью.

Это было последнее, что он прочел по губам. Последнее, прежде чем лавиби протянул чашу. Прежде чем женщина поблагодарила его, поднесла чашу ко рту и…

…прежде чем, круша все на своем пути, в бухту Мертвых Крыльев ворвался сошедший с тропы Зверь.

Сказание

Клубы дыма разлетались, сливаясь с мокрым туманом. По вязкому песку поезд двигался так, будто был не грузной массой металла, дерева и огня, а легчайшим на свете крылатым существом. Громыхающая махина вспорола берег и замерла, оставив хвост за развороченными в крошево скалами. Металлический нос паровоза застыл буквально в считаных шагах.

От деревянного помоста.

От виселицы.

От женщины, упавшей из-за воздушного потока и ударившейся спиной о столб.

Если бы люди в форме не бросились бы врассыпную, поезд бы их передавил.

– Моя Чара…

Гром слов разлетелся по берегу, достиг скал. Толпа молчала, лишь некоторые перешептывались. Но никто не кричал. Эти люди, как и люди с холмов, видели представление. Может, немного пугающее, несомненно, удавшееся… но точно не опасное.

Пока поезд вновь не заревел и из трубы его не посыпались искры. Пока на крышу не выбрались, скалясь, несколько серолицых, смутно напоминающих что-то живое, существ. Пока ветер не донес тяжелый смрад, который невозможно было спутать ни с чем и из-за которого люди в первых рядах стали зажимать носы.

А потом алопогонные открыли стрельбу.

Это были не винтовки, – тяжелые базуки, от чьих снарядов воздух расцвечивался режущими вспышками. Воздух, сырой и влажный, тяжелел, раскалялся, почти физически начинал обжигать. Тишина таяла: раздался грохот, а затем рев команд, крики ужаса, хлопки, лязг, и…

Извергая искры, поезд бормотал что-то. Уже не имя Зодчего. Другие имена. Чаще других – одно.

Тень. Тень Предателя! Тени не существовало!

Седеющий офицер с красной прядью покачнулся, но не перестал стрелять. Девочка, прятавшаяся за ним, кинула случайный взгляд на окно кабины паровоза и вскрикнула. Ей показалось, что с той стороны стекла, сквозь дым и слепящий свет, на нее смотрела ее пропавшая сестра. Стекло лопнуло, выбитое снарядом. Лицо исчезло.

* * *

Тэсс видела: люди бегут. Бегут с криками, давя друг друга и пытаясь покинуть побережье. Бегут, таща детей и не оборачиваясь к воде. Они пробежали совсем немного, а потом – не синхронно, но спешно, – бежавшие впереди начали останавливаться. Останавливаться и отступать, перекрывая дорогу другим. Навстречу им со стороны Аканара что-то двигалось. Когда остановилась почти вся испуганная толпа, что-то уже выступило из тумана.

Живые летучие корабли с красными парусами.

Живые красногрудые самолеты.

Бронированные автомобили с развевающимися знаменами…

Тэсс поднесла к глазам подзорку. Машины никто не вел.

– Что с тобой?

Тэсс привалилась к скале, за которой пряталась, и прижала ладонь к груди. Колотилось сердце. Она почувствовала во рту странный привкус, и это было смутно знакомое ощущение. Тэсс зажмурилась. Таура повторно выпалила вопрос прямо ей в ухо, прибавив:

– Тэсси!

– Не двигайтесь! – пробормотала Тэсс одними губами и тут же заставила себя повысить голос: – НЕ ДВИГАЙТЕСЬ! ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ!

Да. Она знала это ощущение. Она уже испытывала его или… почти его.

Когда рядом оказывалась чья-то живая вещь, тэ становилась для Тэсс почти осязаемой. Это напоминало легкое головокружение и покалывание в кончиках пальцев, обычно это не мешало и не сбивало. Она помнила. Даже на Выпуске, где ужасающая живая армия двигалась совсем близко, ощущение было… немного иным. И разница оказалась предельно проста.

Те вещи были спокойны. Безвредны. А эти… их тэ давила и душила.

Тэсс закричала снова.

Кричала не только она – все Зодчие в толпе чувствовали, скорее всего, что-то сходное. Они замирали. Падали, сжимая виски. Пытались кого-то остановить. Впрочем, люди остановились сами, после первых выстрелов, разворотивших землю. Люди сворачивали назад. К берегу. К солдатам, на которых еще хоть как-то надеялись.

Техника продолжала двигаться – десятки самолетов, кораблей и машин. Теперь было видно и без подзорки: палубы и кабины пусты. Ни одного военного. Ни одного горожанина. Никого. Вещи действительно двигались сами, будто игрушки, толкаемые невидимой детской рукой, и…

Вещи боялись. Очень боялись этой невидимой руки.

– Роним, что…

Сыщик вряд ли слышал ее. Он напряженно смотрел в противоположную сторону, вниз, на берег. На алопогонных, лихорадочно хватавшихся за красные камни на своих шеях. Когда камни начинали светиться, солдаты быстро поднимали взгляды. Тэсс дернула мужчину за рукав.

– Что они делают?

Роним медленно повернул к ней голову:

– Зовут. Но вещи не подчиняются им. Кажется, ничего никому не подчиняется. Ты…

Оттуда, где техника остановилась, согнав людей к скалам, грохнул залп. Раскатистый, будто сразу из всех орудий, он разорвал воздух Небесного сада и набросил на побережье то, ради чего, вероятно, был дан.

Тишину.

* * *

Шаг.

Кованые каблуки застучали в кабине.

Шаг.

Среди шелеста дождя, шороха океана и молчания людей этот звук показался очень отчетливым, он напоминал ход больших часов.

Шаг.

Тихо заскрипела дверца паровоза, и на ступенях показался человек.

Он был высоким и худым, его неестественно гладкие длинные волосы достигали лопаток. На нем был коричневый дук, коричневые крэ, лиловая рубашка. Небрежно повязанный белый шарф закрывал шею. Круглые ярко-желтые очки прятали глаза – серые и ледяные. Мужчина подцепил очки кончиком пальца, сдвинул их на нос. Его взгляд прошелся по военным, перезаряжавшим оружие.

– Дельная мысль. Но так не обращаются с гостями.

Он улыбнулся. В толпе зашептались. Некоторые узнавали человека, лицо которого украшало иногда газетные полосы, еще чаще – страницы и переплеты книг. Другие в недоумении переговаривались, вытягивали шеи вперед.

– Кто вы такой?

Седеющий офицер с красной прядью махнул рукой. Солдаты с базуками отступили, меняясь местами с легковооруженными. Те нацелили на человека на лестнице винтовки, но пока не стреляли. Многие устремляли напряженные взгляды в сторону. За скалы. К городу и пришедшей оттуда технике, которую уже можно было различить даже за перепуганной притихшей толпой. Техника казалась огромным, многомачтовым, многокрылым чудовищем.

– Гость, я же сказал…

Мужчина на ступенях улыбнулся снова, поправил очки и раскинул руки – будто собрался кого-нибудь обнять. Офицеру это не понравилось, и он незаметно кому-то кивнул. Несколько военных нырнули в тени, чтобы появиться ближе – буквально в полудюжине шагов.

– Так мне не нравится, нет.

Желтые очки сверкнули. Смердящие твари спрыгнули с крыш и встали перед хозяином. На двух из них были черно-серые обноски. На одном – черно-красные. У этого последнего были длинные прямые черные волосы и отсутствовал кусок челюсти. И все же… он вдруг улыбнулся, посмотрев на женщину у столба. Та покачнулась, отползла назад и зажала рот рукой.

– Конор…

– Мое имя, – тихо заговорил мужчина, без малейшего отвращения опираясь на плечи своих защитников, – Хо' Аллисс. Уверен, когда все кончится, вы раскупите мои книги. Если, конечно… – он негромко хмыкнул, – все будет хорошо. Но ведь будет?…

Ему не ответили. Толпа молчала, стараясь и вовсе не шевелиться, военные тщетно целились – без конца меняя позиции, перемещаясь с места на место. Какой-то белый шпринг бросился сверху, совершив стремительный прыжок. Он мог бы успеть выстрелить, но живой поезд встретил его изогнувшейся, как плеть, струей раскаленного пара. Военный упал. К нему бросились другие и оттащили его подальше. Писатель только проводил шпринг взглядом и напутствовал:

– Приложите к нему какую-нибудь травку. Или сделайте из него шубу. Еще приветствия? Тогда пусть…

Военные, которые оттаскивали товарища, выскочили вперед и открыли стрельбу. Они приближались, двигаясь осторожными, но быстрыми шагами. Они: двое киримо, один ками, – не сводили с цели взглядов. Но их красные разрывные пули одна за другой проваливались в окоченелую плоть под обрывками мундиров. Трое мертвых стояли недвижно. Ни один даже не покачнулся.

– Детки, мне некогда, – бросил человек на ступенях, глянув куда-то назад. Те, кто заметил это, попытались хоть что-то рассмотреть в угольном полумраке кабины. Но оттуда ничего не появилось.

Мертвые снова показались из вагонов – по-паучьи полезли в выбитые окна, без труда взобрались наверх, побежали по крышам. На траву их спрыгнуло шестеро: четыре солдата, мужчина в форме почтальона, маленький мальчик. Еще четверо – трое детей и серопогонный солдат, – остались сидеть и наблюдать.

У мертвых военных тоже были ружья. Они вскинули их навстречу живым. Офицер с красной прядью скомандовал отступление, но алопогонные не остановились. Мужчина на ступенях с сожалением вздохнул, махнул рукой. Грянули выстрелы. Четверо со стороны поезда остановились. Трое со стороны толпы упали. И снова стало тихо.

– Эй!

Довольно приятный голос писателя снова прокатился по берегу. Теперь он не без любопытства разглядывал офицера с красной прядью в волосах. Тот сделал несколько неторопливых шагов навстречу. Он не поднимал оружия. Напротив – только что повесил винтовку за спину.

– Я тебя слушаю, – ровно отозвался он.

– Рин Краусс… я слышал, будто ты теперь тоже учишь детей. Правда?

– Правда.

– А ты случайно не учишь их счету? – Хо' Аллисс лукаво наклонил голову к плечу. В лице военного ничего не дрогнуло.

– Я учу их истории. Мои дети уже умеют считать.

Ответ полностью устроил собеседника. Он даже просиял и потер руки, прежде чем спрятать их за спину и качнуться с носков на пятки.

– Отлично. Раз они умеют… да и ты, скорее всего, умеешь… думаю, ты успел за шестнадцать юнтанов подсчитать, скольких ты потерял в этом поезде в прошлый раз. И скольких потерял я. Успел?

Офицер молчал. Он отвел глаза и будто пытался хоть за что-то уцепиться взглядом. За любую хромированную деталь поезда, за песчинку, за пятно крови. Он цеплялся взглядом даже за трупы своих расстрелянных солдат.

