Карен Дионне

Дочь болотного царя

© K Dionne Enterprises L.L.C., 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Дочь болотного царя

Роджеру. За все

Плоды успеха одного возможны лишь за счет падения другого. Новое поколение расцветает, когда увядает предыдущее. Наши потомки станут нам самыми опасными врагами, и мы к этому совершенно не готовы. Они не только переживут нас, но и вырвут власть из наших ослабевших рук.

Карл Густав Юнг

Из своего гнезда на высокой крыше замка викингов аист видел маленькое озеро и ольховый пень, торчащий в зарослях камышей на зеленой отмели. На нем сидели три лебедя и хлопали крыльями, оглядываясь по сторонам. Но вот один из них сбросил оперение, и аист увидел принцессу Египта. Она присела прямо там, нагая, укрытая лишь своими длинными черными волосами. Аист слышал, как она велела двум лебедям присмотреть за ее оперением, а затем погрузилась в воду, чтобы сорвать цветы, которые ей там почудились.

Лебеди кивнули, а затем подхватили ее оперение и поднялись в воздух.

– Ныряй! – громко приказали они. – Не летать тебе больше в лебедином оперении, не увидеть больше Египта! Здесь, на болоте, ты останешься навеки!

И, сказав это, они разорвали оперение на тысячу частей. Перья опали, точно снег, а затем лживые принцессы улетели прочь.

Принцесса плакала и сокрушалась. Ее слезы капали на старый ольховый пень, который на самом деле был вовсе не пнем, а болотным царем, жившим и правившим в болотных землях. Пень обернулся к ней, преобразившись. Из него показались две влажные ветви, похожие на руки.

Бедное дитя испугалось и бросилось наутек. Принцесса пыталась пересечь зеленую вязкую трясину, но провалилась, и ольховый пень тут же погрузился следом за ней. Огромные черные пузыри вздулись на покрытой тиной поверхности, а принцессы и след простыл.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Хелена

Если я назову имя своей матери, вы его сразу же узнаете. Она стала знаменитостью, хотя и не желала этого. Это была не та слава, о которой можно мечтать, – как у Джейси Дюгард, Аманды Берри и Элизабет Смарт[1]. Но мою маму зовут иначе.

Вы сразу узнаете ее имя, если я его назову, а затем призадумаетесь, пусть и ненадолго. Ведь то время, когда людей волновала судьба моей матери, давно миновало – где же она теперь? Это правда, что у нее родилась дочь, пока она пропадала неизвестно где? И что же случилось с этой малышкой?

Я могла бы рассказать о том, что мне было двенадцать, а моей матери – двадцать восемь лет, когда мы спаслись из заточения, в котором нас держал человек, похитивший ее. Я провела все эти годы в месте, которое газеты описывали впоследствии как обветшалую ферму, лежащую среди болота в самом сердце Верхнего полуострова штата Мичиган[2]. Я научилась читать благодаря подшивке журнала «Нэшнл географик» за пятидесятые годы и пожелтевшему томику стихов Роберта Фроста[3], никогда не ходила в школу, не ездила на велосипеде и знать не знала ни об электричестве, ни о водопроводе. В течение двенадцати лет я не разговаривала ни с кем, кроме своих родителей. И я понятия не имела о том, что мы с мамой пленницы, пока нас не освободили.

Еще я могла бы рассказать о том, что мама умерла два года назад. О ее смерти упоминалось в прессе, пусть и довольно скупо, но вы, скорее всего, пропустили эту информацию, потому что она скончалась в то время, когда в новостях говорили о куда более важных вещах. Я могу рассказать, о чем умолчали газеты: о том, что моя мама так и не оправилась после долгих лет, проведенных в плену. Она не была искренним, красноречивым и харизматичным борцом за правое дело. О моей скромной, робкой и надломленной маме, всегда предпочитавшей держаться в тени, не написали книг, ее лицо не появилось на обложке «Тайм». Потому что под пристальным вниманием она съеживалась, как прихваченный морозом листок аррорута[4].

Но все же я не назову ее имени. Потому что это не ее история.

А моя.

1

– Жди здесь, – говорю я своей трехлетней дочке. Лезу в окно грузовика и пытаюсь протиснуться между ее детским сиденьем и пассажирской дверью, чтобы достать пластиковый непроливаемый стаканчик с теплым апельсиновым соком, который она выбросила в порыве недовольства. – Мамочка сейчас вернется.

Мэри тянется к стаканчику. Она похожа на щенка собаки Павлова. Нижняя губка оттопырена, в глазах стоят слезы. Я все понимаю. Она устала. Но и я тоже.

– Уху-уху-уху! – хнычет Мэри, когда я отхожу в сторону. Она выгибает спинку и растягивает ремень безопасности так, словно это ремень смирительной рубашки.

– Оставайся на месте. Я скоро вернусь! – говорю я, прищуриваюсь и поднимаю вверх указательный палец, чтобы она поняла: я не шучу.

Затем я иду к багажнику, машу рукой мальчику, который складывает грузы у задних ворот «Маркхэмса» (кажется, его зовут Джейсон), открываю дверцу и достаю первые две из множества своих коробок.

– Здрасьте, миссис Пеллетье! – Джейсон машет в ответ на мое приветствие с удвоенным энтузиазмом. Я поднимаю ладонь еще раз, и мы в расчете. Устала повторять ему, чтобы звал меня Хеленой.

Из грузовика внезапно доносится: «Бам-бам-бам!»

Это Мэри стучит стаканчиком из-под сока по оконной раме. Похоже, стаканчик уже пуст. Я в ответ хлопаю ладонью по кузову: «Бам-бам-бам!»

Мэри резко вздрагивает и оборачивается, взмахнув нежными волосиками, похожими на золотистые волокна кукурузы. Я бросаю на нее свой самый сердитый взгляд, означающий «Лучше тебе этого не делать», а затем прижимаю коробки к плечу. У нас со Стивеном темные волосы и карие глаза, так что он долго изумлялся, как это мы ухитрились произвести на свет такого уникального «золотого» ребенка, пока я не сказала ему, что моя мать была блондинкой. Это все, что он о ней знает.

«Маркхэмс» – предпоследний из четырех магазинов, куда я доставляю свои варенья и желе, и основное место их продажи, не считая заказов по интернету. Туристам, которые делают покупки в «Маркхэмсе», нравится, что все продукты здесь местного производства. Мне говорили, что многие из них берут сразу несколько моих баночек, чтобы отвезти домой в качестве сувениров. Бумажные крышки я обвязываю такой же бечевкой, какой пользуются мясники, и раскрашиваю их в соответствии с содержимым: красным, если это варенье из малины, пурпурным – если из бузины, голубым – если из черники, зеленым – если это желе из болотного рогоза и черники, желтым – если это джем из одуванчиков, розовым – если он из диких яблок и черемухи. В общем, понятно. Как по мне, этикетки – это глупо, но людям, похоже, нравится. А если уж вы стремитесь к чему-то похожему на более-менее пристойную жизнь в таком бедном районе, как Верхний полуостров, то приходится давать людям то, чего они хотят. Это не такая уж сложная наука.

Есть немало других «натуральных» продуктов, из которых я могла бы что-нибудь готовить, но пока остановилась на вареньях и желе. Любому бизнесу необходимо направление. Мой фирменный знак – это болотный рогоз, который я рисую на каждой этикетке. Уверена, я – единственный в мире человек, который делает желе из черники с корнем болотного рогоза. Но я не кладу его слишком много. Ровно столько, сколько нужно, чтобы оправдать наличие слов «болотный рогоз» в названии. В детстве побеги молодого рогоза были моим самым любимым лакомством. Я и сейчас их люблю. Каждую весну я забрасываю в багажник своего пикапа резиновые сапоги и плетеную корзину и устремляюсь на болото к югу от нашего дома. Стивен и девочки к этим побегам и не притрагиваются, но муж не возражает против того, чтобы я их ела и возилась с ними, сколько понадобится, чтобы их приготовить. Всего несколько минут в кипящей соленой воде – и рогоз превращается в превосходную закуску! Структура у него суховатая и мучнистая, поэтому я всегда ем его с маслом, хотя в детстве я, конечно же, масла даже не пробовала.

Чернику я собираю на лесных вырубках к югу от нашего дома. Некоторые годы бывают урожайнее остальных. Черника любит свет и тепло. Бывало, индейцы специально поджигали подлесок, чтобы повысить урожайность. Надо признать, для меня это искушение. Но я не единственный человек, который бродит по округе в черничный сезон, поэтому область близ старой лесовозной дороги обчищают очень быстро. Я часто схожу с проторенной тропинки и никогда не теряюсь. Однажды я забрела в такую глушь, что меня заметили и окликнули с вертолета ДПР[5]. После того как я убедила офицеров, что прекрасно знаю, где нахожусь и что делаю, они оставили меня в покое.

– Жарковато, да? – спрашивает Джейсон, наклоняясь ко мне и забирая одну из коробок, которые я прижимаю к плечу.

Я согласно мычу в ответ. Было время, когда я понятия не имела, как ответить на такой вопрос. Мое мнение о погоде на нее никак не повлияет, так какая разница, что я о ней думаю? Но теперь я знаю, что отвечать не нужно, что это просто пример «болтовни», как выражается Стивен, беседы ради беседы, заполнения тишины, и слова не имеют особой важности. Таким образом общаются между собой люди, которые не очень хорошо знакомы. Джейсон смеется так, словно я выдала шутку дня, что, по мнению Стивена, тоже неплохо, и не важно, что я не сказала ничего забавного. После того как я ушла с болота, мне было очень сложно соблюдать общепринятые нормы. Пожимай руки при встрече. Не ковыряй в носу. Жди своей очереди. Поднимай руку в классе и жди, пока учитель к тебе обратится, прежде чем задать вопрос. Не рыгай и не пукай в присутствии других людей. Когда приходишь к кому-то в гости, спрашивай разрешения, прежде чем сходить в туалет. Мой руки и смывай после себя. И говорить не хочу, как часто мне казалось, что все, кроме меня, знают, как правильно себя вести. Кто вообще придумывает эти правила? Почему я должна им следовать? И что будет, если я этого делать не стану?

Я кладу вторую коробку на погрузочную площадку и иду к грузовику за третьей. В течение июня, июля и августа я должна каждые две недели доставлять в магазин три коробки, каждая из которых содержит двадцать четыре банки, то есть всего семьдесят две. Моя прибыль с каждой коробки составляет пятьдесят девять долларов восемьдесят восемь центов, а это означает, что за лето благодаря одному только «Маркхэмсу» я зарабатываю больше тысячи долларов. Не так уж плохо.

Я знаю, что подумают люди, если узнают, что я отправилась таскать коробки, оставив Мэри одну в грузовике. Да еще и с открытыми окнами! Но я не вижу смысла их закрывать. Я припарковалась под сосной, с залива дует теплый ветерок, а температура весь день держится выше восьмидесяти градусов[6]. А мне известно, как быстро запертая машина может превратиться в духовку.

Еще мне известно, что если кто-то захочет, то сможет с легкостью забраться в открытое окно и утащить Мэри. Вот только я еще много лет назад решила, что не буду растить своих дочерей, дрожа от страха, что с ними случится то же самое, что и с моей мамой.

Еще одно слово, и покончим с этим. Уверена: если кто-то недоволен тем, как я воспитываю дочерей, значит, он просто никогда не жил на Верхнем полуострове в штате Мичиган. Вот и все.

Когда я возвращаюсь к пикапу, Мэри Мастерицы Побегов уже нет в кресле. Подхожу к пассажирскому окну и заглядываю внутрь. Она устроилась на полу и жует целлофановый фантик из-под конфеты, который нашла под сиденьем, жует, словно это жвачка. Я открываю дверь, выуживаю фантик у нее изо рта и засовываю в карман, после чего вытираю пальцы о джинсы, снова усаживаю дочь в кресло и пристегиваю ее. В окно влетает бабочка и садится на какое-то липкое пятно на приборной доске. Мэри хлопает в ладоши и смеется. Я улыбаюсь. Перед этим невозможно устоять. Мэри хохочет очень заразительно, во весь рот, и так естественно – мне никогда не надоедает это слушать. Видели эти ролики на «Ютьюбе», на которых малыши хохочут над всякой ерундой, – над скачущими собаками или над тем, как кто-то рвет бумагу на кусочки? Мэри смеется именно так. Она похожа на газировку, яркий солнечный свет и кряканье каролинских уточек одновременно.

Я прогоняю бабочку и переставляю передачу. Автобус должен привезти Айрис домой в четыре сорок пять. Обычно Стивен приглядывает за девочками, пока я развожу доставку, но сегодня его не будет допоздна. Он проводит презентацию новой коллекции снимков маяка для владельца галереи, который продает его фотографии в Су-Сент-Мари (произносится «Су», а не «Соль», как привыкли говорить люди, которые не могут придумать ничего получше), втором по величине городе на Верхнем полуострове, что вряд ли о многом вам говорит. Соседний со стороны Канады город намного больше. Местные жители с обоих берегов реки Сент-Мари называют свой город «Су». Возможно, вы слышали об этом или посещали знаменитую пристань Су и видели, как по реке проходит гигантский грузовой корабль. Там всегда полно туристов.

Я доставляю последнюю партию джемов-ассорти в «Агат Гитчи-Гюми» и сувенирный магазинчик местного Музея истории, а затем еду к озеру в парке. Как только Мэри видит воду, она начинает хлопать в ладоши:

– Ва-ва! Ва-ва!

И да, я в курсе, что в ее возрасте пора бы уже изъясняться полными предложениями. В прошлом году мы раз в месяц возили ее к специалисту по развитию из Маркетта, но пока что это ее лучший результат.

Весь следующий час мы проводим на пляже. Мэри сидит рядом со мной на теплой гальке и жует палочку, которую я сполоснула в воде, потому что у нее режется зуб и от этого ей становится легче. Воздух горячий и неподвижный, озеро спокойное, волны в нем плещутся нежно, точно вода в ванной. Потом мы сбрасываем сандалии, заходим в воду и брызгаемся, чтобы немного охладиться. Верхнее озеро – самое большое и глубокое из всех Великих озер, поэтому вода в нем никогда не нагревается. Да и кому бы этого захотелось в такой день, как сегодня?

