Александр Зернин

Женитьба доктора Поволжина

© ООО «Издательство «Лепта Книга», 2012

* * *

Вино любви и уксус фарисейства (предисловие редактора)

Когда ко мне в руки попала повесть «Женитьба доктора Поволжина», я невольно поразилась актуальности проблем, поднятых в тексте, их удивительной созвучности состоянию сознания современного православного человека. Прямо-таки калька с действительности, продолжающая славные традиции Гоголя, Чехова и Салтыкова-Щедрина.

«Женитьба…» была написана в 50-х гг. прошлого века в Русском Зарубежье. Сюжет относится к еще более раннему времени – периоду между 1905 и 1914 годами. Однако многие моменты повествования поразительно напоминают эпоху нашу с вами, т. е. сто лет спустя. Хотя… не лучше ли будет признать, что автор удачно раскрыл человеческие типы, показал черты характера и категории мышления, существующие в русских людях независимо от эпохи? Кроме того, проблемы двух порубежных эпох (конца XIX – начала XX вв. и конца XX – начала XXI вв.) зачастую настолько схожи внутренне, словно мы живем на средокрестье не двух, а трех веков.

В центре сюжета «Женитьбы доктора Поволжина» – ситуация хотя и трагикомическая, но лишь на первый взгляд надуманная. Да, канули в Лету времена, в которые молодые девушки выходили замуж, не имея ни малейшего представления о физиологической стороне супружества. Но духовные и психологические основы тех проблем, которые подняты в повести, остались. И, поскольку эти основы лежат не на поверхности, их, быть может, еще труднее обнаружить, осознать и правильно разрешить.

Примечательно, что, когда я готовила эту книгу к печати, мне пришлось столкнуться с критикой со стороны коллег по цеху: дескать, такое произведение не может выйти в православном издательстве, ведь оно-де совершенно несправедливое. И даже в светском издательстве «Женитьбу доктора Поволжина» печатать нельзя, хотя бы потому, что типы людей, которые в ней описаны, никогда не видят собственных ошибок и не способны исправиться.

Но мне было совершенно очевидно: такая книга выйти должна, и при том непременно в православном издательстве. Ибо, появись она в светском, это означало бы: «Вот, все православные такие, как мать главной героини!» А выпущенная от имени православных людей, «Женитьба…» должна была бы «сказать»: «Нет, не все православные такие». Книга оказалась бы по тону скорее сожалеющей об ослеплении персонажа грехом фарисейства. Ведь доминанта повести – обличение греха, а не грешника (точнее, грешника тоже – но лишь в той мере, в которой он сросся со своим грехом до полного поглощения, до полного нежелания увидеть и осознать его, постараться исправить). Ведь подлинные грешники – это прежде всего духовно немощные люди, считающие себя сильными, здоровыми и праведными.

В центре повествования – трагикомическая семейная коллизия, которая рисковала бы скатиться на уровень провинциального водевиля или комедии положений, если бы не одно обстоятельство. Вернее, один персонаж – мать главной героини. Ольга Петровна Мордовцева – не просто властная женщина, не желающая отпускать от себя совсем еще юную дочь, которую только что выдала замуж. Ольга Петровна, как мы сказали бы сегодня, воцерковленная православная. (В начале прошлого века такого термина, разумеется, не существовало, хотя существовала сама воцерковленность и ее различные степени у различных людей. А в выражениях того времени Ольга Петровна – «богомолка».) С первых же страниц мы убеждаемся, что она одержима одним из самых распространенных среди православных (особенно среди женщин) духовных недугов – фарисейством. Эта-то особенность Ольги Петровны и служит подлинным стержнем, главной проблемой повести. А заодно и призмой, сквозь которую критически пропускается и мир героев, и мир читателей.

В чем обычно «заключается» воцерковление, вернее, что мы вкладываем в это понятие (и вкладывает героиня повести)? Воцерковление в том, чтобы человек был как все (т. е. все воцерковленные, конечно): по воскресеньям приходил в храм, регулярно исповедовался и причащался, соблюдал посты, читал утренние-вечерние правила, три канона перед Причастием и все, как положено. О чем священник обычно спрашивает человека на исповеди? О том же! «Читаете ли утренние и вечерние правила?» «А посты соблюдаете? А к Причастию готовились?» Но вот вопрос, как живет человек по Евангелию, не задается вообще! Даже не осмысляется никем – ни священниками, ни народом Божиим. И это одна из величайших проблем, существующих в церковной жизни, – и сто, и двести лет назад, и теперь. И именно из этого корня произрастает недуг фарисейства!

Так в чем же суть этого страшного духовного состояния, которое, как кривое зеркало, искажает взгляд на мир и уродует не только самого «фарисея фарисеевича», но и окружающих его людей? Чем так опасно лицемерие, старательно придерживающееся внешних форм? Прежде всего, разумеется, тем, что «православный фарисей», восприняв в Православии всё, не воспринимает, не понимает и не переживает главного – любви. Именно в отсутствии любви – в первую очередь любви к Богу – и кроется первопричина той неискренности, того лицемерия и двоедушия (или даже бездушия), того ханжества, сосредоточения на внешнем в ущерб внутреннему, «сокровенному сердца человеку», в конечном счете – самоправедности.

Сегодня мы часто говорим о нехватке любви в обществе, у людей (даже православных), о повальной формализации всего в Церкви. Но ведь источником любви является Сам Христос! А Христос с нами говорит через Евангелие, а это и есть источник любви, источник той науки любви, которая только одна нас может научить чему-то. Ни утреннее-вечернее правило, ни посты, ничто другое любви не учат! Соблюдение внешних норм поддерживает в человеке горение любви, дает возможность опереться на что-то в нашем движении к любви, формирует внутреннюю дисциплину для того, чтобы, шествуя к любви (Любви! – Христу), не сбиться с пути, но самой любви не учит! И поэтому, когда мы говорим, что происходит оскудение любви, мы должны понять: оскудение происходит от того, что Евангелие отделилось от нашей жизни и оказалось где-то на периферии сознания. От того, что мы не воспринимаем слова Евангелия как обращенные лично к нам и не стремимся их исполнять.

Ведь исполнять гораздо легче внешние обряды, не проникая в их суть ни умом, ни сердцем. Но такая обрядовость – без любви, без Евангельской любви – ложь и лицемерие, ибо она пуста, как ненужный сосуд с трещиной, из которого вытекли Вода живая, Вино Любви, елей милости. Вытекли… или скорее не наполняли этот сосуд никогда. Ибо сам сосуд не знает, что́ такое Вода живая, Вино Любви, елей милости. Сосуд полагает самого себя самодостаточным и не может помыслить, что слеплен-то он был исключительно для того, чтобы наполниться водой, вином, маслом и содержать, хранить их внутри себя. А пустой сосуд – вещь ненужная. Он не исполняет своего предназначения.

Человек – это живой сосуд, который не просто хранит, но и приумножает туне полученную им воду, вино, елей. Человека можно уподобить лампаде или тем светильникам, которые были в руках у десяти дев, вышедших в ночи навстречу жениху (см.: Мф. 25, 1). У пяти из них, как известно, не достало в таком светильнике масла – добрых дел. Не могли они, по слову апостольскому, показать веру свою от дел своих (ср.: Иак. 2, 18), ибо не творили дел веры и любви не имели.

Главная добродетель веры – любовь к Богу – у фарисея отсутствует, хотя декларируется. Следовательно, отсутствует и любовь к ближнему, хотя она тоже заявляется и появляется, но в столь искаженной форме, что оказывается уже не любовью, а ее демонической изнанкой, гордой ненавистью по отношению к людям. Чистый источник загрязняется ядом. Самые яркие обличения человеконенавистничества фарисеев находим мы у Свв. Отцов, особенно в великопостных поучениях. «О как велик ты, день поста! – восклицает прп. Ефрем Сирин. – Блажен, кто проводит тебя, как должно. Всякий, кто подчиняется тебе, на крыльях возносится на небо. Но кто, постясь, ненавидит брата своего, тот пред Богом то же, что предающийся объедению, потому что он исполнен обмана и ненависти и утратил любовь нашего Господа. Кто постится и гневается и таит в сердце своем вражду, тот ненавидит Бога, и спасение далеко от него». Равно и свт. Иоанн Златоуст в своих проповедях на Великий пост обличал тех, кто отказывается от едения мяса, рыбы и птицы, но при этом сладострастно поедает ближнего. И эта проблема повсеместна! Сколько людей, позиционирующих себя православными, мучают близких и просто знакомых своими фокусами и нетерпимостью, бесконечными попытками ввести всех в удобные рамки постов и утренних-вечерних правил!.. А потом яростно обвиняют окружающих в том, что те искушают и вводят в ярость, гнев и злость их, несчастных «праведников», вынужденных терпеть гниль и суету безбожного мира!..

Так и Ольга Петровна Мордовцева. Несомненно, она не пропускает ни одного постного дня, ни одной праздничной и воскресной Литургии. Но зато осуждение, презрение и деятельная нелюбовь к окружающим бьют из нее, что называется, фонтаном. Особенно достается ближайшим родственникам: мужу – «дураку», золовке – «развратнице», дочери – «дитяти неразумной и ничего не понимающей, которую все хотят совратить и сбить с пути истинного», наконец, несчастному зятю, главному герою повести доктору Николаю Поволжину. Последний, едва обвенчавшись с Викой Мордовцевой, немедленно зачисляется ее маменькой в презираемый круг «похотливых кретинов», к которому, по мнению «благочестивой матроны», принадлежат все мужчины. Фурия Ольга Петровна становится сладкоголосой птичкой лишь со священником – человеком, перед которым она лебезит… впрочем, лебезит только до известных пределов и единственно потому, что придется ему в чем-то потом каяться на исповеди. Как только мнение о. Никодима, основанное на учении Святых Отцов (на которых он прямо и ссылается), начинает идти вразрез с капризами и иллюзиями Ольги Петровны, она немедленно вступает в яростный спор.

Особенно это касается «полового вопроса». И здесь автор опять-таки нащупывает болевую точку, актуальную в любую эпоху, и особенно – сегодня, спустя более чем полвека после первой публикации повести. Тема плотской любви в христианстве – одна из самых тонких, сложных и одновременно – закрытых, ошельмованных, чаще других понимаемая и толкуемая неправильно (порой и священнослужителями). Мы живем в безнравственную эпоху, в эпоху «свершившейся сексуальной революции», когда понятие греха практически утрачено, а чистота вызывает скорее насмешку, чем уважение и благоговение. Напомним, что в начале XX века, когда происходит действие повести, ситуация была ненамного лучше: нравы, особенно в больших городах, тоже были весьма распущенными, постоянно росло число супружеских измен, разводов, растлений невинности. Поэтому пуританская строгость Ольги Петровны, которую она внушает дочери, на первый взгляд понятна. Но как только мы обнаруживаем, что «воспитание», полученное в данном случае Викой, приводит сперва к смехотворным и нелепым ситуациям, а вскоре – к обоюдным незаслуженным страданиям молодых супругов, впору задуматься.

В наше время трудно представить себе девушку, которая не просто сохранила чистоту до свадьбы (это, между прочим, является нормой!), но и осталась до венчания в неведении, что́ же происходит между мужем и женою наедине. Да, такая героиня – анахронизм. Но вот девица морально незрелая, инфантильная, искренне вслед за маменькой уверенная в том, что блудом являются не только незаконные половые отношения, но и физическая любовь в венчанном браке, – образ вполне реальный. И прежде всего такие особы встречаются в православной среде! Подобное ханжество прямо противоречит святоотеческому учению, осуждающему тех, кто гнушается супругом. Но оно, ханжество – всего лишь очередное проявление многогранной и ветвистой духовной болезни фарисейства и точно также проистекает от недостатка любви (или даже ее полного отсутствия).

Ибо основа супружеской близости, как и всей семейной жизни, – любовь. Об этом мы как-то прочно забыли. Более того, семья по определению – это школа любви, причем любви в полноте духовного, душевного и телесного! Дикая мысль об изначальной греховности любой физической близости появилась сравнительно поздно, и не в России, не на Православном Востоке, а на католическом Западе, в среде целибатного духовенства, где первоначальное стремление «исказить себя ради Царствия Небесного», постепенно оторвавшись от Бога, приобрело самодовлеющее значение. Духовенство же православное, как мы знаем, может быть женатым, «белым» – и такие священники встречаются намного чаще, чем священники-чернецы (т. е. монахи). Можно добавить, что в первые века христианства женатым был и епископат – во-первых, потому, что люди были чище, во-вторых, потому, что паствы на одного епископа приходилось немного, а в-третьих и в самых-главных – потому, что целомудрие в супружестве, когда у одного мужа – одна жена, и у жены – один муж, не менее ценно в очах Господа, чем монашество и девство. Как справедливо отмечает выдающийся современный публицист и проповедник прот. Андрей Ткачев, «правильное религиозное сознание не засушивает человека, не делает его скопцом или изувером. Оно направляет человека на единственно прямой, царский путь, пролегший между различными крайностями».

Невозможно скрыть от Бога любовь (как и вообще невозможно от Него что-либо скрыть). А любовь – это такое чувство, которое, как никакое другое, может и возвысить, преобразить человека, но может и унизить, изуродовать. Так и половые вопросы. Вообще, для Церкви вся проблема таинственности отношений между мужчиной и женщиной имеет особую значимость. По причине глубокой интимности, таинственности и любовности взаимоотношений Ее, Церкви, с Христом. Он – Ее Жених. Именно это выпускают из виду всевозможные ольги петровны (обоих полов), изрекая к месту и не к месту, что «не выносят ужасного чувства похоти» и находят неприличным даже упоминание слов «брачное сожительство», хотя речь идет о законном венчанном союзе! Г-жа Мордовцева, в частности, обрывает священника, который цитирует Номоканон: «Мужам должно от жен воздержатися в посты и под праздники. В прочее время друг друга да не лишают». Она патетически причитает: «Вы поймите, отец Никодим, она так чиста, так невинна, а тут вдруг эта похоть. Такая грязь, такая пошлость» и упорно не желает услышать истинно христианского поучения батюшки: «Дочь ваша чиста и муж ее тоже чист. Ничего пошлого у них не будет».

Так же, как Церковь живет полнотой благодатной жизни, так и внутри брака есть своя полнота и чистота. Уже упоминавшийся прот. Андрей Ткачев, отвечая на вопросы прихожан, объясняет, что союз мужчины и женщины (в том числе плотской) в законном браке есть «взаимная нежность, готовность на жертву друг ради друга, мистическое единство, когда, по слову Христа, два суть плоть едина, ценны сами по себе. И близость супружеская – многогранна. Сравним с едой. Конечно, мы едим, чтобы двигаться, работать… то есть едим, чтобы получать энергию. Но ведь не только для этого, правда? Накрытый стол сопровождает всякое важное событие в жизни человека от рождения до смерти. Принятие пищи – это тайна, по сути. Совместная трапеза сближает. Так же можно думать и о браке. Муж и жена делят ложе не только функционально, как будущие отец и мать. Они уже сейчас нужны друг другу. Они нуждаются друг в друге. Они друг без друга не могут жить. Это ценно само по себе, без всякого сомнения». Здесь мы снова видим, что в основе отношений мужа и жены – любовь, и только любовь.

Кстати, ее отсутствие и, как следствие, гнушение супругов друг другом могут привести к тяжелейшему греху – прелюбодеянию. Автор «Женитьбы доктора Поволжина» показывает и эту грань проблемы, причем удивительно тонко, изящно, целомудренно, как бы невзначай, явно рассчитывая, что думающий читатель дорисует недостающие части картинки и обязательно сделает правильные выводы.

Кроме уже перечисленных опасностей, отсутствие любви может быть чревато еще и тем, что все чаще приходится наблюдать в нынешней православной среде (и что ярко, гротескно, беспощадно, но не без любви, не без юмора, тем не менее показано в «Женитьбе доктора Поволжина»). Дело в том, что православные женщины склонны довольно часто игнорировать своих мужей не только в телесном, но и в духовном смысле. Это, конечно, взаимосвязанные вещи: человек трехсоставен (дух, душа, тело), и гнушение телом неизбежно приводит к гнушению как душевными запросами второй половины, так и духовными его потребностями и перспективами. Нынешние богомолки вроде Мордовцевой приходят к священнику «поговорить о семейной жизни» только за тем, чтобы получить инструкции: как бы ей получше мужем поруководить. Когда же батюшка решительно отвечает, что ни Священное Писание, ни Предание этого не разрешают, «Ольга Петровна» начинает выпытывать: «Ну, все-таки, может быть, можно, потому что я такая духовно продвинутая, а он такой отсталый?»

Это, конечно, тоже фарисейство – отсутствие любви. Женщине нет никакого дела до того, что ее муж и другие близкие – живые люди, которые могут простить многое и даже измену, но не могут простить, когда ими манипулируют, когда с ними обращаются, как с вещью. А манипулирование страшно не только тем, что глубоко и порой безнадежно ранит человека, но и тем, что инфантилизирует его. В повести это произошло с Викой, которая ни шагу не ступала без указки матери, и наладить отношения с мужем, «вылечив» их обоюдную трагедию, помогло только высвобождение молодой женщины из детства. И взросление Вики стало возможно лишь благодаря горячей любви и огромному терпению доктора Поволжина.

В наше время чаще наблюдается инфантилизация мужчин. Из главы семьи муж ставится в положение ребенка. Причем ребенка-неудачника, безмозглого, нерадивого, нелюбимого. Но в любом случае бо́льшая часть вины за инфантильность близких лежит на женщине. Особенно часто так морально инвалидизируют членов своей семьи хваткие, властные, стремящиеся командовать, руководить, все контролировать дамы. Наверное, про таких особ А.А. Галич писал: «… бойтесь единственно только того, кто скажет: “Я знаю, как надо”». Эти слова современные женщины, особенно фарисейки, произносят постоянно. Но за ними, как ни парадоксально, стоит… все тот же инфантилизм. Оказывается, стремление всех и вся контролировать – одна из ярких черт женского инфантилизма.

Ведь чем характеризуется инфантилизм? В первую очередь неадекватной ответственностью – недостатком и нежеланием за что-то отвечать. Или – наоборот! За что человек может и должен отвечать? Только за то, что он действительно способен контролировать и изменять, за то, что в его власти: личные поступки, мысли, чувства, желания, отношения. Это адекватная ответственность. Если я перекладываю свою ответственность на других или беру на себя ответственность за чужие поступки, мысли и т. д. – это ответственность неадекватная. Так вот, женщины, все контролирующие, – это маленькие девочки, которые не доверяют миру, с одной стороны, и очень много о себе в то же самое время воображают: «если не они, то кто же?» Чувствовать себя причиной всего чрезвычайно присуще детям. Вырастая, человек учится адекватной ответственности, но, если этого не произойдет – из маленькой девочки вырастет этакая Ольга Петровна, которая под предлогом блага окружающих превратится в невыносимого домашнего тирана. Властная, контролирующая всех и вся женщина везде и всюду будет искать инструкцию: что ей делать, чтобы ее близкие стали более удобными для нее.

К сожалению, сейчас таких женщин в Церкви очень много. Причин тому несколько: это и тяжелейшая демографическая ситуация в России в ХХ веке, когда уничтожение мужчин приняло катастрофические масштабы, и женщине приходилось выживать в одиночку и одной же воспитывать детей. Это и целенаправленная политика тоталитарного советского государства. Современное общество стало инфантильным во многом под влиянием коммунистической идеологии. Десятилетиями у людей не было необходимости самостоятельно мыслить, брать ответственность за свою жизнь. Советское государство боялось хозяина, лидера, самостоятельного мужчины, ответственного за свой двор, улицу, город. Коммунистам нужны были послушные, податливые, инфантильные граждане, которым не надо принимать самостоятельно решения, которым все подадут и научат, как надо думать. Женщины оказались для государства в этом отношении лучше мужчин: ими удобнее руководить, как и удобно учить женщин руководить другими. Теперь эти советские женщины наполняют православные храмы, привнося в святые стены неправильный образ мышления, стремлений, действий. Они не приучены самостоятельно думать и принимать решения, и инфантильно ждут, что в Церкви их научат, что им нужно думать и как себя вести.

Воистину прав все тот же А.А. Галич: «Он врет! Он не знает, как надо!» В данном случае врет «она», инфатильная фарисейка типа Ольги Петровны. Ведь инфантильность – это нежелание искать смысл, развиваться. Поиски смысла – трудный и болезненный процесс. Инфантильный человек предпочитает закрыть глаза на стоящие перед ним проблемы. Поэтому-то повесть «Женитьба доктора Поволжина» так важна для нас: ее проблематика гораздо шире темы фарисейства и материнской любви. Книга заставляет каждого из нас задуматься о том, какие мы православные, как нам перестать думать о себе и полюбить Бога и ближнего[1].

Дарья Болотина

Женитьба доктора Поволжина (Истинное происшествие)

Вкомнате Вики Мордовцевой царил не совсем обычный беспорядок, почти хаос, но такой праздничный, такой волнующий, захватывающе интересный. На столе раскрытые коробки с кружевами, воздушно легкая кисея фаты, белые и нежные, точно взбитые пена; лайковые перчатки до локтей, парчовые туфельки на стуле, и везде – цветы, цветы во всех углах, на стульях, на полу и даже на кровати. Две портнихи, склонившись над столом, что-то подкладывали и подшивали.

Распоряжалась беспорядком тетя Алла, смуглая брюнетка с завитками темно-бронзовых волос на лбу и на висках. Неторопливо прохаживаясь взад и вперед с папиросой в янтарном мундштуке, она низким контральто что-то приказывала горничной и портнихам, стряхивая пепел с папиросы в вазочку у зеркала на туалете.

У Вики сладко кружилась голова. Она точно не понимала, что все это происходит для нее. Она как бы совсем лишилась своей воли и покорно, без рассуждений, исполняла все, что ей указывали мать и тетка, горничная Аннушка и портнихи.

Мать невесты, Ольга Петровна, размякнув, беспомощно сидела в кресле и лишь иногда, взглядывая на иконы, которыми был увешан правый от двери угол комнаты, вяло повторяла: «Аннушка, поправь вон ту лампадку, или вот эту, а то, не ровен час, потухнет».

Вике только что исполнилось шестнадцать лет, а жениху ее, доктору Поволжину, – тридцать шесть.

– Имей в виду, что еще не поздно раздумать и отложить все эти приготовления для другого кандидата, подумай хорошенько, – говорила тетя Алла, – ведь я знаю, что ты блажишь. Какой же он тебе жених, – он тебе в отцы годится.

– Да, но он доктор и имеет средства содержать Вику в холе и довольстве, – ответила за невесту мать, – а молодые только хвостом вертеть, да на балах танцевать годятся. Какой от них прок? Николай Иванович – врач с клиентурой и джентльмен до кончиков ногтей. Ты что скажешь, дочка?

– Да, он джентльмен. Всегда приходит к нам в визитке, с цветами и конфетами, и от него так приятно пахнет мужскими духами.

– Какими же именно? – спросила тетя, закуривая новую папиросу.

– Ты не прожги невесте платья, – с беспокойством заметила мать, – нашла место курить.

– По-моему, гелиотропом, пополам с ванилью, в общем, чем-то вкусным, точно не духи, а что-то сладкое, – объяснила Вика.

– Ты еще дитя и ничего не понимаешь в ароматах, скажи, может быть, тебе кто-нибудь из мальчишек нравится? – спросила тетя.

– Мне нравится немножко Коля Полымов. Он такой задумчивый и мне стихи пишет.

– А ты это, пожалуйста, брось, – с испугом перебила мать, – от задумчивого толку не будет, выкинь из головы. Подумайте – стихи, этого еще не хватало. И потом он еще мальчишка, гимназии не кончил.

– Я тоже не кончила.