– Отвечай мне.

– Да, – коротко произнес Краусс, выпрямляясь. Он побледнел.

Возможно, он думал о толпе. Возможно, о других людях в форме, которые могли вот-вот ослушаться приказа и атаковать. Атаковать и оказаться здесь же, на песке, неподвижными и постепенно остывающими.

Или хуже…

– Тогда ты примерно представляешь, – писатель кинул приветливый взгляд на тех, кто прикрывал его грудь, – сколько у меня их. Хочешь, чтобы стало больше?

Он вытянул руку и указал на крайнего из лежащих на песке военных – высокого, плечистого киримо с густыми рыжими волосами.

– Вот он мне нравится. Дети, слышите? – обратился он к кому-то невидимому. – Пусть встанет первым.

Офицер молчал. Он долго сдерживался, но тут не выдержал и глухо зарычал сквозь зубы. Краусс сделал пару стремительных гневных шагов, потянул руку к кобуре, но…

– Не делайте этого!

Выскочила девочка в черно-красной форме. Из толпы солдат она была самой низкорослой, самой молодой, совсем тощей. Но добежала быстро и с удивительной силой вцепилась в офицера, попыталась отвести его руку назад. Ей не удалось. Но и он не сумел от нее освободиться.

– Как ты это делаешь? – рычал сквозь зубы мужчина, таща девчонку за собой и не сводя взгляда с поезда. – Как ты их оживляешь? КАК?!

– Я?

Человек на ступенях, казалось, искренне удивился. Потряс руками, будто только что их вымыл и теперь смахивал капли воды. Хлопнул в ладоши. Ничего не произошло. Он пожал плечами и как будто спохватился:

– Ах да, это же не я. Это они. Кстати… – он ткнул пальцем в темноволосую девочку и особенно радостно улыбнулся, – представляешь, у меня есть такая же. Точь-в-точь!

Слегка повернув голову, он почти пропел:

– Выходи, дружок.

Малышка в черной форме глухо вскрикнула, когда точно такая же девочка – только по-иному одетая, рыжая и вся перемазанная угольной пылью – шатаясь и затравленно озираясь, шагнула на ступени. Хо' Аллисс ласково приобнял ее за плечи. Так ласково, что можно было не сомневаться: где-то поблизости у него есть оружие.

– Она убежала. И я ее нашел. Иначе она бы пропала. Правда?

Последняя фраза была обращена к девочке. Та не двигалась.

– Кто-нибудь из них обращался с тобой плохо? Ты кого-нибудь знаешь? – мягко спросил писатель, склоняясь к ней. – Посмотри.

Рыжая девочка приподняла голову. Оцепенелый взгляд заскользил сначала по дальней толпе на камнях, потом по виселице, потом по военным. Губы подрагивали, но девочка молчала. А поймав взглядом одно лицо, она еще и задрожала всем телом, бессознательно шарахнулась назад и оказалась лишь в более крепкой хватке. Мужчина в желтых очках широко ухмыльнулся:

– Какое недоразумение произошло… или… это называется иначе?

– Хава!

Теперь все было наоборот: офицер с красной прядью крепко удерживал рвущуюся вперед, кричащую курсантку. Он перехватил ее за плечи и прижал к себе, не сводя напряженного взгляда с той, другой, невозможно похожей девочки.

– Да отпусти ее. Пусть подойдет.

Офицер не разжимал рук. Тогда мужчина на ступенях повернулся к рыжей девочке:

– Ева? Пойдешь сама? Смотри, как красиво она одета, какие у нее волосы… твоя подруга? А может быть…

Девочка опустила глаза. Она больше не дрожала. Тряслись только побелевшие губы. Вполне довольный снова наставшей тишиной, Хо' Аллисс фамильярно потрепал ее по макушке.

– Как хочешь, как хочешь. Тогда с твоего позволения я продолжу.

Писатель замолчал и выпрямился. Козырьком приложил к глазам ладонь, сощурился, вгляделся в толпу, облепившую скалы. Он изучал ее – оценивающе, задумчиво, с таким любопытством, что, казалось, даже по-гусиному тянул шею. Возможно, наслаждался тем, как люди, сталкиваясь с его взглядом, пятятся или прикрывают собой близких. Это напоминало волну: легкую, но заметную, сопровождаемую вздохами, шептаниями, сдавленными всхлипами. Никто по-прежнему не кричал. Люди догадывались: между криком и выстрелом в спину может не пройдет и пары мгновений. Наконец снова зазвучал зычный голос.

– Я хочу, чтобы Восемь вышли из толпы.

Тишина стала осязаемее. Громче. Новая, еще более зримая и беспокойная волна покатилась по толпе: люди вертелись, сталкивались взглядами, переступали с места на место. Искали и не знали, чего ищут.

– Я хочу, чтобы Восемь вышли из толпы, – прозвучало во второй раз. – И совсем не хочу отстреливать на выбор.

Даже эта зыбкая угроза вызвала лишь несколько вскриков. Некоторые мужчины выступили вперед. Не нападая – просто давая женщинам спрятаться. Военные между скалами и песком крепче сомкнули цепи. Писатель вежливо улыбнулся и выразительно посмотрел на часы.

– Итак?

– Не стреляй. Мы идем. Пропустите!

Третья волна в толпе была совсем короткой, она поднялась ровно в восьми точках, постепенно продвигаясь в центр. Оттуда волна пошла вниз. Уже не трудно было увидеть: волна состояла из восьми мужчин и женщин, по-разному одетых и по-разному глядящих. Их объединяло одно: блеснувшие из-под капюшонов тиары. Каждая состояла из спаянных наконечников стрел.

Тобины двигались неторопливо. Они остановились перед так и не разомкнувшейся цепью солдат, внимательно глядя на звавшего их человека. Все они были безоружны.

– Всегда в толпе… со всеми равны… идите, идите ближе!

Они колебались. Потом молодой мужчина – смуглый киримо с выгоревшими волосами, в форме серопогонного то-син, с четырьмя рассекающими левый глаз шрамами, – властно повел рукой перед собой и взглянул на закрывавшего его солдата:

– Отойди.

Военные – никто в цепи – не двигались.

– Отойди, – жестче повторил тобин.

Солдат подчинился. Мужчина с серыми погонами первым прошел вперед, сделал еще четыре шага. За ним проследовали двое: низкорослая женщина – рыжая шпринг – и жилистый мужчина-ками, оба одетые как участники каких-то костюмированных шествий. Кошка была в струящемся платье Лиду Вещей. Боров – в легких, будто сделанных из блестящего картона, рыцарских доспехах.

Остальные пятеро тобинов остались за военными. Те, переглянувшись и получив бессловесный приказ, начали торопливо смыкать цепь.

– А ты?!

Хо' Аллисс в мгновение разъярился. Схватив девочку и таща ее перед собой на манер живого щита, он дал знак мертвецам двигаться с ним и прикрывать его. Затем он соскочил со ступенек, брезгливо обошел трупы алопогонных и двинулся к скалам. К цепи. К людям в тиарах, с холодным достоинством смотревшим на него.

– Тобин Четвертого региона, прекрасная Джáи… – он внимательно оглядел рыжую кошку и растянул губы в улыбке. – Мѝрцио, тобин Восьмого… – кивнул ками. – И Áьор Шпáйро, тобин Первого… – казалось, его перекосило при виде серых погон. – Более чем ожидаемо… но что же ты? Да-да, ты?!

Трое мгновенно перестали представлять для него интерес. Он разглядывал кудрявого юношу, полукровку киримо и шпринг, все еще стоявшего за солдатами. Молодой человек сцепил руки перед собой и заламывал пальцы. Он покачнулся, но под пронизывающе холодным взглядом серых глаз нетвердо выступил вперед.

– Óши Крейн, тобин Веспы. Их… послушная тряпка. Оно и видно.

Молодой человек опустил руки, сжал в кулаки. Его уши дрогнули. Форма алопогонного – простая, не парадная, без нашивок, – сидела на нем не лучше, чем могла бы сидеть на сухом дереве. Тем не менее он заставил себя выпрямить спину, даже сделал еще шаг. Теперь он стоял за серопогонным тобином, частично прячась за ним. Тот почувствовал движение и плавно выставил руку в сторону. Его голос был не слишком низким, но прозвучал жестко и спокойно:

– Если собираешься застрелить кого-то, тебе не следует начинать с него.

– А тебе, серопогонная шавка в короне, не следует меня учить. Подойди сюда.

Последнее снова было обращено к худому юноше. Тот сделал полшага, но серопогонный не убрал руку.

– Не нужно геройствовать.

– И все же геройствовать нужно.

Блеснуло дуло пистолета. Сначала Хо' Аллисс, казалось, хотел наставить его на тобина. Но поступил иначе и прижал дуло к виску рыжей девочки, не дернувшейся и лишь зажмурившей глаза.

– Ну же, погеройствуй. Или хочешь, чтобы погеройствовало что-нибудь стреляющее?

Юноша с Веспы обернулся на толпу. Зацепился взглядом за силуэты воздушных кораблей с раздувающимися на ветру красными парусами. Гарант защиты, ставший гарантом смерти. Тобин сделал вдох и шагнул вперед. Закрывавший его мужчина убрал руку.

– Отпусти ее.

– А знаешь, кто она?

– Это…

Стало слышно: юноша заикается. Не очень заметно, но дребезжащие согласные будто разбивались о его ровные заостренные зубы.

– Эт-то неважно. Отп-пусти.

Писатель перехватил рыжую пленницу поперек горла, прижимая к себе. Девочка захрипела. Другая, в форме, рванулась вперед.

– Нет. Это важно. Для тебя это более чем важно.

Хо' Аллисс прищурил глаза. Убрал пистолет и плавно вытянул вперед руку:

– Дай-ка мне тиару.

Он сказал это намного тише, чем все предыдущие слова. Без злости, без угрозы, почти мягко. Юношу вряд ли могло это обмануть или успокоить: он, и так вполне открытый для выстрела, не двинулся. Просто снял украшение с головы и вложил его в протянутую руку. Мужчина усмехнулся.

– И для тебя я так стараюсь?…

Его быстрое движение – точно он собирается нахлобучить тиару на себя – снова было обманным. Тиара легла на голову девочки, вздрогнувшей и пугливо трепыхнувшейся. Рыжая голова дернулась, и украшение упало. Хо' Аллисс не глядя придавил его ногой, и хрупкие стрелы погнулись.

– Посмотри на свой народ, трус. Ева, посмотри на своего правителя. Он тебе нравится?

Девочка уставилась в землю. Она уже едва держалась на ногах. Тобин Веспы вглядывался в нее.

– Да. Посмотри на свой народ. Посмотри!