Я лежу, опираясь на локти. Камни теплые. Сегодня так жарко, и трудно поверить, что всего пару недель назад, когда мы со Стивеном привезли девочек сюда же, чтобы посмотреть на метеоритный дождь Персеид, нам понадобились куртки и спальные мешки. Когда я засунула их в багажник его «чероки», Стивен сказал, что это слишком, но он, конечно же, просто не представлял, как холодно бывает у воды после захода солнца. Мы вчетвером втиснулись в двойной спальный мешок и лежали на песке, глядя в небо. Айрис насчитала двадцать три упавшие звезды и на каждую загадала желание. Мэри проспала большую часть события. Через пару недель мы снова сюда вернемся – любоваться северным сиянием.

Я сажусь и смотрю на часы. Мне все еще сложно успевать куда-то вовремя. Когда человек растет на природе, как, например, я, природа сама говорит ему, что делать и когда. Ни у кого из нас не было часов. Мы в них просто не нуждались. Мы были связаны с окружающим миром, как птицы, насекомые и животные, и подчинялись тем же биоритмам. Все мои воспоминания привязаны к тем или иным сезонам. Я не могу уверенно утверждать, сколько лет мне было, когда случилось то или иное событие, но зато точно помню, какое тогда было время года.

Теперь я знаю, что для большинства людей календарный год начинается первого января. Но на болоте не было границы, отделявшей январь от декабря, февраля или марта. Наш год начинался весной, в тот день, когда на болоте зацветали калужницы. Болотные калужницы – это огромные кусты по два с лишним фута в диаметре, усыпанные сотнями ярко-желтых цветов. Весной на болоте распускаются и другие цветы, например голубые ирисы и пушистые головки травы, но калужницы цветут очень пышно, и ничто не может сравниться с этим изумительным ярко-желтым ковром. Каждый год мой отец натягивал сапоги, выходил на болото и выкапывал один такой куст, чтобы затем поставить его в старую цинковую ванну на крыльце, наполовину заполненную водой, где этот куст пылал так ярко, что казалось, будто отец добыл нам солнце.

Мне всегда хотелось, чтобы меня звали Мэриголд – так называют у нас калужницу. Даже имя Мэри звучит лучше моего. Но меня назвали Хеленой, и мне часто приходится объяснять, что мое имя произносится как ХЕ-ЛЕ-НА. Как и многое другое, его выбрал отец.

Судя по цвету неба, уже вечереет, так что нам пора уходить. Я проверяю время и, к своему ужасу, вижу, что мои внутренние часы отстают. Подхватываю Мэри, нашу обувь и бегу обратно к грузовику. Мэри недовольно кричит, когда я пристегиваю ее к сиденью. Я ее не виню. Мне бы тоже хотелось задержаться там подольше. Часы на приборной панели показывают тридцать семь минут пятого. Я могу успеть. Если бы только успеть…

Срываюсь с парковочного места и мчусь на юг по трассе М-77 с максимальной скоростью. В округе не так уж много полицейских, но местным офицерам все равно больше нечем себя занять, кроме как выписывать штрафы всяким лихачам. Вот это ирония! Я спешу, потому что опаздываю. Но если меня остановят за это, я опоздаю еще больше.

По пути Мэри впадает в настоящую истерику. Она дрыгает ногами, и песок клубится по салону, стаканчик из-под сока летит в лобовое стекло и отскакивает от него, из носа у нее текут сопли. Мисс Мэриголд Пеллетье – определенно не самый счастливый путешественник в мире. Не больше, чем я сама в данный момент.

Я настраиваю радио на волну общественной станции университета Северного Мичигана в Маркетте в надежде, что музыка ее успокоит или хотя бы заглушит ее вопли. Я не фанат классики, но это – единственная станция, которая звучит здесь четко.

Однако вместо музыки я неожиданно ловлю выпуск новостей: «…сбежавший заключенный… похититель детей… Маркетт…»

– Тихо! – шикаю я на Мэри и делаю звук громче.

«Национальный заповедник дикой природы в Сени… вооружен и опасен… не приближаться…» – все, что мне удается понять.

Мне нужно это услышать. Заповедник менее чем в тридцати милях от нашего дома.

– Мэри, тихо!

Мэри резко замолкает. Я редко на нее кричу. К счастью, сообщение повторяется.

Повторяем: полиция штата заявляет, что заключенный, отбывавший пожизненный срок без права апелляции за похищение ребенка и убийство, сбежал из тюрьмы строгого режима в Маркетте, штат Мичиган. По нашим сведениям, заключенный убил двух полисменов во время транспортировки в тюрьму и скрылся в Национальном заповеднике дикой природы Сени к югу от трассы М-28. Ставим в известность слушателей, что заключенный вооружен и очень опасен. НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ, повторяем, НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ. Если вы заметите нечто подозрительное – немедленно вызывайте правоохранительные органы. Заключенный Джейкоб Холбрук был осужден за похищение молодой девушки, которую впоследствии держал в плену в течение четырнадцати лет, – этот печально известный случай привлек внимание общественности…

Сердце замирает. Я ничего не вижу. Не могу дышать. Не слышу ничего, кроме шума крови, пульсирующей в ушах. Я сбавляю скорость и осторожно останавливаюсь на обочине. Тянусь выключить радио – моя рука трясется.

Джейкоб Холбрук сбежал из тюрьмы. Болотный Царь. Мой отец.

А я – именно тот человек, который упек его за решетку.

2

Я выруливаю на дорогу, разбрызгивая гравий. Сомневаюсь, что этот участок трассы кто-то патрулирует, учитывая, что сейчас происходит в тридцати милях к югу, но даже если и патрулирует, штраф за превышение скорости будет меньшей из моих проблем. Мне нужно добраться домой. Мне нужно, чтобы обе мои девочки очутились в поле моего зрения, чтобы я знала: они со мной, они в безопасности. Если верить новостям, отец сейчас движется в противоположном направлении, прочь от моего дома – в сторону заповедника. И только мне известно, что это не так. Джейкоб Холбрук, которого я знала, никогда не повел бы себя так предсказуемо. Готова поспорить на любые деньги, что через пару миль полицейские потеряют его след, если уже не потеряли. Отец может передвигаться по болоту совершенно незаметно, точно призрак. И он не оставит следов, пока сам не захочет, чтобы кто-то их нашел. Если люди, идущие за ним, подумают, будто он прячется в заповеднике, они не станут искать его на болоте.

Я крепче сжимаю руль. Представляю, как отец скрывается за деревьями, в то время как Айрис выходит из автобуса и шагает к подъездной дорожке, и вжимаю педаль в пол. Так и вижу, как он выскакивает из засады и хватает ее в тот момент, когда автобус отъезжает, точно так же, как он выскакивал из зарослей, чтобы напугать меня, когда я выходила из туалета. В моем страхе нет логики. Если верить новостям, отец совершил побег в промежутке между четырьмя часами и четвертью пятого, а сейчас без пятнадцати пять. Он не смог бы пройти пешком тридцать миль за полчаса. Но от этого страх все равно никуда не девается. Мы с отцом не общались пятнадцать лет. Возможно, он даже не знает о том, что я сменила фамилию, как только мне исполнилось восемнадцать, поскольку больше не могла выносить то, какой популярной стала лишь потому, что росла вдали от цивилизации. Он не знает о том, что его собственные родители умерли восемь лет назад и передали мне его наследство. Или о том, что я использовала львиную долю этого наследства, чтобы сравнять с землей дом, где он вырос, и возвести на его месте новый, в два раза больше. Или о том, что теперь я живу в нем вместе с мужем и двумя маленькими дочками. Его внучками.

Но, возможно, он знает об этом. Теперь возможно все. Потому что сегодня отец сбежал из тюрьмы.

Я опоздала всего на минуту. Уж точно не больше, чем на две. Я пристраиваюсь за автобусом Айрис. Мэри все еще визжит. Она уже довела себя до такого состояния, что и не помнит, почему расстроилась. Я не могу обогнать автобус, потому что впереди знак «Стоп» и горит красный свет. И не важно, что моя машина – единственная на трассе, а в автобусе везут мою дочь. Как будто я могу ненароком переехать собственного ребенка.

Айрис выходит из автобуса. Судя по тому, с каким понурым видом она шагает по пустой подъездной дорожке, она явно думает, что я снова забыла вовремя вернуться домой.

– Смотри, Мэри. – Я показываю в окно. – Это наш дом. А вон Сисси. Ш-ш. Мы почти дома.

Мэри смотрит, куда я показываю, видит сестру и замолкает. Икает. А затем улыбается.

– Айрис!

Не А-А, не Ай-сис, не Сисси и даже не Ай-вис, но Айрис, четко и ясно. Гляди-ка!

В конце концов водитель автобуса решает, что, раз Айрис уже отошла от дороги, можно погасить предупреждающие фары. Дверь с шипением закрывается. Как только автобус трогается с места, я разворачиваюсь и въезжаю на парковку. Плечи Айрис выпрямляются. Она сияет и машет мне. Мамочка снова дома, а значит, мир пришел в норму. Хотелось бы и мне сказать то же самое.

Я выключаю двигатель и иду к пассажирскому сиденью, чтобы застегнуть сандалии Мэри. Как только ее ножки касаются земли, она сразу же бежит во двор.

– Мамуля! – Айрис подбегает и обнимает меня за ноги. – Я думала, тебя нет!

Это звучит не как обвинение, а просто как констатация факта. И я уже не в первый раз огорчаю свою дочь. Хотелось бы мне сказать, что в последний.

– Все хорошо. Мама рядом.

Я сжимаю ее плечико и легонько треплю по волосам. Стивен все время повторяет, что мне нужно чаще обнимать дочерей, но физический контакт все еще остается для меня проблемой. Психотерапевт, которого прикрепили ко мне после того, как нас с мамой освободили, говорил, что у меня проблемы с доверием, и заставлял выполнять разные упражнения, вроде тех, когда нужно закрыть глаза, скрестить руки на груди и упасть назад, рассчитывая только на ее обещание меня поймать. Когда я отказывалась, она говорила, что я настроена слишком враждебно. Но на самом деле у меня не было проблем с доверием. Я просто считала все эти упражнения ужасно глупыми.

Айрис отпускает меня и вслед за сестрой бежит в дом. Дом не заперт. Мы никогда его не запираем. Южане, обладатели больших летних особняков на утесе, чьи окна смотрят на залив, всегда тщательно запирают двери и задергивают шторы, но мы не особенно из-за этого переживаем. Думаю, если перед грабителями встанет выбор между пустым особняком на отшибе, набитым дорогой электроникой, и одноэтажным домом у дороги, ясно, какой они предпочтут.

Но теперь я запираю дверь и иду на задний двор, чтобы проверить, есть ли у Рэмбо вода и еда. Рэмбо сидит на веревке, которую мы привязали к сосне. Завидев меня, он бросается навстречу, виляя хвостом. Он не лает, потому что я приучила его этого не делать. Рэмбо – плоттхаунд, черный, с рыжими подпалинами, висячими хлопающими ушами и хвостом, похожим на кнут. Раньше я каждую осень брала его с собой на медвежью охоту с парочкой других охотников и их гончими, но две зимы назад пришлось дать Рэмбо отставку, после того как медведь вломился на наш двор и пес решил одолеть его в одиночку. Скажем так: собаку весом в сорок пять фунтов и пятисотфунтового медведя и рядом-то не поставишь, и не важно, что думает на этот счет сам пес. Большинство людей поначалу не замечают, что у Рембо всего три ноги, но теперь, когда он уязвим на целых двадцать пять процентов, я не верну его на поле боя. А после того, как он от скуки погнался за оленем прошлой зимой, нам пришлось держать его на привязи. В таком месте, как наш город, собаку, виновную в том, что она погналась за оленем, могут пристрелить на месте.

– У нас есть печеньки? – спрашивает меня Айрис из кухни.

Она терпеливо ждет за столом, выпрямив спину и скрестив руки, в то время как ее сестра ковыряется в мусоре на полу. Должно быть, учительница в восторге от Айрис. Это она еще не встретилась с Мэри. Уже не в первый раз я задумываюсь о том, как у одних и тех же родителей могли появиться на свет два настолько разных ребенка. Если Мэри – огонь, то Айрис – это вода. Ведомый, но не ведущий. Она тихий сверхчувствительный ребенок, который всегда предпочтет книжку беготне, любит своих вымышленных друзей так же сильно, как я когда-то любила своих, и малейший упрек тут же принимает близко к сердцу. Ненавижу себя за то, что заставила ее ненадолго испугаться. Айрис Великодушная, конечно же, уже простила меня и забыла обо всем, но не я. Я никогда ничего не забываю.

Иду в кладовку и беру пакет с печеньем с верхней полки. Не сомневаюсь, что в один прекрасный день мой маленький викинг-налетчик попытается забраться и туда, но Айрис Послушная никогда даже не подумает об этом. Я кладу на тарелку четыре печенья, наливаю два стакана молока, а потом иду в ванную. Открываю кран, набираю полные ладони воды и умываюсь. Замечаю выражение своего лица в зеркале и осознаю, что мне нужно взять себя в руки. Как только Стивен вернется домой, я во всем признаюсь. А пока девочки не должны ничего заметить.

После того как они доедают печенье с молоком, я отправляю их в комнату, потому что мне нужно послушать новости, а я не хочу, чтобы они тоже их услышали. Мэри еще слишком маленькая, чтобы понять важность слов «побег из тюрьмы», «охота» и «вооружен и опасен», но Айрис вполне может. По Си-эн-эн показывают вертолет, скользящий над верхушками деревьев. Мы находимся так близко к зоне поиска, что если я выйду на улицу, то увижу этот вертолет. Внизу экрана бегут объявления полиции штата – они призывают жителей не выходить из дома. Показывают фотографии убитых охранников, пустого тюремного фургона и интервью с безутешными семьями. Недавнее фото моего отца. Тюремная жизнь была к нему немилосердна. А вот и две фотографии моей матери – юной девочки и скуластой женщины. Мое фото, на котором мне двенадцать лет. Снимок нашей хижины. Никаких упоминаний о Хелене Пеллетье, но это вопрос времени.