– Ты – другое дело. У тебя хрупкое здоровье. Сколько я переболела душой, когда ты ходила в классы, там сквозняки, постоянно открывают окна и вообще не смотрят за здоровьем.

– Но ведь я никогда не болела, один раз только был насморк, как раз, когда надо было ехать на елку к тете два года тому назад.

– Потому что я тебя берегу, оттого и не болела, – категорически отрезала мать. – Ну, начинай одеваться, уже пора.

Вика сбросила капотик и осталась перед зеркалом в своем детском лифчике и бумазейных панталонах, которые курдюком свешивались сзади.

– А где парижское белье, которое я тебе подарила? – спросила тетя.

– Мама говорит, что такое белье носят только кокотки, и заперла к себе в шкап.

– Люси, милая моя! Какие мысли ты внушаешь Вике накануне свадьбы! – в ужасе воскликнула тетя Алла. – Ведь этак ее муж сбежит от нее на другой же день.

– Алла… les gens, – кося глазами в сторону горничной и портних, сказала мать.

– Как ты думаешь, Аннушка? – без всяких обиняков спросила Алла горничную.

– Это дело господское. По мне барышня и так, в чем есть, хороша. Парижское или не парижское, нам все одно. Что Бог послал, то и ладно.

– Вика, не рассуждай, – сказала тетка, – достань белье, которое я тебе подарила к свадьбе.

Невеста со страхом взглянула на мать. Та сидела, упрямо поджав губы, и строго, в упор, смотрела на дочку.

– Мне стыдно, – после некоторого колебания смущенно сказала Вика, – мне кажется, что я буду совсем не я, если надену это.

– Ты портишь Вику, – сухо перебила мать, – не приучай ее к глупому франтовству, это не белье, а паутинка. Оно даже опасно для здоровья, можно простудить почки. Разве это не правда?

– Да, оно конечно, бумазея будет покрепче, – подтвердила Аннушка, – мы завсегда носим бумазею.

– Вот видишь, это говорит народная мудрость, – обрадовалась мать, – надо прислушиваться к голосу народа.

– О, Боже! – воскликнула тетя Алла, поднимая руки к небу.

– Не устраивай сцены при людях, – обрезала ее мать невесты, – и вообще прекратим разговор на эту тему: она слишком интимна.

В этот момент в дверь постучали и, приоткрыв ее чуть-чуть, выпалили громким шепотом:

– Николай Иванович приехал.

Невеста машинально дернулась к двери. Ей очень интересно было увидеть жениха во фраке и в цилиндре.

– Куда ты? – строго остановила ее мать. – В таком виде.

Вика сконфуженно замерла на месте.

– Алла, поди, займи его, пока не приехали шафера.

– Хорошо, только, ради Бога, не делай глупостей, – сказала тетя Алла, выходя в коридор.

– Я своей дочери не враг, – с важностью произнесла мать.

Алла ушла, хлопнув дверью.

Жених стоял посреди гостиной и улыбался своей особенной улыбкой, за которую его очень любили пациентки.

– Голубчик, Вику сейчас нельзя видеть. Совершается священнодействие: ее одевают.

– Знаю, знаю, это очень долго. Я с тем и приехал, чтобы своим присутствием в доме поторопить сборы, нехорошо заставлять гостей ждать долго.

Затянувшись папиросой, Алла быстрым взглядом скользнула по жениху. Она была одного с ним возраста и чувствовала себя сейчас как бы его сообщницей. Ей захотелось поговорить с ним откровенно.

– Скажите, доктор, вас не смущает разница лет между вами и невестой? В вашем случае она очень значительна.

– Любви все возрасты покорны, – нараспев ответил доктор.

– Не отвиливайте: я не об этом. Вы не старик и вообще молодец собой. Жаль только, что бородку не сбрили. Сейчас вам надо казаться как можно более молодым.

– Не хочу терять стиля – меня все знают в бороде.

– Будем держаться ближе к делу. Хотите папиросу? – Алла протянула доктору портсигар. – Я говорю, как друг, и вообще эта тема всегда меня интересовала, неравные браки… помните знаменитую картину?.. Тут есть одно обстоятельство, которое почему-то во внимание совсем не принимают. Ведь она вас слишком уважает, а уважение и… эти ласки… как-то несовместимы. Она вас просто испугается, когда вы, столь ею уважаемый человек, вдруг к ней… Интересно, как смотрят на это дело ваши коллеги-психиатры?

– Более или менее значительная разница в возрасте брачующихся случается очень часто, – сдержанно ответил доктор.

– Вы на меня не сердитесь. Ведь это очень важно. Меня всегда интересовал вопрос, почему умные люди делают глупости? С развращенной девчонкой, конечно, все обошлось бы сначала благополучно, а потом она вам изменила бы с первым встречным, но тут – другое. Вика – дитя.

– Она уже вполне сформировалась, – докторским тоном возразил жених.

– Сформировалась, – иронически протянула Алла, – у вас везде медицина, но поймите, что она душой совсем ребенок, и к тому же воспитана на лампадках, поминаньях и просвирках. Имейте все это в виду. Молиться с ней, что ли, вы собираетесь?

– Почем знать, – с улыбкой ответил жених, желая обратить разговор в шутку.

– Ну, ладно, не говорите ерунды. Я ведь всецело на вашей стороне и только что чуть не повздорила с Ольгой Петровной, защищая, так сказать, ваши интересы. Не забудьте также, что у вас будет теща. Это тоже проблема. Я знала тещу, которая не позволяла дочери и зятю спать вместе, так что они тайком ездили в отельчики. Над ними смеялись, а они говорили, что это было даже интересно: точно любовники в законном браке, и, кроме того, запретный плод сладок. Когда тещу удалось сбыть с рук, они еще некоторое время продолжали ездить в отели. Но шутки в сторону. Женщина до брака и после брака совершенно разные существа. Вам предстоит ужасный, так называемый «медовый месяц», в течение которого у мужа и жены еще нет общих интересов кроме самого низменного – полового. Про медовый месяц еще Толстой сказал: «И название-то какое-то подлое». Конечно, все знают, что между любовью и половым влечением целая пропасть. А у Вики, уверяю вас, как друг, нет ни того ни другого. Ни к вам и ни к кому вообще. Она еще совершенное дитя, хотя и «сформировалась», как вы только что изволили сказать.

– Дальнейшее формирование будет зависеть от меня.

– Это не так просто, как вы думаете… Настоящее чувство приходит лишь после первого страдания, – сказала Алла тихо, и черты ее лица на секунду омрачились. Она потушила папиросу и чуть заметно вздохнула. – Но почему мы стоим? Садитесь, пожалуйста, и курите.

Они сели по разные стороны курительного стола.

– Человек, никогда не страдавший, не представляет собой никакой ценности, никакого интереса, это – ноль. И в вашем случае возникает трудно разрешимая задача… Вы не можете намеренно причинять страдания Вике, а без страдания она останется бездушной девчонкой, живущей только удовольствиями. Да, перед вами очень трудная задача. Вы образованны, умны, но далеко не все достигается умом и образованием. Счастье это замысловатая игра. Большей частью это игра случая. Своего рода рулетка. Через час ваша рулетка придет в действие. Незримая рука пустит шарик навстречу ее вращению, и где он остановится? На руж или нуар? На счастье или на горе? И, кроме того, даже выигранное счастье требует ежедневной работы над собой, ежечасной, ежеминутной. Если вы действительно любите и если ваша любовь не прихоть…

Алла говорила с увлечением и даже раскраснелась, когда в гостиную вошел ее брат, отец невесты, Николай Степанович Мордовцев. Он взглянул на сестру с недоверием.

– Ты что? Никак кокетничаешь с чужим женихом? – спросил он полушутливо. – Еще раз здравствуйте, мой дорогой, – повернулся он к жениху. – Что это она в такой ажитации?

– Алла Степановна дает мне наставления, над которыми и в самом деле не мешает призадуматься. Хотел бы я иметь такую сестру, как ваша.

– Приятно слышать. А что, скоро там будет готово? – спросил он, кивая в сторону, где расположена была комната невесты.

– Не знаю, – с легкой досадой ответила Алла, – там делают глупости. Ты знаешь свою жену. Недурно было бы и тебе тоже вмешаться.

Алла взяла брата под руку и вышла с ним в коридор. Жених не мог расслышать, о чем они говорили. До слуха его долетели лишь слова: «Ты сам мужчина, а потому поймешь меня скорее». Она вернулась в гостиную, а Мордовцев пошел смотреть, как убирают невесту.

Раздались звонки один за другим, и в гостиной появились шафера.

В семье держались старых традиций, которые требовали, чтоб шафера были холостые. Двух молодых, для невесты, нашли легко среди танцующей молодежи, так как они же должны были потом дирижировать танцами, – два выпускных юнкера: один кавалерист, другой пехотинец.

Для жениха выбор оказался труднее. Сверстники его были почти все женаты, а неженатые опустились, были неопрятны или пребывали в незаконном сожительстве, что было всем известно, а потому они не годились для свадебного церемониала. Доктор остановил свой выбор на двух приличных холостяках. Один из них – приват-доцент, всей душой преданный науке, был совершенно равнодушен к правилам светской жизни. Уступая настойчивым просьбам, он согласился быть шафером, как старый школьный товарищ жениха, но пришел в сюртуке, проеденном молью, что бросалось в глаза. Другой шафер, тоже давний товарищ по школе, был армейский капитан, большой балагур и любитель выпить. Из комнаты невесты вызвали портниху, которая тут же в гостиной, не теряя времени, начала чинить и подштопывать сюртук приват-доцента, он же, разгуливая в одном жилете по гостиной, с увлечением завел речь о щелочной реакции во время пищеварительного процесса.

– Голубчик, нам это хорошо известно, – остановил его жених.

– Вам… тебе – да, но военная молодежь, может быть, еще не знает. Свадебные обеды изобилуют тяжелыми азотными кислотами, – продолжал он свою речь, расхаживая взад и вперед, натыкаясь на кресла, которые по близорукости не замечал. – Моя тема как нельзя лучше соответствует текущему моменту. Алкоголь, жиры, сахар – все это углеводы; при усиленном выделении калорий они… – не унимался приват-доцент.

– Вы прямо душка! – перебил его капитан надтреснутым басом, подхватывая приват-доцента в объятья, когда тот споткнулся, потерял свое пенсне и чуть не упал. – Преклоняюсь пред наукой, пре-кло-няюсь, – гудел капитан, который был уже навеселе. – Смир-рно! Равнение направо, господа юнкера, – отдадим честь науке.

Юнкера криво улыбались. Кавалерист выпятил грудь, звякнул шпорами и поправил этишкеты. В этот момент в гостиную впорхнул целый выводок подружек невесты – все в белых платьях и шелковых туфлях, воздушные и грациозные, как райские птицы. Они поздоровались с женихом, делая книксен, и в зале сразу стало парадно и душисто.

– Адски шикарно, – шепнул кавалерист своему пехотному коллеге и снова звякнул шпорами. Приват-доцент скрылся за занавеской у окна. На него надели сюртук, но оказалось, что надо было еще прикрепить пуговицу, болтавшуюся на ниточке.

Вошел хозяин и, посмотрев на часы, объявил, что жениху с его шаферами пора ехать в церковь.

В передней произошла заминка. Когда жених надевал пальто, к нему подошла горничная и попросила его зайти на минутку в комнату Ольги Петровны. Жених пошел с неудовольствием, как был, – одна рука в рукаве пальто, другая на свободе. Он придерживал ею пальто за воротник, чтобы оно не съезжало.

– Надо же благословиться, разве вы не знали? – сухо сказала ему Ольга Петровна, стоя в дверях комнаты с иконой в руках. Невеста в белом платье, но еще без фаты стала подле жениха.

– Опуститесь на колени, – важно приказала мать. – Николай Степанович, где ты? – позвала она мужа. – Стань рядом со мною.

Жених опустился на одно колено, придерживая рукой съезжавшее с плеча пальто. Невеста как-то присела, раскинув вокруг себя широкую белую юбку. Жениху было неловко: при отсутствии сердечности весь обряд показался ему неискренним и ненужным. Соблюдалась только форма. Мать невесты прочла какую-то молитву, жених ее не слушал. Он был занят мыслью, чтоб не съехало с плеча пальто при неустойчивом положении на одном колене. Ему сунули в лицо икону для поцелуя, но, впопыхах, он только ткнулся в нее носом, слегка оцарапав его серебряным венчиком ореола.

– Ну, теперь поезжайте, – сказал отец невесты. – С Богом.

Доктор вышел, вздохнув облегченно.

– Оставь его лучше в покое, – ответил муж, – он не мальчишка, свою голову на плечах имеет, не нам его учить.

– Ты совершенно не думаешь о дочери. Каково будет ей с таким мужем?

– Отлично заживут, если ты не будешь вмешиваться.

– Ты всегда был равнодушен к моим религиозным чувствам, но сейчас я этого не допущу: дело идет о счастье нашей дочери.

– Оставь ее в покое, и она будет счастлива. Повесь икону на место. Чего брюзжишь с иконой в руках?

– Пожалуйста, не сажай с Викой в карету мальчишек юнкеров, – вспомнила вдруг мать, – они могут помять ей платье, и вообще я считаю их общество слишком развратным для нашей дочери. Во время венчания пусть подержат венец над головой и на балу отпляшут, что полагается. После этого к нам – чтоб ни ногой.

* * *

Хор, заливаясь, фигурно выводил слова прокимна «Положил еси на главах их венцы от камени честны». Это было необычно дивно. Маститый отец Никодим терпеливо ждал. Певчие увлеклись, и, казалось, никогда не кончат. Жених украдкой поглядывал на невесту, сохраняя полное достоинство. Вика, точно утонув в фате, казалось, не жила, но витала в облаках блаженства. Она чувствовала, что взоры всех были устремлены на нее, все любовались ею, никем другим, а только ею. На жениха взглядывали лишь иногда, случайно, и сейчас же снова на нее. И при этом взоры у всех как-то особенно, празднично, блестели. Иногда в толпе перешепнутся и сейчас же опять во все глаза смотрят на нее.

Вика все это видела и была в полном упоении. От мысли, что все здесь только ради нее и только для нее, сладко кружилась голова. Николай Иванович, жених, казалось ей, был здесь вовсе ни причем, со своим спокойным и даже равнодушным лицом и с курчавенькой бородкой. Не для него же все это происходит. Чем он все это заслужил? Хотя без него ничего этого не могло быть. Впрочем, тогда был бы другой. Стоило бы только ей захотеть. А потому, конечно, все это происходит только из-за нее и только ради нее. Глаза у нее блестели и, как ей казалось, у всех тоже. Кто-то шепнул сбоку в толпе: «Какая хорошенькая, лакомый кусочек!» Отец Никодим строго покосил глазом на говорившего. Но Вика была счастлива. Конечно, она здесь самая красивая, самая главная, она – лакомый кусочек. Этот кусочек достался почему-то Николаю Ивановичу, бородатому мужчине, который стоит рядом. Заслуживает ли он такое счастье? Правда, он джентльмен, почтительно улыбается, приносит цветы и конфеты. Он будет исполнять все ее прихоти, покупать дорогие платья и драгоценности. Хватит ли у него на это денег? Ведь такой «лакомый кусочек», как она, должен очень дорого стоить. Муж обязан все положить к ее ногам. А она? Она все это будет принимать как должное, и больше ничего. Ведь она же лакомый кусочек. Стоит ей только захотеть – и ей начнут служить другие. Что это дьякон кричит так громко? И все громче и громче. Кричит так, что это становится даже не совсем прилично, и жилы у него на лбу надулись, вот-вот лопнут. Вика насторожилась и стала слушать.

– А ж-жена-а да убои-ится сво-е-го-о му-у-у-жа!..

И все улыбаются, у всех довольные лица, все с этим согласны. Значит, муж получит «лакомый кусочек» и спокойно будет его кушать, а я должна только слушаться и бояться своего мужа. Это совсем неинтересно. Значит не он мне будет служить, а я ему. Как это может быть? Все на меня смотрят, все мною любуются, и после всего этого я должна буду снять фату и служить мужу. Ну нет, это вздор. Этого никак не может случиться. У меня будет прислуга. А все-таки тут что-то не так. Например, если мне захочется пойти на каток с Колей Полымовым – муж имеет право сказать: нет, сиди дома или пойдем вместе. Ты будешь кататься, а я буду смотреть, потому что сам больше не катаюсь. Это обидно. А юнкер Брянцев? Он так упоительно кружит меня в вальсе. Впрочем, танцевать с другими можно, но лишь в том случае, если позволяет муж. Но пусть попробует не позволить, я тогда…

Отец Никодим в эту минуту взял ее за руку и, соединив с рукой Николая Ивановича, начал водить их вокруг аналоя. Сзади кто-то суетился, подбирая ее шлейф. Юнкер Брянцев, держа над ней венец, ловко шел как-то боком, чтобы не зацепить за шлейф шпорами. Кругом все восторженно шептались: «Какая миленькая, какая хорошенькая, ну прямо картинка».

– И ты, невесто, возвеличися якоже Сарра, и возвеселися якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселищися о своем муже, хранящи пределы закона, зане тако благоволи Бог, – торжественно произнес отец Никодим, принимая от юнкера Брянцева венец, который он держал над ее головой.

– Поцелуйтесь, – сказал отец Никодим.

Вика сконфузилась и подставила мужу щеку.

Начались поздравления. В церкви все сразу задвигались и зашумели. Вика стояла на амвоне, точно принцесса на ступенях трона, и все целовали ей руку. Это было так интересно. Она сейчас точно царица. Она красивее всех и выше всех – перед нею послушная и покорная толпа. Один за другим к ней подходят совсем незнакомые люди, говорят ей ласковые и почтительные слова. Иные дамы ее целовали, но это было ни к чему. Ей хотелось преклонения, а эти поцелуи, да еще с фамильярным заключением в умиленные объятия, – этого не надо.

Наконец Николай Иванович, под руку с молодой женой, пошел через церковь к выходу. На паперти толпился народ. Все хотели взглянуть на молодых. Теснились и толкались так, что Вика даже испугалась: дойдут ли они до кареты.

Но дальше все пошло гладко. Карета благополучно доставила их в ресторан, где был приготовлен свадебный обед. Родители невесты встретили их на пороге. По старым правилам, которых они строго держались, они не присутствовали в церкви.

Зал быстро наполнился приглашенными. Все стали у своих мест. Отец Никодим благословил трапезу и сел по правую руку от новобрачных. Слева сели родители невесты. Все было, как в волшебной сказке. Нарядные гости, парадно убранный стол, красивая сервировка, масса цветов, хрустальные граненые бокалы.

Лакеи проворно наливали вина. Шаферов посадили напротив молодых, вперемежку с подружками невесты. Приват-доцент оказался как бы в плену между двумя хорошенькими девицами, которым капитан внушил занимать кавалера со всяким тщанием, как человека, которому известны все тайны природы.

Новобрачный стоически выдерживал свою роль. Сидя между молодой женой и тещей, он старался быть галантным и оказывать равно ласковое внимание к ним обеим, но это было вовсе не так легко. Вика сидела молча, с блуждающей улыбкой на лице. Она не слушала мужа. Ей были интересны только восторженные взоры, которые, как ей казалось, все время останавливались на ней. Ей этого хотелось, иного она не допускала. Она продолжала сознавать себя центром внимания, общим кумиром, и ласковые вопросы мужа только мешали ей наслаждаться чувством своего превосходства. Когда муж ей что-то говорил, она не отвечала, а только улыбалась блаженною улыбкой, обращенной не к мужу, а ко всем вообще.

Теща властным тоном изрекала какой-то вздор, который Николаю Ивановичу приходилось смягчать и поправлять, а потому он находился все время на чеку. Провозгласили первый тост за новобрачных, после чего упорно кричали – «горько»! Молодым вовсе не хотелось целоваться перед всеми, но гости не отставали до тех пор, пока они не уступили. Ольга Петровна с неудовольствием наблюдала сцену поцелуя, впрочем, не очень добросовестного со стороны молодой, которая опять только подставила щечку.

– Совершенно неуместный обычай, – заметила по этому поводу мать своему мужу, – он развращает молодежь.

– И меня тоже, – иронически добавил шафер-капитан, выпячивая грудь и закручивая ус. Он сидел прямо напротив Ольги Петровны. Она бросила на него холодный взгляд.

– За вас не беспокоюсь. Вы человек отпетый.

– Люси, как ты разговариваешь с нашим милейшим первым шафером? – улыбаясь, сказала тетя Алла. – Вы на нее не обижайтесь, милый капитан. Ольга Петровна дама строгих правил, на нее трудно угодить.

Капитан вежливо поклонился и подмигнул жениху, многозначительно взглянув на тещу.

– Ну и ну, за кого я… – начал он, но жених остановил его взглядом.

В эту минуту благолепный отец Никодим поднялся со своего места.

– Возлюбленные чада, – громко сказал он, обращаясь ко всем присутствующим, – я хочу провозгласить здравицу за то, что считаю в браке самым главным… – Он остановился на секунду и, повернувшись к молодым, добавил с лаской: – За ваших будущих деток!

Все хором крикнули ура и поддержали тост батюшки рукоплесканьями. Вика густо покраснела. Ее смущение всем очень понравилось. Раздались возгласы: «Какая душка»! К великому негодованию тещи, многие цинично – так ей показалось – потянулись к ней, чтобы чокнуться. Вика совсем растерялась и не знала, как ответить.

– Я нахожу подобный тост нескромным, – наклонившись к мужу, вполголоса сказала теща, – и, подумать только, что такие слова были произнесены духовной особой!

– Ну, знаешь, на тебя действительно никак не угодить, – ответил муж, – ведь ты еще вчера всем говорила, что отец Никодим – единственный для тебя священник, достойный носить это звание. – Отец Никодим, – громко добавил он, – жена была в восторге от вашего служения в прошлое воскресенье.

– О, да, – согласилась Ольга Петровна, – вы так чудно, так незабываемо литургисали.

Капитан вдруг вытаращил глаза с недоумением.

– Ка-ак? – переспросил он, прикладывая к уху руку кой.

– Я говорю, что отец Никодим замечательно литургисает, – охотно повторила Ольга Петровна.

– Это что же за слово такое? – удивился капитан и вдруг прыснул со смеху, закрыв рот салфеткой.

Ольга Петровна посмотрела на него с презрением и не удостоила ответом.

– Капитанский чин и Станислава на шее имею, – продолжал он, – а такого еще никогда не слышал.

– Я всегда считала, что ваши военные недостаточно религиозны, – с сокрушением промолвила теща и, грустно вздохнув, отвернулась.

– Иван Петрович, – тихо позвал своего шафера жених, молча наблюдавший сцену. – Я пью за нашу доблестную армию! – добавил он и чокнулся через стол с капитаном.

Гости шумели и провозглашали тосты. Приват-доцент, увлекшись милыми соседками, с большим вдохновением объяснял им теорию дендритных клеток.

Новобрачный, как доктор, понимал свою ответственность, пил очень мало и ласково протестовал, когда гости подходили чокаться с Викой и уговаривали ее выпить. Одна из подружек вдруг подошла к невесте, бросилась к ней на шею и едва слышно прошептала: «Неужели ты будешь сегодня…» – и закончила словами, сказанными на ухо. Вика зарделась и, умоляюще сложив руки, просила ее не продолжать. Теща, откинувшись на спинку стула, наблюдала сцену.

– Я не расслышала, что там было сказано, – важно произнесла она, – но я убеждена, что эта выходка, конечно, была внушена военной молодежью. Во всяком случае, как я поняла, Вика сумела ее остановить. Это плод моего воспитания. Я за Вику спокойна.

Гости зашумели снова, и опять начали кричать «горько»! Новобрачному пришлось отвечать на тосты и выпить больше, чем он себе назначил. Вика почти ничего не пила, но объелась сладким. Теща хотела увезти ее домой, но это было неудобно. Муж тут же прописал ей potassium bicarbonicum[2], за которым послали в аптеку ресторанного мальчишку, и все обошлось благополучно.