Это мужчина из поезда уже не произнес. Выкрикнул. В выбитых окнах поезда, откликаясь, вдруг замелькали люди. Их было не очень много. Мужчины и женщины, живые, в большинстве своем не моложе и не старше приговоренной. Сама она, застыв, потянула шею, прищурилась, вгляделась в них. Она ничего не сказала. Не закричала, когда кто-то из окна вдруг окликнул ее и замахал.

– Мы победим!

– Победим, слышишь, Замарашка?

– Ширу все исправит!

Ее лицо, и без того бледное, окончательно потеряло краску и перекосилось от страха.

– Они хотели вырвать себе свободу. Ты знаешь хотя бы одно из этих лиц, трус?

Тобин покачал головой.

– Ты сделал хоть что-то, чтобы их жертва не потеряла смысла?

Юноша не ответил. Его губы шевелились. Но заговорить он явно не мог.

– Может, ты считаешь их поступок неправильным? Их узничество и работу на Большой мир – справедливым?

– Я…

Он не смог продолжить. Оглянулся на троих, стоявших за спиной. Смуглый серопогонный, кажется, хотел сделать шаг, но на его плечо легла лапа рыжей кошки. Тобин четвертого региона прищурила ярко-желтые глаза, спокойно встретившись взглядом с мужчиной из поезда, и произнесла:

– Оставь его. Он очень молод. Он вообще не застал тех событий.

– Они… – взмах в сторону поезда, – тоже были молоды. А некоторые, кого здесь нет, примерно в его же возрасте оказались на виселице. И ты… – согнутый на манер когтя палец писателя прицелился в кошку, – была в числе тех, кто проголосовал за их приговор.

– Мы все были, – кивнул серопогонный.

– И голосуем за твой! Отпусти ребенка!

Это рявкнул ками, тобин Восьмого региона. В следующее мгновение он метнулся навстречу к рыжей девочке, отшвырнув с дороги одного из мертвецов. И почти сразу же со стоном осел на землю: второй, рванувшись навстречу, впился зубами ему между шеей и плечом. Мертвый был всего лишь киримо, полусгнившие зубы не были зубами хищника… но от яростного укуса песок тут же начала густо заливать кровь. Мертвец стоял над ками и бессмысленно таращился на него пустыми глазами. Больше он не нападал. С сине-черных распухших губ капало.

– Дурак… – Хо' Аллисс пнул ногой упавшую тиару, потом пнул под ребра того, кто носил ее. – Зато какая смелость… хотя я вполне мог ее застрелить. Ладно, убирайтесь.

В нависшей тишине мужчина и женщина приблизились и подхватили раненого под локти. Юноша стоял как вкопанный и смотрел. Он не сделал попытки двинуться. Казалось, он вовсе забыл, как это делать.

– Можешь убираться и ты. Ты жалок даже для того, чтобы тебя убивать.

Не поворачиваясь спиной, Хо' Аллисс вместе с девочкой отступил к поезду. Поднялся на ступени, бережно и почти нежно поддерживая свою спутницу. Он остановился – точно на прежнем месте. И, разжав руку, повторил свой недавний жест: стряхнул с пальцев невидимую воду.

– Вы спросили… – как ни в чем не бывало заговорил он, – как я это делаю, ло Краусс. Так вот… я ничего не делаю. Более того, никогда не делал. Мы с вами похожи. У вас есть свои солдаты. У меня – свои. Эй… дети!

Он в последний раз обернулся через плечо. И чуть-чуть отступил, давая кому-то дорогу.

* * *

Он узнавал их. Да, даже спустя столько юнтанов ему не составило труда их узнать.

Уходите. Тут сейчас будет очень плохо.

Слова тоненькой девочки, обнимавшей его в трясущемся, заваленном трупами вагоне вместе с двумя мальчиками еще младше, не исчезли из его памяти. Как и другое: три запрокинутых бледных личика, холодная дрожь цепких худых рук, маленькое сердце кого-то из троих, колотившееся так, что Роним его чувствовал. Он помнил все. Все возвращалось к нему в снах. Все это – и стремительное падение в ледяное озеро. А также пульсирующая лихорадочная мысль.

«Их нельзя оставлять. Они погибнут».

Но он оставил. И они погибли.

Они стояли выпрямившись: два юноши и девушка с девочкой лет пяти. Девушка была рыжеволосой, и, казалось, ее лицо так и осталось лицом ребенка – такими тонкими были черты, такими огромными глаза. Она мало изменилась, а малышка рядом была ее точной копией. Слишком точной для младшей сестры.

О юношах Роним ничего не мог сказать: в последний раз он видел их испуганными детьми, теперь ожесточившиеся лица казались спокойными. Волосы одного были черными, волосы другого вились и по цвету напоминали древесную кору. У обоих – голубые глаза. И у обоих во взгляде – странная клубящаяся пустота.

Ни у кого из четверых не было оружия. Все жались к мужчине рядом. К мужчине, которого Серый детектив помнил, хотя помнить совсем не хотел. Да, они жались к нему так же, как в детстве, сидя в большом кругу других детей. Странных детей. И так же ловили каждое слово. Они верили его сказкам. Каждой сказке.

– Шестнадцать юнтанов назад… – тихо сказал Хо' Аллисс, в упор глядя на юного тобина Веспы, так и не спрятавшегося за солдат, – я вез их и еще множество таких же в этот город. Чтобы вы увидели, кого держите взаперти. Шестнадцать юнтанов назад я хотел показать вам силу, которой они владеют, и надеялся, что, устрашившись, вы исправите ошибки и примете всех нас. Шестнадцать юнтанов назад… – он осекся, уголки тонкого рта опустились, но тут же стремительно поднялись, а взгляд уперся в Рина Краусса, – вы устрашились. И устроили такую бойню в этих вагонах, что мертвецов – ваших и моих собственных – хватило, чтобы на холмах захлебнулись кровью и еще немного хлебнули ее здесь. И теперь…

Он мягко подтолкнул свою заложницу, и рыжая девушка с дочкой быстро поменялись с ней местами. Ближе встали и юноши: четверо теперь обступали Хо' Аллисса, который также называл себя Ширу Харрисом и Мечтателем, – никогда еще последнее прозвище не вызывало у детектива такого отвращения. Роним огляделся: Ласкез и Тэсс были рядом. И все же он крепко сжал плечи обоих.

– Мир прогнивает, и первыми сгнили его глаза. Может быть… ему помогут древние легенды?

Слова снова звучали очень зычно. Оцепенелая толпа не реагировала на них. Люди по-прежнему молчали. Но… Роним знал этому молчанию цену. Он ощущал: каждый второй в этой толпе дрожит от ужаса. Каждый пятый думает о том, чтобы убить себя раньше, чем это сделает кто-то – или что-то – другое.

– Не бойся.

Он не знал, шепчет ли это Тэсс, Ласкезу или себе.

Боковым зрением – как-то замедленно, отчужденно, – Роним уловил движение в воздухе. Совсем отдаленное, слабое, тут же пропавшее. Какой-то предмет… детектив не успел понять, какой. Мелькнула только догадка. Смутная догадка, заставившая обернуться. Обернуться и увидеть громады живой техники, угрожающе замершие за толпой. Мерцающие фонари. Оскаленные ростры. Развевающиеся знамена.

– Роним…

Он вдруг понял, что Ласкез смотрит туда же. Туда, где что-то мелькнуло, тут же пропало, то ли прячась, то ли меняя направление, и…

– Что там было? – хрипло спросил сыщик.

Ласкез не успел ответить. Силуэт корабля, показавшись у побережья, уже приближался к виселице. Он двигался легко и очень стремительно, вспарывая туманный воздух словно мягкое масло. На перекинутой через борт лестнице кто-то стоял.

Роним видел Странника впервые за очень долгое время и не сразу узнал его: отсутствовала броская ростра, морской рыцарь. Отсутствовал флаг Пятого региона – не было вообще никаких знамен. Сильно обветшали, местами превратившись в лоскуты, паруса, хотя кое-где их успели заботливо заменить их на новые.

– Джер! – крикнул Ласкез, но, конечно же, друг не мог его услышать. Лавиби только что выронил нож, которым, видимо, собирался резать веревку.

– Джер! – позвал откуда-то издалека Джин. Тэсс, до того стоявшая спокойно, рванулась на этот голос. Она мгновенно растолкала толпу и, прежде чем сыщик схватил бы ее, растворилась впереди. Людям, задиравшим головы, некогда было браниться. Они пропускали хрупкую девушку молча, даже ее не замечая.

Они смотрели на небо. Туда, где старый корабль, повинуясь взмаху руки одного из заклинателей, остановил свой стремительный полет. Где он на мгновение замер, точно пойманный. Откуда потом – с оглушительным треском, ломаясь прямо в падении, – рухнул между водой и песком. Надсадно заскрипев, завалилась вбок одна из мачт. Корабль не издал ни звука. Волны тихо и ласково плескались о древесину.

Роним успел заметить две новых тени за цепью солдат. Одна, высокая и бледная, была хорошо ему знакома. Вторая – удерживаемая ею, приземистая, куда-то рвущаяся, кричащая, – тоже узнавалась. Джер… да, так звали этого парня. Друга Ласкеза. Нового капитана Странника. Капитана, который, рванувшись в последний раз, вдруг вцепился в собственную шерсть и стал выдирать ее клочьями.

Ласкеза нужно было удержать рядом. Хотя бы его. Но эта мысль была слишком вялой, едва пульсирующей, отрывочной. Страшное падение корабля задушило что-то внутри. Что-то, заставлявшее цепляться за память, утопать в снах, лихорадочно исправлять существующие и не существующие ошибки. По сути…

Исправлять было нечего. Дети погибли. Да, они погибли, даже оставшись в живых.

– Мир прогнил. – Хо' Аллисс так и не сдвинулся с места, но зато теперь он будто бы впервые увидел женщину на помосте. – И это безнадежно… какие жертвы! – Он даже всплеснул руками. – Какие жертвы во имя спасения глупой девчонки, даже не защитившей отца! Отца, для которого свобода… – взгляд впился в тобина и вернулся к Чаре Деллависсо, – наша свобода была так важна! – Впервые он вдруг сжал кулаки. – Сбежала. Завела новое имя. Ты хоть помнишь тех, кто там, за окнами? Тех, кто…

– Я все помню. Я всех помню, Ширу.

Женщина сделала шаг к краю помоста. Она прямо смотрела мужчине в лицо. Ветер трепал ее волосы и подол платья.

– И я никогда не использовала детей в своих целях, Ширу. Никогда.

Женщина улыбнулась, но… улыбалась она не ему. Она смотрела на свой поезд:

– Здравствуй, мой хороший. Даже они не смогли тебя околдовать? Ведь правда?

Массивное металлическое тело поезда вдруг пришло в движение, заскрежетало, загудело. Он – Роним готов был поклясться, – потянулся. Потянулся вперед, как тянулся обычно Бино, требуя, чтобы его потрепали по холке. Да, огромная, окровавленная, местами проржавевшая живая машина потянулась к своему Зодчему. И женщина потянулась в ответ. Никто из военных, даже те, кто решился снова подойти поближе, не пробовал ей помешать.