Из коридора доносится топот ножек Айрис и Мэри, и я выключаю звук.

– Мы хотим поиграть на улице, – говорит Айрис.

– Улице, – эхом отзывается Мэри. – На!

Я понимаю. Держать их взаперти бессмысленно. Их игровая площадка окружена шестифутовым забором из плетеного железа, и из кухонного окна мне прекрасно виден весь двор. Стивен установил этот забор после случая с медведем.

«Дети внутри, звери снаружи», – с удовольствием констатировал он, когда работа была закончена, и вытер ладони о брюки, как будто сам вбил все шесты. Если бы обезопасить детей было так просто!..

– Хорошо, – говорю я. – Но недолго!

Открываю заднюю дверь и выпускаю их, а затем достаю коробку макарон с сыром из кухонного шкафчика, капусту и огурцы из холодильника.

Стивен час назад прислал эсэмэс и сообщил, что встреча затягивается, поэтому он перехватит чего-нибудь по пути, так что я готовлю макароны с сыром для девочек и салат для себя. Я ужасно не люблю готовить. Вы, наверное, думаете, что это странно, учитывая, как я зарабатываю на жизнь, но человек может использовать только те ресурсы, которые имеет. Вся округа заросла черникой и земляникой, я и научилась варить из них желе и варенье. Вот и все. В нашем мире особенно не требуются навыки подледной рыбалки или умение свежевать бобров. Я бы даже сказала, что не просто не люблю, а ненавижу готовить, но тут же слышу в голове мягкий, увещевающий голос отца: «Ненависть – слишком сильное слово, Хелена».

Я высыпаю лапшу из коробки в кастрюлю с кипящей соленой водой и подхожу к окну, чтобы проверить, как там девочки. Меня просто тошнит от всех этих Барби, маленьких пони и диснеевских принцесс, захламивших игровую площадку. Как Айрис и Мэри разовьют в себе такие качества, как терпение и самоконтроль, если Стивен дает им все, чего они пожелают? В детстве у меня ничего похожего не было. Я сама делала себе игрушки. Хвощ, который я разрывала на части, а потом собирала заново в том же порядке, был такой же обучающей игрушкой, как те, в которых малышам нужно подбирать фигурки под соответствующие отверстия. А после обеда из побегов молодого рогоза в моем распоряжении оказывалась целая тарелка того, что, по словам мамы, выглядело как пластиковые спицы. Но для меня это были мечи. Я втыкала их в песок на заднем дворе и строила форт, где у моих воинов-шишек (еловые против тсуговых[7]) состоялось немало эпичных сражений. Отсутствие материальных благ никогда не было для меня проблемой.

До того как мое лицо покинуло обложки журналов, продающихся в супермаркетах, люди часто спрашивали, что показалось мне самым чудесным, невероятным и удивительным после того, как я попала в цивилизацию. Как будто их мир был лучше моего. Или на самом деле был цивилизованным. Я с легкостью могу оспорить уместность данного слова в описании того мира, который открылся мне в возрасте двенадцати лет: войны, загрязнение окружающей среды, алчность, преступность, голодающие дети, расовая ненависть, межнациональные конфликты – и это только начало. Может быть, интернет? (Невразумительная штука.) Фастфуд? (Навязчивый вкус.) Самолеты? (Ради бога, в пятидесятых годах технологии уже были весьма развиты. Неужели люди в самом деле думали, что над нашей хижиной никогда не летали самолеты? Или что мы считали их гигантскими серебряными птицами?) Путешествия в космос? (Признаю, с этой темой у меня все еще возникают проблемы. Тот факт, что двенадцать человек прогулялись по Луне, кажется мне немыслимым. И да, я видела снимки.)

Мне всегда хотелось поставить вопрос по-другому. Можете ли вы сказать, каковы различия между обычной травой, ситником и осокой? Знаете, какие из диких растений пригодны для пищи и как их готовить? Сумеете подстрелить оленя, попав прямо в малозаметное коричневое пятно на его плече, чтобы он упал, где стоял, и не пришлось бы гоняться за ним весь остаток дня? А соорудить силки для кролика? Освежевать и выпотрошить его после поимки? Получится у вас приготовить его на открытом огне так, чтобы мясо было сочным, а корочка – румяной и хрустящей? И, кстати об этом, вы сможете разжечь костер без спичек?

Я быстро учусь. И мне понадобилось много времени, чтобы понять: большинство людей серьезно недооценивают мои навыки. Положа руку на сердце, могу сказать: их мир все же богат разнообразнейшими и невероятными технологическими чудесами. Важное место в списке занимает водопровод. Даже сейчас, когда я мою посуду или набираю ванну для девочек, мне нравится держать руки под краном, хотя я стараюсь не делать этого при Стивене. Немногие мужчины согласились бы жить с женщиной, которая может целую ночь провести в лесу, охотится на медведя или ест камыш. Не хочу усугублять.

Но вот правдивый ответ: самым потрясающим открытием, которое я сделала после того, как нас с мамой освободили, было электричество. Не представляю, как мы обходились без него все эти годы. Когда я смотрю на людей, которые как ни в чем не бывало заряжают свои планшеты и телефоны, поджаривают хлеб в тостере и готовят попкорн в микроволновке, смотрят телевизор и читают электронные книги глубокой ночью, я все еще изумляюсь. Никто из тех, кто вырос с электричеством, даже не задумывается о том, как прожить без него, если не считать тех редких случаев, когда оно выключается из-за грозы и приходится доставать фонарики и свечи.

Представьте, что электричества не существует. Нет никакой бытовой техники. Нет холодильников, стиральных машин и сушилок. Нет электроинструментов. Придется просыпаться, когда светает, и ложиться спать, когда стемнеет. Шестнадцатичасовые дни летом и восьмичасовые зимой. Будь у нас электричество, мы могли бы слушать музыку. Охлаждаться с помощью кондиционеров и согревать самые холодные углы наших комнат. Выкачивать воду из болота. Я с легкостью прожила бы без телевизора или компьютера. Даже без мобильного телефона. Но если и есть вещь, по которой я скучала бы, лишившись ее сейчас, это электричество. Сдаюсь.

С игровой площадки доносится вопль, и я резко оглядываюсь. Я не всегда могу определить по крикам дочерей, есть ли повод для серьезного беспокойства. Серьезное подразумевает фонтаны крови, бьющие из конечностей девочек, или черного медведя, бродящего по ту сторону забора. А несерьезное может вызвать Айрис, которая бегает кругами и размахивает руками, да еще и орет так, словно проглотила крысиный яд, в то время как Мэри смеется и хлопает в ладоши с криком: «Пчелка! Пчелка!»

Это еще одно слово, с которым у нее нет проблем.

Я знаю. Трудно поверить, что женщина, выросшая среди дикой природы, произвела на свет дочь, которая боится насекомых, но так и есть. Я давно отбросила попытки вытащить Айрис за город. Она только и делает, что жалуется на мошкару, грязь и запахи. С Мэри мне проще. Родитель не должен иметь любимчиков среди детей, но иногда это сложно.

Я стою у окна до тех пор, пока пчела не улетает в более мирное воздушное пространство, а девочки не успокаиваются. Неожиданно представляю себе, как их дедушка смотрит на них из зарослей, и мое сердце замирает от страха. Одна девочка светлая, другая темная. Я знаю, какую он выберет.

Я открываю окно и зову девочек внутрь.

3

После того как с тарелок пропадают последние крошки, я купаю Мэри и Айрис и укладываю спать, несмотря на их протесты. Мы все понимаем, что еще слишком рано. И они наверняка будут еще целый час хихикать и шептаться, прежде чем уснут, но пока они находятся в своей комнате, лежат в кроватях и не выходят в гостиную, я не против.

Я возвращаюсь в гостиную как раз к началу шестичасовых новостей. С момента побега отца прошло уже два часа, и до сих пор нет никаких сообщений о том, что его кто-то видел. В общем-то, это не очень меня удивляет. Я до сих пор не верю, что он прячется в заповеднике. Те же особенности этой местности, которые так затрудняют поиски, затрудняют и бегство. А мой отец никогда и ничего не делает просто так. В том, что он совершил побег именно там, должен быть смысл. Мне нужно только понять, в чем он заключается.

Перед тем как дом дедушки и бабушки снесли, я часто бродила по комнатам в поисках следов отца. Я хотела понять, как человек мог превратиться из невинного ребенка в похитителя детей. В судебных записях я нашла не очень много информации: мой дедушка Холбрук был чистокровным оджибве[8] и получил «белое имя», когда его еще совсем ребенком отослали в индейскую школу-интернат. Предками моей бабушки были финны, жившие в северо-западной части Верхнего полуострова и работавшие на медных рудниках. Дедушка и бабушка познакомились и поженились, когда им обоим было уже далеко за тридцать, а спустя пять лет появился на свет мой отец. Адвокат описывал родителей моего отца как старых и замшелых перфекционистов, которые были не в состоянии приспособиться к потребностям непоседливого ребенка и наказывали его за малейшую провинность. Я нашла в сарае кедровую палку с гладкой ручкой, предназначенную для порки, так что эти слова – правда. В тайнике под досками пола в спальне отца я обнаружила обувную коробку с парой наручников, клубком светлых волос, которые он, надо полагать, вытащил из материнской расчески, помадой и парой белых хлопковых трусов, тоже наверняка принадлежавших ей. Представляю, что бы сделало обвинение, если бы им в руки попало все это.

В других записях подробностей немного. Родители выгнали отца из дома после того, как он в десятом классе бросил школу. Первое время он работал на лесопилке, а затем пошел в армию, откуда через год с небольшим был с позором изгнан, потому что не мог найти общий язык с солдатами и не слушал командиров. Адвокат утверждал, что в этом не было его вины. Будучи талантливым юношей, он вел себя так вызывающе, потому что стремился найти любовь и признание, которых ему не дали собственные родители. А я вот в этом не уверена. С точки зрения выживания в дикой местности отец был мудрым и рассудительным, но, честно говоря, я не могу припомнить, чтобы он хоть однажды читал журнал «Нэшнл географик». Иногда я даже задумывалась, умеет ли он читать. Он и картинки-то не разглядывал.

Ничто из найденного не напоминало мне об отце, которого я знала, пока мне не попался на глаза мешок с рыболовным снаряжением, свисающий с крюка в подвале. Отец часто рассказывал о том, как в детстве ловил рыбу на Фокс-ривер. Он знал все лучшие места для рыбалки. Однажды он даже был проводником съемочной группы «Природа Мичигана»[9]. После того как я нашла этот рыболовный набор, я много раз ходила с ним на Фокс-ривер и ее восточные притоки. Удочка у отца была хорошая. С поплавком весом в четыре или пять, а иногда и шесть граммов я чувствовала себя настоящей богиней рыбалки на быстром течении и всегда возвращалась домой с полной вершей. Не знаю, настолько ли хорошо я умею ловить форель, как отец, но мне хочется так думать.

Я вспоминаю отцовские истории о рыбалке, а новостной блок все повторяется и повторяется. Если бы я убила двух человек и сбежала из тюрьмы, зная при этом, что мой побег положит начало самой большой погоне в истории штата Мичиган, то точно не стала бы слепо метаться по болотам. Я бы отправилась в одно из тех немногих мест на земле, где была счастлива.

Без четверти десять. Я сижу на веранде, жду Стивена и убиваю комаров. Не представляю, как он отреагирует на новость о том, что сбежавший заключенный – это мой отец, но уверена, что приятной его реакция точно не будет. Мой тихоня-фотограф редко теряет самообладание, и это одно из тех качеств, которые привлекли меня в нем с самого начала, но у всех есть свой предел.

Рэмбо лежит на дощатом крыльце рядом со мной. Чтобы заполучить его, восемь лет назад я отправилась к семье заводчиков породы плоттхаунд, жившей в Северной Каролине. Он тогда был еще щенком. Это случилось задолго до того, как появились Стивен и девочки. И он определенно пес одного хозяина. Нет, конечно, Рэмбо станет защищать Стивена или девочек, если придется. Плоттхаунды совершенно бесстрашные – настолько, что поклонники этой породы даже называют их «ниндзя в мире собак» и считают их самыми сильными собаками в мире. Но, если дело дойдет до реальной опасности и вся моя семья окажется в беде, Рэмбо в первую очередь кинется спасать именно меня. Люди, романтизирующие животных, назвали бы это любовью, или верностью, или преданностью, но дело в том, что такова его природа. Плоттхаунды рождены для того, чтобы оставаться в игре лишь на определенное время и пожертвовать собой в битве, а не бежать от нее. И он ничего не может с этим поделать.

Рэмбо настороженно ворчит и вскидывает уши. Я поднимаю голову. Я могу различить пение сверчков и цикад, шепот ветра в кронах сосен и какое-то шуршание в хвое на земле (скорее всего, это возится мышь или землеройка), характерное уханье неясыти, доносящееся с лужайки, лежащей между нашим домом и соседним, возню и крики пары квакв, угнездившихся в болоте позади нашего дома, шум машины, пронесшейся мимо нашего дома по шоссе, но для его собачьего супернюха вся ночь богато расцвечена запахами и звуками. Он сдавленно скулит и скребет передними лапами, но не встает. И не будет, пока я ему не скажу. Я учила его слушаться не только устных команд, но и жестов. Кладу ладонь ему на голову, и он снова опускает ее на мое колено. Не все, что бродит в темноте, нужно выследить и загнать.