В соседнем зале собрались музыканты и начали настраивать инструменты. Отец Никодим встал и попрощался, сказав, что по канонам священник может присутствовать на свадебном пиршестве только «до прихода свирельщиков».

– Таковые пришли и уже прочищают свои свирели. Веселитесь на здоровье, а я пойду с Богом. – И, благословив собрание, удалился.

Начались танцы. Новобрачные открыли бал, сделав два тура вальса. Танцевать слишком много доктору казалось неудобным: это не соответствовало его престижу уже известного врача. Кроме того, он танцевал не так уж хорошо. Юнкера его затмили бы сейчас же. Тоже урон престижу. Вике же, наоборот, очень хотелось танцевать как можно больше, чтобы все налюбовались ею вдоволь. Молодые шафера занялись ею как бы по должности, с полным рвением, и совсем закружили ее в котильоне.

Жениху захотелось поговорить с Аллой, но она все время была занята и появлялась среди гостей лишь временами. Отец невесты позевывал и завел разговор о том, что в соседнем кабинете можно было бы наладить винт. Ольга Петровна, сидя в кресле, критиковала танцы и находила, что в дни ее молодости они были гораздо грациознее и, конечно, скромнее. Наконец жених улучил минуту, когда Алла освободилась, и подошел к ней с каким-то незначительным вопросом.

– Итак, сейчас вы царствовать начнете, – сказала ему Алла, не отвечая на его вопрос. – Посмотрим, что у вас выйдет. Я очень за вас обоих беспокоюсь. Обычай требует, чтобы новобрачные не отходили друг от друга и были все время вместе. А тут получается так, что невеста порхает с юнкерами, а жених точит лясы с тетей Аллой, которую все считают вершиной вольнодумства и обвиняют во всех смертных грехах.

И действительно, к ним уже спешил капитан, раскрасневшийся от вина.

– Тэ-тэ-тэ-тэ, мой дорогой, – зашумел он, – тебе это не полагается: ты молодожен, у тебя сейчас, кроме жены, никого не должно быть на уме. Алла Степановна, прошу вас на мазурку.

– Не могу, дорогой мой, не до того. Сейчас надо распорядиться насчет цветов. Их набралась целая оранжерея, управляющий спрашивает, что с ними делать. Потанцуйте с невестой. Вы шафер, а потому имеете на это право.

– Алла Степановна, – с чувством произнес капитан, – что нам невеста? Вот вы – это я понимаю. За вами готов на край света.

– Не верю, – ответила Алла, хлопнув его веером по плечу, – фантазируете, – и она вышла в вестибюль.

– Николай Иванович, друг ты мой сердечный, – продолжал капитан, – пойми хоть ты, что Алла Степановна это тебе не фунт изюму… это не просто женщина, это – волшебница, добрая фея, а люди порют всякий вздор. Я тебе, говорю, мой дорогой… от глубины души… что все люди подлецы. Дальше своего носа ничего не видят… а главное и видеть не хотят… А невеста? Заскучаешь ты с ней. Прости ты меня непонятливого, но никак не могу уразуметь, почему ты женился не на Алле, а на ее племяннице… Конечно, Вика прелесть, но ведь она, прости меня, – девчонка. На что тебе она? Ох, развязался у меня язык, чепуху говорю, потому что теперь уже об этом поздно. Что сделано, то сделано. Постарайся быть счастливым… Дай я тебя поцелую… – И он обнял жениха. – Забудь, что я тебе сдуру наболтал, поздно об этом думать. Над тобой совершился закон. Тяни лямку. Придет время, будешь воспитывать детей, а пока их нет, – воспитывай жену, она еще ребенок.

– Именно это я и хочу сделать. Она была в плохих руках. Отцу все безразлично, лишь бы только в картишки, а от матери она могла научиться только напыщенному вздору. Вот я и поторопился взять дело в свои руки.

– Если так, как говоришь, то это очень хорошо. Только с чего же ты начнешь? Гм… прости, что о ерунде думаю. Впрочем, ерунда ерундой, а как же иначе-то? Без этого не брак. Воспитание это, конечно, хорошее дело, а как же спать-то собираетесь? Врозь, что ли? Ничего не понимаю. Пойду выпью, сказано – истина в вине, – и он ушел в буфет.

К доктору подошел знакомый член Думы, и они заговорили о политике. Скоро подошли другие. Сдвинули стулья, уселись и завязался разговор, ничего не имевший общего со свадьбой. Собеседники были солидные. Танцы их не интересовали. Временами появлялся капитан. Ему все же посчастливилось протанцевать мазурку с Аллой, и он чувствовал себя наверху блаженства.

– Дураки мы, «женихи», такую женщину прозевали. Был муж, но сбежал куда-то. Видимо, был слишком глуп для нее, умный не сбежал бы. Скажете – а ты сам о чем думал? На это прямо скажу – от всего сердца – не-до-сто-ин.

Но его не слушали, и только новобрачный, не поворачиваясь к нему и продолжая говорить с другими, многозначительно пожал ему руку.

– Э-эх, жизнь наша человеческая, – со вздохом сказал капитан и опять исчез куда-то.

Наступил час разъезда. Значительная часть гостей незаметно отбыла раньше. Вика под руку с мужем медленно шла к выходу, путаясь туфельками в серпантине. С королевской грацией она протягивала иногда руку кавалерам, которые учтиво подносили ее пальчики к своим губам.

В передней мать осенила молодую широким крестным знамением и сказала тихо, но так, что услышали все:

– Храни тебя Царица Небесная. Помни, что ты подвластна только Господу Богу. Если что-нибудь случится, то знай, что у тебя за спиною мать.

Доктор сделал вид, что не расслышал, а капитан молча покивал головою, сказав им вслед: «Ну и ну, за кого я вышла», но последние его слова были покрыты общим шумом.

Даже на улице, у самой кареты, все еще подходили кавалеры и прикладывались к ручке. Наконец поехали.

Алла Степановна и капитан оказались рядом у подъезда.

– Я очень боюсь за них, – сказала Алла, провожая карету взглядом, – знаю их обоих с лучшей стороны, и все-таки боюсь.

– Дело, казалось бы, самое простое, житейское, – добавил капитан, – а вот и у меня на душе неспокойно. Николай Иванович душевный человек, мы друзья смолоду, и Вика – душка, а вот изволите ли видеть, испытываю за них тревогу.

– Будь они хоть чуточку развратны, я бы ничего не опасалась, а то они оба слишком чисты.

– Во-во-во, – зашумел капитан, – в самую точку попали, просто расцеловать вас готов. Она ребенок, а он слишком уж деликатен, а потому ума не приложу, что из всего этого выйдет. Позвольте вашу ручку. У вас, Алла Степановна, ума палата, а люди… – и он махнул рукой.

Подошли родители невесты и, пригласив Аллу с собой, уехали с ней на извозчике.

* * *

– Ну, как мы себя чувствуем? – спросил доктор Вику, когда карета повернула за угол. – Очень устали?

– Немножко, – застенчиво ответила молодая.

– Я думаю. Протанцевать несколько часов подряд – не шутка. – Он посмотрел на часы. – Половина третьего. Сейчас на боковую.

Вика почувствовала неловкость, которая сейчас же передалась и ему. «Она устала, – подумал он, – надо с этим считаться. Она мечтает лечь и заснуть». Но тут же он с живостью себе представил, что, будь на его месте юнкер Брянцев, он, не считаясь ни с какой усталостью, давно бы задушил Вику в объятиях, впился бы в ее губы страстным поцелуем, опрокинул бы на сиденье, а она беспомощно отпихивалась бы от него обеими руками, не решаясь закричать, получилась бы приятная возня, в результате которой она очень скоро бы ему уступила. Но доктор отогнал эти мысли.

– Как хорошо мы заживем, моя милая деточка, – вкрадчиво заговорил он. – У нас будет дом – полная чаша, а вы… а ты над всем хозяйка – даже надо мною.

– Я н-не знаю, а вам не будет со мною скучно?

– Скучать будет некогда. Будем устраивать дом… по-женатому. Мы будем принимать, и нас будут принимать всюду. Ты будешь везде желанной гостьей.

– Я еще не видела, как вы живете. Мама все у вас осмотрела и говорила мне, что ваша квартира хорошо устроена.

– С тобою будет еще лучше. Сейчас приедем и увидим.

Карета остановилась у подъезда, освещенного фонарем. Швейцар еще не ложился, поджидая новобрачных, и сейчас же выскочил навстречу, открыв на лестнице полное освещение.

– Добро пожаловать, нижайше поздравляем, здравия желаем! Дай вам Бог хорошо поживать, добра наживать, пожалуйте, пожалуйте.

Из комнатушки под лестницей выбежали две бабы, жена и мать швейцара. Воззрившись с умилением на молодую, они заголосили на всю лестницу, выражая свои пожелания. Доктор дал щедро им на чай и повел жену к себе во второй этаж. Вика шла точно во сне, не отдавая себе отчета в том, что происходит.

Николай Иванович не хотел возбуждать излишнего любопытства своей свадьбой, а потому даже не предупредил швейцара, что она будет сегодня. Кухарку и горничную он отпустил со двора, не желая их присутствия в доме, пока Вика не придет в себя и не осмотрится. Он хотел, действуя как психолог, все предусмотреть и предотвратить всякую неловкость. Но это ни к чему не привело, наоборот, лишь вызвало усиленное любопытство.

Во-первых, Алла, не считая нужным хранить секрета и даже не зная о нем, распорядилась перевезти на квартиру доктора все цветы, поднесенные невесте на свадьбе. Отпустив прислугу, доктор увез с собою ключ от квартиры, а потому цветы были поставлены на лестнице и в вестибюле. Швейцар при помощи баб начал перетаскивать их наверх. Тут же обнаружились и посыльные из ресторана, которые где-то дожидались, чтобы получить на чай. Из всех дверей, выходивших на лестницу, стали высовываться, несмотря на поздний час, любопытствующие физиономии. Все они оглядывали Вику с ног до головы, так что ей стало не по себе, точно ее в чем-то уличили. Доктор открыл дверь, и прихожая сейчас же наполнилась посторонними людьми, которые помогали швейцару и тащили корзины с цветами. Иные попросту глазели и все поздравляли с законным браком, желая супружеского счастья. Нельзя было понять, кто пришел получить на водку, а кто просто из любопытства. Ссылаясь на поздний час и на то, что невеста устала, доктор выпроводил собравшихся и запер двери.

Вика села в гостиной на диван и, равнодушно посмотрев вокруг, попросила стакан воды. Графина не оказалось на месте. Доктор сам пошел на кухню, которую, уезжая, он запер на ключ. «Наконец одни», – подумал он с облегчением, но, открыв дверь на кухню, он увидел, что она полна народу. Какие-то бабы и старухи сидели, притихнув, затаив дыхание. Кто-то отпрянул от двери, видимо, подслушивая. Ни горничная, ни кухарка и не подумали воспользоваться предоставленным им свободным днем для собственных дел. Что барин женится, они, конечно, знали. Они побывали в церкви на свадьбе и вернулись домой. К ним сейчас же набилась прислуга со всего дома узнать, как вела себя невеста, как жених, кто первый ступил на шелковый плат, как была одета теща, как подружки, сколько было народу, как служил отец Никодим, как провозглашал дьякон насчет послушания мужу, сопровождая все это шуточками и замечаниями, на которые все собравшиеся были мастерами. Услышав, что дверь в передней хлопнула, все притихли и начали слушать. Появление жениха на кухне было неожиданностью. Он поморщился. Вместо поэтического тэт-а-тэта перед ним опять толпа любопытных. Рассердиться и выгнать всех сейчас же было неудобно. Все начали наперебой поздравлять и выражать пожелания. Узнав, что невеста просит воды, горничная мгновенно бросилась в комнаты, чтобы самолично подать новобрачной графин на подносе. За ней сию же минуту последовала кухарка, не в силах преодолеть любопытства. Остальные явно выразили желание двинуться за ними всей толпой и уже протиснулись в коридор. Доктор, едва сдерживая себя, остановил их категорическим жестом.

«Надо было сразу же уехать в так называемое свадебное путешествие, хотя бы на несколько дней, – подумал он, – для этого оно и придумано. Но мать невесты воспротивилась, уверяя, что молодая будет на первых порах нуждаться в ее советах».

Горничная подала воду, а кухарка остановилась на пороге, устремив на невесту взор, полный самого жадного любопытства, и вдруг заревела:

– Молоденькая какая… касатка моя болезная… каково тебе будет с твоим суженым? Под законом ты теперь, не будет уж своей волюшки…

Вика отпила воды, с удивлением косясь на кухарку, а та, вдруг сорвавшись с места, кинулась целовать ей руки, приговаривая: «Бедная ты моя, болезная, что-то ждет тебя, касатку малую», – и она, припав к коленям невесты, заголосила во весь голос. Вслед за нею начала хныкать и растерянная Вика.

– Ну, чего вы заревели? – с досадой спросил новобрачный. – Точно к злодею в западню попали. Никому никогда еще зла не сделал. Не знаешь меня, что ли, Лукерья? Что я – разбойник?

– Да нет, какой же разбойник. Кроме милости ничего от вас не видела, а такая уж наша бабья доля – жить под законом да мучиться.

Жених с неудовольствием заметил, что коридор наполнился любопытными. «Это кошмар какой-то», – подумал он. Ему захотелось топнуть ногой и раскричаться, но он сдержал себя, чтоб не начинать супружеской жизни глупой сценой.

– Меня мой-то вожжами начал учить, почитай, что со второго дня. Не так, мол, ему угождала, как ему надо было, – и кухарка опять заревела в голос.

– Ну, довольно, Лукерья. Вот тебе и Глаше на гостинцы. Барышня… то есть молодая барыня устала, – он с трудом выпроводил их за дверь и, выйдя в коридор, громко крикнул, обращаясь к посторонним: «Ну, теперь по домам! Здесь вам делать нечего! Спасибо за поздравление и до свиданья». Он даже хлопнул несколько раз в ладоши.

– Спасибо, барин голубчик, – зажав золотой в руке, продолжала причитать Лукерья. – Меня мой вожжами учил, – и у господ, знаю, тоже не сладкая наша доля… Молоденькая какая, ластынька моя. Чтой-то будет с тобой си-во-днии? – продолжала подвывать Лукерья, – мой вожжами учил.

– Вожжами учил?.. – как эхо отдалось в кухне. Доктор захлопнул дверь и подошел к Вике.

– Расстроила тебя эта дура. Я велел им всем уйти. Набились в кухню, точно на спектакль, со всего дома. Я говорил твоей матери, что нам лучше было бы уехать куда-нибудь хотя бы ненадолго, но она заявила, что не хочет выпускать тебя из-под своего надзора.

Вика молчала, комкая в руках носовой платок, которым она только что вытирала слезы. Доктор вдруг почувствовал, что положение его становится нелепым. Нашествие посторонних выбило его из колеи, и он не знал, как приступить к своей жене.

– Мне скучно, – сказала Вика.

Слова эти были, как холодный душ.

– Чего же ты хочешь, моя милая девочка? – спросил он с лаской, присаживаясь рядом с ней и заглядывая ей в глаза. Он обнял ее за талию и хотел привлечь к себе, но она сейчас же отстранилась.

– Я хочу к маме, – сказала она сухо.

И эта реплика была снова, как холодный душ.

– Но ведь ты не принадлежишь больше маме, ты теперь моя, – возразил муж, стараясь вложить в свои слова всю силу убеждения, но сразу же почувствовал, что логика и самые убедительные доводы тут совершенно бессильны. Наоборот, нужно было действовать вопреки всякой логике – наперекор стихиям – и тогда он получил бы все. «Юнкер Брянцев… – подумал он и сейчас же возмутился: – К черту юнкера! Что я, сам не знаю?» И он притянул к себе Вику.

– Оставьте меня, – капризно сказала она, – вы мнете платье.

– А мы отдадим его завтра выгладить, – принимая игривый тон, попробовал возразить муж. Но игривый тон получился фальшивым, и слова точно сказаны кем-то другим. Не отпуская Вику, он крепко прижал ее к себе.

– Вы?.. такой коррек… ик, – она вдруг икнула и сейчас же на это рассердилась. – Никак этого от вас не ожидала. Пустите меня.

– Но ведь я же муж, а ты моя жена, – сказал он твердо.

– Ах, это и есть супружество, – разочарованно промямлила Вика, – как это скучно.

– Значит, ты меня нисколько не любишь?

– Н-нет, да, я вас очень уважаю.

– Да или нет? – продолжал муж шутливо.

– Мне скучно. Я хочу к маме.

Доктору стало противно. Он поднялся с места и отошел к окну. В тридцать шесть лет мужчина еще молод, но все же это начало увядания, когда страсть уже может быть потушена холодным душем. Он вдруг почувствовал усталость и отвращение к самому себе. «Зачем я все это затеял? – с досадой подумал он. – «Я хочу к маме», – говорит она, но ведь это вздор, а для меня просто позор».

– Ты хочешь к маме? – резко повернувшись, спросил он. – А ты представляешь себе, какой получится от этого скандал? Что подумают обо мне? Причин уехать от своего мужа сейчас же после свадьбы у тебя нет никаких. Эти причины незамедлительно будут придуманы другими. Весь город заговорит, что я чудовище, изверг, от которого жена сбежала в первую же ночь. Ведь ты все-таки не ребенок. Подумай о том, что ты говоришь, разве я тебя чем-нибудь обидел? Скорее я сам могу обидеться на твое полное равнодушие ко мне. Незачем тогда было выходить за меня замуж.

Николай Иванович действительно почувствовал себя обиженным безвинно. «Первая ночь новобрачных начинается с идиотской сцены», – подумал он и вспомнил вдруг, что он все это предвидел и даже решил первое время спать у себя в кабинете, пока все само собой не образуется. А сейчас, под действием шампанского, вдруг по мальчишески начал ее тискать и помял ей платье, над которым так все они трудились в течение трех дней. Впрочем, юнкер Брянцев попросту разорвал бы это платье и был бы за это вознагражден полным успехом, но я ведь не юнкер, а человек с положением.

– Ты устала, моя милая девочка, – ласково промолвил он. – Идем, я провожу тебя в спальню.

У Вики отлегло от сердца.

– А как же вы?

– Я лягу у себя на диване. Я люблю спать у себя в кабинете, обо мне не беспокойся. Почему ты говоришь мне «вы»? Тебе надо привыкать, что я твой муж, и ты должна мне говорить «ты». Сделай мне это удовольствие, а то мне становится холодно, брр… – и он шутливо поежился.

Вика молча встала, и муж довел ее до спальни.

– Ну, спокойной ночи, женушка. Может быть, помочь раздеться?

– Нет, я сама.

– Я позвал бы Глашу, но тогда опять начнутся глупые сцены, ты сама видела, а меня выставят дураком. Видишь, какое у нас красивое гнездышко, – сказал он, входя с нею в спальню. Ему показалось, что он слышит в кухне за дверью сдавленный шепот нескольких голосов сразу. «Подлецы. Караулят, не знаешь, куда и укрыться», – подумал он.

– Да, все очень красиво, – отозвалась Вика. – Алла мне говорила, что вы очень хлопотали и что у вас хороший вкус. А это мама вышивала, я сразу узнала, – сказала Вика, указывая на покрывало.

– Ну, спокойной ночи, – повторил муж, целуя жену в лоб. – Если что-нибудь понадобится, приди, разбуди меня. Не зови прислугу, – и он ушел, взяв из шкапа старую пижаму. Новую шелковую он оставил на брачном ложе.

«Так должно было быть на десятом году, а не в первую ночь, – подумал он, устраиваясь под пледом на диване, у себя в кабинете. Юнкер Брянцев… к черту юнкера!.. Разница между юнкером и мною та, что юнкер не выдержал бы такой «марки», а я выдержал. Проявим терпение. От шампанского до сих пор все кружится в глазах. Оно и хорошо, что я не приступил к делу с несвежей головой. Все равно неизбежное совершится. Будущее в моих руках, на этом и успокоимся», – размышлял он, засыпая.

* * *

Ему приснилось, что он крадется по коридору, как вор, в свою собственную спальню, к своей собственной жене, чтобы занять там свое место. В коридоре все двери открыты настежь и отовсюду глядят любопытные. Стоящие сзади подымаются на цыпочки, чтобы хоть на мгновенье увидеть и запечатлеть в памяти зрелище законного мужа, домогающегося своего мужского права.

– Нечего волынить, – шептали они вслед, – поучи ее вожжами. Срам какой. Где это видано, чтоб девка так кобянилась. Ее осчастливили, а она ему, мужу-то, в первую ночь кукиш показала: накося, выкуси.

И так ясно послышались ему эти слова, что он вдруг проснулся и сел на диване. Ему показалось, что кто-то промелькнул по коридору и, шлепая туфлями, удалился. Николай Иванович встал и пошел посмотреть в чем дело. Но в коридоре никого не было. «Наверно, Лукерья подслушивает, – подумал он, – она, конечно, уже все обследовала и теперь будет трещать языком на весь город. Черт бы ее побрал. Потому и ездят в свадебное путешествие – укрываясь от любопытных. Да, сделал глупость. Теперь буду притчей во языцех».

Он подошел к спальне и хотел открыть дверь, но она оказалась запертой изнутри.

«Ладно, завтра надо будет спокойно и авторитетно объяснить ей невозможность положения. Предложу ей съездить со мною на Иматру, что ли. Новизна впечатлений всегда меняет человека и открывает разные перспективы».

Он ушел к себе. Лег на диван. Взглянул на часы. Половина шестого. Скоро встанет прислуга. Заглянет непременно в кабинет. Он встал и запер дверь на ключ. Какая чепуха. Точно перестал быть хозяином в доме. Надо почему-то прятаться. Ему захотелось, чтоб скорее настал день. Надо показаться вместе за утренним кофе. Потом поехать в Гостиный Двор, позавтракать в дорогом ресторане, сделать большую прогулку. Вечером пойти в театр, а в следующие дни начать делать визиты. Поскорее бы рассвело. Он опять лег и стал думать о том, как до сегодняшнего дня все было спокойно и удобно. Женщины ему не мешали. Когда ему хотелось – они были, когда не хотелось – не были. Он чувствовал себя полным хозяином своей жизни. Наконец вдруг явилось желание иметь в доме жену и хозяйку, чтобы начать жить солидно. Принимать и выходить вместе. Занять подобающее место в обществе. Удачный брак прибавляет весу. И жена должна быть непременно красивая и как можно моложе, чтобы не поздно было бы обработать ее по-своему. Теперь посмотрим, что из этого выйдет? Не дурак же я, в самом деле. Найду правильную линию и буду ее держаться.

Он задремал, но вскоре опять проснулся. Бледный утренний свет стал пробиваться сквозь шторы. В коридоре начали подметать пол. Несколько раз неловко стукнули в дверь половой щеткой, может быть, думали, что в кабинете никого нет. Вот повертели дверной ручкой.

«Готово, – мое пребывание не на посту обнаружено. Я об этом не подумал. Но как же было поступить иначе? Вика заперлась изнутри. Это глупо. Здесь ей не от кого запираться. Я скажу ей. А сейчас лучше не подавать виду, что я здесь».

В дверь постучали. «Буду молчать, играть в прятки. Как это глупо. Кто-то трогает ручку, наверно, смотрит в замочную скважину. Я оставил ключ в двери, так что ничего нельзя будет увидеть, но все равно поймут, что я здесь, раз ключ с моей стороны».