– Маленькое ничтожество…

Хо' Аллисс прищурил глаза.

– Заткнись! Она наша мать!

Роним увидел, как, вскинувшись, Чара повернула голову и тепло улыбнулась. Увидел, как вздрогнул, напрягаясь, Ласкез. И ощутил озноб. В толпе мог крикнуть только один человек. И это могло стать ее последним криком.

– Мать… – Хо' Аллисс повторил слово, будто пробуя его на вкус. Разгрызая, разжевывая. Роним подумал: еще мгновение, и он начнет искать девочку, чей тонкий голос по нелепости так отчетливо разрезал безмолвие. И она выйдет. Даже если ее не вытолкают перепуганные люди, она выйдет сама. Выйдет при малейшей угрозе хоть для кого-то. Если она хоть немного похожа на брата.

Но писатель не придал крику из толпы значения. Он не стал никого искать. Только удовлетворенно, без особого удивления хмыкнул и кивнул сам себе:

– Значит, те двое здесь. И Страж, отвернувшийся от нас, наверное, тоже. Так может быть…

Что-то в нем вдруг переменилось. Совсем неуловимо, но это что-то будто подсветило изнутри все его лицо, всю фигуру. Это трудно было объяснить, но, казалось, это разлилось в воздухе. Толпа снова зашепталась и беспокойно зашевелилась.

– Так может быть, единственная, кто никогда бы не предала меня по своей воле, тоже скажет мне что-то? – Хо' Аллисс сделал несколько шагов. – Моя Мина? Моя очаровательная Мина, которую я сюда пригласил? Мина… выйди ко мне. Я знаю, ты здесь.

Роним тоже был уверен: женщина, которую он уже так долго знал под именем Мирины Ир, здесь. Она просто не смогла бы сбежать, понимая – скорее, чувствуя, – что сын, которого она вдруг захотела увидеть, появится рано или поздно. Появится и вмешается.

– Мина…

Хо' Аллиссу не пришлось кричать. Не пришлось стрелять. Не пришлось подносить дуло к чьему-либо виску. Не пришлось даже двигаться с места, он просто вытянул руку – и толпа, к этому моменту уже напуганная настолько, что скоро должна была захлебнуться в ужасе, расступилась. Расступилась, чувствуя, что невидимая женщина где-то в середине. Смотрит. Ждет, пока ее окликнут.

– Здравствуй, Мина.

Он готовился шагнуть, так показалось по всей напряженной, устремленной вперед позе. Писатель смотрел – жадно и внимательно, и, если бы у взгляда были когти, они впились бы в замершую белокурую женщину. Она стояла, опустив голову и ссутулив плечи.

– Здравствуй, Ширу. Ты изменился.

Роним с большим трудом различил слова. Они с Ласкезом одновременно подались вперед, но Мина уже замолчала. Хо' Аллисс осклабился:

– А ты все так же красива.

– Благодарю.

– Подними голову, Мина. Посмотри, что сделано и что предстоит.

Она стояла все так же неподвижно. И все так же смотрела вниз. Наконец женщина поежилась и спрятала руки в рукава накидки.

– Как всегда мерзнешь в Перевеяние… Иди ко мне, Мина. Мне жаль, что я не смог взять тебя с собой раньше.

Он улыбнулся. Это была человеческая улыбка, полная неясного облегчения. Теплая. Знакомая. Роним видел ее, помнил и… внутренне содрогнулся. Ему казалось, эта улыбка мертва. Так же мертва, как существа, вылезшие из поезда. Мертва и теперь зачем-то поднята прямо из земли.

Мина подняла голову и сделала то, о чем ее просили, – посмотрела. На трупы солдат на песке, на едва держащегося на ногах молодого тобина, на обломки живого корабля. На сына, уже не рвущего шерсть, а просто стоящего наподобие каменного истукана: с пустым взглядом, такого же сгорбленного, как она сама. Женщина расправила плечи и перевела взгляд вперед.

– Да, – блекло ответила она и улыбнулась. – Я… вижу. И мне очень жаль.

Ее рука взметнулась стремительно, как если бы из рукава вдруг выпорхнула ласточка. Раздался грохот. Хо' Аллисс охнул и схватился за плечо. Между его пальцев текла кровь.

Несколько мертвецов рванулись, но одновременно с ними к Мине метнулась тень. Она мелькнула на мгновение, но Роним успел узнать крупного лавиби, одного из друзей Отшельника. Он схватил женщину за плечо и с ней растворился снова. По толпе уже стреляли. Солдаты, выступая вперед, стреляли в ответ.

– Остановитесь и отойдите.

Слова прозвучали с верхней ступени поезда. Хо' Аллисс снова стоял прямо и больше, казалось, не обращал внимания на кровоточащее плечо. Он побледнел – и это все, что в нем изменилось. На его губах сияла прежняя улыбка.

– У мира сгнили не только глаза, но и сердце. Что ж… тогда мы начнем.

Четверо остались подле него. Они просто сели – так, будто им надоело бесцельно стоять. Или будто они увидели под ногами что-то интересное. Раковины? Камни? Сухой цветок? Скорее… интересное насекомое. И теперь они, забыв обо всем, собирались его рассмотреть. У Ронима мелькнула именно эта абсурдная мысль.

Насекомое. Жук. Червяк. Или…

Кто-то, кто водился только в здешнем песке. Кто-то, с кем четверо странных детей очень хотели поздороваться.

Песок дрогнул, пошел рябью. Хо' Аллисс небрежно водрузил желтые очки обратно на нос.

* * *

Это были разные смерти, причудливо смешанные в самых диких пропорциях. Смерти выбросившихся на берег рогатых дельфинов и змеезубых китов. Смерти такар, ушедших на дно, когда истек срок их жизней. Смерти заблудших самоубийц. Но главное… это были смерти живых вещей и их Зодчих.

Там, в океане.

И здесь, на берегу.

Ведь у этого берега, у бухты Мертвых Крыльев, было еще одно имя, которое старались не произносить. Старое имя. Странное имя. Имя, в котором было два слова, и одно из этих слов было непонятным большинству жителей Син-Ан.

Кладбище. Кладбище самолетов.

И теперь, когда берег шел бурлящими волнами, проваливался и исторгал что-то из своего нутра, имя – и все, что за ним стояло, – вспомнили многие.

Первые мертвые явились не оттуда. Они снова пришли из поезда: выползли из разбитых окон, забрались на крышу, спрыгнули вниз. Они не нападали, а просто стояли и смотрели. Редкие живые среди них – сбежавшие с острова Четырех Ветров Зодчие – терялись в серой, смердящей, одетой в тряпье толпе.

Вслед за ними из песка показались древние самолеты – небольшие, грубо сколоченные деревянные машины. Многие из них были повреждены, многие бестолково разрывали песок. Они напоминали только что проснувшихся животных, пытающихся понять, вовремя ли прервали их сон. Пока они были безобидны. И все же… пилоты уже поднимали головы – оголившиеся черепа, полускрытые остатками летных шлемов. Неуверенно брались за штурвалы. И вглядывались невидящими глазами вперед.

– Что ты сделаешь теперь, Рин Краусс?

Человек в желтых очках смотрел на того, кто вместе с другими загораживал людей на скалах. Загораживал хлипким заслоном, где даже теперь – когда у виселицы уже никого не было, когда оттуда сбежали приговоренная и ее конвой, – получилось всего пять рядов. Еще примерно столько же военных перебралось наверх, за толпу; они готовились принять первый удар своей собственной, уже не подчинявшейся им техники. Но та техника не стреляла. Кажется, она была сейчас не нужна.

Офицер не ответил на окрик. Он молча целился из винтовки в солдата. Одного из трех своих храбрых, недавно убитых солдат, кто теперь нетвердыми шагами подступал к цепи.

– Áрлас… пожалуйста… – шепнул Краусс тихо. Мертвый алопогонный выстрелил и убил стоявшего в цепи серопогонного наповал.

…Самолеты поднимались из песка один за другим, и многие из них взмывали в воздух. Это был странный парящий полет, который дарила только чистая тэ. Ни одна из сбитых машин уже не взлетела бы просто так. И теперь… темнея в небе, они напоминали полчища насекомых. Все больше их – и этих насекомых, и тех, кто когда-то принял смерть, сражаясь, – выбиралось наружу.

Мертвые были ссохшимися и будто потемневшими от недосягаемого света Зуллура. В первые мгновения они с трудом поворачивали головы, но очень быстро, напитываясь силой, становились ловчее, чем, возможно, были при жизни. Мертвые двигались стремительно, будто силу им давал ветер. Они перегруппировывались, вспоминая забытую муштру. И они не знали усталости.

Солдаты, алые и серые, падали один за другим. Многие, упав замертво, тут же вставали – чтобы идти в бой уже на противоположной стороне. Слишком многие погибали, даже не выпуская из рук оружия. И слишком немногие умирали от ранений, уродующих и скрывающих от товарищей их лица. Иногда солдаты окликали кого-то, будто надеясь пробудить и вернуть, и почти сразу же падали замертво рядом.

– Послушай меня!

Офицер с красной прядью, долго сражавшийся рядом с девочкой в форме, пробился к поезду. Он уже был ранен и едва двигался по песку. Добравшись до ступеней, он резко вскинул голову и встретил взгляд поверх желтых очков. Он выпрямился. Один из прикрывавших его солдат упал.

– Что ты хочешь? Чтобы мы сдались? Отзови тварей, и…

Маленькая девочка на ступеньке шевельнула рукой. Убитый солдат встал. Офицер развернулся и снес ему голову прикладом, после чего подступил ближе:

– Так не сражаются! Это не битва! Это…

Хо' Аллисс задумчиво вскинул брови. Сошел пониже, минуя ребенка и девушку. Усмехнулся и наконец кивнул:

– Какая наблюдательность. Это не битва. Это резня.

Рыжая девочка посмотрела на покачнувшегося офицера в упор, и тот вдруг – в какой-то дикой ярости – замахнулся на нее штыком. Но мать малышки даже не успела помешать, как оружие опустилось, так и не ударив.

Офицер не получил новых ран. Он просто застыл и уставился на ребенка, самозабвенно шевелившего пальцами и поднимавшего из песка новые и новые фигуры.

Фигуры прошлого.

Фигуры дикого мира.

Фигуры существ, которые больше всего на свете боялись потерять то, во что они верили.

Потерять каких-то выдуманных созданий. Глупые обычаи. Иллюзорную свободу. И…

…Семьи. Конечно же, семьи, у них, у этих солдат, тоже наверняка были. Это единственное, что никогда не менялось в мире. Во что бы в нем ни верили и из чего бы ни стреляли.

– Кажется, ты постарел.