Конечно, я все еще думаю об отце. То, что он сделал с матерью, – неправильно. Но убийство двух охранников ради побега из тюрьмы – непростительно. Однако какая-то часть меня, крошечная, не больше крупинки пыльцы с единственного цветка на единственном стебельке болотной травы, та малюсенькая часть, которая навсегда останется пятилетней девочкой с двумя косичками, боготворившей отца, радовалась, что папа снова на свободе. Он провел в тюрьме тринадцать лет. Ему было тридцать пять, когда он похитил маму, сорок девять, когда покинул свое болото, пятьдесят один, когда его поймали и осудили два года спустя. В этом ноябре ему исполнится шестьдесят шесть. В Мичигане нет смертной казни, но когда я думаю о том, что отец снова окажется в тюрьме на ближайшие десять, двенадцать или даже тридцать лет и проживет при этом так долго, как его собственный отец, то мне кажется, что лучше бы его казнили.

После того как мы покинули болото, все ожидали, что я возненавижу отца за то, что он сделал с мамой. И я ненавидела. И сейчас ненавижу. Но, кроме того, мне было очень его жаль. Он всего лишь хотел иметь жену. Однако ни одна женщина в здравом уме не согласилась бы жить с ним на той ферме. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения – что еще ему оставалось делать? Отец был психически больным и отчаянно ущербным человеком, корни которого настолько глубоко ушли в индейскую глушь, что он просто не смог бы устоять перед соблазном похитить мою маму, даже если бы захотел. Психиатры, как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, сошлись в диагнозе: антисоциальное расстройство личности. Хотя адвокат пытался смягчить приговор и утверждал, что болезнь стала следствием черепно-мозговой травмы, которую он получил в детстве после многократных ударов по голове.

Но я была ребенком. И любила своего папу. Джейкоб Холбрук, которого я знала, был умным, веселым, терпеливым и добрым человеком. Он заботился обо мне, одевал, кормил, учил всему, что могло помочь мне не только выживать на болоте, но и процветать. Кроме того, речь идет о событиях, в результате которых я появилась на свет, так что разве честно будет говорить, что я о них жалею?

В последний раз я видела отца, когда он, шаркая, вошел в зал суда округа Маркетт в наручниках и кандалах на лодыжках, чтобы вскоре оказаться за решеткой с тысячей других мужчин. Я не присутствовала на рассмотрении его дела. Мои показания были признаны ненадежными в силу моего юного возраста и воспитания, а кроме того, ненужными, потому что моя мать предоставила обвинению доказательства, которых хватило бы, чтобы упечь моего отца за решетку на дюжину пожизненных сроков. Но родители моей матери все же привезли меня из Ньюберри в тот день, когда папа был осужден. Думаю, они надеялись, что, увидев, как он получает по заслугам за то, что сделал с их дочерью, я возненавижу его так же сильно, как они. В тот же день я впервые встретила своих дедушку и бабушку по отцовской линии. Представьте себе мое удивление, когда я узнала, что мать человека, которого я всегда считала чистокровным оджибве, была белокожей блондинкой.

С того дня я проезжала мимо тюрьмы округа Маркетт по меньшей мере раз сто. Каждый раз, когда возила Мэри к специалисту, или обеих девочек по магазинам, или когда мы выбирались в город, чтобы посмотреть фильм в кинотеатре. Саму тюрьму не разглядишь со стороны шоссе. Все, что видят прохожие, – это извилистая дорогая, обрамленная старой каменной оградкой. Она похожа на въезд в старинное поместье и вьется между деревьями в сторону скалистого откоса, с которого открывается широкий вид на залив. Здания из песчаника, принадлежащие государству, находятся в реестре исторических памятников и датируются тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом, когда была открыта местная тюрьма. Максимально охраняемое крыло, где содержался мой отец, состоит из шести этажей, в нем пять одиночных камер. Оно окружено двадцатифутовой каменной стеной и трехметровой изгородью из колючей проволоки. Периметр контролируют восемь башен, откуда легко вести огонь. Пять из них снабжены камерами, позволяющими следить за передвижениями внутри жилых блоков. Во всяком случае, так описывает это место Википедия. Внутри я никогда не бывала. Однажды я осмотрела тюрьму с помощью карт «Гугла», но тогда во дворе не было заключенных.

А теперь тюремное население стало меньше на одного человека. Это означает, что через несколько минут мне придется рассказать мужу правду, только правду и ничего, кроме правды, о том, кто я и в каких условиях жила с самого рождения, и да поможет мне Бог.

Рэмбо лает, как по команде, предупреждая меня. Через секунду свет фар облизывает двор и растекается по мере того, как внедорожник въезжает на парковку. Это не «чероки» Стивена. У этой машины на крыше установлены дополнительные фары, а на двери виднеется логотип полиции штата. На долю секунды я позволяю себе поверить в то, что смогу ответить на все вопросы офицеров и отделаться от них прежде, чем Стивен вернется домой. Но затем я замечаю «чероки» Стивена прямо за полицейской машиной. Внутреннее освещение в обоих автомобилях зажигается одновременно. Я вижу, как замешательство на лице Стивена превращается в панику, когда он видит полицейских в форме. Он бежит ко мне по двору:

– Хелена! Ты в порядке? А девочки? Что случилось? У вас все хорошо?

– Все в порядке.

Я приказываю Рэмбо оставаться на месте и спускаюсь с крыльца навстречу Стивену как раз в тот момент, когда к нам приближаются полицейские.

– Хелена Пеллетье? – спрашивает главный из них.

Он молод. Почти мой ровесник. Его напарник выглядит еще моложе. Мне становится интересно, сколько человек они уже успели опросить. Сколько жизней успели разрушить их вопросы. Я киваю и тянусь к руке Стивена.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем отце Джейкобе Холбруке.

Стивен резко оборачивается.

– Твоем от… Хелена, что происходит? Я не понимаю. Этот сбежавший заключенный, он что, твой отец?

Я киваю еще раз. Надеюсь, что Стивен расценит этот жест как извинение и признание. «Да, Джейкоб Холбрук – мой отец, да, я лгала тебе с первого дня нашей встречи, да, в моих венах и венах наших с тобой дочерей течет кровь преступника. Прости меня. Прости, что тебе пришлось узнать об этом вот так. Прости, что я не сказала тебе раньше. Прости. Прости. Прости».

Темно. Лицо Стивена в тени. Мне трудно понять, о чем он думает, пока медленно переводит взгляд с меня на офицеров и обратно.

– Пойдем внутрь, – наконец говорит он. Но не мне, а им. Он выпускает мою руку и ведет офицеров на веранду, а затем в дом.

Вот так и рухнули стены моей тщательно выстроенной новой жизни.

4

Офицеры полиции штата Мичиган сидят на разных концах дивана в нашей гостиной. Они похожи на голубую подставку для книг. Одинаковая форма, один и тот же возраст, рост, волосы тоже похожи. Фуражки они вежливо положили на подушки в центре дивана, а сами сидят, задрав колени, потому что Стивен мужчина невысокий и диван тоже довольно низкий. Здесь они почему-то выглядят крупнее, чем во дворе, и кажутся более устрашающими, как будто сила, которую излучает их форма, делает их мощнее физически. Или это сама гостиная в их присутствии кажется меньше, потому что мы редко принимаем гостей. Пригласив их в дом, Стивен сразу же предложил им кофе. Офицеры отказались, и меня это радует. Я уж точно не стала бы делать ничего, что заставило бы их задержаться.

Стивен сидит на краю кресла рядом с диваном, прямо как птица, готовая в любой момент упорхнуть. Его правая нога подергивается, и, судя по выражению его лица, он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Я сижу на единственном свободном стуле в противоположном конце комнаты. От меня не ускользнул тот факт, что мы с мужем оказались так далеко друг от друга, как только возможно в этом помещении. И другой факт: с тех пор как Стивен пригласил полицейских в наш дом, он изо всех сил старается смотреть куда угодно, лишь бы не на меня.

– Когда вы в последний раз видели своего отца? – спрашивает меня главный офицер, едва мы рассаживаемся.

– Я не говорила с отцом с того дня, как ушла с болота.

Офицер приподнимает бровь. Могу представить, о чем он думает. Я живу в пятидесяти милях от тюрьмы, в которой мой отец провел тринадцать лет, и за это время ни разу не навестила его?

– Итак, тринадцать лет. – Он достает из нагрудного кармана блокнот и ручку и делает вид, будто собирается записать это число.

– Пятнадцать, – поправляю я.

После того как мы с мамой оставили болото, отец два года скрывался в глуши Верхнего полуострова, прежде чем его поймали. Полицейскому это известно так же, как и мне. Он задает исходную точку вопросом, ответ на который и так знает, чтобы понять, лгу я или нет. У меня нет никаких причин лгать, но ему-то об этом еще не известно. Я понимаю, что он должен считать меня подозреваемой, пока не доказано обратное. Заключенные обычно не сбегают из тюрем строгого режима, если только им не помогает кто-то в самой тюрьме или за ее пределами. Кто-то вроде меня.

– Так. Значит, вы не разговаривали с отцом пятнадцать лет.

– Можете проверить тюремные списки посетителей, если не верите, – предлагаю я, хотя не сомневаюсь, что они уже это сделали. – Или записи звонков. Не важно. Я говорю правду.

Нельзя сказать, что я ни разу не подумала о том, чтобы навестить его, – думала, и много раз. Когда полиция арестовала отца, я очень хотела с ним повидаться. Ньюберри – маленький городок. Тюрьма, в которой его содержали до суда, располагалась всего в нескольких кварталах от моей школы. Я могла бы наведаться туда после уроков или съездить на велосипеде в любое время, как только захотела бы. Никто не мог запретить мне провести несколько минут наедине с отцом. Но мне было страшно. Мне исполнилось четырнадцать. Мы не встречались два года. Я изменилась. И он, наверное, тоже. Я боялась, что папа не захочет меня видеть. Что он зол на меня или разочаровался во мне, ведь это по моей вине его поймали.

А после того, как отца осудили, никто не повез бы меня за сотню миль из Ньюберри в Маркетт, чтобы я смогла навестить папу в тюрьме, даже если бы мне хватило смелости об этом попросить. Потом, когда я сменила фамилию и обзавелась собственным автомобилем, я все равно не могла навещать его, потому что мне пришлось бы показать документы и отметиться в списке посетителей, а я не хотела, чтобы моя новая жизнь пересекалась со старой. В любом случае нельзя сказать, чтобы я испытывала какую-то невыносимую тоску по отцу. Мысль о том, что стоит повидать его, лишь изредка показывалась на поверхности, когда я наблюдала, как Стивен играет с девочками, и что-то в их поведении напоминало мне дни, проведенные с папой.

Последний раз я всерьез задумалась об этом два года назад, когда умерла мама. Это было тяжелое время. Я не могла поверить, что ее не стало и не осталось никого, кто мог бы связать все точки в моей жизни и помочь мне понять, кто я такая. Я создала собственную программу защиты свидетелей. Если я собиралась начать новую жизнь, надо было окончательно разорвать все связи со старой. И все же я была ее единственной дочерью, и мое отсутствие на похоронах выглядело как предательство. Меня терзала мысль о том, что я больше никогда не увижу ее и не заговорю с ней. Я не хотела, чтобы то же самое случилось и с отцом. Я могла бы выдать себя за одну из тех девиц, которые пишут письма заключенным, если кому-нибудь вдруг станет интересно, почему это я внезапно решила его навестить. Но тогда ему пришлось бы мне подыгрывать, чтобы мой план сработал, однако у меня не было никакой возможности выяснить, пойдет ли он на это. А идея притвориться его любовницей казалась совсем уж жуткой.

– У вас есть какие-нибудь мысли о том, куда он мог пойти? – спрашивает меня офицер. – Что он задумал?

– Ни единой.

«Если не считать очевидного желания оказаться как можно дальше от тех, кто пытается его найти», – хотелось сказать мне, но я знаю, что лучше не злить вооруженных людей. У меня мелькает мысль, не спросить ли их о том, как продвигаются поиски, но самого факта, что им понадобилась моя помощь, уже более чем достаточно.

– Вы думаете, он попытается как-то связаться с Хеленой? – спрашивает их Стивен. – Моя семья в опасности?

– Если у вас есть возможность уехать куда-нибудь на несколько дней, это было бы кстати.

Стивен бледнеет.

– Не думаю, что он направляется сюда, – быстро говорю я. – Мой отец ненавидел своих родителей. У него нет причин возвращаться в то место, где он вырос. Он просто хочет скрыться.

– Подожди. Что? Ты сказала, твой отец жил здесь? В нашем доме?

– Нет, нет. Не в этом доме. Эта земля – собственность его родителей, но после того, как она перешла ко мне, их дом снесли.

– Собственность родителей… – Стивен качает головой.

Полицейские смотрят на него с жалостью, так, словно постоянно сталкиваются с подобным. «Женщины, – написано у них на лицах. – Им доверять нельзя». Мне тоже жаль Стивена. Слишком много всего и сразу. Я хотела рассказать ему обо всем наедине, в нужное время и нужным образом, а не устраивать целое шоу из его неведения и растерянности.

Стивен пристально следит за мной, пока мне задают вопросы, и, вне всякого сомнения, ждет, когда у меня спросят: где я была, когда сбежал мой отец? Кто-нибудь был со мной? Я когда-нибудь отправляла отцу посылки в тюрьму? Хотя бы баночку желе или открытку на день рождения?

Он сверлит меня взглядом по мере того, как продолжается допрос. Он обвиняет меня. Осуждает. Мои ладони потеют. Мои губы двигаются, пока я отвечаю на вопросы полицейских, хотя в данный момент я могу думать лишь о том, как больно все это бьет по Стивену, какой опасности подвергло его и девочек мое молчание. Как мало значат все мои жертвы сейчас, когда всплыл этот секрет.

В коридоре раздается топоток. Айрис выглядывает из-за угла. Видит полицейских в гостиной, и ее глаза становятся огромными.

– Папочка, – неуверенно говорит она, – ты придешь поцеловать меня на ночь?

– Конечно, тыковка, – тут же отвечает Стивен без всякого намека на сковавшее нас обоих напряжение. – Возвращайся в кроватку. Я сейчас приду. – Он поворачивается к полицейским. – Мы закончили?