От двери отошли и стали подметать в столовой, двигать стулья, перебирать посуду. «У людей малокультурных всегда бывает большая наблюдательность в мелочах. Книг они не читают, но изучают жизнь по фактам, преимущественно по мелочам, в которых раскрывается очень много. Глаша и Лукерья все поняли отлично. Даже то, что я не сплю, а молчу и прячусь. Еще вчера я вышел в коридор, потягиваясь, и сказал громко: «Ну, Глаша, тащи сюда холодную грудинку, подай в кабинет к утреннему кофе». А сегодня молчу, притаившись. Какая чепуха. Более глупого положения невозможно себе представить. Как только рассветет, займусь вразумлением Вики. Но пока будить не буду. Она легла в четвертом часу, сейчас только восемь».

Доктор продолжал лежать на диване и прислушиваться. В столовой затихло. Он встал и выглянул в коридор. Он увидел Глашу, приникшую глазом к замочной скважине у двери в спальню.

– Хи-хи, – посмеялась она, нисколько не смутившись, – барышня, как приехали вчерась в белом платье, так и по сейчас в нем. Должно спали не раздевшись. Чего ж меня не позвали, если сами не могут?

– Не твое дело. Барыня так устала, что заснула сразу, как есть, – с досадой ответил доктор, – сейчас ее переоденем.

Он постучал в дверь.

– Вика, это я, – сказал он твердо. Дверь открылась, и Николай Иванович вошел в спальню. Вика казалась утомленной, не выспавшейся, но все же в полном блеске юности и сил. Стоя у зеркала, она озабоченно рассматривала свое платье.

– Я прилегла вчера на минуту, не раздеваясь, и нечаянно заснула, как была, в свадебном платье. Оно теперь совсем помялось.

– Никакой беды в этом нет. Ведь свадебное платье больше не надевают. Таков, по-моему, обычай.

– Его можно немножко переделать и потом надевать на другие свадьбы, только нельзя оставить его таким измятым. Я сейчас отвезу его к маме.

– Мы успеем это сделать, а сейчас выйдем вместе в столовую к утреннему кофе.

– Дома мне приносят кофе в постель.

– Тогда ложись, – с улыбкой сказал муж, – и тебе подадут в постель. Потом переоденешься. Вот у шкапа твои чемоданы, которые вчера привезли из дому. Выберешь, что надо. Остальное повесим в шкап. Ну, снимай платье и ложись, разыграй комедию, а я пойду распорядиться. – И он вышел, решив быть деликатным до конца.

Выждав четверть часа у себя в кабинете, позвонил и велел горничной подать кофе в спальню, после чего сам отправился туда же. Тем временем Вика успела переодеться в изящный серенький костюм и, когда вошел муж, уже надевала шляпку.

– Ты куда? Я пришел пить с тобой кофе.

– Я хочу сейчас же отнести платье к маме.

– Но почему такая спешка? Ничего не понимаю. Что с тобою? Вот Глаша несет кофейник и чашки.

– Хорошо, – с неохотой промямлила Вика и подсела к ночному столику на кончике стула.

– Тогда уж лучше сесть в столовой, а то получается, ни то ни се, – заметил муж.

– Ничего, я здесь, – пробормотала Вика, явно озабоченная мыслью поскорее отделаться. Глаша поставила поднос на столик и налила кофе.

– Вам со сливками? – спросила она.

– Да, – отозвалась Вика.

– Барин всегда пьют черный.

– Давай и мне со сливками, – сказал доктор, внезапно обрадованный, что представляется случай попасть в тон жене. Глаша вышла, не спуская с Вики взгляда, переполненного любопытством. Доктор знал, что она, конечно, осталась у дверей и смотрит на них через замочную скважину.

– Вчера ты, бедная, так уснула, что даже не познакомилась с твоим новым жилищем. Так и заснула. Я это понимаю. Столько впечатлений. Ведь это бывает раз в жизни. Вот бисквиты. Хочешь еще? Да ты не торопись. Мы сейчас разберем вместе твои вещи, а потом ты сделаешь смотр всей квартире. Ведь отныне это твой дом, где ты будешь полной хозяйкой. – Доктор ловил себя на том, что в словах его есть умоляющая нотка, что он как бы упрашивает жену не уходить, и это в первый день их супружеской жизни, которая фактически еще не началась. Было бы естественно взять тон потверже. «Но ведь это наш первый день, – говорил он себе, – нельзя же начинать его со ссоры».

Напившись кофе, Вика сейчас же встала и надела шляпку.

* * *

Доктор, высадив жену у подъезда ее дома, не поднялся с ней, так как не хотел видеть тещу. Условились, что он заедет за ней через час, после чего они поедут завтракать к Эрнесту.

Отпустив извозчика, он сделал прогулку по окрестным улицам, испытывая непривычное чувство праздности. В эти часы он обычно принимал больных, а сегодня почему-то бродит без дела, не зная, куда себя девать, в первый день после свадьбы. Если так, то не зачем было объявлять своим пациентам, что он прекращает прием на две недели. Он думал в течение этих двух недель заняться устройством своей новой жизни. Вместо этого он в одиночестве праздно болтается по улице совершенно без всякого дела. Оно было бы ничего, особенно при такой хорошей погоде. Ясное небо, легкий морозец, прозрачный воздух, но все время сверлящая мысль: как наладятся отношения с Викой? Всего лишь только первый день, а уже забота: что сделать? Как поступить? Материальной нужды нет, это очень важно, и тем не менее на душе тревога, и покой потерян.

Через час он позвонил у квартиры тещи. Всегда делал это уверенно и спокойно, как персона грата, а сегодня с некоторой робостью, точно в чем-то виноватый, хотя вины не было никакой. Он был и остался джентльменом.

Горничная открыла дверь и, как всегда, пригласила подождать в гостиной. Ожидание тянулось полчаса. Раньше к нему выходили через одну минуту. Сегодня это ему показалось унизительным. Он вставал, ходил по комнате, садился снова. Наконец в гостиную вошла теща с выражением усталого презрения на оплывшем лице.

– Вика никуда не пойдет, – объявила она зятю, – она еще не отдохнула после вчерашнего, а сегодня вдруг опять в ресторан. Что за жизнь вы хотите ей устроить? Ресторанная пища вредна для здоровья, я не пущу ее с вами.

– Дорогая Ольга Петровна, – с трудом сдерживая себя, возразил доктор, – я не хуже вас, а, наоборот, лучше, знаю, что вредно и что полезно, а в данном случае даже необходимо, а почему именно, не считаю нужным объяснять. Во всяком случае, я не могу допустить, чтобы вопросы, касающиеся моей жены, решались без меня.

– Кроме того, помимо вопросов гигиены питания, в данном случай существует вопрос моральный, а в этом случае уж позвольте мне считать себя выше вас: незачем ездить по ресторанам каждый день, – это развращает. Я предпочитаю, как мать, чтобы моя дочь сейчас отдохнула после вчерашнего и посидела на диете.

– Она может отдохнуть у меня дома.

– Здесь она у себя дома.

– Но ведь она моя жена.

– А моя дочь. Я хочу, чтоб она отдохнула, а вы тащите ее в кабак. Не воображайте, что я позволю вам вести ее по этой дороге, она не так воспитана. И вообще ваше поведение меня удивляет. Мы считали вас воспитанным и корректным человеком, по крайней мере, до сих пор. Вчера же вы вели себя, как мальчишка.

– Помилуйте, в чем же это могло выразиться?

– Вы ей помяли платье и вообще…

– Да что вы? В своем уме или что?

– Разве это не правда?

– Я на это даже отвечать не хочу, – возмущением возразил доктор. «Но и Вика хороша, – подумал он с тоской, – ее, конечно, надо перевоспитать, а для этого, возможно, скорее вон отсюда».

– Позовите Вику, я хочу с ней поговорить,

– Я не могу этого позволить, она отдыхает.

– Да кому вы это говорите? – повышенным голосом спросил доктор. – Ведь я ее муж!

– Она моя дочь и пришла ко мне отдохнуть от ваших грубостей. Я считаю своим материнским долгом охранить ее покой, тогда как вы, наоборот, хотите ее обеспокоить. Не шумите, вы ее разбудите.

– Зачем вы врете? – не в силах больше сдерживать себя воскликнул доктор. – Я знаю, что она не спит. Как муж, я имею право сейчас же потребовать ее к себе. Я вижу, что вы хотите ни с того ни с сего выставить меня дураком на весь город, в первый же день моей супружеской жизни. Я хочу видеть мою жену, это мое естественное право. Слышите? Пустите меня к ней. Слышите или нет? – не выдержав, крикнул доктор и двинулся вперед. Теща стала поперек дороги. Он схватил ее за локоть, чтобы подвинуть в сторону.

– Не троньте меня! – взвизгнула она. – Пощадите мои нервы! Я в первый раз в жизни вижу такого нахала. Прошу вас освободить нас от вашего присутствия в моем доме.

– Где Николай Степанович? – вне себя спросил зять. – Я хочу говорить с ним, а не с вами.

– Его нет дома.

– Сейчас время завтрака. Я подожду его.

– Незачем, никто вас об этом не просит.

Доктор вышел, хлопнув дверью. Горничная подала ему пальто.

– Когда возвращается барин? – спросил он, сунув ей в руку рубль.

– Не знаю, – ответила она, застыдившись, – надо быть, что к завтраку, – прибавила она тихо. – Сейчас будут.

Доктор вышел и начал спускаться по лестнице. На первой же площадке он столкнулся с тестем.

– Ба-а, кого я вижу! – воскликнул он дружелюбно, протягивая зятю обе руки. – В первый же день! Может быть, что случилось? – спросил он вдруг тревожно, увидев расстроенное лицо зятя.

– Мне нужно с вами поговорить.

– А что такое?

– Ваша супруга только что попросила меня о выходе.

– Да что же такое случилось? Не поладили с Викой?

– С Викой ровно ничего не было, – ответил зять. – То есть ровно ничего, – добавил он многозначительно. – С утра она пожелала повидать мамашу. Я не препятствовал, и сам привез ее сюда в расчете потом позавтракать с нею у Эрнеста. Оставив их вдвоем, вернулся через час и получил от вашей уважаемой супруги головомойку за то, что будто бы был с Викой груб и даже помял ей платье.

– Дура… – мрачно процедил тесть. – Пойдемте ко мне, – сказал он, беря зятя под руку, но вдруг раздумал. – Знаете что? Лучше я сам с ней потолкую, а вы поезжайте домой и ждите. Завтрак у Эрнеста сегодня, конечно, не состоится, но к вечеру я доставлю вам Вику в целости и сохранности, а сейчас идите. Лучше, чтоб я поговорил сначала с моей дур… то есть с Ольгой Петровной, наедине. Понимаете?

– Да, – сухо ответил зять, и они попрощались.

* * *

Вернувшись домой, доктор снял со своей двери вывешенное им накануне объявление, что он прекращает прием больных на две недели, и велел горничной впускать пациентов.

– Молодая барыня нездорова и побудет некоторое время у своей маменьки, – добавил он с целью предупредить дальнейшие любопытные вопросы.

В обещание тестя вернуть Вику сегодня же вечером к супружескому очагу, зная его леность, доктор не поверил и решил приготовиться к худшему. «Сделаю вид, что она мне безразлична, это их заденет за живое, – подумал он, – не бегать же к ним околачивать пороги и тем выставлять себя на всеобщее посмешище. Буду сидеть дома и продолжать обычную работу, пока не придут сами. Возьму их измором».

Пришли больные со своими недугами. Некоторые из них, кто бывал раньше, принесли поздравления. Доктор без улыбки, сдержанно благодарил, переводя разговор на лечение. Прошел день, настала ночь. Вика не вернулась. Доктор нервничал и ничем не мог заняться, но наружно был невозмутим. Он твердо решил выдержать характер и не проявлять инициативы. Кухарка и горничная смотрели на него с любопытством, иногда о чем-то перешептываясь. Швейцар и дворник при встрече провожали его долгими взглядами. Когда он проходил по лестнице, как-то само собой приоткрывались двери, и в щелочку пристально смотрел любопытствующей глаз.

Прошла неделя. Доктор начал чувствовать, что положение становится глупым. Он выдерживал характер, но и с той стороны делали то же. Он заметил, что Лукерья чаще обычного стала показываться из кухни в коридоре и под разными предлогами задерживалась в комнатах, украдкой посматривая на барина. Наконец не выдержала и спросила прямо:

– А что же барыня?

– Барыня еще не поправилась. Впрочем, опасного ничего нет, поэтому я за нее не беспокоюсь. Она должна посидеть несколько дней дома.

Лукерья замялась и не уходила, видимо, имея сказать что-то.

– Нездорова? А намедни с юнкерами на коньках каталась, – выпалила она сразу.

Доктор чуть заметно вздрогнул и, не совладав с собой, нахмурился, повернув лицо в сторону. Но это движение не укрылось от Лукерьи.

– Барин, – сказала она с твердостью, – не дам я вас в обиду, прости меня Господи. Позволите али не позволите, а заступлюсь. Вот, как перед Богом, знаю, что сделаю, а вам не скажу. Вы сейчас что ребенок малый. Обидели вас. Худо это. Нельзя того так вот и оставить. Я уж знаю, что сделаю. Только вы не сумлевайтесь. Барышня греха никакого на душу не взяла. Только вот, что вас обидела, а насчет чего другого, то она себя соблюдает, туточки все чисто. А вот маменька ихняя, разрази ее нечистая сила, будет жариться в аду-то, на сковороде, хотя и осеняют себя кажную минуту крестным знамением да Господа Бога всуе поминают. Не по-Божьему дело ведут, нет, хотя и бьют перед иконами поклоны. Разве мы не понимаем, где правда-то? – И Лукерья вдруг поспешно вышла, точно боясь, что барин окажет ее намерениям какое-то сопротивление.

– Не вмешивайся, Лукерьюшка! – крикнул ей вслед доктор.

– Не сумлевайтесь, барин, дурного не сделаю, а коли там не по-Божьему, то мы по-Божьему, – и она перекрестилась.

Доктор остался стоять, нахмурившись, в полном оцепенении. Он почувствовал себя дерзко оскорбленным, точно его ударили по лицу. При этом он ощущал какую-то беспомощность. Будь это мужчина, он знал бы, как поступить. «А тут глупая девчонка – его жена – насмехается над ним открыто, перед всеми, и он не знает, что с нею сделать? Грубые меры не в его натуре, и они никогда не помогают», – думал он. А может быть, тут как раз и нужна грубость. Мужик оттаскал бы такую жену за волосы, избил бы кнутом, и она ему бы покорилась, почувствовав на себе его «рученьку».

Подумав минуту, он сел к столу, взял блокнот и стал писать грозные строки:

«Милостивый государь, Николай Степанович!

Ваша супруга запретила мне доступ в Ваш дом. Вымаливать разрешение явиться перед ее светлые очи я не стану. Позиция, занятая Вашею дочерью по наущению матери, принимает в отношении меня характер нарочитого оскорбления. Вы всему этому потворствуете, ибо и пальцем не шевельнули, чтобы положить предел глупому поведению дочери. По сложившимся идиотским обычаям женщина пользуется у нас правом абсолютной безответственности. В тех случаях, когда мужчину бьют по физиономии, женщине продолжают целовать ручку. Вы единственное лицо в Вашей семье, несущее ответственность за всех. Прошу немедленно доставить мою жену ко мне в дом или я пришлю к Вам моих секундантов…» Веселый капитан и благодушнейший приват-доцент вдруг сразу же мелькнули перед его умственным взором… «Да, да, – как в лихорадке, стуча зубами, бессмысленно повторял он. – Вчера – шафера, а сегодня – секунданты: брачная церемония продолжается…»

Он почувствовал желание двигаться и что-то делать. Вышел в переднюю, надел пальто, взял свое письмо и пошел пешком в министерство, где служил его тесть. Он шел поспешным шагом, очень торопился. Ему казалось, что передать письмо нужно как можно скорее и что от этого зависело решительно все. В министерстве он передал письмо курьеру и сказал, что подождет.

Николай Степанович вышел, раскрыв руки для объятья.

– Голубчик! Ну, чего вы это? Как вам не стыдно? Приходите сегодня же поговорить с моей дур… Или, пожалуй, лучше не приходите, я сам…

– «Я сам…», «я сам…» – нервно перебил доктор, чувствуя, как у него стучат зубы, – я вижу, что вы ничего не способны сделать, а потому… а потому… приглашаю вас к барьеру…

Он повернулся кругом так резко, что сделал более полуоборота и, выправив направление, шатаясь, пошел к двери.

– Да вы не волнуйтесь. Голубчик, подумайте, какое нетерпение, успокойтесь, Вика сегодня же… или вернее – завтра…

Доктор ушел, хлопнув за собою дверью.

* * *

Закончив все свои дела на кухне и выждав некоторое время, Лукерья оделась, повязала голову байковым платком и, деловито перекрестившись, отправилась прямо к отцу Никодиму. «Тут дело духовное», – рассуждала она, возлагая на священника те надежды, которые церковь должна была оправдать, иначе какая же это церковь? Придя в дом священника, она просила прислугу доложить отцу Никодиму, что пришла по духовному делу. Прислуга осмотрела ее с любопытством и хотела приступить к расспросам, но Лукерья заявила в самой категорической форме:

– Ничего не скажу, не спрашивайте. Только на духу, отцу Никодиму.

По обычаю того времени всякое уважающее себя лицо заставляло просителя и даже просто визитера ждать не менее получаса, а то и больше, в зависимости от чина и должности. Только высших принимали безотлагательно.

Отец Никодим, сидя в кресле, читал «Духовное обозрение» и сказал было, чтоб Лукерья подождала, но, получив разъяснение, что просят по очень важному духовному делу, велел впустить просительницу.

Лукерья, низко поклонившись и сложив руки чашечкой, подошла под благословение.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – сказал отец Никодим, перекрестив Лукерью и дав ей поцеловать свою руку. – Сказывай, в чем нужда духовная, потом помолимся и Господь поможет.

– Не за себя я, за барина. Обидели его ни за что, ни про что, – и Лукерья поклонилась в пояс.

– За какого барина?

– За доктора, Николая Ивановича, того самого, что вы повенчали на прошлой неделе.

– За доктора Поволжина, стало быть, просишь. Кто ж его обидел-то?

– Молодая обидела, жена то есть. Ушла на другой день и возвращаться не хочет. И ничего такого промеж ними не было. Барин наш ласковый, никого не обижал за всю жисть. А она глупенькая даже видеть его не хочет, а замуж-таки вышла, для чего – сама не знает. Только не она тут вертит, а маменька ихняя, Ольга Петровна.

– Чего же так? Может, он неспособен?

– Как так неспособен? Мужчина хоть куда, самый кавалер. Мы-то все знаем. Он сперва-то к ней приступил, как полагается, а она: «Не хочу, платье мне мнете, хочу к маме». Мы-то с Глафирой все видели, в щелочку смотрели. А он ей: «Зачем же тогда замуж вышла?» А она ему: «Хочу, мол, к маме, и никаких». Тут он ее спать отпустил, в спальную, а сам сердечный в кабинете всю ночь маялся. Пошел было к ней под утро, а она дверь на замок. На, мол, выкуси. Есть у тебя баба и нет бабы. Вы посудите, батюшка, где ж это видано, чтобы девка так артачилась, это после венчанья-то? Туточки все было по закону, сами же вы все справили. И певчие пели, и отец дьякон провозгласил, чтоб боялась жена мужа, да так провозгласил, что стекла тряслись, а ей все нипочем. Это маменька ихняя, Ольга Петровна, девке разум замутила. Я вот и подумала: где же правда-то Божия? Все по чину было сделано: и венцы вы на них возложили, и кольцами обручили. А она: на-ко, выкуси.

– Так и спали врозь?

– Вот так и спали, он сам по себе в кабинете на диване, она сама по себе, не раздемшись, как была, в подвенечном платье. А утром она ему: «Из-за вас, мол, платье испортилось. Сейчас же к мамочке, мол, ухожу». Насилу уговорил хотя бы кофею вместе напиться. Мы-то с Глафирой все видим и понимаем, думали: ладно, покуражится и воротится, а она хоть бы что. Неделю глаз не кажет. Мы видим, барин не хочет унижаться, ждет, и мы ждем, не вмешиваемся, потому – дело господское. У нас мужик пошел бы, да за волосы бы ее домой приволок, а у господ иначе: сиди и терпи, как дурень, по благородному, пока тебе в глаза совсем не наплевали. А вчерась Глафира пошла на каток, значить, посмотреть – так ей Господь Бог на душу положил: поди, мол, посмотри. Пошла это она, значит, на каток и что же видит? Молодая-то наша с юнкарями на коньках катается. Туточки невмоготу мне стало, не выдержала я, пошла сказала барину. Ежели он все терпит, то нам самим невтерпеж стало.

– И что же барин?

– Побелел бедный, как мел стал. Сел сейчас же за стол и написал что-то, да так сердито, что бумагу пером порвал. Затем оделся и пошел, а Глафира потихоньку за ним. Пошел это он, значит, на службу к тестю ихнему. Пришел он, значит, туды, а Глафира за дверью тут же. Сторожу тихонечко сказала, что барин что-то не в себе и она, мол, боится его одного оставить. И вот слышит она, как за дверью господа объясняются. Все будто чинно, благородно: «Голубчик, да что вы, да вы не сумлевайтесь, да я все устрою, да доченька моя сегодня же али, быть может, завтра»… Тут наш барин не стерпел: «Смеетесь что ли? Я этого не допущу. Пожалуйте, мол, к бальеру». А к какому это бальеру, того не знаю. Швейцар наш, Силантьич, говорит: значит палить друг во друга будут. Вижу я, что дело, значит, совсем плохо. Перекрестилась, да прямо к вам. Вот и все. Теперь ваш черед, батюшка, потрудиться. Выручайте нас из беды, на то мы и чада ваши духовные.

И Лукерья с достоинством поклонилась.

– Прощевайте, батюшка, – сказала она и, еще раз низко поклонившись, степенно пошла к двери.

– Погоди, добрая душа, – остановил ее отец Никодим, – сядь на стул, дай подумать. – Он провел рукою по лбу и, закрыв глаза, посидел минуту молча. – Насчет барьера, это когда разговор был?

– Да вот только что. Может быть, и часу нет. Как наша Глафира вернулась да рассказала, так я сейчас же к вам.

– Тогда слушай. Раньше завтрашнего дня ничего не может случиться. Сиди дома и не волнуйся. Читай Богородицу по три раза каждый час. Я сделаю все, что Бог велит, а награда от Господа будет только тебе, и никому другому. Иди с миром, а я помолюсь и сейчас же возьмусь за это дело.

Отец Никодим встал и осенил себя крестным знамением. Лукерья сделала земной поклон перед иконой.

– Храни тебя Царица Небесная, – сказал отец Никодим, благословляя Лукерью. – Добрые намерения Бог целует.

* * *

Наконец Мордовцев преодолел свою леность и полное безучастие ко всем домашним делам. Не дождавшись конца присутствия, вернулся домой и сейчас же прошел в комнату своей жены. Он решил выяснить дело.

– Скажи мне, моя дорогая, почему, собственно говоря, наша дочка живет у нас дома, а не с мужем? Чем он ее обидел?

– Обидел – не обидел, а вел себя глупо, как мальчишка. Она в нем разочаровалась.

– Это выходит что-то очень скоро. Нельзя разочароваться в пять минут. Разве лишь, если он оказался чудовищем. Что он, импотент, что ли?

– Не говори таких слов, это неприлично.

– Никакого неприличия в моих словах нет – я говорю о деле. Ты ее об этом не спрашивала?

– За кого ты меня считаешь? На такие скабрезные темы с родной дочерью я говорить не буду. Это вы, мужчины, сейчас же о пошлом…

– Милая моя, тут пошлости я никакой не вижу. Мы выдали дочь замуж, и она должна жить с мужем. Вместо этого мы держим ее у себя и потворствуем ее капризам.

– Это не каприз. Она его просто не любит.

– Зачем же тогда она согласилась выйти за него? Твой долг был объяснить, что брак возможен только тогда, когда жених и невеста любят друг друга. Разве это не так?