Сказав это, Хо' Аллисс с размаху ударил Краусса сапогом по лицу. Когда тот рухнул на песок, к нему никто не приблизился. Вокруг тела образовалось что-то вроде мертвого круга. Только вдалеке, где бой еще кипел, девочка в такой же форме попыталась подбежать, но ее поймал за руку высокий черный шпринг и спрятал за собой.

Один за другим солдаты и те, кто дрался на их стороне, – тобины и люди из толпы – видели: командир повержен. Видели и либо останавливались, либо замедляли свои движения. Древний, самый древний из всех законов работал: гибель вожака убивала стаю.

Они пропускали атаки. Отступали. Проваливались в песок. Они сдавались под напором идущих мертвецов, в тени тех, кто кружил под облаками и даже не стрелял. Они не оборачивались назад, где алели паруса и флаги, и не смотрели вперед, где алел от крови песок. Они постепенно задыхались от смрада времени, оборачивающегося то гнилью, то солью, то мокрым песком.

Но бой прекратился не тогда, когда сдался последний. Бой прекратился за несколько мгновений. Ровно за несколько мгновений.

– Великовата армия для посредственного писателя… может, заберем ее себе?

Легенда

Никто не видел, откуда они пришли – алопогонный офицер с собранными в сотни косичек волосами и босоногая девушка в отороченном мехом платье. Они неторопливо брели рядом, будто прогуливались и только что прервали увлекательный разговор. Мужчина внимательно вглядывался вперед. Девушка обратила взгляд к небу, где было полно самолетов.

– Мало… – задумчиво сказала она.

– А ты уверена?

Девушка хмыкнула и уставилась под ноги, даже шмыгнула носом, будто принюхиваясь.

– Совершенно точно. Тут вокруг нас еще много скелетиков. Знаешь, сколько?

– Хм… пятьсот?

– Мало.

– Тысяча?

– Все еще мало.

– Тогда две?

Девушка посмотрела сочувствующе и махнула рукой:

– Ладно… я лучше покажу. Я же обещала.

Она остановилась и зажмурила глаза. Мужчина, пожав плечами, обогнул ее и неспешно двинулся дальше.

Пока двое приближались, на побережье ничего не происходило.

Здесь воцарилась тишина – липкая и вязкая. Мертвые люди резко, почти синхронно опустились на колени. Живые медленно, с трудом дышали. Техника – та, что закрывала толпе путь к отступлению – заглохла. Замолчали моторы машин, опустились ниже суда и самолеты. И больше никто не кричал и не плакал в толпе. Стал слышен единственный звук, который и должен был быть слышан в этой бухте.

Шум прибоя.

Ведь здесь не звучало ничего другого. Очень давно.

Офицер с заплетенными волосами медленно приблизился и окинул взглядом линию огня. Его лицо напоминало застывшую маску, через прорези которой слабо и холодно блестели голубые рептилоидные глаза. Мужчина не нахмурился, даже быстро сосчитав мертвых.

– Ло Краусс…

Он прошел к поезду и опустился рядом с распростертым командиром, проверил его пульс. Чему-то кивнул, встал и встретился взглядом с человеком, снова отступившим на верхнюю ступеньку поезда.

– Лучше тебе сдаться. Вам всем.

Последнее он адресовал четверым сидящим. Они шевелили пальцами, будто перебирали невидимые игрушки. Никто из них не поднял взгляда. И, кажется, никто не понял, что движения пальцев уже не действуют.

– Может, лучше сдаться тебе? – Хо' Аллисс бросил взгляд вдаль, где босая девочка стояла в прежней позе, и снова уставился на офицера. – Да кого ты притащил? Кого…

– Я сделала! – раздался звонкий голос. Девушка засмеялась. И, когда офицер на нее посмотрел, вдруг бешено заскакала на одной ноге, а потом, раскинув руки, начала кружиться. За ее узкой спиной морские волны бурлили и тонули, захлебываясь сами в себе.

* * *

Девчонка оказалась права: их было не пятьсот, не тысяча и даже не две. И правы были аканарские искатели жемчуга, рассказывавшие в трактирах о том, как, ныряя, они видели под водой огромные темные силуэты с чудом уцелевшими останками снастей.

Там, под океаном, было второе забытое кладбище.

Кладбище Кораблей.

И теперь, пока босая светловолосая девица весело кружилась на берегу, корабли один за другим вырастали за ее плечами. Ростры – десятки разбухших от воды, просоленных фигур, – открывали подсвеченные золотом глаза. На ближних палубах появлялись силуэты. Матросы и капитаны давно сбросили кожу, волосы, шерсть и чешую, заросли моллюсками и кораллами и потеряли голоса. Но они просыпались и лезли поднимать паруса, шли заряжать пушки. Пусть парусов почти не осталось, а в пушках выросло и умерло не одно поколение морских ежей.

Офицер с заплетенными волосами улыбнулся, когда девушка подбежала. Она продолжала кружиться рядом, и океан продолжал освобождать то, что укачивал и баюкал много юнтанов подряд. Побережье выпускало последних пленников – самые искореженные, самые древние, самые поломанные машины и люди лезли из-под песка. Самолеты опустились ниже. Человек на ступенях поезда потерянно вглядывался в них.

– Сражайтесь! Она не может быть сильнее вас. Она же одна!

Они пытались. Рыжая мать, рыжая дочь, двое юношей сосредоточенно закрывали глаза. Они сидели прямо на песке и упорно погружали в него ладони. Они сгорбились и опустили головы – но все равно можно было увидеть, как они бледны. На их руках тонкими синими жгутами проступили вены. Наконец рыжая девочка, слабо вскрикнув, начала падать без сознания, и мать тут же остановилась, поймала ее, прижала к себе. Двое других продержались еще немного, но наконец сдались. Один прижал две рыжие головки к себе. Второй просто отвернулся к океану.

А босая светловолосая девушка… все так же танцевала и скакала вокруг алопогонного. В какой-то момент она схватила за руку одного из мертвых летчиков, почти уже разложившегося, и заплясала вместе с ним, вздыбливая кучи песка, оставляя отчетливые следы, топая и вопя:

– Просыпайтесь! Просыпайтесь! Просыпайтесь! Про…

Она осеклась, будто споткнувшись, и выпустила летчика. Трескающийся, тонущий мир покачнулся вместе с ней. Казалось, ей стало дурно, – так быстро исчезла с лица широкая улыбка, так быстро опали развевавшиеся светлые волосы. Девушка остановилась. И медленно опустилась – скорее даже осела, – на колени.

– Двое, – пробормотала она. – Остались… двое. Мне позвать их?

Офицер улыбался. Но что-то неуловимо переменилось и в его ожесточенном торжествующем лице. Он подошел к девушке и спрятал руки в карманах мундира.

– Если, конечно, они существуют.

Она подняла взгляд.

– Ты знаешь. Знаешь как никто.

– Зови.

– А ты не дашь им меня съесть?

Из его груди вырвался отчетливый смешок.

– Вряд ли хоть кто-то захочет тебя съесть.

И девушка медленно простерла руку к морю.

Она ничего не говорила, не шептала, казалось, даже перестала дышать. Она зажмурилась и закусила губу. Она просто стояла, словно статуя, пристально глядя вперед. Все вокруг застыло. Лишь самолеты тихо парили наверху.

– Посмотрите на нас, – произнесла девушка. И волны океана разошлись наподобие искореженных врат.

Белые клочья пены ярко, даже слишком ярко для дождливого дня, заискрились в серо-стальной синеве. Пена напоминала снег, пух отцветающих деревьев, самые чистые облака. Пена клубилась, сливаясь с туманом, а сверху к белой дымке, казалось, готовы были прильнуть облака. Океан задрожал, когда белое окончательно заполонило серое. И появились еще двое.

Последние.

Или… первые?

Между ребер мертвого дельфина торчали стрелы, их было ровно восемь. На спине его сидел почти разложившийся старик в сияющем рыцарском облачении. В волосах старика темнели водоросли, на его плечах успели нарасти кривые громады кораллов. Он не поднял меча, увидев на берегу людей. Он просто посмотрел на них, подавшись вперед. А возможно, он смотрел даже не на них. Может быть, он искал свой город и свой замок.

Аканно…

В толпе зашептались. Многие отступали назад, в то время как другие напирали вперед. Их страх ушел слишком быстро, вероятно, потому, что никогда раньше они не знали благоговения.

Двое молчали. Дельфин поплыл ближе. На его витых рогах блестел перламутр, и в нутре – между ребер, – шевелились яркие цветные медузы. Дельфин приблизился. Так, что, если бы девушка у воды вытянула руку, она, наверное, смогла бы потрогать его нос.

Но она так и осталась сидеть, а офицер – стоять рядом. Ни один человек – ни живой, ни мертвый, – больше не двигался ни среди скал, ни в другой стороне, у поезда. Дельфин качнулся в белой пене. И над побережьем раздался его тонкий, похожий на маленькие колокольчики, крик. Крик, заставивший разом замолчать все городские кигноллы.

– Послушай меня, Мечтатель, – тихо сказала девушка, кивнув на дельфина и старика. – Вот это – наше прошлое, и оно прекрасно. А это… – тонкая рука указала на силуэты, так и оставшиеся на крыше поезда, – твое будущее. То, которое ты пытаешься нам дать. Оно правда тебе нравится?

Теперь, когда так искрился океан, когда частично рассеялся туман и улегся дым от орудий, было видно: там, наверху, стоят почти два десятка коленопреклоненных детей. Детей, которые уже были в этом поезде и не вышли из его вагонов. Потерявших голоса. Лица. Воспоминания. Детей, ничем не отличавшихся от таких же мертвых коленопреклоненных солдат в черно-серой и черно-красной форме.

– Это неправда… нет…

Хо' Аллисс покачнулся и сделал шаг. Ноги у него подкосились, он рухнул навзничь, но тут же попытался встать. Оперся на ступени, содрав ладонь. Его взгляд заметался – с лица девушки на лицо офицера, с мертвого дельфина на мертвого старика. Затем он посмотрел на толпу. На военных, которые загораживали раненых товарищей. Взгляд описал подобие бешеного круга. И замер на заклинателях, все еще сидевших на песке. Его дрожащая рука указала на них.

– Вот… вот то, что я пытался…

Возможно, он понял. Понял то, что сам сказал седеющему офицеру. Все дело было в счете. Его тоже учили считать. Он видел: четверо живых теряли сознание под его ногами. Десятки мертвых стояли на крыше. Еще сотни были вокруг.

– Я…

Потерянное лицо снова ожесточилось. Мысль – или скорее тень мысли – отразилась в глазах и заставила его усмехнуться. Желчно. Тоскливо. Обреченно. Он посмотрел на девушку и почти сразу – на человека, спокойно стоящего рядом с ней.

– Почему он? – тихо прошептали побелевшие губы. – Почему? Ведь это я тебя нашел. Я тебя обучил. Я…

– Я сломала ему спину. А ты сломал мне сердце.