– Пока да. – Главный офицер смотрит на меня так, словно уверен: я знаю больше, чем говорю. Перед уходом он передает мне свою визитку. – Если вспомните что-нибудь, что поможет нам найти вашего отца, что угодно, – позвоните.

Я прячу визитку в карман, пока Стивен провожает полицейских к двери.

– Я хотела тебе рассказать! – говорю я, как только за ними закрывается дверь.

Смерив меня долгим взглядом, Стивен медленно встряхивает головой.

– Тогда почему не рассказала?

Справедливее вопроса не придумаешь. Хотелось бы мне знать ответ на него. На самом деле я вовсе не собиралась лгать ему. Когда мы познакомились на Черничном фестивале в Парадайзе семь лет назад и Стивен предложил съесть по бургеру, скупив предварительно весь мой ассортимент, я не могла сказать ему: «С удовольствием пойду с тобой на свидание. Кстати, я – Хелена Эрикссон, и еще: помнишь того парня, который в девяностых украл девчонку из Ньюберри и четырнадцать лет держал ее в плену на болоте? Ну, тот, которого прозвали Болотным Царем? Да, это мой папаша».

Мне был двадцать один год. И я наслаждалась восхитительной анонимностью. Никаких шепотков за спиной, никаких сплетен и указывающих на меня пальцев, только я и моя собака, с которой мы охотимся, рыбачим и собираем ягоды. Я не собиралась нарушать режим тишины ради темноволосого кареглазого незнакомца с его подозрительной любовью к рогозно-черничному желе. Но были минуты, когда я могла во всем признаться. Может, не на первом свидании, не на втором и не на третьем, но после того, как поезд нашего знакомства разогнался, и до того, как мы оказались на борту лодки, плывущей по озеру Пикчерд Рокс, зная без слов, что теперь мы официально пара. И уж точно до того, как Стивен опустился на одно колено на каменистом пляже Верхнего озера. Но к тому моменту я и так потеряла слишком много и не понимала, что обретаю.

Стивен снова встряхивает головой.

– Я дал тебе абсолютную свободу, и вот как ты меня… Разве я возражал, когда ты ходила на медвежью охоту? Или когда ты на всю ночь оставалась в лесу одна? Когда ты исчезла на две недели после рождения Мэри, потому что тебе нужно было побыть одной? Я говорю о том, что… У кого еще жена охотится на медведя? Я бы прошел через все это с тобой, Хелена. Почему ты мне не доверяла?

Чтобы ответить ему, мне понадобилось бы не меньше тысячи слов, но все, что я могу сказать сейчас, – это «прости». И даже я понимаю, насколько неубедительно это звучит. Но тем не менее мне и правда очень жаль. И я бы просила прощения до конца своих дней, если бы это как-то помогло.

– Ты солгала мне. И теперь подвергла всю нашу семью опасности.

Стивен проходит мимо меня на кухню. Хлопает задней дверью. Я слышу, как он грохочет чем-то в гараже. А потом он возвращается, и в каждой руке у него по чемодану.

– Собери все, что может понадобиться тебе и девочкам. Мы едем к моим родителям.

– Сейчас?

Родители Стивена живут в Грин-Бэй. Это в четырех часах езды отсюда, не говоря уже о том, что придется останавливаться во всех местах, где есть ванная и туалет, раз уж речь идет о поездке с двумя маленькими девочками. Если мы выедем прямо сейчас, мы доберемся до его родителей не раньше трех часов ночи.

– А что еще нам остается делать? Мы не можем здесь оставаться! Не по соседству с убийцей-психопатом!

Он не сказал «по соседству с убийцей-психопатом, который к тому же оказался твоим папашей», но наверняка имел это в виду.

– Он не придет сюда, – снова говорю я. Не столько потому, что сама в это верю, но потому, что Стивен должен верить. Я просто не выдержу, если он будет думать, будто я могла добровольно и сознательно поставить свою семью под угрозу.

– Ты это точно знаешь? Ты можешь поклясться, что твой отец не явится сюда за тобой или девочками?

Я открываю рот и тут же закрываю. Конечно, я не могу поклясться. Ведь я не уверена в том, на что способен и на что не способен отец. Он убил двух человек, чтобы сбежать из тюрьмы, а о таком я никогда и подумать не могла.

Руки Стивена сжимаются в кулаки. Я внутренне готовлюсь к худшему. Стивен никогда не бил меня, но всегда бывает первый раз. Отец не гнушался бить мать и за меньшее. Грудь Стивена раздувается. Он делает глубокий вдох. Выдыхает. Затем еще раз. Хватает розовый чемоданчик с изображением принцесс, разворачивается на каблуках и, громко топая, уходит в коридор. Ящики комода открываются и с грохотом закрываются.

– Папочка, ты злишься на маму? – жалобно спрашивает Айрис.

Я беру второй чемодан и иду в нашу спальню. Собираю все, что может понадобиться Стивену, чтобы он мог оставаться у своих родителей так долго, как посчитает нужным. Несу чемодан в гостиную и ставлю у входной двери. Хочу сказать, что мне жаль. Что я понимаю, как он себя сейчас чувствует. Что это не моя вина. Что я хотела, чтобы все было иначе. И мне больно видеть, как он закрывается и отдаляется от меня. Но когда он возвращается с чемоданом девочек, подхватывает второй и проносит их мимо меня к машине так, словно мы чужие люди, я не решаюсь ничего сказать.

Мы застегиваем пуговки на кофточках девочек прямо поверх пижам. Стивен надевает переноску с Мэри на плечо. Я иду за ними, держа Айрис за руку.

– Будь умницей, – говорю я, сажаю ее в детское кресло и пристегиваю ремень. – Слушай папу. Делай все, что он говорит.

Айрис моргает и трет глазки, как будто изо всех сил старается не заплакать. Я глажу ее по голове и пристраиваю рядом с ней ее любимую плюшевую игрушку, а затем обхожу машину и наклоняюсь к водительскому окну. Стивен вскидывает брови, опускает стекло.

– Ты не берешь с собой Рэмбо?

– Я не еду, – отвечаю я.

– Хелена, перестань.

Я знаю, о чем он думает. Мы оба знаем, что я и в лучшие времена побаивалась его родителей, а сейчас речь шла о том, чтобы заявиться к ним среди ночи с девочками, потому что мой отец сбежал из тюрьмы. И дело даже не в том, что мне нужно прикладывать усилия и притворяться, будто меня интересует то же, что и их, хотя у нас нет ничего общего. Их дом – целая полоса препятствий из правил и манер, в которых я должна хорошо ориентироваться. Я прошла долгий путь от той неприспособленной к обществу двенадцатилетней девочки, но всякий раз, когда я оказываюсь в компании родителей Стивена, я чувствую себя такой же, как в самом его начале.

– Дело не в этом. Мне нужно остаться здесь. Полиции может понадобиться моя помощь.

Это почти не ложь. Но Стивен никогда не поймет, почему я хочу остаться. Правда заключается в том, что где-то в промежутке между первым вопросом полицейских и тем моментом, когда за ними закрылась дверь, я поняла, что если кто-то и может поймать отца и вернуть в тюрьму, то это я. Никто не сравнится с ним в ориентировании на открытой местности, но я могу попробовать. Я жила с ним двенадцать лет. Он тренировал меня и научил всему, что было ему известно. Я знаю, как он думает. Знаю, что он сделает. Куда пойдет.

Если бы Стивен догадывался, что я затеяла, он наверняка напомнил бы мне, что отец вооружен и опасен. Он убил двух тюремных охранников, и полицейские убеждены, что он будет убивать опять. Но если в мире и есть человек, который может не бояться моего отца, то это я.

Глаза Стивена сужаются. Не уверена, подозревает ли он, что я не совсем честна с ним. И вряд ли что-то изменилось бы, если бы он знал правду. В итоге он пожимает плечами и устало произносит:

– Позвони мне.

А затем стекло поднимается. Свет фар растекается по двору, когда Стивен сдает назад, съезжая с парковки и разворачиваясь. Айрис оглядывается и смотрит в заднее стекло. Я поднимаю руку. Она машет мне в ответ. Стивен – нет.

Я стою во дворе, пока свет фар его «чероки» не исчезает вдалеке, а затем возвращаюсь на веранду и опускаюсь на ступени. Ночь кажется холодной и пустой, и внезапно я понимаю, что за все шесть лет, с тех пор как вышла замуж, ни разу не ночевала в этом доме одна. У меня в горле образовывается комок. Я сглатываю. У меня нет права жалеть себя: я сама во всем виновата. Я только что потеряла семью. По своей же вине.

Мне все это знакомо. Я уже ступила на эту дорогу однажды, после того как мама погрузилась в такую глубокую депрессию, что не выходила из своей комнаты целыми днями, а иногда и неделями, – в то время, когда дедушка и бабушка подали на нее в суд, чтобы отобрать право опеки надо мной.

Если Стивен не вернется, если он решит, что мой грех слишком велик, чтобы его простить, и подаст на развод, я больше никогда не увижу своих девочек. Если сравнить мое странное детство, все мои особенности и причуды, и его абсолютно нормальное воспитание в традиционной семье среднего класса, то я никогда не выиграю. Против меня столько страйков, что нет смысла и браться за биту. На земле нет судьи, который решил бы дело в мою пользу. Даже я не передала бы себе опеку над детьми в этой ситуации.

Рэмбо плюхается рядом и кладет голову мне на колени. Я обнимаю его и зарываюсь лицом в его шерсть. Думаю о том, сколько у меня было шансов за все эти годы, чтобы окончательно прояснить для себя, кто я такая. Оглядываясь назад, я понимаю: я убедила себя в том, что если не буду произносить имя отца вслух, то смогу притвориться, будто его вообще не существует. Но все же он есть. И в глубине души я всегда знала, что настанет день расплаты.

Рэмбо скулит и высвобождается из моих объятий. Я отпускаю его в ночной двор, поднимаюсь на ноги и возвращаюсь в дом, чтобы приготовиться. Есть только один способ все исправить. Один способ вернуть семью. Я должна сама поймать своего отца. Только так я смогу доказать Стивену, что для меня нет и не может быть ничего важнее, чем семья.

5

Хижина

Прошло немало времени после того, как болотный царь утопил принцессу в трясине. Но вот аист увидел, как со дна болота кверху тянется длинный зеленый стебель. Едва коснувшись поверхности, он раскрылся и становился все шире, пока из него не показался бутон. Однажды утром, пролетая над болотом, аист заметил, что под теплыми солнечными лучами этот бутон распустился. В чашечке новорожденного цветка он увидел очаровательного ребенка – маленькую девочку, которую словно только недавно вынули из ванночки.

«У жены викинга нет детей, но как же она мечтает о них! – подумал аист. – Люди говорят, что аисты приносят детей. Вот я и выполню свой долг!»

И тогда аист выхватил малышку из цветка и полетел к замку. Проткнул клювом отверстие в оконном пузыре и положил ребенка на грудь жены викинга.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

В детстве я и представить себе не могла, что с моей семьей что-то не так. Обычно дети такого не замечают. Какой бы ни была их ситуация, она кажется им нормальной. Дочери жестоких отцов выбирают жестоких мужей, когда вырастают, потому что привыкли к такому поведению. Потому что им это знакомо и кажется естественным. Даже если им самим не нравятся условия, в которых они выросли.

Но я любила свою жизнь на болоте и почувствовала себя совершенно опустошенной, когда все вдруг развалилось. Конечно же, развалилось по моей вине, но я до последнего не понимала, какую роль сыграла в этом. На самом деле, если бы тогда я знала то, что знаю сейчас, все сложилось бы совсем иначе. Я бы не обожала так своего отца. Я бы куда лучше понимала мать. Хотя подозреваю, что все равно точно так же любила бы охоту и рыбалку.

Газеты прозвали отца Болотным Царем в честь тролля из сказки. Как и любой, кто хоть немного знаком с этой сказкой, я понимаю, почему ему дали такое имя. Но мой отец не был чудовищем. Я просто хочу прояснить это. Понимаю: многое из того, что он говорил или делал, было неправильным. Но, в конце концов, он старался изо всех сил, как любой другой родитель. И он определенно не издевался надо мной, во всяком случае, не в сексуальном плане, хотя многие думают иначе.

Я также понимаю, почему газеты назвали наш дом фермой. На фотографиях он и выглядит как обветшалая ферма: два этажа, обшивка из старой вагонки, двустворчатые окна, такие грязные, что сквозь них невозможно что-либо рассмотреть, и гонтовая крыша. Хозяйственные постройки вокруг лишь подчеркивают эту иллюзию: трехстенный сарай для бревен, небольшой амбар со всяким хламом и туалет.

Мы называли наш дом хижиной. Я не знаю, кто построил ее, когда и зачем, но уверена, что это наверняка были не фермеры. Хижина стояла на лесистом холме, поросшем кленами, буками и ольхой, похожем на толстую тетку, лежащую на боку. Маленький горбик – это ее голова, чуть более крупный – плечи, а самый большой – ее тучные бедра. Наш холм был частью бассейна реки Такваменон и восьмисот двадцати квадратных миль водно-болотных угодий, вливающихся в эту реку, хотя обо всем этом я узнала намного позже.

Индейцы племени оджибве называют эту реку Адикамегонг-зииби, «река, где водится белая рыба», хотя все, что нам попадалось в этой реке, – это щука-маскинонг, судак, окунь и обычная щука.

Наш холм располагался довольно далеко от главного русла реки Такваменон, поэтому его не могли видеть ни рыбаки, ни любители сплавляться на каноэ. А болотные клены, растущие вокруг хижины, практически полностью исключали всякую возможность разглядеть ее с воздуха. Вы, наверное, думаете, что ее расположение мог выдать дым из трубы, но все же не выдавал. Если кто-то и увидел бы его в те годы, когда мы жили там, он наверняка решил бы, что это дым от костра, на котором какой-то рыбак готовит свой ужин, или же он исходит из домика охотника. В любом случае отец был весьма осмотрительным человеком. Я уверена, что, похитив мою мать, он целый месяц ждал, прежде чем рискнул разжечь огонь.