– Ну, знаешь сам, в старину родители венчали детей по своему выбору, не спрашивая, любят они или не любят. И правы были. Любовь – это блажь. Найдет дурь на глупую девку, она и за вертопраха, за нищего пойдет. Тут дело родителей вмешаться. Я старых правил. Это я нашла ей жениха и пригласила его бывать у нас в доме. Он с положением, имеет средства и даже приданым не поинтересовался. Тебе на все наплевать, лишь бы тебя не беспокоили. А я любящая мать, и потому сочла своим долгом обеспечить свое дитя. Денег у нас с тобою при твоих привычках никогда вдосталь не было и не будет, а перед Викой целая жизнь. Вот я ее и обеспечила, а ты и пальцем не ударил, только хмыкал: «Гм, ладно, мне все равно, делай, как знаешь», – и сейчас же в клуб.

– И сейчас скажу: ладно, замуж дочку выдали, ну и пусть живет с мужем.

– А на этом, то есть на том, чтоб она жила с мужем, я, мой дорогой, настаивать отнюдь не собираюсь. Раз он ей не нравится, то пусть она живет у нас дома, под моей защитой.

– Но он протестует. Я получил от него письмо, да еще какое. Сегодня он явился ко мне и наговорил мне неприятностей.

– Зачем ты его принял? Запрети пускать его, как я запретила ходить сюда.

– Милая, как мы можем запретить мужу нашей дочери требовать ее к себе?! Ведь она его жена.

– Он оказался недостойным ее.

– Да почему? Он чудный человек.

– Вы все чудные, вам лишь бы похоть.

– Да брось говорить глупости. Он с ней в законном браке и имеет на нее все права.

– О, как ты меня раздражаешь. Она его не хочет, вот и все.

– Он будет настаивать на своем праве, а какие у нас причины отказать ему? Он ни в чем не виноват.

– Пускай требует развода.

– Ты рехнулась? Сейчас же после свадьбы? Все подумают, что у Вики не все чисто в прошлом, и прочее. Да он вовсе не хочет развода.

– Я не считаюсь с его хотениями, я забочусь только о дочери. Пусть разводится.

– А дальше что?

– Дальше у Вики, да и у нас, будет спокойная и обеспеченная жизнь. Он будет обязан ей платить хорошее содержание, а сам может жениться на другой. Во всяком случае, я свой материнский долг выполнила: замужем или в разводе, но моя дочь обеспечена.

– Но ведь это подлость. Как же это согласуется с твоими религиозными воззрениями?

– Забота матери об обеспечении своего ребенка не может быть грехом. Мне покровительствует Божия Матерь Экономисса.

– Это еще что такое? Ты, знаешь, не совсем того. Ведь если он потребует суда, то суд посмотрит на это совсем иначе.

– Я буду молиться Владычице Небесной, и Она мне поможет. Большое дерзновение у Бога имеет также молитва девы, а Вика, по счастью, осталась девой.

– Какой вздор! А если он вызовет меня на дуэль? – спросил он наконец жену прямо в упор.

– Не говори глупостей, – чуть замявшись, ответила она. – Все эти дуэли – чепуха. Если вызовет, то откажись. Плюнь и откажись.

– Это будет совсем позор не только мне, но и всей нашей семье. Кроме того, он может оскорбить меня публично, даже просто убить.

Жена, сжав губы, помолчала, точно взвешивая в уме все «за» и «против».

– Это все глупости, – сказала она с упрямством, – я дуэлей не боюсь и дочки моей никому не уступлю.

В эту минуту раздался звонок.

– Секунданты! – вырвалось у Мордовцева.

– Вздор! Аннушка, не отворяй! – крикнула Ольга Петровна, но Аннушка отворила и сейчас же сунулась в комнату, где находились супруги.

* * *

Отпустив Лукерью, отец Никодим стал размышлять, как ему надо поступить? Церковь дает ему право вмешаться, и не только право: по канонам он даже обязан в подобном случае исполнить долг увещания. Но он отлично знал, что если в простом народе к духовным увещаниям всегда относились с уважением и слушали голос Церкви, то в интеллигентной среде на вмешательство священника посмотрят с иронией. В правдивость свидетельства Лукерьи он поверил вполне, ибо все шло от чистого сердца и без всякого личного интереса. Говорить с самим доктором он не считал нужным ввиду чрезвычайной для него болезненности этого вопроса. Лучше всего было побеседовать с кем-нибудь из семьи Мордовцевых и таким образом дополнить сведения, полученные от Лукерьи. Отец Никодим задумался. И вдруг его осенила мысль поехать к Алле Степановне. Он у нее не бывал, но адрес ее у него был записан.

До Аллы было не столь далеко, но и не очень близко, а потому отец Никодим поехал на извозчике. Вообще маститому протоиерею неловко было ходить по городу пешком за полторы версты.

Алла Степановна жила в небольшой квартирке в четвертом этаже. Существовала она уроками музыки, так как была хорошей пианисткой и недурно пела. Услышав звонок, она сама открыла дверь и встретила отец Никодима приветливым восклицанием.

– Добро пожаловать! Ждала аркадскаго принца, магараджу из Брамапутры, маркиза Сарданапал и еще кого хотите, только не вас. Очень рада. Позвольте, я сниму вашу шубу. Вы, надеюсь, посидите.

И она, взяв в зубы папиросу, которую держала в левой руке, помогла отцу Никодиму раздеться, старательно отворачивая голову в сторону, чтобы не посыпать пеплом ему на воротник, но все же табачный дым коснулся его обоняния.

– Ох, грешница вы, многоуважаемая Алла Степановна, – сказал он, – встречаете духовную особу совсем не подходящим фимиамом, но Бог простит вам все за ваше доброе сердце.

– Не очень у меня доброе сердце, милый батюшка. Уверяю вас, что иных людей прямо видеть не могу. Вообще, я забилась в свою конуру и живу только в моем маленьком мире искусства. Входите, батюшка. Это моя «студия». Правда, она невелика размером, но в тесноте, да не в обиде. Садитесь, батюшка, в кресло.

Алла усадила гостя, а сама села на круглый табурет у раскрытого пианино. Она непроизвольно положила руку на клавиши.

– Я сейчас все еще под впечатлением той замечательной сцены из второго акта «Пиковой дамы». Мы только что провели его вдвоем с моим учеником. Вы меня простите, это вам вряд ли интересно, но я до сих пор во власти музыки. Особенно этот момент, когда Германн неожиданно входит в комнату Лизы… Та пугается и хочет убежать. «Остановитесь… умоляю вас…» – говорит Герман полушепотом. «Зачем вы здесь, безумный человек?» – спрашивает Лиза. «Простите…» – отвечает Герман. Ну, и так далее, – сказала она и повернула голову к отцу Никодиму. – Извините меня, батюшка, искусство – это мой мир, и я уверяю вас, что в нем нет греха. He сердитесь на меня, но хочу заметить, что в этой сцене – не только поэзия слов и звуков. Глубина чувства достигает в ней совершенной чистоты… Германн вдруг видит на глазах у Лизы слезы. «Ты плачешь? – восклицает он. – Что значат эти слезы?» – «Не гонишь… и жалеешь… благодарю тебя… благодарю тебя», – не удержавшись, пропела Алла. Она вдруг вздохнула и отвернулась. – Меня никто не жалеет, батюшка, меня только осуждают. Человеческая молва давно приговорила меня к геенне огненной, но я всегда думаю о том, что где-то над миром существует высшая справедливость… Простите меня, я даже не спросила, чем обязана я вашему приятному визиту?

– Не слушайте людей, дорогая Алла Степановна. Людская молва не есть суд праведный. Уста человеческие поспешают изрекать хулу, забывая об ответственности, которую несем мы пред Господом за всякое слово. Пусть люди говорят, а мы не будем ничего отвечать на это. Но я должен перейти теперь к цели моего визита.

– Я вас слушаю, батюшка.

– Вам известно, что происходит между нашими новобрачными?

– Я знаю, что молодая вернулась домой и живет у родителей. Я того ожидала и, конечно, возмущена не столько глупой выходкой моей племянницы, сколько поведением ее родителей. Что же вы хотите? Братец мой равнодушен ко всему на свете и заботится только о своем спокойствии, а супруга его неустанно говорит о спасении души, требуя ото всех, чтобы они жили по канонам и соблюдали все церковные правила. На днях пристала ко мне, чтобы я «пособоровалась» для излечения моих дурных привычек. «Слишком много куришь, – говорила она мне, – это грех. Надо совершить над тобою Таинство елеосвящения». Не знаю, батюшка, так ли это необходимо? Я, конечно, грешница, но мои грехи никому не причиняют вреда и никого не обижают.

– Я всегда говорю, что вы ближе к спасению, чем многие другие, и о вас почти не тревожусь. Но я сейчас очень озабочен мыслью восстановить брачный союз у супругов, только что повенчанных мною. Произошел случай, когда Церковь должна совершить акт увещания. И этот долг лежит на мне. Беда, по всей вероятности, легко поправима, так как основана только на ребяческом неразумии. Но надо торопиться, чтобы из пустого недоразумения не возникло настоящее несчастье. Известно ли вам, что новобрачный вызвал вашего брата на дуэль?

– Да ну?!..

– Он был у вашего брата сегодня утром и пригласил его к барьеру. Не буду вдаваться в подробности, они несущественны, и главное – предотвратить поединок. Я прошу вас поехать со мной к Мордовцевым и быть свидетельницей при увещании. Это необходимо для избежания кривотолков. Можете поехать сейчас?

– Я готова. Какая, однако, чепуха. Я все время думала поговорить с бедным доктором, но меня стесняли злые языки, которые тотчас же разнесли бы слухи о том, что Алла, мол, поехала утешать соломенного вдовца. Я не хотела давать повод к сплетням. Пойдемте, я готова.

Алла быстро оделась и вышла вместе с отцом Никодимом. Через четверть часа они позвонили у Мордовцевых.

Вот этот-то звонок и услышали Ольга Петровна и Николай Степанович. Горничная открыла дверь и, увидев отца Никодима, поспешила в комнаты, чтобы доложить.

– Не пускай! Гони вон! – внезапно разгорячившись, закричала Ольга Петровна, не давая горничной открыть рот.

– Что вы, барыня, ведь это…

– Откажи! Скажи, что секундантов не принимаем. Это запрещено Писанием.

– Да это батюшка…

– Какой батюшка? Отец Никодим, что ли? – У Ольги Петровны вырвался вздох облегчения. – Что же ты сразу не сказала?! Проси в гостиную, скажи, что я сейчас выйду. – И Ольга Петровна, с усилием поднявшись с кресел, подошла к зеркалу, поправила прическу и медленно пошла в гостиную. Николай Степанович последовал за нею.

– Очень рада вас видеть, многоуважаемый отец Никодим, – сказала она и с важностью подошла под благословение. – Здравствуй, Алла, – бросила она через плечо, – и ты тут? Разве у вас есть что-нибудь общее? Садитесь, пожалуйста, отец Никодим, вот сюда в кресло, поближе ко мне. – И она грузно опустилась на диван. – Я всегда рада принимать вас у себя в доме как носителя благодати священства. Эта благодать, как мы все знаем, передается слушающим слово Божие и соблюдающим его. Я заранее радуюсь всякому глаголу, исходящему из уст духовных. Вы сразу внесли в мою душу мир и спокойствие, а я думала, что это секунданты. Ну, слава Богу, – и она перекрестилась.

– Погоди радоваться, – вставил свое слово Мордовцев, подходя поздороваться со священником, – секунданты запросто еще появятся.

– Если они появятся, то отец Никодим на основании священных канонов обязан будет предать их церковному проклятию, – с расстановкой отчеканила хозяйка дома, многозначительно взглядывая на священника.

– Церковного проклятия не существует, – ласково поправил ее священник, – существует только отлучение, или по-гречески – анафема. Но Церковь редко прибегает к такой мере. Люди сами себя отлучают от Матери-Церкви, отпадают от нее, покоряясь греху. Церковь же, наоборот, зовет их к себе под свою сень, увещевая послушать словес Божиих, направляя свою жизнь по стопам Христовым. Но, во-первых, хотелось бы мне повидать также и доченьку вашу, которая одновременно является и моею дщерью духовной. Я прошу вас пригласить ее сюда для совместной с вами беседы.

– Мм… ее, кажется, нет дома, – промямлила мать, насторожившись.

– Они только что вернулись, – поспешила доложить Дуняша, стоявшая в дверях.

– Ну, зови, – неохотно произнесла Ольга Петровна, тяжело заерзав на диване, – надеюсь, батюшка, что вы ничем не смутите ее чистую совесть. Она все еще дитя, и я молю Бога, чтобы и всегда такой осталась, ибо сам Христос сказал: «Будьте как дети».

– Да, это так, все люди должны быть чисты и незлобивы, как дети, но Господь налагает на нас и другие, многообразные обязанности. Вы отдали вашу дочь замуж и не далее как на прошлой неделе, во время венчания, мы молились об ее супружеском счастье.

В дверях появилась Вика. Она остановилась на пороге и вопросительно посмотрела на мать.

– Подойди к отцу Никодиму под благословение, – сказала та строго, – ну, сложи руки чашечкой, как я тебя учила. Вот так.

Вика подошла к священнику, который благословил ее и поцеловал в голову.

– Сядьте, милая, рядом с нами и послушайте со вниманием. Я пришел не в гости, чтобы говорить о приятном. Я явился сюда, как пастырь и ваш духовный отец. Ведь только на днях я венчал вас и преподал вам и вашему законному супругу благодать Святаго Духа на счастливый брачный союз. Не так ли? Церковь молилась за вас обоих, и я связал вас венчальными узами, которые Христос повелел нам считать нерасторжимыми, сказав: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Да, Церковь молилась, всенародно, в присутствии множества людей, о «еже податися вам чадов во приятие рода, о любви совершенной, о еже сохранитися во единомыслии, о браке честном, о ложе нескверном». Молились мы о том, чтобы «жена сочетавалась мужу в помощь и в восприятие рода человеча». Великие обязанности возложил Бог на вашего супруга. Перстнем дадеся ему власть при обручении, как Иосифу в Египте, зане муж глава есть жены, якоже Христос глава Церкви. И та же Церковь моими устами вопросила вас: имаше ли произволение благое и непринужденное пояти себе мужа, его же пред тобою зде видиши? И ты ответила согласием, чадо мое. Мы молились вслед за сим о даровании вам благочадия, дабы возвеселились вы видением сынов и дочерей. И к сему сам Господь сказал: «Оставит человек отца и мать свою, и да будут двое в плоть едину». Ибо Божья воля есть законное супружество и еже из него чадотворение. И еще молились мы о еже рабе сей во всем повиноватися мужу, а ему быть во главе жены. Вот как молилась о тебе Церковь. И все стояли, в благоговении умиляясь. И о вас, – повернулся отец Никодим к родителям Вики, – мы молились так: «Помяни, Боже, и воспитавшия их родители: зане молитвы родителей утверждают основания домов». Жены своим мужам да повинуюся, якоже Господу… Мужие, любите своя жены якоже и Христос возлюби Церков». Вот какими чудными словами благословляла вас Церковь на доброе и счастливое супружество. Прониклись ли вы этим благословением? Или, может быть, отринули его от себя, как слова пустые, безблагодатные? Как пастырь и отец духовный, я обязан спросить тебя, мое чадо, почему ты покинула свой супружеский очаг? Увы, об этом знают уже все. Скорбью наполнилось наше сердце, когда весть об этом дошла до нас. Или супруг твой тебя чем-нибудь тяжко оскорбил? Но мы все знаем его, это добрый и честный человек. Скажи мне, чадо, чем же он оттолкнул тебя?

Вика молчала.

– А он сейчас же побежал к вам жаловаться? – с сарказмом произнесла мать.

– Он у меня не был и я с ним не говорил.

– А все-таки напрасно вы, отец Никодим, вторгаетесь в наши домашние дела, – сухо заметила Ольга Петровна.

– Это дело Божие, а не лично ваше, – с твердостью ответил отец Никодим. – Если вы считаете себя верной дщерью Церкви, каковою вы были в моих глазах до сих пор, то вы должны немедленно вернуть вашу дочь к ее законному супругу. Она ничего не могла мне ответить на мой вопрос, чем мог ее обидеть ее добрейший муж, а потому и ей непозволительно обижать его, уклоняясь от своих супружеских обязанностей беспричинно.

– Я не хочу продолжать разговор на такую тему, – возразила мать, – она слишком интимна.

– И не надо говорить. Надо просто вернуть жену ее мужу. Ты вышла замуж, мое чадо, – повернулся он к Вике, – зная, что это такое. Ты повенчана в церкви и принадлежишь теперь мужу, а потому должна разделить с ним ложе.

– Простите, отец Никодим, – вспыхнув, перебила мать, – я нахожу, что разговор становится неприличным.

– Неприличия тут никакого нет, – строго ответил священник, – с вами говорит пастырь. В Номоканоне сказано точно и определенно: «Мужам должно от жен воздержатися в посты и под праздники. В прочее время друг друга да не лишают».

– Отец Никодим, я никак не могу поверить, чтобы в Святом Писании были такие скабрезные слова. Как вам угодно, но я не допускаю мысли, чтобы они исходили из уст духовной особы, носящей в себе благодать священства. Ведь это же о похоти, а я совершенно не переношу этого ужасного чувства. Нет, избавьте меня, батюшка, я этого не вынесу. Все, что хотите, только не похоть.

– Это совсем не то, – резко остановил ее отец Никодим, – мы говорим о брачном сожительстве, освященном церковью.

– А ты сама каким образом дочь родила? – не удержавшись, спросила Алла. – Ведь не от Духа Святого.

– Не смей так говорить! – крикнула Ольга Петровна. – Это кощунство! Батюшка, запретите ей, это великая грешница, неужели вы все не можете понять, – меня взяли силой…

На этом месте Мордовцев, не удержавшись, прыснул со смеху и, закрыв рот платком, отошел к окну.

– Николай, веди себя прилично, – приказала Ольга Петровна мужу, но тот, трясясь от смеха и уткнувшись в окно, только повторял высоким тенором: «Ой, не могу, ой, не могу!»

– Я прошу всех собравшихся отнестись к вопросу серьезно. Перестаньте смеяться! – властно потребовал отец Никодим. – Вопрос совершенно ясен, и по существу я не получил ни от кого из вас дельных возражений. Как ваш пастырь и духовный отец, я настаиваю на незамедлительном возвращении моей духовной дочери к ее мужу.

В это время раздался звонок. Все умолкли, и почти сейчас же в гостиную вошли капитан Игнатьев и приват-доцент Яшуров.

– А-а, господа шафера, милости просим. Вы с визитом? Пожалуйте, пожалуйте, – заговорила Ольга Петровна, радуясь случаю замять неприятный для нее разговор.

Но гости не улыбались. Капитан был в эполетах и при оружии, приват-доцент – в черном сюртуке. Они вежливо, но холодно поклонились и выразили желание поговорить с главой семейства. Мордовцев сейчас же понял, в чем дело.

– Здравствуйте, господа секунданты, – сказал он в меру шутливо.

– Секунданты! – воскликнула Ольга Петровна, вскидывая к глазам лорнет и осматривая гостей, как диковину. – Отец Никодим, вы, пожалуйста, им объясните… – начала она, но муж не дал ей закончить.

– Очень рад вас видеть, как добрых знакомых, – сказал он, обращаясь к ним, – как секунданты – вы опоздали. Дело уже решено без всяких осложнений. Валентина, – повернулся он к дочери, – собирайся, ты сейчас же поедешь к мужу. Алла, прошу тебя доставить ее по назначению и вообще все наладить, ты одна это сумеешь сделать.

– А мама… – начала Вика, растерявшись.

– Марш! – прикрикнул отец. – И чтоб через минуту была готова.

– Николай, ты с ума сошел? Ты выгоняешь дочь из дому, – запротестовала мать.

– Не говори глупостей. Пусть приезжает сюда с мужем хоть каждый день. Ну! – повелительно повторил он, обращаясь к дочери. Та вскочила и быстро вышла.

– Господа шафера, прошу садиться и быть, как дома. Мы вас ждали, как полагается, – через неделю после свадьбы, так что ваш визит не был неожиданным, мы рады вас видеть.

– Так-так-так, – заговорил капитан, – вот оно как, в особенности, если без обмана.

– Я думаю, э-э, – вставил свое слово приват-доцент, – что наша миссия, если так можно выразиться, э-э, выполнена к полному удовлетворению сторон без всякого участия с нашей стороны.

– Как так без вашего участия? – сейчас же возразил Мордовцев. – Вы были шаферами, а потому ваше участие было очень даже существенным.

Отец Никодим смотрел на гостей с улыбкой облегчения.

– Вот сошлись наши пути на добром делании, – сказал он. – A гнева не надо. В гневе нет правды, спаси вас Господь. Когда увидите доктора, скажите ему, что я его благословляю и прошу проявить терпение, – вы понимаете? Впрочем, он человек умный и достойный, а потому и сам знает, как ему надо поступить.

Отец Никодим встал и начал прощаться.

– Алла, будь добра, поторопи Вику, ей и собираться-то нечего, все приданое давно у мужа. Только надеть шубку и айда. Побудь с ними, милая, – добавил он, понизив голос, – хоть два-три дня.

– Вика! – воскликнула мать патетически, увидев дочь в дверях, уже готовую ехать. – Подойди проститься с матерью. Тебя от меня отнимают, но ты не забудь, что я… я – твоя защита… – На этих словах мать начала всхлипывать.

– Ну, довольно, довольно, – перебил ее Мордовцев, – защита у нее – муж, и вообще ничего дурного с ней не приключится, – станет дамой, только и всего, – добавил он вполголоса, наклонившись к жене, и, лукаво подмигивая, сделал вид, что хочет ее поцеловать.

– Оставь меня! – взвизгнула мать. – Ты не понимаешь важности момента, у тебя на уме только плоские шутки… Я буду приезжать к тебе каждый день… – продолжала она, всхлипывая, – я тебя не оставлю.

– Ну уж нет, будешь сидеть дома, – решительно отрезал муж, – оставь их в покое, и все у них пойдет как по маслу.

– Успокойтесь, дорогая Ольга Петровна, – тихо сказал отец Никодим, – почитайте апостола Павла и приходите помолиться к нам в церковь за ранней обедней: она особенно располагает к молитве, и все обойдется ко всеобщему благополучию.

– Вы поймите, отец Никодим, она так чиста, так невинна, – с плачем продолжала мать, – а тут вдруг эта похоть. Такая грязь, такая пошлость.

– Дочь ваша чиста и муж ее тоже чист. Ничего пошлого у них не будет.

– Уверяю вас, Ольга Петровна, – вставил свое слово капитан, слушавший все с удивлением. – Уверяю вас: будет не пошлость, а поэзия.

Алла наблюдала сцену с иронической улыбкой, не вмешиваясь в разговор.

– Помни, милое чадо, о великих обязанностях, которые возлагает на тебя Господь Бог, – сказал отец Никодим, прощаясь. – Надо нести их с терпением, покорностью и любовью.

Благословив собравшихся, он вышел.

– Помоги вам Господь, – сказал он тихо, проходя мимо Аллы.

– Ну вот, кажется, наладили дело, – проговорил капитан, украдкой взглядывая на Аллу.

– Не знаю, мой дорогой, думаю, что дело пойдет не так просто и я, как всегда, окажусь во всем виноватой.