Девочка сказала это и расцвела широкой довольной улыбкой. Мужчина в желтых очках покачал головой.

– Он и такие, как он, – худшее, что могло с нами случиться. Ты понимаешь, что им отдаешь? Ты… хочешь, чтобы они и дальше…

– Я сломала ему спину, – повторила девушка, продолжая улыбаться.

– Ты же сумасшедшая… совсем ненормальная…

Офицер издал негромкий смешок и коснулся ладонью плеча спутницы.

– Ненормальная? Пожалуй. Сумасшедшая? О нет. Не думаю.

Она серьезно кивнула. Подошла к писателю вплотную. И плавно присела перед ним на корточки.

– Никогда не могла тебя понять, Мечтатель. И я ушла потому, что совсем перестала понимать. Ты… глупый. И ты устал. Тебе не нужно было их будить. Никто не любит, чтобы их будили просто так.

– Но ведь разве ты не видишь? Мир… прогнил.

Они смотрели друг другу в глаза. Ветер невесомо трепал светлые волосы девушки и пряди парика мужчины.

– Миры не гниют. Они устают, ошибаются и запутываются. Как и люди.

Ветер усилился, и стало слышно, как раздуваются на ветру паруса кораблей. Живых, и мертвых, а также поверженного Странника. А поезд… поезд продолжал что-то бормотать о Тени. О человеке, которого вроде бы никогда не существовало.

– Да, – сказал писатель и сбросил на песок желтые очки. – Я устал.

Девушка протянула руку и положила ему на лоб. Он не упал, просто медленно сполз на песок и так же медленно закрыл глаза. Девушка встала.

– Ему не помешает немного поспать.

– Так ты его не убила?

Офицер не смог скрыть удивления. Она задумчиво подняла к нему голову.

– Я никогда никого не убивала. А это… интересно?

Он помедлил. Обернулся к воде. И наконец ровно откликнулся:

– Нисколько. От этого потом одни неприятности.

Девушка хитро прищурилась, но кивнула. Офицер склонился к ней и сказал что-то совсем тихо. Она выслушала. Медленно огляделась. И кивнула еще раз.

– Это совсем нетрудно. Но может… все-таки оставишь что-нибудь себе?

Его холодные глаза блеснули. Взгляд ненадолго задержался на небе, где кружили тысячи мертвых деревянных птиц, затем – замер на затопленной, но словно готовой к бою армаде. Наконец офицер посмотрел на тех, кто стоял у скал с оружием в руках, и кому-то там улыбнулся.

– Нет. Все и так при мне.

– Глупый дурак.

Девушка пожала плечами и повернулась к воде.

– Рассыпьтесь. Усните. И никогда не возвращайтесь. Мы будем беречь ваш покой.

* * *

Они уходили.

Первыми ушли на дно дельфин и рыцарь, унеся клочья пены, туман и низкие тучи. Снова заволновался посеревший океан, и в глубинах, распадаясь на обломки, скрылись мертвые корабли. Один за другим стали опускаться самолеты. Едва касаясь песка, они рассыпáлись в прах, и эхо их слабого рокота еще какое-то время зыбко отдавалось в скалах. И наконец… ушли люди. Древние воины в остатках пробитых кольчуг. Солдаты в обрывках мундиров. Дети, все как один помахавшие руками босоногой девушке.

На побережье остались только живые. Несколько сотен людей и неподвижный, переставший наконец бормотать поезд.

– Все… к-кончено?

Тобин Веспы первым выступил вперед, вслед за ним вышли и другие. Все, даже те, кто прятался за спинами солдат. Не хватало лишь раненого ками. Мужчина с серыми погонами осторожно подобрал две тиары и отряхнул их от песка. Хотел передать одну из них юноше. Тот опустил руки.

– Людям б-будет чт-то зап-помнить.

Серопогонный слабо улыбнулся, надел тиару ему на голову и прошел вперед.

– Возможно, то, что ты единственный остался с ним лицом к лицу.

Семеро из Восьми переглянулись. Семеро. Двое в форме, пятеро – в пестрых карнавальных нарядах. Не говоря друг другу больше ни слова, они поднялись по ступеням на помост. Остановились рядом с виселицей, в конце концов, это место было сейчас самым высоким на берегу. Там они развернулись к толпе. Притихшей, но даже не поредевшей толпе. Люди смотрели молча, выжидающе. И тобин первого региона, продолжая держать чужую тиару в руках, заговорил.

Это было простое приветственное слово из тех, что всегда говорились на Перевеянии. Простое приветственное слово, в котором не было почти ничего нового, ведь шестнадцать юнтанов прошли так спокойно и так обыденно. Простое приветственное слово, успокаивающее и дающее отчетливое ощущение того, что все, что происходит, правильно. Люди знали такие речи почти наизусть. Но сейчас никто не шептался, никто не отводил от тобина глаз. Приветственное слово было необходимо. Слишком необходимо. Как и последовавшие за ним слова других.

– Я всегд-да знал, что в мире Син живет много храбрых люд-дей. Но ник-когда не д-думал, как храбр мой народ, чт-тобы рваться на свободу. И как храб-бры вы, чтобы жить зд-десь.

Речи были недолгими. И эти, последние, прерывистые слова тобина Веспы сменились тишиной. Выходили вперед солдаты, медленно приходили в сознание раненые. Некоторые алопогонные исчезали – чтобы приблизиться к своим живым вещам и осторожно к ним обратиться. Тишина тоже не продлилась долго. Тобин с серыми погонами нарушил ее.

– Наш съезд был важным. Знаковым. И он должен был принести важные перемены. Сейчас я уже не знаю, правильным ли было наше общее решение, я просто не стану думать об этом, ведь так или иначе… оно принято. И я его озвучу.

Он помедлил. Задумчиво посмотрел на океан. Потом – на остальных. Слабо улыбнулся и произнес:

– Прошло достаточно времени, чтобы Веспа вернулась к нам. Намного больше, чем должно было пройти. Может быть, в свете того, что только что случилось, это неразумно. Может быть, опасно. Вне сомнения, сложно. Но…

Он взглянул на человека, стоявшего среди военных. Проступившие кровоподтеки и синяки изуродовали его породистое лицо почти до неузнаваемости. Но, поймав взгляд тобина, он кивнул с кривой, явно давшейся огромным трудом улыбкой. И серопогонный продолжил:

– Но меня поддержал то-син Краусс. Командир Алой Сотни. Потомок человека, по вине которого когда-то вспыхнула Резня. Мы совершили много ошибок. Не все ошибки можно исправить. Но стоит попытаться. У нас есть для этого время…

Он замолчал. Обвел толпу взглядом. Положил руку на узкое плечо тобина Веспы.

Аплодисменты перекрыли шум океана. Ветер усилился и – переменился. В Син-Ан наступило время ветра Сна.

Настоящее

– Мои малыши! Ой, они выросли… и как их стало много!

Ву Ва'ттури опустилась на четвереньки и раскинула руки. Рогатые зайцы – два взрослых и зайчата – рысцой подбежали к ней. Она обняла разом всех. Растрепанные волосы упали на лицо. Самый крупный заяц уперся передними лапами Ву в плечи. Теперь казалось, что у нее из головы растет что-то вроде сухого деревца.

Тэсс и Таура стояли рядом и смотрели, как Ву треплет жесткие пятнистые загривки, как ощупывает едва прорезавшиеся у зайчат рожки. Наконец она подняла глаза.

– Я так по ним скучала. Поэтому вас и позвала.

Тэсс, не совсем веря своим ушам, все-таки ограничилась кивком.

Ву отпустила животных и встала. Принялась деловито стряхивать песок с коленок, потом – с платья. Заправила за ухо прядь волос.

– Испугались?

– Да! – честно ответила Таура и поежилась. – Ты была такая страшная! И он был страшный! И тот, второй…

– Не надо было бояться. Я всегда знала, что все будет хорошо.

– Совсем всегда? – уточнила Тэсс.

Ву слегка помрачнела. На мгновение ясное выражение ее лица изменилось.

– Ну… почти всегда. Я точно это уже знала, когда поселилась с вами. С вами хорошо. Было.

– И есть. – Тэсс посмотрела ей в лицо. – Наверное…

Ву не ответила, она уже повернулась в другую сторону. Тэсс проследила за ее взглядом. Странник, неподвижный и тихий, лежал на песке. Оборванные паруса развевались на ветру. Рядом стояла группка людей.

– Жалко его, – тихо сказала Таура. – И Джера…

Тэсс закусила губу. Она готова была сказать то же самое, но не успела: сам Джер, отделившись от толпы, уже шел к ним.

– Эй, маленькая самка, вернешь рыцаря?

Так он приветствовал Ву, легким пинком отправив подальше от своих ног одного из рогатых зайцев. Он хмурился. Но это был уже не тот безнадежный взгляд, какой Тэсс видела еще недавно. Что-то определенно переменилось. Ву задумалась.

– А взамен что?

– Ты вообще-то его украла!

– Он просто меня любит. Меня все любят.

Джер поперхнулся и пробурчал что-то вроде «Уж точно не я…». Пока он подбирал достойный ответ, Тэсс посмотрела ему в лицо и тихо спросила:

– Странника… можно починить?

Джер ответил на взгляд, даже не оскалившись. Потеребил подвеску на шее, провел большим пальцем по зеленому камню. Он точно прислушивался к чему-то внутри себя. И наконец улыбнулся:

– Да. Мы обязательно его починим. Кстати…

Он начал снимать цепочку с шеи. Тэсс остановила его.

– Не надо. Пусть она будет твоей. В конце концов, это твой корабль.

– Вообще-то ваш.

– Я сомневаюсь.

– Послушай, Тэсс, ведь это судно сделал…

– Один умный барсук рассказал мне, что живыми вещами невозможно обладать.

Джер задумался и кивнул. Затем он осклабился и, видимо, сочтя, что тема исчерпана, опять стал напирать на Ву:

– Самка, верни рыцаря. Верни! Ты же не собираешься таскать его с собой?! Он наверняка весь в соли, от него точно что-нибудь отвалилось! Где он?

Ву дернула плечом, свистнула зайцам и пошла вдоль берега вперед. Джер, сердито фыркнув, припустил следом.

– Самка! Эй!

* * *

– Ему это не нужно.

– Откуда вы можете знать?

Ласкез увидел Мину Ирсон еще с другого конца побережья: наверное, она незаметно вернулась, когда схлынула толпа. Вернулась и теперь стояла в отдалении, так, что ее никто не замечал. Она снова, кажется, мерзла: прятала руки в широких рукавах, сутулилась. Взгляд бесцельно скользил по воде. Избегал как Странника, так и Джера.

– Я плохо поступала. Все время. С самого начала.

– Сегодня вы поступили хорошо.

Она только горько усмехнулась.

– Я выстрелила не потому, что кого-то защищала, мой юный друг. А потому что была разочарована. Вот и все.

– Вы так его любили?