Мама рассказывала, что первые четырнадцать месяцев отец держал ее прикованной к тяжелому железному кольцу в углу сарая. Не знаю, можно ли этому верить. Конечно же, я видела наручники. Я и сама пользовалась ими, когда возникала необходимость. Но зачем папе понадобилось бы держать ее прикованной в сарае, если ей все равно некуда было пойти? Повсюду, на сколько хватало глаз, одна только трава, если не считать хаток бобров и выдр и еще каких-то одиноких кочек. Слишком вязко, чтобы протолкнуть каноэ, слишком топко, чтобы пройти пешком.

Болото охраняло нас весной, летом и осенью. А вот зимой медведи, волки и койоты время от времени пересекали лед. Как-то раз зимой я натягивала ботинки, чтобы сходить в уборную перед сном (можете мне поверить, зимой вам не захочется вылезать из постели, чтобы сходить в туалет за домом среди ночи), и вдруг услышала на крыльце какой-то шум. Я подумала, что это енот. Ночь была не по сезону теплая, температура – почти выше нуля. Одна из тех светлых, полных лунного сияния ночей в середине зимы, когда тени удлиняются и дурачат диких зверей, заставляя их думать, что пришла весна.

Я вышла на крыльцо и увидела темный силуэт почти с меня ростом. Все еще уверенная, что это енот, я крикнула на него и шлепнула его по спине. Если им позволить, еноты могут устроить настоящий беспорядок, и угадайте, кому потом пришлось бы все это убирать.

Но это был не енот. Это был черный медведь и к тому же далеко не детеныш. Медведь обернулся, уставился на меня и вздохнул. Когда я закрываю глаза, до сих пор ощущаю его теплое, отдающее рыбой дыхание, чувствую, как разлетаются мои косички, когда он выдыхает мне в лицо.

– Джейкоб! – заорала я.

Мы с медведем смотрели друг на друга, пока не прибежал отец с ружьем и не пристрелил его. Мы ели этого медведя всю оставшуюся зиму. Тушу вздернули в амбаре, и она выглядела, как освежеванный человек. Мама жаловалась, что мясо слишком жирное и напоминает на вкус рыбу, но чего еще можно было ожидать? Как говорил папа, «ты – то, что ты ешь». Мы расстелили шкуру медведя перед камином и прибили ее к полу, чтобы выровнять. В комнате воняло тухлятиной, пока внутренняя сторона шкуры не просохла, но мне все равно нравилось сидеть на медвежьем ковре с миской тушеной медвежатины на коленях, вытянув обе ноги к огню и растопырив пальцы.

У папы была история даже лучше этой. Много лет назад, еще до меня и мамы, когда он был подростком, он бродил по лесу к северу от владений своих родителей на озере Навака, рядом с городом Гранд-Марей, и проверял свои силки. Снег в тот год был чрезвычайно глубоким, а за ночь выпало еще шесть дюймов, так что все его отметки и следы, по которым он мог ориентироваться, оказались погребены под ним. Папа сбился с пути раньше, чем понял это, а затем провалился в сугроб и упал в глубокую яму. Вместе с ним обрушилась куча снега вперемешку с ветками и листвой, но папа не пострадал, потому что приземлился на что-то мягкое и теплое. Как только он осознал, куда попал и что случилось, сразу выбрался наружу, но прежде обнаружил у себя под ногами труп крошечного медвежонка, размером не больше его ладони. Шея у медвежонка была сломана. Каждый раз, когда папа рассказывал эту историю, мне хотелось, чтобы это случилось со мной.

Я родилась на свет спустя два с половиной года после того, как мама попала в плен. За три недели до ее семнадцатилетия. Мы с ней не похожи ни внешне, ни по характеру, но я могу представить, каково это было для нее – носить меня внутри.

– У тебя будет ребенок, – объявил отец однажды поздней осенью, после того как сбил грязь с ботинок на заднем крыльце и шагнул в нагретую кухню.

Ему пришлось рассказать маме, что происходит, потому что она была слишком молода и наивна, чтобы понять значение всех перемен, происходящих с ее телом. Хотя, возможно, она и понимала, просто отрицала это. Все зависит от того, насколько хороши были уроки здравоохранения в средней школе Ньюберри и насколько внимательно она слушала учителей.

Мама обернулась и посмотрела на него, отвлекшись от печки, у которой готовила. Она всегда или готовила, или грела воду для готовки и стирки, или таскала воду, чтобы разогреть ее для готовки и стирки.

В первой придуманной мной версии событий в этот момент на ее лице промелькнуло недоверие, и ее руки взлетели к животу.

– Ребенок? – прошептала мама. Она не улыбалась. Насколько я помню, она вообще редко улыбалась.

В другой версии она дерзко вскинула голову и бросила:

– Я знаю.

И, как бы мне ни нравился второй вариант, я больше склоняюсь к первому. За все те годы, что мы прожили вместе как семья, я ни разу не видела, чтобы мама перечила отцу. Теперь я понимаю почему. Особенно если она и правда сидела в наручниках в сарае, пока не забеременела. И все же мне хочется думать, что это было не так. Представьте, как я к этому отнеслась. Сначала я была младенцем, потом малышом, затем – взрослеющей девочкой, но все, что я знала о матерях, если не считать милых домохозяек в фартучках на рекламных картинках в «Нэшнл географик», воплощала угрюмая молодая женщина, которая возилась по хозяйству с вечно опущенной головой и глазами, красными от потаенных слез. Моя мама никогда не смеялась, почти не говорила и очень редко обнимала или целовала меня.

Думаю, она была в ужасе оттого, что ей придется рожать ребенка в хижине. Я бы точно пришла в ужас. Возможно, она надеялась, что отец поймет: хижина среди болота – не место для родов, надеялась, что он отвезет ее в город и оставит на крыльце ближайшей больницы, точно подкидыша. Но нет. Джинсы и футболка с надписью «Хэлло Китти», которые мама носила со дня похищения, вскоре стали ей малы. В конце концов отец, должно быть, заметил, что футболка больше не прикрывает живот, а молния на джинсах не застегивается, и позволил ей носить одну из своих рубашек вместе с парой штанов на подтяжках.

Я представляю, как мать все худела по мере того, как раздувался ее живот. За первые годы, проведенные в хижине, она сильно потеряла в весе. Впервые увидев ее фото в газете, я поразилась тому, какой пышной она была раньше. Но затем, на пятом месяце беременности, когда та стала заметной, случилось нечто из ряда вон выходящее. Отец отправился с ней по магазинам. Похоже, увлекшись подготовкой к похищению мамы и их жизни в хижине, папаша забыл запастись одеждой для будущего ребенка.

Эти его трудности до сих пор вызывают у меня улыбку. Представьте, этот находчивый лесной житель, ухитрившийся похитить юную девушку и держать ее в плену более четырнадцати лет, не предусмотрел неизбежных последствий супружеской жизни. Представляю, как он обдумывал варианты, склонив голову набок и задумчиво почесывая бороду. Вариантов у него было немного. Оставаясь верным себе, он выбрал самый практичный из них и стал собираться в Су, единственный город в радиусе пятидесяти миль от нашей хижины, где можно найти «Кей-март»[10]. Съездить с мамой в магазин оказалось не так уж сложно. И другие похитители поступали так же. Рано или поздно людей перестают искать, воспоминания стираются. Пока жертва не пытается установить с кем-то зрительный контакт и как-то себя проявить, риск невелик.

Отец постриг ее под мальчика и покрасил ее волосы в черный цвет. Тот факт, что у него в хижине нашлась черная краска для волос, стал ключевым в последующем обвинении, которое смогло доказать, что в его поступке был злой умысел. Иначе откуда он мог знать, что краска ему понадобится? Или что моя мать окажется блондинкой? Любой, кто взглянул бы на них, решил бы, что это отец ходит по магазинам со своей дочерью. Даже если бы кто-то случайно заметил ее живот – ну и что? Никто бы и не подумал, что мужчина, держащий девушку под руку, – не ее отец, а отец ребенка. Позже я спрашивала маму: почему она никому не сказала, кто она, не обратилась за помощью? Она ответила: потому что чувствовала себя невидимой. Не забывайте, маме было всего шестнадцать, и к тому моменту отец уже больше года внушал ей, что никто ее больше не ищет. Что всем плевать. И, так как никто не обращал на них внимания, пока они разгуливали по детскому отделу и наполняли свою тележку, она в это поверила.

Отец купил по две пары всего, что могло мне понадобиться, всех размеров, от младенческого до взрослого. Как потом говорила мама, «одно стирать, одно носить». Это были вещи для мальчиков, потому что они подошли бы вне зависимости от того, какого пола будет ребенок, да и какой толк от платья в хижине? Значительно позже, после того как полиция очистила место преступления, а репортеры осадили наш холм, кто-то сфотографировал ряд обуви, выстроенной по размеру вдоль стены в моей спальне. Мне говорили, что снимок пользовался успехом в «Твиттере» и «Фейсбуке». Для людей это фото стало свидетельством злой натуры моего отца и наглядным доказательством того, что он намеревался держать меня и мою мать в заложниках всю жизнь. Для меня же эти ботинки были просто отметками взросления, вроде тех, которые люди оставляют на стенах, измеряя рост своих детей.

Кроме того, в тот день отец купил для мамы две рубашки с длинными рукавами, две футболки, две пары шорт и джинсов, шесть пар белья и большой лифчик, фланелевую ночную рубашку, шапку, шарф, перчатки, ботинки и зимнюю куртку. Он похитил маму десятого августа, и куртка, которую она носила прошлой зимой, была отцовской. По словам мамы, он не спрашивал, какие цвета ей нравятся или какой бы она хотела шарф, однотонный или полосатый. Он сам для нее все выбрал. И в это несложно поверить. Отец любил все контролировать.

Даже несмотря на низкие цены в «Кей-март», эта поездка наверняка влетела ему в копеечку. Понятия не имею, откуда у него взялось столько денег. Он мог заработать на продаже бобровых шкур. Или подстрелил волка. Когда я была маленькой, охота на них считалась незаконной на Верхнем полуострове. Но рынок шкур процветал всегда, особенно среди коренных американцев. В конце концов, он мог украсть эти деньги. Или использовать кредитку. Я многого не знаю о своем отце.

Я часто думала о том дне, когда появилась на свет.

Мне приходилось читать блоги девушек, похищенных и живших в плену, и они помогли мне понять, через что пришлось пройти моей матери.

Она должна была учиться в школе, влюбляться в мальчиков или тусоваться с подружками. Ходить на репетиции местной группы, и футбольные матчи, и бог знает куда еще любят ходить дети в этом возрасте. Но вместо всего этого ей пришлось рожать ребенка, да еще и без чьей-либо помощи, если не считать человека, который отнял ее у родных и насиловал снова и снова, пока она не сбилась со счета.

Весь тот трудный день мама провела на старой деревянной кровати в спальне родителей. Отец застелил постель самыми тонкими простынями, какие только смог найти, потому что знал: к тому моменту, когда я появлюсь на свет, их уже можно будет выбросить. Он проявлял заботу, как умел, то есть периодически предлагал маме что-нибудь поесть или приносил ей стакан воды. Но большую часть времени мама оставалась в одиночестве. Со стороны отца это не было жестокостью, хотя он умел быть жестоким. Просто, пока не настало время родов, он мало что мог сделать.

В конце концов показалась моя голова. Я была крупным ребенком. Матери пришлось потрудиться, выталкивая меня наружу, и вот все было кончено. И в то же время нет. Прошла минута. Пять. Десять. И тогда отец понял, что у них появилась проблема. Плацента не отделялась. Не знаю, как он понял это, но как-то понял. Он приказал маме схватиться за столбики на кровати и приготовиться к тому, что будет больно. Мама говорила: она не могла представить, что будет еще хуже того, через что ей уже пришлось пройти, но отец оказался прав. И она потеряла сознание.

Кроме того, она сказала, что отец серьезно навредил ей, когда сунул руку внутрь и попытался самостоятельно отделить плаценту, и поэтому у нее больше не было детей. Не знаю. Братьев и сестер у меня действительно не было, так что, наверное, это правда. Но я точно знаю: если плацента не отделяется, действовать нужно быстро, если хотите спасти роженицу, и вариантов у вас немного. Особенно когда поблизости нет ни врачей, ни больницы.

Несколько дней мама пролежала в лихорадке, развившейся после неизбежной инфекции. Отец давал мне пососать тряпку, смоченную в сахарной воде, чтобы я вела себя тихо между теми моментами, когда он подносил меня к материнской груди. Иногда мама приходила в сознание, но это случалось редко. Каждый раз, когда она просыпалась, отец заставлял ее пить чай из ивовой коры, пока тот не поборол лихорадку.

Теперь я понимаю, почему мама всегда была так безразлична ко мне: она никогда не чувствовала связи со мной. Она была слишком молода и слишком больна в те дни, когда я появилась на свет. Слишком напугана, одинока и сломлена собственной болью и страданиями, чтобы заметить меня. Иногда, когда дети рождаются в подобных ситуациях, именно они становятся для матерей смыслом жизни и помогают им двигаться дальше. К сожалению, со мной случилось иначе. Слава богу, что у меня был отец.

6

Я достаю из шкафа в прихожей рюкзак. Набиваю его снаряжением, бросаю горсть батончиков мюсли и пару бутылок воды. Кладу рыболовные принадлежности отца в багажник пикапа вместе с палаткой и спальным мешком. Снаряжение для похода и рыбалки может стать неплохим прикрытием, если кто-то спросит, что я делаю или куда направляюсь. Я буду далеко от зоны поисков, но кто знает. Многие охотятся на моего отца.