* * *

Доктор Поволжин мрачно сидел у себя в кабинете и ждал возвращения секундантов. Капитан обещал привезти дуэльные пистолеты. Доктор никогда их не видел и даже не знал, как с ними обращаться. «Как все это глупо, – подумал он. – Мой тесть, конечно, тоже никогда не видел дуэльных пистолетов. К тому же он симпатяга и я не имею к нему ни малейшего враждебного чувства. Как же я буду стрелять в него? Или он в меня? Какая чепуха… Теща – это другое дело. Ее надо было бы выпороть. К сожалению, это не принято. Наоборот, ей надо поцеловать ручку… Этакий вздор. Ответственна не она, а муж. В него надо стрелять, а ей ручку…»

Звонок в передней перебил его мысли. Он встал и нервно потянулся. Вздохнув полной грудью, он пошел навстречу своей судьбе. В дверях его чуть не сшибла с ног Лукерья.

– Приехали, – крестясь, шептала она, – благодарите Господа и ни в чем не сумлевайтесь: барыня Алла Степановна с ними. Это в самый раз. Уж лучшего и пожелать нельзя.

Доктор вышел в переднюю.

– Ну, Вика, кидайся на шею, – улыбаясь, подсказывала тетя. – Не виделись целую неделю. В таких случаях сейчас же бросаются в объятья. Поцелуйтесь, – приказала она обоим.

Вика, по обыкновению, подставила щечку и даже не улыбнулась.

– Что надо сказать? Как я тебе говорила? Совсем как ребенок, – подмигнула Алла доктору.

– Не сердитесь на меня, – запнувшись, начала Вика.

– И ты на меня не сердись, – поспешил ответить муж.

– Мне на вас сердиться не за что, – сказала молодая уже без подсказки, по собственному почину.

– Ну вот, умные речи приятно слышать, – одобрила Алла племянницу, похлопав ее по щечке. – Здравствуй, Глаша. Лукерьюшке мое почтение, – обратилась она к горничной и кухарке, которые, затаив дыхание, жадно схватывали каждое слово. – Ну, идем теперь осматривать твое хозяйство, ты ведь ничего еще не видела.

– Это вам Николай Иванович все рассказал?

– Он никому ничего не рассказывал, не такой он человек, тебе нужно поскорей узнать его. Таких мало. Все умные невесты тебе завидуют, а глупые воображают себя принцессами. Ну, пойдем.

Они вошли в столовую.

– Глаша, ты подай нам сюда чай. А мы пока полюбуемся подарками. Смотри, Вика, все так и стоит нетронутое. Тут тебе на два дня работы, чтобы во всем разобраться. Вот на буфете сервиз, смотри, с твоими инициалами, а ты и не посмотрела даже. Сразу же обратно, к маме. Ну и глупая. Я тебе прямо скажу: такого чудного мужа ни у кого сейчас нет.

Николай Иванович стоял около них сконфуженный и украдкой бросал на Аллу благодарные взоры. Заметив это, Алла, вздохнув, минуту помолчала.

– Иные женщины ищут и не находят счастья, – продолжала она в задумчивости, – а тебе оно само приплыло прямо в руки… Я не о подарках, – добавила она. – Я думаю о людях. Хороших людей очень мало на свете. Научись ценить их, когда тебе их сам Бог посылает. – Алла обняла Вику за плечи и привлекла к себе. – Ведь это надо заслужить, а тебе вот так все прямо с неба свалилось. Ты все это поймешь потом и будешь очень сожалеть, что не сразу оценила… Ну, пойдем теперь в гостиную… Видишь, как все здесь уютно и красиво. Николай Иванович много думал, чтобы создать для тебя приятную обстановку, а ты теперь сама подумай, стоишь ли ты таких забот? Каковы твои заслуги?

– Я всегда ценила Николая Ивановича, – пробормотала Вика в некотором смущении.

– А если ценишь, так и живи с ним счастливо, не прячась у мамы. Спальню ты уже видела, даже переночевала в ней. Пойдем теперь на кухню, тебе все надо посмотреть.

Лукерья, наблюдавшая своих господ, стоя у порога, вдруг засуетилась.

– Погодите, я сейчас, – пробормотала она и поспешила на кухню.

– Не иначе, как там опять заседание, – проворчал доктор, стараясь улыбнуться.

Действительно, на кухне уже собрались любопытные, неизвестно каким способом пронюхавшие о том, что происходит. На табуретках у стены сидели дворник с дворничихой, просвирня из Введенской церкви и еще какие-то бабы – все, что нужно для немедленного разглашения интересных новостей.

– Здравствуйте, барыня голубушка, – заговорила просвирня. – Спасибочки, что приехали и касатку с собою привезли, как есть чистую голубицу, – слащаво, нараспев, говорила она, кланяясь в пояс. Остальные поддакивали.

– Мое дело сторона, – возразила Алла, – Лукерьюшку благодарите, а вообще язык чесать не надо, чтобы типуна себе не начесать.

Бабы пожирали господ глазами и готовились вступить в беседу.

– У Лукерьюшки всегда чистота и порядок, – сказала Алла Степановна, обращаясь к Вике. – Медные кастрюльки так и сияют, на столе прибрано, ложки и поварешки развешены по местам. А на счет тараканов, то всем известно, что без них обойтись невозможно. Как ни старайся, они все равно будут, так что на это дело надо махнуть рукой. А чтобы в комнаты не лезли, надо посыпать у порога персидским порошком.

Ввиду присутствия посторонних Алла решила не задерживаться в кухне и увела Вику.

– Правильная барыня, – сказали бабы, когда дверь закрылась, – с пониманием. Без тараканов, конечно, нехорошо: они к счастью. Не дай Бог, если уйдут, – это к беде, сохрани Господи.

Глафира подала чай в столовую. Все сели, и доктор наконец почувствовал себя законным мужем.

– Садись разливать чай, – отважился сказать он Вике, – ты хозяйка.

Вика смущенно села к самовару.

– Сначала тете, – подсказал муж, – потом мне, а после всех себе.

На этих словах он первый раз по настоящему улыбнулся и поцеловал жене руку. Вика покраснела и приступила к исполнению обязанностей хозяйки.

– Я имею намерение пожить у вас два-три дня, – сказала Алла.

– Хоть целый месяц! – с поспешностью воскликнул доктор и, к своему собственному удивлению, тоже покраснел, так как обнаружил свое неумение наладить супружескую жизнь собственными силами.

Алла улыбнулась.

– Твой чайный сервиз очень хорош, – сказала она Вике, – ты можешь принимать самых требовательных гостей, – только при этом не прячься за самоваром: надо, чтоб тебя гости все время видели. Ты любишь заниматься хозяйством?

– Да, мама меня учила. Я умею варить апельсинное желе.

– Прекрасно. Между прочим, вам надо начать делать визиты. Пропустили целую неделю. Все ждут, а вы тянете. Сегодня же составим список, кого вам надо посетить. Ты мне покажешь все твои платья, и мы решим вместе, какое и когда надеть. Ты, дурочка, не понимаешь, как это интересно. Ведь это первые твои шаги, а потом начнутся настоящие заботы. Ну, пойдем теперь, посмотрим, что у тебя есть, а Николай Иванович будет нашим консультантом.

– Скажите, Алла Степановна, – спросил доктор тихо, когда они встали, – вам неизвестно, э-э, приезжали ли к вашему брату э-э… мои друзья, капитан и приват-доцент?

– Секунданты? Как же, как же, они явились к родителям невесты с визитом, как бывшие шаферы. Их встретили с распростертыми объятьями. Вика в это время уже одевалась, чтобы ехать к вам. Все вышло как нельзя лучше. Шафера в парадной форме: один в эполетах, другой в визитке.

– Это вы устроили?

– Ну, почему же все я? Я тут ни при чем. Это Лукерьюшка. Дай ей Бог здоровья, ее благодарите. Не кухарка, а министр в юбке, золотое сердце. У нас это называется – темная масса.

– Я другого мнения. Темнота очень часто гнездится и в нашей среде. За примерами ходить недалеко.

– Ну ладно, не распространяйтесь. Между прочим, надо поговорить с Лукерьей насчет обеда. Она вероятно в затруднении, так как не ожидала столь быстрых результатов и не знает, что готовить.

– Приглашаю вас в Аквариум, – радостно перебил ее доктор. – Вика, согласна? В восемь часов обед со всеми онерами по случаю твоего вступления в должность хозяйки.

– А тетя поедет с нами?

– Ну конечно. Ведь она член нашей семьи.

– Мама не любит ресторанов.

– Если бы любила, мы поехали бы с ней. А сегодня поедем с тетей.

– Ну, хорошо, пойдем, разберем твои платья, – сказала Алла, – а вы, Николай Иванович, почитайте пока газету.

* * *

В большом зале Аквариума было светло, шумно и нарядно. На эстраде, томно захлебываясь, играл большой румынский оркестр. Публики было очень много. У Вики зарябило в глазах. Она беспомощно цеплялась за тетку. С трудом достали себе свободный столик. Надо было заказать его раньше. Вика была очень хороша. Взоры многих сейчас же устремились на нее. Подошел метрдотель. За соседним столиком кавалеристы в парадной форме сразу заулыбались приятному сюрпризу. И Вика опять почувствовала себя королевой. Ей оказывалось всяческое внимание. Лакеи ловили каждое ее движение. Кавалеристы, встречаясь с нею взором, молча пили за ее здоровье. Вике это очень понравилось, она была опять центром притяжения. Алла замечала все маневры, но ничего по этому поводу не сказала, хотя ей это казалось в данный момент совсем ненужным, то есть отвлекало внимание Вики в сторону. Важно было, чтобы она оценила сначала качества своего мужа, а не гвардейских кавалеристов. Один из них вдруг встал и, поглядывая на Вику, сделал вид, что хочет произнести тост. Алла, притворно нахмурившись, погрозила ему пальцем. Он, звякнув шпорами и, молча ей поклонившись, выпил свой бокал. Вика смотрела то на офицеров, то на тетю с восхищенной улыбкой.

– Поверни свое внимание в другую сторону, – сказала Алла, – посмотри, как все заняты гастрономией, точно государственным делом: одни изучают меню, другие сосредоточенно вкушают. Правда, молодежь флиртует, но и то украдкой, чтобы не нарушать священнодействия. А более солидные клиенты, выбрав себе меню, переходят к другому, очень важному вопросу: о винах. Тут даже метрдотель приглашается иногда участвовать в совещании с правом голоса. Дело не легкое. Дамы любят сладкие вина, мужчины сухие.

– Мне очень нравится Шато Икем, но мама не позволяет больше одного глотка. Говорит, что от целого бокала меня может стошнить.

– Милая моя, тебе надо научиться облекать свою речь в более поэтическую форму. Можешь выпить весь бокал, но не сразу. Ничего с тобой не случится. Что ты смотришь с таким удивлением? Даже рот разинула. В чем дело?

– Папа… с какой-то дамой…

– Может быть, с мамой? Посмотри хорошенько. Мне неудобно оглядываться, этого еще не хватало.

– Нет, это Эльвира Францевна, моя бывшая бонна. Как же так? Мама ее выгнала от нас, не знаю, почему, а папа всегда говорил, что она переехала в другой город.

– Ну, ладно, это не наше дело, у папы своя голова на плечах.

Доктор, повернувшись в пол-оборота, смотрел на тестя, который медленно пробирался между столиками, сопровождая даму в вечернем платье с очень открытым бюстом. Мордовцев нес ее меховой палантин на согнутой руке, направляясь к столику, накрытому на два прибора.

– Уйдем отсюда, – сказала Вика в сильном смущении, – я не хочу, чтобы папа меня видел.

– Милая моя, в том, что он тебя увидит сидящей здесь с нами, нет ровно ничего плохого, – заметил доктор, – ты с мужем и с тетей. Ты лучше не смотри на него, а то его сконфузишь.

В это время взгляд Мордовцева скользнул по их столику. Он заметил Аллу и на секунду остановился. Брови его удивленно поднялись и губы скривились в неопределенную улыбку. Он пощелкал пальцами правой руки и двинулся дальше.

Музыка заиграла страстный вальс с паузами и замиранием. Мордовцев, дойдя до своего столика, сел спиною к дочери, которую, он казалось, вовсе не заметил. Его дама, не глядя ни на кого, вынула зеркальце и стала пудрить себе нос и ямочки на щечках.

– Пей свой Шато Икем и не комкай салфетку, – сказала Алла, – вот несут омара.

– Я не понимаю, как это может быть, – едва слышно прошептала Вика.

– Так бывает, когда жена недостаточно любит своего мужа, – заметила вскользь Алла. – Ну, ешь своего омара и ни о чем не думай.

Но Вика теребила край скатерти и никак не могла прийти в себя.

На эстраде появилась певица. Оркестр перешел на цыганский лад.

Туманно, туманно,

Ах, как все туманно… –

пела цыганка томно и страстно, вкладывая в эти слова мятущуюся силу своей тоскующей души. И у всех ответно ныло сердце, и все испытывали затаенную жажду какой-то неизведанной загадочной любви. Иные мутным, влажным взором смотрели на певицу, жадно впитывая каждое ее слово.

Но Вика не слушала пения. Смущение лишило ее аппетита. Она почти не ела и немного пришла в себя только тогда, когда подали пломбир. Она допила свой бокал Шато Икема, доела сладкое и сейчас же запросилась домой. Ей показалось, что дирижер оркестра, который одновременно играл и на скрипке, смотрел на нее странными круглыми глазами, точно делая ей знак, а молодой кавалерист за соседним столиком, часто поднимая свой бокал, молча пил все время за ее здоровье. Она со страхом покосилась на отца, но тот сидел спиной к ней и ничего не видел. Все это, вместе с музыкой, пением и шумом в зале, показалось ей фантастически невероятным.

– Тетя, я ничего не понимаю, – прошептала она тихо, – у меня кружится голова.

Муж сейчас же поманил лакея и, отменив шампанское, поспешно расплатился. Взяв жену под руку, он направился с нею к выходу. Алла шла рядом. Кавалеристы сделали печальные лица.

Поцелуем дай забвенье,

Муки сердца исцели… –

пела им вслед страстная цыганка.

Вика шла, чувствуя себя точно во сне.

– Ничего не понимаю, – шептала она едва слышно, – мне кажется, что я кружусь на карусели.

На нее заботливо надели шубку и посадили в карету, которая доставила всех троих домой. Алла уложила ее спать, не вызывая прислугу. Потом прошла к доктору, который ждал ее у себя в кабинете. На минуту ей показалось все в другом виде: будто Вика не жена доктора, а их дочь, которую они вывозят в свет. Странное чувство сжало ее сердце.

– Все благополучно, – сказала она, входя в кабинет. Доктор молча поцеловал ей руку и не сказал ни слова.

Алла вернулась в спальню и села в кресло под лампой, прикрытой абажуром. Вика спала спокойным сном. Дверь тихонько приоткрылась и в нее проскользнула Лукерья. Подошла к креслу, где сидела Алла, и, присев около нее на полу, заглянула ей в лицо.

– Ну как, барыня-голубушка? – спросила он тихо.

– Рано еще спрашивать, Лукерьюшка.

– Если бы не вы, то, ей-Богу, плеточкой бы надо по-нашему, по-деревенскому.

– Обойдемся и без этого, – ответила Алла. – А тебе спасибо, добрая душа. Если тебя никто еще не поблагодарил, так я благодарю.

* * *

Со следующего дня молодые стали делать визиты. Алла указывала Вике, как ей одеться, и делала соответствующие случаю наставления. В гостях Вика почти все время молчала. Отвечала только на вопросы, краснея от комплиментов, которые ей очень часто и щедро расточали. Если она встречала в гостях приятельниц, то, отсаживаясь от мужа, охотно вступала с ними в разговоры. По дороге домой выслушивала реплики мужа почти без всякого внимания и отвечала невпопад.

– Только не уезжайте отсюда, тетя! – умоляла Вика каждый день. – Без вас мне будет очень, очень скучно.

Алла видела, что все держится только на ней, и со дня на день откладывала свой отъезд. Днем она уходила давать уроки и, когда возвращалась, Вика кидалась ей на шею, чуть не плача от радости. На ночь Алле Степановне постилали в спальне на кушетке. Доктор ночевал у себя в кабинете. На кухне по этому поводу бывали постоянные совещания, которые были секретны только от хозяев. Соседям же и кумушкам докладывалось решительно все, до мельчайших подробностей, которые тут же детально разбирались и тщательно комментировались.

– Ну как? – каким-то особенным полушепотом спрашивали изо всех дверей на черной лестнице, когда Глаша или Лукерья спускались вниз в лавочку.

– Да все одно. Никак не могут решиться.

– Да он-то как же? Все так вот и мается, да в ручку ее цалует? – спрашивал дворник Онисим. – Я б ее прижал бы в уголку, да так, чтоб сама запросила. Ты его пристыди, спроси: мужик он или баба? Где ж это видано, чтобы нашим братом этак помыкали? Я б ее… – горячился дворник под общее одобрение.

– Погоди, поспешишь – людей насмешишь. У нас сейчас барыня Алена Степановна всем заправляет. Она-то уж знает, что делать. Говорит: надо, мол, не торопясь, деликатные они очень, нельзя, говорит, с налету, все дело испортить можно. Она девка совсем молоденькая, а он видь дохтур, с образованием, вот и выходит, что нельзя, как у других, с налету значит, – не тот коленкор.

– Подумаешь, – а я тебе скажу, что коленкор-то у всех один и тот же, нечего волынить. Алена Степановна барыня хорошая, ничего про нее сказать никак невозможно, а ты все-таки шепни ей на ухо, чтоб она розгой попробовала, я принесу, – нельзя же, в самом деле, так оставить, ведь вся улица интересуется, проходу мне не дают. Если не скажешь, сам скажу. Проходу не дают, прямо житья не стало.

Через неделю Вика получила письмо от матери с торжественным напоминанием о ее материнском праве видеть хотя бы временами свою родную дочь. Вика заволновалась и почувствовала себя виноватой. Она упросила Аллу Степановну съездить с нею к матери хотя бы на минуту. Тетка, подумав, согласилась.

Ольга Петровна, увидев дочь, поднялась ей навстречу, и, молча, заключила ее в свои объятья. Потом, держа за ее плечи, отстранилась и долгим взглядом посмотрела ей в глаза.

– Я вижу, что ты осталась чистой, – сказала она с убеждением, – надеюсь, Алла, что ты поймешь меня, несмотря на твои передовые взгляды, я не хочу допустить ее падения и буду молить Бога, чтоб она навсегда осталась девой. О, как я мучилась все эти дни. Не спала по ночам и все молилась о сохранении святости ее непорочного ложа. И я вижу, что Владычица Небесная услышала мою молитву.

– Мне кажется, – ответила Алла, – что при наличии отличного здоровья и хорошего обеспечения у обоих супругов, Господь Бог неминуемо станет на сторону деторождения.

– Как ты выражаешься, да еще в присутствии невинной девушки, мне противно тебя слушать.

– Зачем ей девство, раз она вышла замуж?

– Как зачем? Мне жаль тебя, разве ты не знаешь, что молитва девы имеет двойную силу?

– Я умею играть эту молитву на пианино, – вставила свое слово Вика.

– Да, да, – поддержала ее Алла, – помнишь эти арпеджио: тра-ля-ля-ля-ля, – пропела она, – мы все играли эту вещь, когда учились на пианино.

– Ты невозможна. У тебя способность все самое святое обращать в кощунство. Вика по наивности, а ты из цинизма. Лучше оставим это. Отчего вы в пальто? Раздевайтесь.

– Никак нельзя, – ответила Алла, – сегодня она с мужем собирается к Манихеевым. Мы приехали лишь на минуту, чтобы повидать тебя. Там ждут к пяти, а сейчас уже половина четвертого. Видим, что у тебя все, слава Богу, а потому задерживаться не будем. Николай как себя чувствует?

– Да я его почти не вижу. Днем в департаменте, а вечером какие-то заседания. Иногда возвращается под утро, и на службу идет с опозданием.

– Гм… да… бедный труженик, – пожалела Алла, – ну нам пора. До свиданья, Люси, будь здорова. Ну, целуй мать, и пойдем, неудобно опаздывать.

Ольга Петровна не оказала сопротивления, так как визит дочери к Манихеевым, которые были в родстве с министром, льстил ее самолюбию.

– Ну, с Богом, – сказала она и, перекрестив дочь несколько раз широким крестным знамением, снова заключила ее в свои объятья. – Я сама хотела переехать пожить с дочерью, но Николай воспротивился этому в самой резкой форме. Говорит: «С тобой дуэлей не оберешься». Я покорилась. Что же делать, если все люди такие сумасшедшие. Об одном прошу тебя, Алла, не порти Вику, – закончила она с пафосом. – Ты на разврат смотришь благосклонно, а я не так. Я слишком для этого религиозна, а потому умоляю тебя: соблюди ее девство. – Ольга Петровна прослезилась.

– Ну ладно, соблюдем все, что надо. Будь здорова. Передай привет Николаю.

В ближайшее воскресенье приехал с визитом приват-доцент и капитан. Разместились в креслах вокруг маленького стола в гостиной. Вика сидела безучастно, перебирая пальцами бахрому у скатерти. Разговор вела Алла. Капитан не скрывал своего восхищения перед ней. Доктор расспрашивал приват-доцента об университетских новостях.

– Отчего вы такая грустная, хозяюшка? – спросил вдруг Вику капитан. – Муж у вас завидный, тетушка – лучше не найти на свете. Вам каждый день с утра до вечера радоваться надо.

– Мне скучно, – чуть слышно сказала Вика.

– Против этого есть самое простое средство, – с живостью заметил капитан, – вам надо завести ребеночка, и сразу станет весело.

Вика покраснела, как пион.

– Да вы не краснейте, я правду говорю. Вот и тетя ваша того же мнения. Другого способа нет. Вы скажите начистоту: чего вам хочется?

– Мне хочется пойти в цирк.

– Нет ничего легче, – поспешил вмешаться муж, – поедем хоть сегодня.

– Твоя женушка совершенное дитя, – улыбнувшись, сказал доктору капитан. – Значит, сегодня вечером – в цирк. И я приду туда же, если разрешит ваша тетя, – галантно добавил он и стал прощаться. За ним последовал и приват-доцент.

Почти сейчас же после их ухода явились юнкера. Вика сразу оживилась, совсем позабыв о муже, но доктор не обратил на это никакого внимания и даже подсел ближе, чтобы принять участие в беседе с молодежью.

– Имею к вам поручение от Катюши Ворониной, – начал юнкер Брянцев, обращаясь к Вике, – она просила вас поцеловать, но этого поручения я не могу исполнить буквально, а только довожу о нем до вашего сведения.

Все присутствующие улыбнулись. Вика смущенно покраснела. Катя Воронина, ее подруга по гимназии, славилась чрезмерной бойкостью и во время свадебного обеда, и потом на балу, несколько раз нашептывала ей на ухо разные нескромные секреты.

– А вы, в ответ на ее поцелуй, который она послала мысленно, передайте ей наше приглашение прийти к нам, – сказал доктор, – пусть поцелует Вику самолично.

– С удовольствием исполню ваше поручение, – щелкнув шпорами, ответил Брянцев. – Только кому из нас быть ее кавалером? Боюсь поссориться с Белкиным, – кивнул он в сторону пехотного юнкера, – он к ней неравнодушен и никого к ней не подпускает. Кончится тем, что придется вызвать друг друга на турнир.

– Ах, как это интересно! – воскликнула Вика, всплеснув руками. – А это не опасно?

– Как сказать, – загадочно проговорил Брянцев, – Белкин имеет первый приз за фехтование.

– А Брянцев за рубку чучела, – отпарировал Белкин.

– Ну, насчет чучела это вы того…

– Брянцев, милый, покажите, как вы рубите чучело! – стала упрашивать Вика.

– Для этого надо быть верхом.

– Допустим, что вы были верхом и мчались навстречу противнику, и вдруг под вами убита лошадь, – вставил свое слово доктор, – а противник уже перед вами лицом к лицу. Как вы тогда будете рубиться?