Поэтесса вздрогнула, и Ласкез пожалел о заданном вопросе. Это точно было не его дело. Он уже собрался извиняться, как она ответила:

– Иногда мечты становятся злыми. Но его было за что любить.

Женщина улыбнулась. Ласкез, помедлив и оглянувшись, сказал:

– Подойдите к Джеру. Он будет рад.

Она снова покачала головой.

– Он вас наверняка простит.

Неожиданно она посмотрела прямо ему в лицо и спросила:

– А в твоей семье все получили твое прощение, добрый мальчик?

Он не успел ответить – Мина развернулась и направилась прочь.

– О чем ты думаешь?

Роним приблизился и потрепал его по плечу. Ласкез торопливо развернулся к нему. Детектив щурился от пробивающегося из-за облаков света и прятал руки в карманах плаща. У него был удивительно умиротворенный вид. Вид человека, который наконец выбрался на свободу. Ласкез улыбнулся:

– Думаю, о том же, что и ты. О том, что все кончилось.

…И еще только начиналось.

– Мне нужно кое с кем поговорить.

– С кем это?

– С кем-то, кто хорошо переубеждает упрямцев.

И, кивнув сыщику, Ласкез направился к группе алопогонных, где только что заметил товура Лирисса.

* * *

Девочки-близняшки стояли рядом со Зверем и крепко обнимали друг друга. Но Ева остро ощущала: объятию чего-то не хватает. Чего-то… прежнего, еще недавно неотъемлемого. Чего-то, на что она могла надеяться всегда. Раньше. Найдя силы, она первой разжала руки. Ветер тут же с легкостью забрался за воротник.

– Прости меня.

Теперь она знала, как это ужасно – просить прощения за украденную мечту. Хава посмотрела ей в глаза. Вытянула руку и отвела со лба черную прядь.

– Ты такая… другая…

– Ты тоже.

– У тебя красивая форма.

– А у тебя…

Ева запнулась. Отвела взгляд. Сказать было нечего, не стоило даже и начинать. Куда только делся ее дар рассказывать истории? Может, весь ушел на истории-отмычки? Так, что его не осталось на истории-ключи от старых и нужных дверей?

– Твои тетрадки дома?

Ева вздрогнула и подняла голову. Хава улыбалась. Улыбалась, машинально потирая свою правую руку, на которой была большая ссадина.

– Я… закопала их, перед тем как поехать. Под тем деревом, нашим любимым. А что…

– Ты… очень хорошо писала. Я хочу почитать. Когда вернусь. Можно…

– Ты же можешь теперь тоже пойти в Корпус! Я попрошу… попрошу…

Ева выпалила это и схватила сестру за руку поверх ссадины. Хава болезненно вздрогнула, на несколько мгновений прикрыла глаза. Ее светлые ресницы вдруг странно задрожали.

– Не могу. Не хочу. Я… очень хочу домой.

Ева не ответила. Она стояла как оглушенная и стирала кровь сестры со своей ладони.

– Но…

Хава открыла глаза. Слез в них не было.

– А ты, значит, остаешься. Так?

Ева обернулась. Поискала глазами в толпе и с легкостью нашла. Офицер Краусс, с распухшим, разбитым лицом, стоял среди своих солдат.

– Да, – отозвалась Ева. – Я останусь.

– Может быть, тогда ты возьмешь мое имя? Ты привыкла.

– А ты?

– И я…

– А что скажут родители?

Сестра вдруг улыбнулась. Немного недоверчиво. Очень грустно. И тепло.

– Тебя ведь никогда это не волновало. Ты не заболела?

Они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись. Просто потому, что начинать плакать сейчас было нельзя. Но, оказалось, смех тоже мог причинять боль.

– Хава… – сказала Ева, когда сестра понуро опустила голову. Услышала, что ее голос дрожит и попыталась собраться. И у нее получилось. Почти.

– Да?

– Закончи мои истории. Пожалуйста.

Хава кивнула. Ева снова обернулась на группу алопогонных. Она все время возвращалась мыслями к ло Крауссу. У нее перед глазами застыло мгновение – отвратительная тварь в теле гениального писателя бьет офицера сапогом по лицу, ломает ему нос. Ева невольно зажмурилась. Сестра заметила это и положила руку ей на плечо.

– А ты начни новые. И пусть одна будет про кого-то, похожего на меня.

И в глазах защипало от нестерпимой боли.

* * *

Женщина проводила ладонью по поблескивающему носу поезда, ощущала щекой холодный металл и легкое тепло всем телом – поезд выпускал нежные, не обжигающие клубы пара.

Она скучала по Быстрокрылу. Да, она очень скучала по Быстрокрылу и прямо сейчас остро поняла это. И она никак не могла избавиться от странной иллюзии. Будто, обнимая свой живой поезд, обнимает и отца. И… Конора. И… даже всех тех, с кем верила во что-то вроде бы одно и кто теперь оказался так далеко.

Она пока ни к кому не приближалась, и к ней тоже никто не подходил. Ни солдаты, ни прежние соратники, ни Миаль. Не подбежали Тэсси с Ласкезом. Может быть, все они считали, что ей нужно побыть наедине со своим ржавеющим, одичалым, потерявшимся прошлым. Вероятно, они были правы.

– Что вы с ним сделаете?

Ву подошла почти незаметно и остановилась рядом. Вытянув ладошку, она погладила черное колесо. Задрала голову к кабине и снова уставилась на ла Довэ.

– «Отвяжу», – ответила она. – Это будет самое честное. «Отвяжу», и пусть он возит почту. Он умный и быстрый.

Ву кивнула. Лапитапы у ее ног воодушевленно обнюхивали ступеньки. Доктор нашла силы посмотреть на девушку и даже улыбнуться ей:

– Я никогда не думала, что ты…

– Я отлично скрывалась.

– Ты ведь могла все рассказать.

– А я и рассказала вчера. А вы?

Доктор обернулась и увидела Тэсс рядом с молодым барсуком, сыном товура Лирисса. Ласкеза она пока не могла найти.

– И я расскажу.

– Вот ты где, самка! Между прочим, мы с тобой не закончили!

К ним шел Джер. Он не сводил сердитого взгляда с Ву. Та показала ему язык и припустила прочь. Лавиби рванул следом.

– Стой, куда…

– Привет, Джер.

Он вздрогнул. Видимо, не заметил ее за носом поезда и был слишком занят, чтобы учуять. А может быть… просто с трудом узнавал более тонкое, более бледное незнакомое лицо, не мог различить почти незнакомый запах. Лавиби застыл, не закрывая рта. Доктор плавно вышла ему навстречу.

– Ты хотя бы помнишь меня? Такую строгую женщину, что кормила тебя таблетками…

Торопясь ответить, он прокашлялся. Его голос прозвучал хрипло:

– Да. Да, конечно. Здравствуйте, ла. Вы… в порядке?

– Как никогда.

И они замолчали. Джер первым опустил глаза. Он обхватил правую руку левой и сжал ее, сосредоточенно рассматривая песок. Потом, вспомнив что-то, виновато покосился в сторону воды:

– Корабль… мы его немного…

Доктор подошла чуть ближе.

– Ты хорошо о нем заботился. И не только о нем. Я благодарю. И… я рада, что ты жив. Я очень рада, что ты жив.

– И я рад, что вы…

Она поцеловала его в щеку. Джер тяжело вздохнул.

– …хотя жаль, что это не я вас спас. Но я еще попробую. То есть я это не к тому, чтобы вас снова…

– Я тебя поняла.

Доктор невольно рассмеялась. Смеяться на свежем океанском ветру оказалось очень приятно.

* * *

– Как ты?

Внутренне он вздрогнул при этих словах. Снаружи – остался с прямой спиной и застывшим взглядом. Плавно развернулся, когда Грэгор Жераль приблизился, и посмотрел ему в его глаза.

– Все отлично. Действительно отлично.

– Хорошо.

Повисла пауза. Миаль приглядывался, пытаясь подметить, изменилось ли в Грэгоре хоть что-то. Если и изменилось… определенно не снаружи. Все тот же острый взгляд и все тот же полуоскал. Правда, сейчас губы были напряженно сжаты.

– А ты?

– Вполне.

На лбу виднелась ссадина, костяшки пальцев правой руки были сбиты. И, кажется, – Миаль не мог не подметить еще тогда, когда берег заполоняли мертвые, – Грэгор двигался немного нетвердо. Так, словно он давно не ходил или ходьба причиняла ему боль. Поколебавшись, он опустил руку Жералю на плечо.

– Ты ранен?

Тот не отстранился в своей обычной резкой манере, но и не ответил. Просто устало прикрыл глаза и слабо улыбнулся.

– Это был довольно сложный день, не заметил? Для каждого по-своему. К кому-то съехалась ненормальная родня, к кому-то самые ненормальные подданные, а я…

Он осекся. Глухо хмыкнул, махнул рукой и вдруг лукаво наклонил голову.

– Неважно. Лучше скажи… ты думал, что я сделал это намеренно?

– Что?

Но Паолино знал, о чем его спрашивает товарищ. Знал и чувствовал: снова скулы по-детски, по-идиотски заливает краска. Когда ты начинаешь сомневаться в настоящих друзьях – это одно из худших преступлений. Почему же его оказалось так просто совершить? Он потупился и услышал:

– Не нужно этого. Я понимаю.

– Послушай…

– Я думал только об этом. Об обещании тебе. О докторе. Ее бы не повесили. Даже если бы я…

– Я верю. – Миаль поднял голову и прямо посмотрел ему в глаза. – Она совершенно ненормальная. Ты рисковал.

– Все иногда рискуют.

– Тебе не кажется, что ты делаешь это слишком часто?

Жераль окинул его скептичным взглядом с ног до головы и сделал то, что делал раньше довольно часто, – бесцеремонно дернул за прядь волос. Затем хмыкнул и изрек:

– Просто ты отвык от этого, пока торчал на острове. Жалкое существо.

– Знаешь ли, моя работа…

Жераль бесцеремонно перебил его, слегка сдвинув фуражку на лоб. Ухмыльнулся, сунул руки в карманы, и почти тут же нахмурился. Теперь он сам опустил голову и, помолчав, спросил:

– Что теперь? Вернешься? С ними? Больше никого не придется прятать.

– Вернусь с ними.

– Что ж, не могу сказать, что я…

– И с ними уйду, когда у них будет Выпуск. Этого времени хватит всем.

– А вот теперь я, пожалуй, удивился. С чего это?

Грэгор недоумевающе смотрел на него. А объяснять такое почти хладнокровному созданию было сложно.

Очень сложно.

Но… может, стоило для начала объяснить хотя бы себе. И Миаль улыбнулся.

– Нам с ними поздновато что-то чинить. Но нам всем нужно понять, кто мы друг для друга. И всем надо попрощаться с Кровом. Дальше… каждому из нас есть куда пойти.