Я перезаряжаю винтовку и вешаю ее над окном автомобиля. Вообще-то нельзя ездить с заряженной винтовкой в машине, но все так делают. В любом случае я не собираюсь присоединяться к общей охоте на отца без нее. Я выбрала американский «ругер». За все эти годы мне довелось пострелять по меньшей мере из полудюжины разных пистолетов и винтовок «ругер», и все они были чрезвычайно меткими, но продавались намного хуже, чем их конкуренты. На медведя я хожу с «магнумом» сорок четвертого калибра. Взрослый черный медведь – крепкий зверь с мощными мышцами и костями. Немногим охотникам удается завалить его с одного выстрела. К тому же раненый медведь не истекает кровью, как олень. Под мехом у него толстая прослойка жира, и если калибр окажется слишком маленьким, жир закроет пулевое отверстие, а мех впитает кровь, как губка, и медведь даже не оставит за собой кровавый след. Раненый медведь будет бежать до тех пор, пока совсем не ослабеет, то есть пятнадцать-двадцать миль. Еще одна причина, по которой я хожу на медведя только с собаками.

Заряжаю «магнум» и кладу его в бардачок. Сердце разрывается. Ладони вспотели. Я всегда нервничаю перед охотой, но сейчас ведь речь идет об отце. О человеке, которого я любила, когда была ребенком. Который заботился обо мне, как умел, целых двенадцать лет. Об отце, с которым я не разговаривала пятнадцать лет. О том, от кого я сбежала так давно и чей побег только что разрушил мою семью.

Я слишком возбуждена, чтобы спать, поэтому наливаю себе вина и иду с ним в гостиную. Ставлю бокал на кофейный столик без подставки, забиваюсь в угол дивана и вытягиваю на нем ноги. У Стивена пунктик по поводу того, что девочки иногда залезают на диваны и кресла с ногами. С другой стороны, моему отцу было наплевать на такую ерунду, как потертости на обивке. Я слышала о том, что девочки выбирают мужей, похожих на отцов, но если это правило, значит, я – исключение. Стивен даже не с Верхнего полуострова. Он не рыбачит и не охотится. Он с таким же успехом может соорудить нож из туалетной бумаги, как, скажем, собрать гоночный автомобиль или провести операцию на открытом мозге, не говоря уже о том, чтобы использовать этот нож для побега из тюрьмы строгого режима. Когда я выходила за него замуж, это казалось мне мудрым решением. Я и сейчас почти всегда так думаю.

Я выпиваю вино одним большим глотком. В последний раз мне было так плохо, когда я покинула болото. Спустя две недели после того, как нас с мамой спасли, я уже знала, что новая жизнь, которую я себе нафантазировала, не будет такой, какой я ее себе представляла.

Я виню во всем СМИ. Не думаю, что кто-то сможет оценить масштаб пира новостных стервятников, чуть не съевших меня живьем, если только сам не окажется в гуще событий. Да, внимание мира привлекало то, что случилось с моей матерью, но мной они все никак не могли насытиться. Дикий ребенок, выросший в глуши, в изоляции. Дитя невинной жертвы и ее похитителя. Дочь Болотного Царя. Люди, которых я не знала, присылали мне вещи, которых я не хотела: велосипеды, плюшевые игрушки, MP3-плееры и ноутбуки. Один анонимный доброжелатель собирался оплатить мою учебу в колледже.

Прошло немного времени, и мои дедушка и бабушка быстро поняли, что их семейная трагедия превратилась в золотую жилу. И они преисполнились решимости как следует на ней нажиться.

«С прессой не общаться», – напутствовали они меня и маму, подразумевая под прессой толпы репортеров, которые оставляли множество сообщений на автоответчике и днем и ночью торчали в минивэнах, выстроившихся на улице.

Как я поняла, если бы мы хранили молчание, то в один прекрасный день смогли бы продать нашу историю за огромные деньги. Я не знала точно, сколько нужно молчать, и как вообще продаются и покупаются истории, и зачем нам столько денег. Но, раз этого хотели дедушка и бабушка, я готова была сделать, как они велят. Тогда я еще стремилась всем угождать.

Журнал «Пипл» предложил самую высокую цену. Хотя я до сих пор не знаю, сколько они заплатили. Мы с мамой не увидели ни цента из этих денег. Все, что я знаю, так это то, что прямо перед большой вечеринкой, которую устраивали в честь нашего возвращения домой, дедушка сказал нам, что пригласил журналистку из «Пипл». Мы должны были рассказать ей все, что она захочет узнать, а фотограф сделает несколько снимков.

Вечеринка проходила в главной усадьбе округа – Пентланд-Холл. Судя по названию, я представляла себе что-то в стиле викингов: высокие сводчатые потолки, толстые каменные стены, узкие окна и полы, устланные соломой. Снующих по дому кур, собак и коз, ну и корову, привязанную к железному кольцу в углу сарая. Длинный деревянный стол для слуг и отдельные покои наверху для господ. Но эта усадьба оказалась большим белым деревянным зданием, название которого было написано на табличке, чтобы никто не ошибся. В здании были танцевальный зал, небольшая сцена на главном этаже, столовая и кухня в подвале. Конечно, оно выглядело не таким величественным, каким я его себе представляла, но все же самым большим из всех, которые я когда-либо видела.

Мы прибыли последними. Был апрель, так что под куртку на гусином пуху, которую мне кто-то прислал, я надела красный свитер, отделанный чем-то, похожим на белый мех, а еще голубые джинсы и ботинки со стальными носками, которые были на мне в тот день, когда мы ушли с болота. Дедушка и бабушка хотели, чтобы я надела желтое клетчатое платье в цветочек, которое когда-то принадлежало моей матери, и еще что-то под названием «колготки» – они должны были скрыть татуировки у меня на ногах. Зигзагообразные полоски на икрах стали первыми татуировками, которые сделал мне отец. В дополнение к ним и к двойному ряду точек на щеках папа вытатуировал на моем правом бицепсе маленького оленя, похожего на тех, которых вы могли видеть на снимках наскальных рисунков, – в честь моего первого успеха на охоте. И медведя между лопаток – в честь того, с которым я столкнулась на крыльце, когда была еще совсем ребенком. Муква, медведь – мой тотемный зверь. После того как мы со Стивеном привыкли друг к другу, он спросил меня о татуировках. Я сказала, что мне их сделали в детстве во время церемонии племенного посвящения, когда я с родителями – баптистскими миссионерами – жила на уединенном острове в южной части Тихого океана. Я заметила, что чем диковиннее история, тем охотнее в нее верят. Я также сказала ему, что мои родители трагически погибли на том же острове, когда пытались помирить враждующие племена, – на тот случай, если ему когда-нибудь захочется с ними встретиться. Думаю, теперь, когда моя тайна раскрыта, я могла бы рассказать ему о татуировках, но дело в том, что я привыкла выдумывать.

Платье, которое хотели на меня напялить дедушка с бабушкой, напоминало мне кухонные занавески в нашей хижине, только те были ярче и без разрезов и дыр. Мне нравилась ткань, она была такой легкой и воздушной, что казалось, будто на мне вообще ничего нет. Но, хоть я и выглядела в нем как девочка, стоя перед зеркалом в спальне бабушки, сидела я по-прежнему как мальчик, широко расставив ноги, так что бабушка решила, что лучше выбрать джинсы. Мама надела голубое платье и ленту для волос, такую же, какая была на ней на плакатах с надписью «Вы видели меня?», хотя бабушка и ворчала, что платье слишком короткое и узкое. Не знаю, что хуже: то, что мои дедушка и бабушка хотели, чтобы моя двадцативосьмилетняя мать сыграла роль четырнадцатилетней девочки, которую они однажды потеряли, или то, что мама на это согласилась.

Пока мы поднимались по деревянному пандусу, который выглядел как подъемный мост перед замком, все мои мышцы звенели от напряжения. У меня было такое чувство, будто я собираюсь подстрелить редкую птичку, которая в этот момент хорохорится и распускает хвост перед самочкой, и если я сделаю резкое движение, то спугну ее. Мне не терпелось войти внутрь. Я уже и так повстречала куда больше людей, чем могла себе представить, но все они хотя бы были моими родственниками.

– Они здесь! – закричал кто-то, заметив нас.

Музыка смолкла. Повисла тишина, а затем комната взорвалась свистом, улюлюканьем и аплодисментами сотен человек. Маму окружили белокурые тетушки, дядюшки и кузины. Родственники копошились вокруг меня, как муравьи. Мужчины пожимали мне руку. Женщины сначала крепко обнимали, а затем отстраняли от себя и трепали за щеки, как будто не могли поверить, что это правда я. Дети, точно лисы, настороженно выглядывали из-за их спин. Я частенько изучала фотографии, изображавшие уличную жизнь в журналах «Нэшнл географик», и пыталась представить, каково это – быть окруженной людьми. Теперь я это знаю. Шумно. Тесно, жарко и душно. Я наслаждалась каждой секундой.

Журналистка из «Пипл» провела нас сквозь толпу, а затем вниз по лестнице. Наверное, она думала, что потрясение и шум напугали меня. Она еще не знала, что это как раз то, чего я хотела. И что у меня был выбор, покидать болото или нет.

– Ты хочешь есть? – спросила журналистка.

Я хотела. Бабушка не разрешила мне поесть до вечеринки, сказав, что еды здесь будет полно. И она оказалась права. Журналистка подвела меня к длинному столу в комнате рядом с кухней, и на нем оказалось больше еды, чем я когда-либо видела в своей жизни. Больше, чем мы с папой и мамой смогли бы съесть за целый год. Или даже два года.

Она вручила мне тарелку, тоненькую, как бумага, и сказала:

– Нагребай.

Лопаты я не видела. Более того, я не видела ничего, что можно этой лопатой грести. Но с тех пор, как я ушла с болота, я успела понять: если я не знаю, что делать, лучше всего просто повторять за окружающими. Поэтому, когда журналистка двинулась вдоль стола, по пути наполняя тарелку, я сделала то же самое. Некоторые блюда были отмечены этикетками. Я могла прочитать то, что было на них написано: «Вегетарианская лазанья», «Макароны с сыром», «Сырный картофель», «Салат “Амброзия”», «Запеканка из зеленой фасоли», но понятия не имела, что все это значит или каково это на вкус. Так или иначе, я положила на тарелку по ложке всего. Бабушка велела мне съесть хотя бы несколько кусочков каждого блюда, чтобы не обидеть тех женщин, которые их принесли. Я не была уверена, что все они поместятся у меня на тарелке. Я задумалась: разрешат ли мне взять вторую? Но затем я увидела, что какая-то женщина бросила и тарелку, и остатки еды в большое железное ведро и ушла. Я подумала, что, когда на моей тарелке не останется места, мне придется сделать то же самое. Это показалось мне странным обычаем. На болоте мы никогда не выбрасывали еду.

Когда мы добрались до конца стола, я внезапно увидела еще один, на котором стояли пироги, торты и печенье. Среди них был торт с толстым слоем шоколадной глазури и радужной присыпкой. Ее было много. Двенадцать крошечных свечек окружали надпись «Добро пожаловать домой, Хелена!», сделанную желтым кремом. Этот торт был для меня. Я выбросила в ведро макароны с картофелем и запеканку из амброзии, схватила пустую тарелку и передвинула на нее весь торт. Журналистка из «Пипл» улыбнулась, глядя, как фотограф делает снимки, и я поняла, что поступила правильно. Поскольку я выросла на болоте, я часто поступала неправильно. Я и сейчас помню вкус, который ощутила, положив в рот кусочек торта: такой воздушный и мягкий, как будто я попробовала шоколадное облако.

Пока я ела, журналистка задавала вопросы. Как я научилась читать? Что мне больше всего нравилось в жизни на болоте? Было больно, когда мне делали татуировки? Отец трогал меня так, как мне не нравилось? Теперь я знаю, что означает этот вопрос: трогал ли он меня в сексуальном смысле, чего уж точно не было. Но тогда я ответила «да», потому что иногда отец бил меня по макушке или по заднице, если я в чем-то провинилась, так же как и маму. И, понятное дело, мне это не нравилось.

После того как я доела торт, журналистка, фотограф и я отправились наверх, в ванную комнату, чтобы я смыла тональный крем, которым мамины родители пытались замазать татуировки на моих щеках. (Помню, я думала: почему эту комнату называют «ванной», ведь тут негде принять ванну? Там был только душ. И почему есть двери с табличками «мужчины» и «женщины», но нет двери с табличкой «дети»? И зачем мужчинам и женщинам вообще нужны отдельные двери?) Журналистка сказала, что людям хотелось бы увидеть мои татуировки, и я с ней согласилась.

Когда все закончилось, сквозь открытые двери, ведущие на парковку, я заметила группу мальчишек, играющих с мячом. Я знала, что эта штука так называется, потому что мама назвала ее так, когда я показала ее на фотографии в «Нэшнл географик». Но до того момента я не видела мяч в реальной жизни. И я была буквально очарована тем, как он отскакивал обратно в руки мальчикам, ударившись о тротуар. Совсем как живой, как будто в него вселился дух.

– Хочешь поиграть? – спросил меня один из мальчишек.

Я хотела. И я была уверена, что поймала бы мяч, если бы знала, что он собирается бросить его в меня. Но я не знала, и поэтому мяч врезался мне в живот – так сильно, что я охнула, хотя больно мне не было, и повалилась назад. Мальчишки рассмеялись, и совсем не по-доброму.

Все, что случилось потом, я помню довольно смутно. Помню, как сняла свитер, потому что дедушка и бабушка предупредили меня – его можно чистить только в химчистке и он стоит кучу денег, поэтому я не должна его запачкать. Помню, как я всего лишь вытащила свой нож, собираясь метнуть его из-за спины в ту деревянную штуку, на которой крепилось баскетбольное кольцо, чтобы показать мальчишкам, что я обращаюсь с ножом так же ловко, как они с мячом. Разве я виновата в том, что один из них решил отобрать у меня нож и порезал ладонь? Ну какой идиот хватает нож за лезвие?