– Очень просто. Все зависит от обстоятельств. Например, скажем, так. Вот я падаю вместе с лошадью, – Брянцев отодвинул стул и упал на пол, опрокинув стул на себя. – Первым делом я мгновенно освобождаю ногу, делая мост, если это возможно, и если нога не оторвана.

– Ой, какой ужас! – вскрикнула Вика.

– Мгновенно вскакиваю, хотя бы на одной ноге, пока не истек кровью.

– Ой, как страшно, – прошептала Вика.

– Выхватываю саблю, – Брянцев выхватил из ножен свою саблю и упруго отскочил на середину комнаты, – затем мгновенно, не теряя ни секунды, начинаю.

Молодой кавалерист взмахнул саблей по воздуху и стал ловкими ударами рубить воображаемого противника направо и налево.

– Не разрубите лампу, – смеясь, сказала Алла.

– Какой молодец, – одобрительно произнес доктор.

– Ну, Белкин! Выходите на подмогу. Я с саблей, вы с тесаком, это уже сила. Враг бежит… Теперь турнир. Становитесь предо мной. Противники сражаются холодным оружием. Огнестрельное на турнире невозможно, и вообще – пуля дура. Сначала, салютуя друг другу, берут подвысь.

Юнкер Белкин, следуя примеру Брянцева, вынул тесак и взял его подвысь. Затем оба стали в позицию для боя. В этот момент доктор счел нужным внести в дело необходимую поправку.

– Господа, на турнире, как и на дуэли, противники сражаются равным оружием. Я полагаю, что тесак и сабля не равнозначны. Отложим состязание до следующего раза. Я заготовлю для вас рапиры или эспадроны, что пожелаете.

Юнкера признали замечание доктора правильным и вложили свое оружие в ножны.

– Прошу вас в столовую, – пригласила Алла Степановна.

Молодежь не отказалась и принялась за пироги. Хозяйка дома предложила им по рюмке портвейна. Юнкера не преминули сказать, что могут пить и водку, но хозяйка не захотела подвергать их риску, отлично понимая, что молодежь удержу не знает. После этого доктор пригласил всех вместе в цирк. Вика была на седьмом небе, и в шесть часов побежала одеваться.

Все шло как нельзя лучше. У входа в цирк их встретил капитан. Юнкера, вытянувшись, отдали ему честь. Тот просил не беспокоиться и пожал каждому из них руку. В ложе он сел слева от Аллы, во втором ряду, чтобы не мешать молодежи.

Слушая шутки клоунов, Вика заливалась смехом. Брянцев критиковал верховую езду. Белкин делал свои замечания по поводу гимнастов, которые были во всех отношениях вполне на высоте. Доктор высказывал мнение о том, что цирк – это наилучшее развлечение для молодежи, но акробаты должны работать непременно с сеткой, иначе зрелище приобретает нездоровый характер. Капитан был занят только Аллой, которая была явно озабочена и едва поддерживала разговор.

– Поймите, милый друг, что я сейчас исполняю материнские обязанности при взрослой дочери, хотя и не моей.

– Лучшей мамаши я представить себе не могу, – ответил капитан, – вы превосходно справляетесь со своей ролью.

– К сожалению, вы ошибаетесь. Дело идет совсем не так, как я хочу. Я до сих пор ровно ничего не достигла. Сейчас я, как стратег во время боя, вижу, что сражение развивается совсем не в том направлении и что нужно прибегнуть…

– К диверсии, – подсказал капитан.

– Вы совершенно правы, – согласилась Алла, сразу оценив этот стратегический термин, и пожала капитану руку. – Вопрос в том, как это сделать, но это уже женская стратегия, в которой вы не должны быть компетентны, ибо иначе пострадают ваши качества воина и мужчины. Я начну свою стратегию с завтрашнего дня.

Вечер закончился в отличном настроении. Юнкера оживленно спорили с доктором о принципах французской борьбы, Вика смеялась, и все были очень довольны друг другом. Впрочем, юнкера почти сейчас же уехали, так как должны были к сроку вернуться в училище, но Алла Степановна пригласила их прийти на другой же день, который оказался праздничным, и привести Катю Воронину и ее сестру.

– Не забывайте нас, милый капитан, – сказала Алла, прощаясь со своим кавалером.

Вернувшись к себе и закусив холодным ужином, все разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи. Доктор галантно поцеловал своим дамам ручки. Утомленная впечатлениями, Вика мгновенно заснула сладким сном.

Алла прошла в гостиную и села в углу на диване. Ей захотелось побыть одной и обдумать положение. Она потушила свет и собиралась погрузиться в размышления, но почувствовала, что кто-то бесшумно приблизился к ней.

– Барыня, милая, – прошептал чей-то голос. Алла узнала Лукерью. – Потолковать бы надо с вами, да боюсь, скажете не твое, мол, дело.

– Если что-нибудь нужное и хорошее, то говори. Сядь поближе.

Лукерья села на ковер, поджав ноги.

– Что ж хорошего? Хорошего-то мало. Вы, барыня, хотя вам ума не занимать стать, а все же, может, и не заприметили чего. Не ндравятся мне они.

– Кто не нравится?

– Да юнкаря. Уж больно они беспокойные. Уж как горланили сегодня, чистые жеребцы. Даже на кухне слышно было. Мы с Глашей сейчас же прибежали в щелочку посмотреть. Будь на то моя воля, я бы их к нам не допускала. Чистые жеребцы.

– Молодые они, Лукерьюшка. Это все понятно. Потом остепенятся, хорошие люди будут, военные. А только надо, чтоб молодая барынька наша людей видела, иначе заскучает и к маменьке назад ее потянет. Дела у нее мало. Пока не привыкла к хозяйству, пусть повеселится. Потом пойдут дети, и уж не до веселья будет.

– То-то пойдут, откуда им пойти-то, коли с мужем жить не хочет. Разве что от греха пойдут, а мы того не хотим, то есть чтобы барин наш был в обиде, потому – душевный он человек, не пьющий, добра-то сколько делает. Больные как его любят. Другого такого не найдешь, а тут эти петухи голенастые.

– Да никакого греха не будет, я все вижу.

– Если нечистый попутает, то как не быть греху. Глаза вам отведет, а сам-то саблей махать начнет по воздуху, да барыньку нашу и застращает, вот и готово. Другой, тот тихий, а глазищами-то все на барыньку молодую так и зыркает, – чтоб ему пусто было. Молодые, говорите вы. Оно, конечно, против молодости не пойдешь, но мы в законе, а потому нас нельзя трогать, а то долго ли до греха.

– Ничего не случится, Лукерьюшка, можешь идти спать спокойно, а я еще посижу и подумаю.

– Подумайте, барыня-голубушка, а я пойду, грешная, Владычице Небесной помолюсь. Только вот как быть, не знаю. Весь квартал над нами насмехается. Белобрысая эта, просвирня-то, ходит по дворам и языком треплет. Совести, говорит, у нас нету: нешто можно так жить, раз вокруг налоя было хожено и венцами венчано. Говорит, змея, что и вы неспроста здесь живете, дохтура обхаживаете. Каково мне это слышать? Я сказала, что в бельма ей наплюю, если не перестанет. А она и про отца Никодима, что у него благодати не хватило связать молодых, как следывает, и что он справлять свадьбы больше не годится. Змея она, а только на доме у нас точно печать лежит, и смеются все. Какой же это, мол, у вас брак супружеский, канитель одна. Скоро на улицу показаться нельзя будет. Засмеют совсем. Спокойной ночи, барыня.

Лукерья, с чувством достоинством, удалилась. Алла задумалась. «Итак, мы теперь стали притчей во языцех. И все почему-то возлагают свои надежды на меня, точно я владею каким-то талисманом. Тут целая стратегия. Для меня ясно одно: надо прежде всего вывести Вику из-под материнской власти, сделать так, чтобы в доме мужа ей было интереснее, чем у матери под юбкой. С другой стороны, нельзя, чтобы ей кружили голову мальчишки. Тем более что выходит так, будто я этому потакаю. Пригласить, что ли, завтра Ольгу Петровну? Пусть разделит ответственность. Воображаю, каковы будут ее сентенции. Вряд ли Вика обрадуется ее появлению. Но может быть, это так и надо. Нужен некий психологический шок, для выхода из-под материнской опеки, которая мешает ей стать женой и матерью. Какая глупая драма. И почему-то я уполномочена всеми ломать над этим голову». Алла вздохнула: «Я постоянно всем нужна, но никто еще ничего не делал для меня самой… из любви… из нежности». Алла почувствовала, что засыпает. Придвинула к себе бархатную подушку и задремала, полулежа на диване.

Под утро ей стало холодно и неудобно. Она встала и перешла в спальню. Вика в этот момент проснулась и посмотрела, удивлено, сонными глазами:

– Откуда вы, тетя? – спросила она и сейчас же опять заснула.

* * *

На другой день собралась молодежь. Юнкера привезли с собой Катю Воронину и ее сестру с братом, гимназистом 8-го класса. Без него они не хотели ехать.

После чая со сладостями молодежь захотела танцевать. Послали за тапером, который жил в соседнем доме. Все наладилось как нельзя лучше. После вальса и мазурки затеяли бесконечный котильон, в котором принял участие даже доктор, пригласив Аллу быть его дамой. Но Алла не испытывала веселья и все о чем-то думала, решая какой-то навязчивый вопрос. Наконец позвала Глашу и сказала:

– Я не знаю, куда девалась моя скунсовая муфта: сбегай к Ольге Петровне и спроси, не у них ли я ее оставила? Вот тебе двугривенный.

Глаша с видимым удовольствием побежала исполнять поручение.

Алла не хотела приглашать Ольгу Петровну, да и теперь это было уже поздно, но она знала внутренним чутьем, пока там будут разыскивать ее муфту, хотя бы это продолжалось всего одну минуту, Глаша успеет рассказать обо всем: о юнкерах, о танцах, о поездке в цирк и обо всем прочем, добавив к этому подробности из своего собственного воображения. Ольга Петровна не выдержит и почти наверное приедет, чтобы проверить моральное состояние дочери, если только не помешает муж.

Молодежь продолжала танцевать бесконечную кадриль. Наконец пришла в голову мысль устроить «jeux d’esprit». Придумали играть в суд прекрасной королевы. Для этого понадобилось снять с дверей одну портьеру. Катя Воронина задрапировалась «королевой», после чего рыцари подошли к ее ручке, а дамы сделали глубокий реверанс. Сидя на высокой табуретке, покрытой ковром, «королева» задавала самые неожиданные вопросы, на которые требовалось немедленно ответить. Правильный ответ вознаграждался приготовленными на блюде сладостями. За неверный или не находчивый ответ налагалось какое-нибудь оригинальное взыскание. Советником по этой части устроился брат «королевы», подававший большие надежды. Он стал с ней рядом и в случае надобности подсказывал необходимые реплики.

– Сколько лет жил Мафусаил? – спросила «королева» юнкера Белкина, подошедшего первым.

– Семьсот с гаком, – ответил тот, неуверенный в десятках.

– Получайте грушу.

– Кто был Риголетто? – спросила «королева» свою сестру Машу.

– Шут.

– Ну, ладно, получай яблоко. Теперь Брянцев, по вашей специальности: какой масти был Буцефал?

– Вороной, – ответил он, не задумываясь.

– Откуда вы это узнали?

– От денщика Александра Македонского.

– Насчет денщика ответ не выдерживает критики, так как дело происходило две тысячи лет с лишним тому назад. Вы провалились.

– Никак нет, прелестная королева, я получил эту справку оккультно, во время спиритического сеанса.

– Ну, это вы просто врете.

– Докажите, что это не так.

– Доказать не могу, а потому задам следующий вопрос: приносит ли луна какую-нибудь пользу влюбленным?

– Луна приносит только вред.

– Почему же?

– Она делает влюбленных глупее, чем они есть на самом деле.

– Никак вас не поймать.

Советник шепнул что-то королеве на ухо.

– Почему вы говорите: они есть, а не они суть.

– Слово «суть» уже давно уволено в отставку, а «есть» еще существует.

– Скажите быстро, – сколько букв в вашей фамилии?

– Семь, – немедленно ответил Брянцев.

– Ошиблись, – возразила «королева», пересчитав буквы по пальцам, – не семь, а восемь: вы забыли твердый знак. Объявляю вас провалившимся. Станьте рядом и ждите приговора.

– Соглашаюсь, чтобы сделать прекрасной королеве удовольствие, но не признаю себя побежденным.

Игра продолжалась. Доктор и Алла, сидя в глубине гостиной, с улыбкой наблюдали за происходящим.

– Наша молодежь настолько умна, что ее можно предоставить самой себе, – сказала Алла. – Пойдемте в столовую, мне нужно сообщить вам что-то.

Молодежь продолжала развлекаться. Задачей «королевы» было провалить всех и затем устроить суд всем сразу. Вика веселилась от души и нисколько не обиделась, когда на заданный ей вопрос: сколько верст до луны, она не нашлась ответить и была объявлена провалившейся. За ней последовал и юнкер Белкин, который не мог сказать, какого цвета были глаза у королевы Виктории.

– Выцветшие, – подсказал ему «советник королевы» под общий хохот, но и сам на этом провалился, так как «королева» отвергла это мнение, заявив, что глаза не выцветают. Вика заливалась смехом и удивлялась находчивости кавалеров, которые сдавались только из любезности.

– Что же вы хотите мне сообщить? – спросил доктор у Аллы, когда они перешли в столовую.

– Я хочу предложить вам выпить на брудершафт, ведь мы теперь родственники и вместе выводим в свет вашу жену.

– Я… с удовольствием, – засуетился доктор. – Чего вы хотите? – спросил он, подходя к буфету. – Портвейна или лучше я пошлю за шампанским?

– Налейте коньяку.

Доктор налил две большие рюмки.

В гостиной смех усилился. «Королева» судила провалившихся. Юнкера были приговорены пронести ее на стуле по всей квартире. Вике назначено было идти перед ней задом, неся блюдо с фруктами. Маша с братом заключали шествие, держа на руках шлейф из занавески.

* * *

Все в жизни складывается из маленьких деталей, которые наполняют нашу жизнь… Стечение этих деталей получилось в этот день крайне неудачным и кончилось большим конфузом.

Когда Алла с доктором пили коньяк, держал бокалы друг с другом через руку, в переднюю без звонка вошла Ольга Петровна. Ее впустила сопровождавшая ее Глаша. Дверь из столовой в переднюю была открыта настежь. При виде доктора и Аллы, пивших коньяк в непривычной для ее глаза фамильярной позе, Ольга Петровна замерла, приоткрыв рот. В этот же момент из гостиной, под звуки бравурной музыки, направляясь через коридор в переднюю, вышла странная процессия. Тапер, зараженный общим весельем, изо всей силы ударяя по клавишам, запел вдруг романс «Как король шел на войну». Ольга Петровна вздрогнула и повернула голову в сторону «процессии», которая двигалась прямо на нее. Юнкера, подняв на плечи, несли стул, на котором восседала «королева».

– Что… что это? – вырвалось у Ольги Петровны.

– Это молодые господа забавляются, – объяснила Глаша.

– Карамба! – воскликнула Алла, опуская свой бокал на стол.

– Ведьма! – отозвался доктор.

Эти ритуальные ругательства, относившиеся к брудершафту, Ольга Петровна приняла на свой счет. Вздрогнув, она повернулась к виновникам и быстрым взглядом окинула их с ног до головы. «А навстречу из ворот шумно высыпал народ», – громко отчеканивал тапер.

– Вот, извольте, ваша муфта, – доложила Глаша, имея явное намерение как можно дольше задержаться около господ, чтобы увидеть, что будет дальше.

– Хоть я и ведьма, – высокомерно сказала Ольга Петровна, скандируя каждое слово, – но я явилась по внушению Свыше, чтобы спасти мою дочь, вырвав ее из этого вертепа.

«Процессия», войдя в переднюю, остановилась. Юнкера стали «смирно», пожирая глазами, точно начальство, грозную даму. Вика, держа в руках блюда с грушами, робко косилась на мать.

– Ты сейчас же поедешь со мной домой, – властно объявила та. – Глаша, подай молодой барыне пальто!

Вика вдруг изменилась в лице. Все насторожились.

– Нет! – ответила она с неожиданной твердостью, и на лице ее вдруг изобразилось крайнее возмущение, которое Ольге Петровне приходилось видеть иногда на лице своего мужа. Она опешила, зная, что муж в такие моменты, несмотря на свое обычное добродушие, становится совершенно непреклонным.

– Как? Ты забыла, с кем говоришь. Ведь я твоя мать, которая хочет спасти тебя. Эти люди тебя погубят.

– Нет! – повторила дочь и едва удержалась, чтобы не топнуть ногой, как это делал иногда ее отец. – Они все хорошие.

«Королеве» стало неловко, и она попросила опустить ее на пол. Юнкера исполнили ее просьбу и сейчас же опять стали навытяжку, продолжая пожирать Ольгу Петровну глазами. Тапер, почувствовав заминку, бросил рояль и вышел посмотреть.

– Это твоя работа, Алла! – трагически подняв глаза к небу, воскликнула Ольга Петровна. – Ты устроила здесь дом разврата. Бог тебя накажет.

– Сударыня!.. – резко остановил ее доктор.

– Оставьте ее… оставь ее, Коля, – шепнула Алла Степановна доктору.

– Мм… вот как? – удивилась мать. – Тут, кажется, все на ты. Что же мне остается делать? Здесь все против меня одной. В данный момент я бессильна, но помните, что со мной Бог. Я приму свои меры, – заключила она ледяным тоном и, перекрестившись, с важностью неторопливо вышла.

– Уф! – вздохнула «королева».

Алла, отойдя вглубь столовой, нервно закурила. Обе прислуги украдкой поглядывали на нее из-за двери.

– Может, кого и накажет Бог, да только не вас, – сказала Лукерья, – это вы уж не сумлевайтесь. Мы тоже правду видим, не слепые. Знаем, что не тот свят, кто кладет кресты да бьет поклоны, а тот, кто людей не обижает.

– Господа, не обращайте на все это никакого внимания, – громко произнес доктор, – продолжайте танцевать. Ровно ничего не случилось, все это пустяки.

– Grand rond! – крикнул Брянцев. – Алла Степановна, прошу вас на тур вальса, – звякнув шпорами, пригласил он.

Молодежь закружилась в вальсе, обмениваясь шутливыми замечаниями по поводу непрошеной гостьи. Но Вике было все-таки не по себе. До сих пор она всегда безропотно покорялась матери, и теперь ей казалось, что проявленная ею непокорность повлечет за собой какое-нибудь несчастье. Но, видя, что ее позиция заслужила общее одобрение, понемногу успокоилась.

Алла Степановна и доктор скоро вышли из круга и сели в сторонке на диван.

– Все это очень неприятно, – сказала Алла доктору, – но я этого ожидала и даже отчасти сама вызвала этот инцидент. Надо радоваться тому, что Вика, вероятно, первый раз в своей жизни, проявила свою собственную волю. Я очень боялась, что она не посмеет отказать матери и уедет. Теперь не зевайте, поухаживайте… поухаживай за ней. Сделай ей какой-нибудь интересный подарок, не считаясь с расходами, если вещь останется в доме.

Доктор тут же решил подарить молодой жене драгоценный перстень.

От танцев и непрерывного движения молодежь почувствовала голод. Алла Степановна распорядилась подать ужин.

– Ну, хозяйка, зови гостей к столу, – подсказала она Вике, когда стол был накрыт. Вика, очаровательно сконфузившись, попросила гостей в столовую и даже сделала при этом реверанс. Муж пришел от этого жеста в полное восхищение и почувствовал себя безнадежно влюбленным.

После шумного и веселого ужина гости разъехались по домам, совершенно позабыв о неприятном инциденте.

* * *

Вика легла спать. Алла Степановна задержалась с доктором в его кабинете.

– Мне думается, – сказала она ему, – что ваша теща нас в покое не оставит. Надо ожидать ответного выступления. Берегитесь… берегись каверзы. Ее шансы сейчас сильно понизились, так как Вика оскорбилась за своих гостей. Я первый раз видела ее такой. Надо поддержать проявленную ею независимость, но не вооружая ее, конечно, против матери, это не в моих привычках. Пусть сама разберется, ведь она не ребенок, я не хочу никакой злобы. Между прочим, меня всегда удивляют парадоксы, которые так часто приходится наблюдать в жизни.

– Что же именно?

– Например, почему умные люди делают глупости? – При этих словах Алла нечаянно кашлянула. – Или еще, почему богомолы в огромном большинстве всегда бывают злыми, а грешники по большей части – добрыми? Сейчас Ольга Петровна, по всей вероятности, с важностью истово молится перед своими иконами, велев заправить все лампадки. А помолившись, будет обдумывать каверзу, чтоб оторвать от тебя Вику. Ну, спокойной ночи. Пора спать.

Доктор проводил ее до спальни.

Вика еще не заснула. Положив руки под голову, она лежала с открытыми глазами.

– Вы, тетя, долго разговаривали с Николаем Ивановичем, мне очень хотелось посоветоваться с вами.

– Ну, посоветуйся.

– Как вы думаете, – мама очень сердится на меня?

– Вероятно. Но ты не сделала ничего дурного, а потому можешь спать спокойно.

– Я ответила ей резко.

– Ты защитила своих друзей, которые не сделали ничего дурного, и правильно поступила. Хозяйка должна защищать своих гостей.

– А вдруг мама завтра приедет? Что я ей скажу?

– Не волнуйся, она не приедет. А тебе надо научиться обходиться без материнской опеки. Живи своим умом, никого при этом не обижая, а за советом обращайся только к мужу.

Доктор, догадавшись, что Вика еще не спит, деликатно постучался.

– Можно к вам? – спросил он вошел в спальню. – Я решил, что вы говорите о чем-то интересном, и мне захотелось вас послушать.

– Да вот Вика волнуется, что обидела свою мать. Я же говорю, что Ольга Петровна, как Тит Титыч у Островского, «сама всякого обидит», а потому за нее волноваться нечего.

– А если она завтра приедет? – продолжала беспокоиться Вика.

– Тогда я сам ее встречу, и мы как-нибудь договоримся, – сказал доктор, уютно присаживаясь в ногах на кровати.

– Ой, как я боюсь, что вы с ней сейчас же поссоритесь. Лучше пускай тетя, у нее все так хорошо получается.

– Нет, она не приедет, – повторила свою мысль Алла. – Она знает, что мы все равно тебя к ней не пустим.

– А ты согласилась бы уехать? – спросил муж.

– Да… нет… Теперь не хочу.

– Значит, с мужем лучше?

– Да… и с тетей, конечно. Я ее очень люблю.

– Все любят твою тетю, даже твоя мамаша, хотя и обвиняет ее во всяких небылицах.

– Ну, ладно, пора спать, – объявила Алла, не желая слушать похвал. – Спокойной ночи.

Доктор встал и, поймав руку жены, погладил ее сначала, потом, держа в обеих руках, трижды поцеловал, так что Вика сконфузилась, после чего вышел, очень довольный. За дверьми он наткнулся на Лукерью, которая подметала пол в неурочное время. Затем ушел к себе, лег и скоро заснул, считая, что шансы его сильно увеличились.