Он обернулся. Чара говорила с Джером. Тэсс обнималась с Варджином Лириссом, закрывавшим ее от ветра. А Ласкез и Роним сидели на дальних скалах. Паолино отрешенно отметил: мальчик курит. Медленно выпускает в сторону моря зыбкие клубы дыма. Отвратительная привычка. И откуда только…

– Так куда пойдешь ты?

– К вам. Если ты выполнил свою часть сделки, конечно.

Ки окинул его цепким взглядом. Прочертил полосу сапогом на песке. И утвердительно наклонил голову.

– Думаю, ты сам неплохо выполнил ее, сражаясь в этой бойне. Я тебя понял. Мы будем ждать.

– А… что пока будешь делать ты?

Жераль неторопливо оглядел толпу. Скользнул взглядом по побережью. Задержался на размокших парусах Странника и наконец нашел ту, кого искал. Точнее, сначала отыскал лоснящийся пятнистый бок лапитапа, поедавшего водоросли, а уже потом…

– Подброшу ее до ближайшего города побольше. Она не собирается возвращаться в эту твою дыру. И документы ей тоже не помешают.

– Хм. – Миаль потер подбородок.

– Чего ты улыбаешься?

Он только пожал плечами. Нет. Никаких разговоров о «заморочках теплокровных». Равно как и о том, что не помнит ни одного случая, чтобы Грэгор Жераль просто так помогал кому-то, кого не особенно знал и тем более…

– Что ты успел нафантазировать? – Ки продолжал смотреть на Миаля с некоторым подозрением, и тот спросил:

– Завербуешь?

Жераль помрачнел. Тяжело глянул на песок, на то место, где еще недавно сидели перед поездом поверженные заклинатели, которых вряд ли теперь забудут просто так. В Син-Ан любили тайны. Не брезговали даже самыми страшными тайнами. Но никогда не выпускали их на свободу.

– Мне пока и так есть чем заняться. А она…

– Дикая. Любит свободу.

– А что еще?

– Животных.

– А еще?

– Удивляться.

Жераль окинул взглядом босоногую девушку, приглаживающую волосы, и задумчиво кивнул.

– Видимо, поэтому мы и поладили. Она – моя полна противоположность.

– А она правда сломала тебе спину?…

Жераль только поморщился.

– Каждый находит союзников по-своему. Лучше не спрашивай.

Он действительно не успел больше ничего спросить. Двое вынырнули из теней рядом. И эти двое ухмылялись. Особенно радовался Сиш, который с размаху хлопнул по плечу Жераля.

– Глазеем? Выбери что-то поприличнее, старина, тут же полно красоток! Будто весь мир съехался. Знаешь, я даже видел неподалеку ту славную блондиночку-полукровку, ведь правда, Лир? А… – наткнувшись на острый и выразительный взгляд ки, он махнул рукой. – Смотри на что хочешь. У тебя всегда был скверный вкус.

– Но это никогда не касалось друзей, – тихо сказал Миаль.

Грэгор, отвечая что-то на остроту шпринг, даже не повернул головы. Но можно было не сомневаться: он услышал. Ведь на этом побережье, откуда постепенно уходили люди, почти не раздавалось никаких других звуков.

Эпилог

– Мы с Ванком будем к тебе прилетать, Тэсси. Теперь-то никто не будет по нам стрелять?

– Определенно! Хотя я не люблю посторонних, мешающих дисциплине.

– Ну знаете, ло Паолино…

– Я шучу, Джин. Конечно, прилетай. Только не привози никаких сигарет… сам знаешь, кому.

– Вообще-то я прекрасно знаю меру.

– Сам знаешь, кто тоже так говорил, Ласкез. Помнишь?

– Ничего такого я не утверждал! Даже в детстве, Отшельник. И точно перед тобой не оправдывался.

Странник уходил. Оставалось совсем немного времени, чтобы обменяться последними серьезными обещаниями и шутливыми угрозами. Попрощаться. До следующей ветряной смены.

– Ты… точно не хочешь с нами, Джер?

Это выпалила девочка – светловолосая шпринг. Она внимательно смотрела на стоявшего чуть в стороне юношу. Встретившись с ним взглядом, она несмело улыбнулась. И все-таки получила слабую, пусть и сердитую улыбку в ответ.

– Нет, кошатина. Я вернусь чуть позже. И не бойся, Странник вас не обидит. Правда, дружище?

С корабля протянулась снасть. Лавиби крепко ее пожал.

– Не задерживайся слишком надолго. – На него строго взглянула черноволосая женщина. – В конце концов, к Пробуждению Миаль должен поставить галочку, что выполнил все обязанности по твоему воспитанию.

Лавиби только пренебрежительно фыркнул:

– Я сам себя воспитывал.

– И все-таки.

Встретившись взглядом с голубыми глазами управителя, он молча кивнул. Не стал улыбаться и благодарить. Их – даже после всего случившегося – пока разделяла стена.

– До встречи.

Они говорили снова и снова. Говорили, пока наконец не решились и не попрощались совсем. И тогда часть из них ступила на борт Странника, а другая осталась на берегу.

Дул сильный ветер. Он подгонял корабль. Может быть, лучшее в ветрах странствий – то, что однажды они показывают дорогу домой.

Те, кто остался, разделились. Роним должен был ждать своего поезда, Джин – готовить к возвращению домой живой гоночный самолет. Они негромко заговорили между собой и прибавили шагу. Они не оборачивались на своего спутника.

– Джер? – все-таки спросил серопогонный, уже собираясь подниматься по склону.

– Он не пойдет. Правда, братец?

Джер кивнул. Когда двое скрылись, он быстро направился влево. К скалам, о которые гулко бились волны.

Там, на одном из камней, испещренных снизу приросшими раковинами, сидела белокурая женщина и писала в блокноте. Она не повернулась, когда уходил корабль, она была слишком увлечена или, может быть, чересчур взволнована. На самом деле… она ждала. Потому что когда юноша медленно приблизился к ней и присел рядом, она сразу подняла голову.

– Стихи, – сказала она. – Ты, наверное, не любишь поэзию. Но, может быть, хочешь почитать?

Он взял протянутый блокнот, немного размокший от соленых океанских брызг. Скользнул взглядом по первой строчке. И неожиданно улыбнулся.

– Я обязательно попытаюсь полюбить, мама. Хотя бы твои.

[пока мир спит] Ключи

710-й юнтан от создания Син-Ан. Время ветра Сна

– Должен сказать… – небрежный ровный голос заставил его вскинуться, – твои книги, наверное, отлично продаются. Курсанты опустошили все лавки в Такатане. Я даже сам прочел парочку. Сносно.

Хо' Аллисс устало прикрыл глаза и опять опустил голову на скрещенные руки. Он слишком долго ждал этого допроса – допроса самого Рина Краусса. Ждал и готовился защищаться, как только мог. Но защищаться было не от чего.

– Хоть какой-то смысл есть в том, чтобы все потерять.

Голубые глаза задумчиво скользнули по его лицу.

– По сути, ты мало что потерял, кроме свободы. И даже добился цели. Свобода теперь есть у Веспы. Ты можешь в той или иной мере быть собой горд.

Лицо то-син, как бы его ни лечили, все еще не восстановилось до конца. Ссадины остались на губах, на скулах, нос явно плохо заживал. Писатель усмехнулся мелькнувшей в голове мысли. Тень. В другом теле, но суть была той же. Наверняка тот, кто собрал первую Сотню, стал примерно таким, когда изуродовал себя. Высокопарные рассуждения… и ломающие ребра удары.

– Или ты хотел освободить ее только так, как придумал сам?

Хо' Аллисс усмехнулся:

– Я писатель. А мы не очень любим, когда наши сюжеты начинают жить своей жизнью.

Рин Краусс усмехнулся уголками губ.

– Знаю одну ле, которая думает по-другому. И когда-нибудь она будет писать не хуже тебя. А теперь… – Он подался ближе. Его голос потерял какой-либо оттенок и стал металлическим. – Синедрион хочет знать, что представляет из себя дар заклинателей. И прежде всего, – как от него защититься.

* * *

Она сидела перед пустой тетрадью и грызла ручку. Мысли не шли. Наверное, она просто слишком устала: сегодняшняя боевая тренировка была очень длинной. Большая полоса препятствий, да еще со стычками. Ева победила двух противников из трех. Вроде бы неплохо.

– Спать собираешься?

Пятнистая шпринг, недовольно ворча, бросила в нее подушкой. Ева торопливо прикрыла ночник учебником.

– Извини. Я скоро!

Да, лучше было бы лечь. Ничего все равно не получалось. То ли она просто устала, то ли совсем разучилась. Нет… надо начать. Хотя бы начать. Она обещала сестре и очень соскучилась сама. Она вряд ли бы смогла забыть это ощущение начинающейся истории: когда откуда-то тянет невидимым ветерком. И в этом ветерке как будто кто-то ведет рассказ, сменяя перед глазами картинки. Картинки не видны полностью. Но что-то угадывается по силуэту.

– Ева!

Всего абзац. Абзац – это как маленький ключик, из множества которых однажды сложится ключ большой. И он, наверное, откроет ту самую дверцу, из-под которой веет ветром. Девочка глубоко вздохнула.

За окном простиралась полоска густого хвойного леса. Она смазывалась, расплывалась в сплошную зелень; отдельные деревья можно было разглядеть, только если смотреть чуть-чуть вперед, а не прямо. Но Чара не обращала внимания на лес.

– Ева! – взвыла с кровати Нэсса. Она уже села и сонно, сердито моргала. – Ну сколько можно?! Ты хоть помнишь, что сделал этот ужасный тип в желтых очках? Не вздумай тоже писать книжки! А что, если тебя арестуют? Или исключат? Я всё выброшу!

Ева посмотрела на ее сонную мордашку, потом на тетрадь и слабо усмехнулась. Некоторые вещи, кажется, не менялись. Где бы она ни жила, какое бы имя ни носила. Хорошо это или плохо… но это заслуживало в истории отдельного места. И, мысленно пожелав сестре самой доброй вахты, девочка закрыла страницу.

– Ладно, я ложусь.

Последний ночник в Алых Башнях наконец погас.

28.09.16

Content

Эл Ригби
Сказки чужого дома

Пролог Бухта Мертвых Крыльев

Часть I Кигнолла

1. Бумажные мыши

2. Ванкрáм ле'Гóрн

3. Известная личность

4. Помнишь меня?

5. Прогулка

6. Звереныш

7. Город ветров

8. Кто-то другой

9. Смелые мечты

10. Не вмешивайся

11. Родной дом

12. Верное слово, неверный нюх

Часть II Тишина рыболовной сети

1. Предрассветные сны

2. Зрелище

3. Человек в форме

4. Множество интересных историй

5. Трюкачка

6. Ответ

7. Падения и дороги

8. Дружить молча, любить вслепую

9. Тени и отголоски

10. Четвертая сделка

Эпилог