* * *

Опасения Вики не оправдались. Мать не приехала, но прислала по почте письмо нижеследующего содержания: «Вчера ты вела себя не как моя родная дочь, а как распутная девка. Утром я надеялась встретить тебя за обедней, – ведь вчера был двунадесятый праздник, – но, увы, ошиблась. Вместо этого сначала вероятно валялась в постели, а потом дурачилась с развращенной молодежью. Это, конечно, дело рук Аллы, на которую я напрасно положилась. Она обещала мне сохранить в целости твое девство, а вместо этого толкает тебя в омут греха. Более того, пользуясь твоей неопытностью, она наставляет тебе рога с твоим мужем. Если ты этого сама не видишь, так я считаю своим материнским долгом открыть тебе глаза. Для меня достаточно было лишь бросить на них взгляд, чтоб эта тайна сейчас же раскрылась. Ты валяешь дурака в обществе глупых мальчишек, а в это время твой муж, уединившись с Аллой, пьет с ней вино и обнимается с нею. Почему, спрашивается, он с нею на “ты”? Теперь мне все ясно. Он изменяет тебе с первых же дней. Меня же он обругал вчера ведьмой. Как можешь ты после этого с ним оставаться? Немедленно возвращайся домой, а он пускай любовничает с Аллой. Таким образом, развод состоится по его вине и он обязан будет выплачивать тебе полное содержание в течение всей твоей жизни. Помолись скорей Владычице Небесной, чтобы все произошло именно так, и Она преклонит ухо Свое к молению твоему и неминуемо все исполнит, ибо молитва девы имеет особое дерзновение пред Богом. Знай, что я все еще верю в твою непорочность и буду блюсти ее до конца дней. Я рассчитываю на твое послушание».

Прочтя письмо, Вика оторопела. Ей вовсе не хотелось уезжать. Новая жизнь ей понравилось, а тут вдруг такое неприятное осложнение. Неужели правда, что муж ей изменяет? В душе ее зародилось вдруг сомнение. Мать пишет, что она все видела своими глазами. Разве мама может лгать? Вика совсем растерялась. Алла была ее кумиром и не могла сделать ничего дурного. Вика не имела привычки думать самостоятельно, а потому, постояв минуту в полной растерянности, решила показать письмо тетке. Алла Степановна только что вернулась с урока. Доктор был занят в своем кабинете.

– Тетя, вот, прочтите, – сказала Вика, протягивая ей письмо. И вдруг ей стало страшно. У нее подкосились ноги и она села в кресло.

Алла спокойно начала читать про себя, но некоторые слова произнесла вслух:

– «Пьет вино и обнимается с твоим мужем… выплачивать полное содержание… Помолись Владычице Небесной… Она преклонит ухо к молению твоему…» И ты всему этому веришь? – спросила Алла, положив письмо на стол. – Написано «духовно» и вместе с тем очень деловито.

– Разве мама может говорить неправду? – спросила Вика.

– Я не хочу отвечать резко, а потому скажу только, что твоя мать может грубо ошибаться.

– А… а почему вы с ним на «ты»?

– Чтоб показать тебе пример. Ты сама должна быть с ним на «ты», он твой муж, и потому мой родственник.

– Мама пишет, что вы с ним обнимались… Я заметила, что вы с ним долго остаетесь… и поздно ложитесь спать.

– Какая ерунда, я думала, что ты умнее. А что тебе самой мешает оставаться с ним наедине?

– Я ничего не понимаю. Я всегда считала, что вы такая хорошая, я вас всегда любила и сейчас люблю.

– Так вот, все, что написала твоя мать, есть совершеннейший вздор. У тебя своя голова на плечах. Ты давно должна была увидеть, что муж твой тебя любит и старается тебе во всем угождать. Он вчера так был счастлив, когда ты позволила ему посидеть у тебя в спальне несколько минут. Неужели ты ничего не видишь? Он хочет создать тебе интересную жизнь. Вас будут охотно принимать в обществе. А ты что? Предпочитаешь, может быть, вернуться к матери? Хочешь оскорбить такого чудного человека, как твой муж? Если ты уедешь, то станешь для меня навсегда чужой.

– Нет, я не уеду, и вы, пожалуйста, не уезжайте.

– Я покину вас на некоторое время, но, если что-нибудь случится, то сейчас же дайте мне знать.

Когда доктор освободился, Алла в присутствии Вики показала ему письмо. Он прочел и пожал плечами.

– Мы выпили с твоей тетей на брудершафт, по праву родства с тобой, – заметил он, – а ты покажи, какие цели преследует твоя мать: «духовные» или «коммерческие»?

– Не… знаю, – смущенно ответила Вика. – Зачем вы, тетя, показали?

– Ну, ладно, забудем это. Вчера ты показала себя отличной хозяйкой, и мне хочется сделать тебе интересный подарок, чтобы все любовались. Позавтракаем и сейчас же едем в город.

Вика сознавала внутренним чутьем, что мать ее совершенно не права. И это, незаметно для нее самой, освобождало ее от материнского влияния. С другой стороны, она испытывала нечто вроде чувства ревности по поводу дружбы, возникшей между Аллой и ее мужем. Она терялась и не знала, как поступить.

После полдня она посетила с мужем несколько элегантных магазинов, где они смотрели предметы роскоши и драгоценности. Муж обратил ее внимание на золотой перстень с большим изумрудом в оправе из маленьких бриллиантов. Вика невольно залюбовалось им, стараясь представить себе, как будут завидовать ее подруги, когда увидят этот перстень на ее руке, – и с некоторой опаской согласилась принять его в подарок. Доктору пришлось написать чек, так как он не имел с собой столь большой суммы. Перстень был очень дорог, но доктор решил ничего не жалеть для Вики.

Алла похвалила подарок, но пожурила доктора за слишком большую щедрость.

– Ведь это два года жизни, – сказала она. – Впрочем, раз вещь остается в доме, то это все равно.

«Значит, если я уйду, то должна буду оставить перстень здесь, – подумала Вика, – а мама, конечно, будет требовать, чтобы я взяла его с собой». Эта мысль, незаметно для нее самой, отвела мать на второй план, и возможность влияния с ее стороны сразу уменьшилась. Вика почувствовала себя честнее.

Алла решила попробовать оставить мужа и жену одних. На другой день она уехала, повторив, что вернется, как только это будет нужно.

– Вика должна понять, что вы ее единственный верный друг и самая надежная опора. Все прочие являются посторонними, – сказала она, уезжая.

Вика надулась и заскучала. Наружно все шло гладко. Утром она пила кофе в постели одна, но завтракала и обедала с мужем в столовой. Доктор кратко пересказывал содержание газет и сообщал текущие новости. Вика молчала, не зная, о чем говорить.

Как-то вечером, когда она пошла спать, Лукерья, случайно оказавшись у дверей, сказала ей назидательным тоном:

– Барину-то, небось, холодно одному в кабинете-то.

– Я дам ему второе одеяло, – поспешно ответила Вика, – вот, пожалуйста.

– Эх, молодая вы, никак вас не образумишь, – с досадой проворчала Лукерья, – не нужно ему одеяла.

Через два дня Ольга Петровна, не получивши ответа, прислала с Аннушкой новое письмо.

«Мне уже известно, что Алла, испугавшись скандала, переехала к себе; но это нисколько не меняет дела. Они встречаются на стороне. Твой муж тебя опорочил, и тебе нечего тянуть с ним лямку рогатой жены. Как тебе не противно оставаться с ним вместе, хотя мне известно, что ты соблюла свою чистоту. Брось его скорее, иначе повод к разводу с каждым днем будет терять свою силу. Ежедневно и ежечасно молю Господа и Его Пречистую Матерь о том, чтобы Ангелы Божии вырвали тебя из рук развратника, как вырвали Иосифа и Пресвятую Деву с Ее Божественным Чадом из рук Ирода Окаянного, погубившего тридцать тысяч младенцев».

Аннушка, передав письмо, спросила, что сказать барыне? Вика ответила, что ей надо подумать, после чего она напишет матери по почте. Ее домой больше уже не тянуло. Молитвенный пафос материнских писем на нее не действовал и был ей даже противен своей фальшивой напыщенностью. Но намек на то, что ее муж тайно встречается с Аллой, ее расстроил, она почувствовала себя обиженной и насторожилась. Она ничего не сказала мужу, но почти совсем перестала с ним говорить и отвечала лишь самыми короткими фразами. Он же был с ней неизмеримо ласков и предупредителен. Они выходили вместе на прогулку, так как ей невыносимо было сидеть все время дома, но на прогулке она почти всегда молчала. Муж старался на это не обижаться и научился разговаривать так, чтобы Вике не нужно было утруждать себя ответом. При этом он старался исполнять всякую ее прихоть. Она это замечала и удивлялась его терпению.

Через несколько дней Ольгой Петровна, не дождавшись ответа на свое письмо, явилась к дочери собственной персоной. Доктор был занят у себя в кабинете. Глаша впустила ее в гостиную и попросила подождать.

– Это еще что такое? – грозно возмутилась Ольга Петровна. – Мне? Ждать? Нет, я ждать не буду. Где моя дочь?

– Они, кажется, вышли, – ответила Глаша, заторопившись, – я пойду посмотрю.

Ольга Петровна бесцеремонно последовала за Глашей и, войдя в коридор, сразу же увидела Вику, которая разговаривала с Лукерьей.

– Ты что же матери своей больше знать не хочешь? – громко спросила она.

Вика вздрогнула и вся как-то съежилась от неожиданности. Глаша и Лукерья замерли на месте, ожидая сцены.

– Здравствуй, мамочка, – прошептала Вика смущенно. – Пойдем в комнаты.

– Ты даже не отвечаешь мне на письма! – почти крикнула мать.

– Les gens… – прошептала Вика.

– Барыня, оставьте доченьку вашу в покое, – вмешалась вдруг Лукерья. – Не маленькая она, замужняя.

– А ты чего лезешь не в свое дело? – уже не сдерживая себя, закричала мать. – У твоего мужа прислуга совершенно не умеет себя держать.

– Глаша, сбегай, доложи барину, – распорядилась Лукерья.

– Не надо! Я не хочу! – шумела Ольга Петровна, но Глаша уже выскользнула за двери и, пробежав через приемную, ворвалась в кабинет.

Доктор выслушивал больного. Увидев Глашу, он сделал удивленное лицо.

– Что такое? – спросил он, недовольный.

– Барыня просит прийти поскорее, очень нужно.

– Простите, пожалуйста, – извинился он перед пациентом и поспешно вышел.

– Что случилось? – спросил он, увидев тещу в коридоре.

– Я приехала за дочерью, – объявила та безапелляционно.

– А она хочет? – спросил доктор.

– Я ее и спрашивать не буду, а просто прикажу следовать за мной.

– Вика остается здесь, а вы, сударыня, будьте добры проследовать к выходу. Позвольте поцеловать вашу ручку.

– Нахал! Не дам я вам руки.

– А это, как вам угодно, настаивать не буду. Вика, ты что скажешь? Хочешь ехать с матерью? Пожалуйста, я не задерживаю, – добавил он, идя на крайний риск и сам себе удивляясь.

– Нет, – ответила Вика робко.

– Сударыня, вы слышали? Прошу оставить нас в покое. Мое почтение Николаю Степановичу.

Доктор взял Вику под руку и увел с собой. Он оставил ее в спальне.

– Прости, милая, я запру тебя на ключ, чтобы мамочка к тебе не ворвалась. Таким образом, на тебе не будет никакой вины перед ней. Подожди минуту, она сейчас уйдет, и не волнуйся: я буду джентльменом.

Вика, покорившись решительному тону мужа, села на кушетку и закрыла лицо руками. В течение одной минуты она слышала резкие выкрики матери и спокойный голос доктора, затем глухо хлопнула дверь в передней и шум прекратился. Доктор вернулся в спальню и сообщил, что Ольга Петровна уехала.

– А вы не обидели маму?

– Абсолютно ничем. Скорее она меня обидела, но я решил терпеть. Прости, – меня ждет больной, которого я оставил полуголым.

Доктор ушел. Посидев несколько минут в раздумье, Вика встала и вышла в коридор, затем, после некоторого колебания, отправилась на кухню, куда в обычное время почти не заходила. Лукерья и Глаша посмотрели на нее с любопытством. У них сидела в гостях просвирня.

– Мама очень рассердилась? – нерешительно спросила Вика.

– Как вас сказать, маленько рассердившись, уехали.

– Она ничего не говорила?

– Очень даже говорила, повторить даже вот как противно.

– А что?

– Напраслину про барина сказала… будто он с Аленой Степановной шуры-муры разводит. Грешно такое говорить. Барин наш закон соблюдает, дай Бог всякому, а не то что глупости какие. Вы уж простите, а стыдно нам даже думать про такое.

– А может, барыня, мамочка ихняя, и взаправду что-нибудь приметила. Они, говорит, друг друга тыкают, а у господ, если кавалер начинает звать даму на «ты», то значит до греха уж недалеко, – медовым голосом протянула просвирня.

– Пустое плетешь, – сердито оборвала ее Лукерья, – чего зря язык распустила? Ведь знаешь, что врешь. Зачем это делаешь? Мы-то все видим и знаем, что туточки все чисто было.

Вика ушла с неприятным чувством. Яд клеветы проник в ее душу. Она села в спальне у окна и задумалась. «А вдруг мама права? Все это очень странно». Вика пришла в дурное настроение, которое продержалось весь день. Муж за столом старался ее развеселить. Рассказал про смешную пациентку, которая просила дать ей лекарство от потолстения.

– Я ей говорю: «Лучшее средство – это избегать переедания». Она осталась очень недовольна: «Зачем же жить тогда, если даже есть нельзя?» Я отвечаю: «Живите высшими интересами». – «Да я пробовала, и кончилось тем, что муж завел любовницу».

Вика слушала с полным равнодушием.

– Но отчего ты такая грустная?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? Ведь вы любите Аллу.

– Это неправда, – с твердостью ответил муж. – Я люблю только тебя. Ты моя мечта и всегда останешься ею.

Вике приятно было бы поверить в это, но червь сомнения продолжал свою работу, и она ушла спать молча.

На следующий день она продолжала быть не в духе. За завтраком муж напомнил, что они вечером едут в балет и что она должна вовремя быть одета. Вика согласилась. Дома ей было скучно. Вообразив себя жертвой, она пыталась почитать Достоевского, но ей стало еще скучнее. «Хоть бы приехала тетя. Почему она так поспешно скрылась?» И опять мрачные мысли завладели ей.

После обеда она переоделась в вечернее платье. Долго любовалась собой, вертясь перед зеркалом, и осталась довольна. Вынула из шкатулки перстень, и опять грустные сомнения проникли в ее сердце. «Этот перстень был куплен, вероятно, для того, чтобы отвести мне глаза или, может быть, чтобы искупить вину», – подумала она и убрала его обратно.

Перед отъездом муж постучался и спросил, готова ли она? Вика вышла молча, с гордым видом.

– А почему же нет перстня? – спросил муж, удивленный.

– Не хочу, – капризно ответила она.

– Ну, нет, милая моя, для чего же я подарил тебе его? Прошу тебя, надень его сейчас же. Ты красива, это признано всеми, а с перстнем будешь еще лучше.

Этот довод показался Вике убедительным. Она снова вынула перстень из шкатулки и надела его на палец.

– Ну вот, как хорошо. Прямо принцесса, – сказал доктор с облегчением и поцеловал ей руку. Вика накинула свою норковую шубку, и они сошли вниз, оба нарядные и красивые. Швейцар, закрыв за ними дверь, даже прищелкнул языком.

– Это вам не фунт изюма, а прямо ай-люли малина с ананасом. Красотка какая, жук ее забодай, – проговорил он им вслед.

– Севодни все наладится, помяни мое слово, – сказала швейцариха, выйдя посмотреть.

* * *

Вика с достоинством заняла свое место в партере. Муж сел рядом, преисполненный законной гордости. Из лож бенуара Вику лорнировали с заметным интересом. Иногда с любопытством рассматривали ее мужа и вполголоса обменивались замечаниями.

«Все завидуют мне, – думал он, улавливая эти взоры, – а я до сих пор вроде Бурриданова осла наизнанку… гм… Во всяком случае пускай завидуют…» – и он пришел в хорошее настроение.

Вика сидела молча и со скучающим видом посматривала на свой перстень, который переливался радужными огоньками, отражая свет большой люстры над партером. Она скучала, испытывая в то же время некоторое удовлетворение, так как успела уже почувствовать, что ею любуются со всех сторон. Даже в отверстии, сделанном в занавесе, один глаз сменялся другим, и Вике казалось, что из-за занавеса, со сцены, тоже все поочередно смотрят на нее. В оркестре настраивали инструменты. Разрозненные, мелодичные звуки приятно ласкали слух и создавали атмосферу нарядного уюта. Но вот дирижер поднялся на свой высокий стул и несколько секунд просидел неподвижно. В оркестре и в зале все стихло. Свет потух. Капельмейстер взмахнул палочкой, и нежные звуки тихо заструились как будто издалека, точно из другого мира, сначала пианиссимо, потом все громче и вдруг перешли на форте, заполнив собой сразу все. Смычки стремительно задвигались вверх и вниз, лихорадочно совершая какую-то волшебную работу. Занавес медленно поднялся и перед зрительным залом открылось сказочное царство, где все было полно грации и красоты. Балерины порхали по сцене, легкие, как воздух, то отделяясь от земли, то приседая в глубоком реверансе или кружась точно подхваченные вихрем, и вдруг переходили на пантомиму, в которой каждый жест пленял своей экспрессией и красотой.

Глядя на сцену, где все жило поэзией, музыкой и танцем, Вика сама уносилась в эту жизнь, как в некий рай, и ей досадно было, что этот бородатый человек, ее муж, привязывает ее к земле. Правда, он элегантен в своем черном фраке и белом жилете, но он, наверное, любит Аллу, и они очень подходят друг к другу. Вике захотелось плакать. Она уже готова была согласиться, чтоб он остался мужем, но ей необходимо было удостовериться, что он действительно любит только ее. Она блуждала по сцене тоскующим взглядом. «Я хочу быть с вами, – мысленно обращалась она к воздушным балеринам, – а этот человек меня не пускает».

В антракте она сидела скучная, и мужу стоило большого труда вырвать у нее две-три реплики в ответ на его объяснения по поводу прекрасного балета, собравшего в театре весь музыкальный мир.

Подошли знакомые. Доктор вступил в разговор. Вика грациозно протягивала руку для поцелуя и продолжала сидеть безучастно.

Перед третьим действием они вышли сделать прогулку по залам. Фойе было полно нарядной публикой. Вика шла рядом с мужем, бросая по сторонам равнодушные взгляды.

– Отчего ты такая грустная? – спрашивал ее муж. – Мне так хочется, чтоб тебе было весело и интересно, а ты скучаешь. Скажи мне, чего бы ты хотела?

– Но вы меня не любите.

– Как так?

– Вы любите тетю Аллу.

– Опять все то же, – искренне возмутился муж. – Я люблю только тебя, и, если даже ты меня покинешь, то навсегда останешься моей мечтой.

Вика украдкой взглянула ему в лицо и внутренним чутьем вдруг поняла, что он говорит правду, но промолчала, не зная, как сказать, и доктору стало грустно. В этот момент они приблизились к буфету. Вика пожелала пирожного с кремом. Ей подали блюдечко и ложку. Она съела два пирожных и запачкала кремом пальцы. Вытерла их платком, но они остались липкими.

– Я пойду вымыть руки, – сказала она мужу.

Они прошли в конец коридора к дамской уборной. Доктор остался подождать у двери. В уборной никого не было. Вика сняла перстень и положила его на стеклянную полочку перед зеркалом над умывальником, затем вымыла руки и, вытерев их полотенцем, начала поправлять прическу. Она залюбовалась собой и прошла вдоль ряда зеркал, разглядывая себя со всех сторон. Никто ей не мешал. В это время раздался звонок, приглашавший публику занять места. Вика поспешила к двери. Муж ждал ее с некоторым волнением и, взяв ее под руку, повел в зрительный зал. Они пришли последними, и им пришлось протискиваться к своим креслам, беспокоя уже сидевших людей. Занавес поднялся, как только они заняли свои места.

Доктор не мог отделаться от грустных мыслей, потому что на его сердечно сказанные слова во время прогулки в фойе, Вика не ответила ровно ничего. Он потерял всякий интерес к спектаклю. Безучастность Вики передалась ему в полной мере.

«Неужели это будет тянуться без конца?» – подумал он с горестным чувством и вздохнул. Он не знал, что его слова все-таки дошли до сознания Вики, и что она тоже думала о нем, почти не глядя на сцену, и решила сказать ему что-нибудь ласковое. Она взглянула на него и удивилась, что он, совершенно не интересуясь сценой, смотрит почему-то вниз.

– Ты сняла перстень? – спросил он чуть слышно. – Ты не хочешь носить его. Мне это больно.

Вика вздрогнула и, взглянув себе на руки, почувствовала, что у нее замерло сердце. Она забыла перстень в уборной.

«Какой ужас… – подумала она, вся похолодев. – Ведь его украдут…» Она поспешно встала. Позади нее запротестовали. Муж удержал ее за руку, думая, что она капризничает.

«Какой ужас, – продолжала она волноваться, молча, почти упав в кресло, – не потому, что это два года жизни, а потому, что я его оскорбила. Надо скорее выйти, но как мне протиснуться? Все сейчас же запротестуют». Она волновалась все больше, не решаясь сказать об этом мужу. Сердце сначала замерло, а теперь билось, точно за ней гнались.

– Скоро кончится спектакль? – шепотом спросила она мужа.

– Теперь уже скоро, через несколько минут.

Эти несколько минут показались Вике бесконечной мукой. Никогда в жизни время не тянулось так долго. В висках у нее стучало. Она чувствовала, что ей становится дурно.

«Боже, когда же конец?» – спрашивала она с тоской. На сцене кордебалет заканчивал фигуру апофеоза, но Вику это не интересовало. Вдруг занавес начал опускаться. Вика вскочила и бросилась к выходу, но сидевшие слева от нее выбирались очень медленно и, как ей казалось, почти совсем не двигались с места, загораживая дорогу. Какая-то старая дама и балетоман, вступив в спор о качествах прима-балерины, совсем остановились. Вика готова была расплакаться. Наконец она выбралась в центральный проход, где можно было двигаться свободней. Почти бегом она направилась к выходу в коридор, но и там было уже полно народу. У вешалок разбирали верхнее платье. Вика расталкивала встречных, забывая, что это неприлично. За ней едва поспевал муж, не знавший, что подумать. Вот уже близко, еще десять шагов, но какая-то дама вошла в уборную раньше ее, а поперек дороги стал важный старик, медленно натягивая на себя меховую шубу, которую почтительно держал капельдинер. В этот момент Вика увидела, как в уборную вошла женщина в полосатом переднике, держа в одной руке метлу, а в другой ведро с опилками.

– Какой ужас… – беззвучно шептала Вика, – все пропало… туда уже вошли, а теперь еще эта баба с опилками… Господи, сжалься над ним, это я во всем виновата!

Вика почувствовала, что плачет. Наконец она достигла двери и, стремительно ворвавшись в уборную, бросилась к умывальнику, на котором она оставила… Она прижала обе руки к груди, остановившись… Перстень лежал на стеклянной полочке, сияя разноцветными лучами. Никто его не тронул. Вика схватила его и надела на палец. В глазах у нее на секунду потемнело. Очнувшись, она выбежала в коридор и упала в объятия мужа, который, страшно взволнованный, ждал у дверей.

– Простите… – шептала она, обвив руками его шею. Слезы хлынули из ее глаз. – Прости меня, ради Бога.

Вика почувствовала, как оболочка детства в одно мгновенье спала с ее души. Она вдруг стала взрослой.

– Ты такой любящий… такой милый… – шептала она, пряча голову на его груди, – прости меня, ради Бога.

Старый капельдинер, умудренный жизнью, закрыл их, став к ним спиной и развернув во всю ширь чью-то шубу.

– Это я во всем виновата, прости меня… – шептала Вика, – я все поняла, я сделаю все, чтоб искупить свою вину.

Примечания

1

Выражаем Благодарность научным сотрудникам ДРЗ им. А.И. Солженицына А.С. Кручинину и А.А. Петрову за помощь в подготовке оригинал-макета книги.

2

Сода (лат.)

Content

Александр Зернин
Женитьба доктора Поволжина

Вино любви и уксус фарисейства (предисловие редактора)

Женитьба доктора Поволжина (Истинное происшествие)

Примечания