Продолжение «инцидента», как его всегда с тех пор называли дедушка с бабушкой, в моей памяти превратилось в хаос из криков мальчишек, воплей взрослых и рыданий бабушки. В конце концов я оказалась в наручниках на заднем сиденье полицейской машины, не имея ни малейшего понятия, что пошло не так. Позже я узнала, что мальчики решили, будто я собираюсь напасть на них, и это так же глупо, как и звучит. Если бы я хотела перерезать кому-нибудь глотку, я бы так и сделала.

Разумеется, после этого журнал «Пипл» опубликовал поистине сенсационные фотографии. Голая по пояс, с лицом, покрытым татуировками, с ножом, отбрасывающим солнечные блики, я была похожа на воина яномами[11]. Этот снимок украсил обложку. Мне сказали, что моя история попала в список бестселлеров (заняла третье место после некролога принцессы Дианы и статьи о Всемирном торговом центре), так что, думаю, они получили то, что хотели.

Оглядываясь назад, я понимаю, что все мы были немного наивны: родители мамы, которые считали, что смогут нажиться на случившемся с дочерью без всяких последствий, мама, которая надеялась вернуться к прежней жизни так, словно ничего не случилось, и я, воображавшая, что легко впишусь в этот мир. После того случая дети в моей школе разделились на два лагеря: одни боялись меня, а другие боялись и восхищались.

Я встаю и потягиваюсь. Отношу бокал на кухню, мою его в раковине, а затем иду в спальню, ставлю будильник и ложусь на кровать полностью одетая, чтобы встать, как только рассветет.

Я буду охотиться на отца не первый раз в жизни, но приложу все усилия, чтобы этот раз стал последним.

7

Будильник звенит в пять утра. Я переворачиваюсь и хватаю с тумбочки телефон – проверить сообщения. От Стивена ничего нет. Засовываю нож за пояс и иду на кухню, чтобы сделать себе кофе. Когда я была маленькой, единственным горячим напитком, который мы пили, не считая разных видов мерзкого лечебного чая, был отвар цикория. Выкопать главный корень, высушить, а затем еще и перемолоть – столько работы, и все ради того, чтобы получить то, что, как мне теперь известно, является лишь второсортным заменителем кофе. Я заметила, что цикорий теперь можно купить в любом продуктовом магазине. Не представляю, кто его покупает.

Снаружи только начинает светать. Я наполняю термос и снимаю ключи с крюка у двери. Не знаю, стоит ли оставлять записку для Стивена. В другой раз я бы так и сделала. Стивен любит быть в курсе того, где я нахожусь и как долго буду отсутствовать. Я не против этого, пока он понимает, что мои планы могут измениться, а я не сумею сообщить ему об этом, так как мобильная связь на Верхнем полуострове то работает с перебоями, то не работает вообще. Мне всегда казалось забавным то, что мобильным телефоном нельзя воспользоваться именно там, где он скорее всего может понадобиться. Но в конце концов я решаю не оставлять записку. Я буду дома задолго до того, как вернется Стивен. Если вообще вернется.

Рэмбо выглядывает из окна и принюхивается, когда я выезжаю с парковки у дома. На часах шесть двадцать три. Сорок три градуса[12], и температура падает, а то, что вчера еще царило бабье лето, лишь подтверждает поговорку: «Если вам не нравится мичиганская погода, просто подождите пару минут». Ветер устойчивый, юго-западный, пятнадцать миль в час. Вероятность того, что днем будет дождь, – тридцать процентов, ночью – пятьдесят. Эта часть прогноза меня настораживает. Даже лучший следопыт не сможет найти следы, если их смоет дождем.

Я включаю радио, но лишь для того, чтобы убедиться, что поиски моего отца продолжаются, а затем выключаю его. Клены, растущие вдоль шоссе, по которому я еду, уже начинают желтеть. Тут и там вспыхивают кроваво-красными вспышками болотные клены. На небе тучи наливаются синевой. Дорога пустая, потому что сегодня вторник. А еще потому, что на трассе М-77 теперь стоит блокпост, из-за чего движение на север, в сторону Гранд-Марей, снизилось до минимума. Я думаю, что отец уже сошел с ложного следа, описал широкий круг, вернулся к реке и всю ночь шагал пешком, чтобы оказаться как можно дальше от заповедника. Он двигался вдоль Дриггс-ривер на север, потому что это проще, чем карабкаться по пересеченной местности, к тому же, идя по ней на юг, он оказался бы в заповеднике. И еще потому, что лучший способ незаметно пересечь шоссе – это пройти вброд по реке под трассой М-28.

Я представляю, как он осторожно пробирается в темноте, лавируя между деревьями, и переходит вброд ручейки, стараясь избегать старых лесовозных дорог, которые, конечно, облегчили бы ему путь, но сделали бы его очень заметным с воздуха. Затем, как только начнет светать, он заберется в какую-нибудь заброшенную хижину. Я так делала, и не раз, когда меня внезапно заставала непогода. Если ты оставишь записку, в которой объяснишь причину своего появления, и несколько долларов за съеденную еду и возможный причиненный ущерб, всем будет наплевать. И теперь моя задача – найти эту хижину. Даже если дождь не пойдет, как только стемнеет, мой отец снова отправится в путь. Я не смогу двинуться по его следу, не увидев его, так что, если я не разыщу его до темноты, к утру у него появится такая фора, что я никогда его не найду.

Думаю, он направляется в Канаду. Теоретически он может бродить по чащам Верхнего полуострова до конца своих дней. Будет переходить с места на место, не разжигать огонь, передвигаться исключительно по ночам, не звонить никому и не тратить деньги, охотиться, рыбачить, есть и пить все, что ему удастся раздобыть в лесных хижинах на своем пути. Так Отшельник с Северного пруда из Мэна жил почти тридцать лет[13]. Но будет куда лучше, если он все-таки покинет страну. Конечно, он не сможет пересечь границу в том месте, где за ней наблюдают с воздуха, но есть довольно длинный участок границы между Канадой и северной Миннесотой, который охраняется слабо. В земле под большим отрезком железнодорожных путей спрятаны датчики, которые позволяют властям узнать о том, что кто-то пытается пробраться в страну. Все, что нужно сделать моему отцу, – держаться от них на расстоянии, затем пересечь лес и немного пройтись пешком. После ему останется лишь двигаться на север – так далеко, как он захочет. Возможно, он осядет возле какого-нибудь индейского поселения, возьмет себе другую жену, раз уж ему это так нужно, и проживет оставшиеся дни в покое и безвестности. При желании он может сойти за представителя Первой нации[14].

Через пять миль к югу от нашего дома я сворачиваю на восток, на грунтовую дорогу, ведущую к кемпингу на Фокс-ривер. Весь полуостров испещрен старыми лесовозными дорогами вроде этой. Некоторые из них широкие, как двухполосное шоссе. Большинство – узкие и заросшие. Зная, как проехать по всем этим проселочным дорогам (а я знаю), вы сможете попасть из одного конца полуострова в другой, ни разу не оказавшись на асфальте. Я предполагаю, что отец направляется к Фокс-ривер, а значит, между Отрезком Сени и рекой ему придется пересечь три дороги. Если учесть время его побега и то, с какой скоростью он передвигался до того, как начало светать и ему пришлось залечь на дно, средняя дорога – лучший выбор. Вдоль этой дороги стоят несколько домов, и я хочу их проверить. Вне всякого сомнения, полиция тоже осмотрела бы эти дома, если бы отец не увел их в заповедник. Думаю, в конце концов в полиции сообразят, что происходит. А может, и нет. Мою мать они искали пятнадцать лет.

Вся ирония в том, что ее похитили в таком месте, где ничего подобного никогда не случалось. Городишки, лежащие в самом сердце Верхнего полуострова Мичигана, едва ли можно как-то описать. Города Сени, Макмиллан, Шинглтон и Долларвилл – не более чем пересечения нескольких шоссе, обозначенные приветственным указателем, с церковью, заправкой и парочкой баров. Правда, в Сени есть ресторан, мотель и прачечная. Сени – начальная точка Отрезка Сени, если вы едете на запад по шоссе M-28, и конечная, если едете на восток. Двадцать пять миль по прямой, как стрела, и гладкой, как блин, до одури скучной дороге между Сени и Шинглтоном, пересекающей угодья Великого болота Монистик, – вот что такое Отрезок Сени. Путешественники останавливаются в городках на обоих его концах только для того, чтобы пополнить запасы бензина, купить чипсов и кока-колы или просто сделать привал, принять ванную, перед тем как продолжить путь, потому что это – последние следы цивилизации на ближайшие полчаса. Некоторые говорят, что в Отрезке Сени целых пятьдесят миль, но на самом деле это только так кажется.

До похищения моей матери детей в округе Люк не сажали под замок. Да и после, наверное, тоже, потому что старые привычки умирают медленно. Ведь никто не верил, что с ними может случиться что-то плохое. Тем более после того, как это уже случилось с кем-то другим. Газета «Ньюберри ньюс» сообщала о каждом преступлении, даже о самом мелком. А они и были мелкими: кража сумки для CD-дисков с переднего сиденья незапертой машины, взлом почтового ящика, угон велосипеда. Никто и вообразить не мог такое громкое преступление, как похищение ребенка.

Кроме того, ирония заключалась еще и в том, что в течение всех тех лет, пока мои дедушка и бабушка в отчаянии пытались разузнать, что же произошло с их дочерью, она находилась менее чем в пятидесяти милях от них. Верхний полуостров – большая территория. Он занимает двадцать девять процентов площади штата Мичиган, здесь проживает три процента населения страны. Одну треть занимают государственные лесные угодья. Процесс поиска моей мамы можно отследить по архиву микрофишей[15] газеты.

День первый: пропала. Скорее всего, заблудилась и вскоре будет найдена.

День второй: все еще считается пропавшей. Полиция штата начала поиск. Задействованы собаки поисково-спасательной службы.

День третий: поиск расширился. Задействован вертолет береговой охраны из Сент-Игнаса при содействии Департамента природных ресурсов на земле, а также разные маленькие самолеты.

И так далее.

Не прошло и недели после исчезновения моей мамы, как ее лучшая подруга призналась, что они играли в каком-то заброшенном здании и вдруг наткнулись на некоего мужчину, который, по его словам, искал свою собаку. Это был первый раз, когда произнесли слово «похищение». Но к тому моменту, конечно же, было уже слишком поздно.

Глядя на мамины фотографии из газет, я смогла понять, чем она привлекла внимание отца: пухленькая блондинка с косичками. И все же было немало других пухленьких четырнадцатилетних блондинок, которых мог выбрать отец. Я часто думала: почему именно она? Он преследовал ее несколько дней или даже недель перед тем, как похитить? Может, он был тайно влюблен в нее? Или ее похищение стало следствием неудачного стечения обстоятельств? Я хотела бы верить в последнее. На самом деле я не могу припомнить, чтобы хоть раз видела какой-то намек на симпатию между родителями. Являлось ли доказательством любви то, что отец снабжал нас едой и одеждой? В моменты слабости мне хочется думать, что да.

До того как нас обнаружили, никто не знал, жива моя мать или уже нет. История, которую «Ньюберри ньюс» публиковала в день каждой годовщины похищения, становилась все короче. Последние четыре года заголовок и первый абзац текста под ним оставались примерно одинаковыми: «Местная девушка все еще не найдена». И никто ничего не знал о моем отце, за исключением того, что рассказала мамина подруга: невысокий худощавый мужчина со смуглой кожей и длинными черными волосами, в рабочих ботинках, джинсах и красной клетчатой рубашке. Учитывая то, что этнический состав региона в то время представлял собой смесь коренных американцев, финнов и шведов, под это описание подпадал любой мужчина старше шестнадцати в ботинках и фланелевой рубашке, и оно оказалось практически бесполезным. Так что, если не считать двух ежегодных коротких колонок в газете и разбитых сердец дедушки и бабушки, о моей матери все забыли.

Но вот однажды, спустя четырнадцать лет, семь месяцев и двадцать два дня после того, как отец похитил маму, она объявилась, положив начало самому масштабному розыску, который когда-либо видели жители Верхнего полуострова… до сегодняшнего дня.

Я еду примерно с той же скоростью, с которой ходит человек. Если я, двигаясь возле самой обочины, отвлекусь, глубокий песок затянет машину по самое брюхо и без эвакуатора я не выберусь, но, кроме того, я ищу следы. Конечно, сидя в машине, никого не выследишь, да и вероятность того, что отец оставил видимые следы, когда прошел по этой дороге (если прошел по ней), крайне мала, но все же, когда дело касается моего отца, лишняя внимательность не повредит.

Я ездила по этой дороге много раз. Есть место примерно в четверти мили отсюда, там, где дорога изгибается, – довольно большой карман, в котором можно припарковаться. А оттуда нужно пройти примерно четверть мили на северо-запад, затем спуститься вниз по крутому склону, и тогда найдешь самые большие ежевичные заросли из всех, которые я когда-либо видела. Ежевика любит воду, а внизу оврага бежит ручей, так что ягоды там очень крупные. В удачное время я за один раз собирала там столько ягод, что хватало на годовой запас варенья. Земляника – это другое дело. Главное, что надо знать о дикой землянике: она ни капли не похожа на эту огромную, калифорнийскую, которую продают в продуктовых магазинах. Ее ягоды не больше ногтя мизинца среднестатистического взрослого человека, но зато их вкус с лихвой компенсирует размер. Время от времени мне удавалось найти ягоду величиной с ноготь моего большого пальца (и в таких случаях она обычно сразу же отправлялась ко мне в рот, а не в корзинку), но это – максимум, на что способна земляника. А так как для варенья ягод нужна целая прорва, лучшие я всегда съедаю.

В любом случае сегодня я ищу не ягоды.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Стивена:

Буду дома через полчаса. Девочки у моих родителей. Не волнуйся. Мы преодолеем это вместе. Люблю. С.

Я останавливаюсь посреди дороги и смотрю в экран. Возвращение Стивена – это последнее, чего я ждала. Похоже, он развернулся и поехал обратно сразу же, как только доставил девочек. С моим браком еще не все кончено. Стивен дает мне второй шанс. Он едет домой.

Значение этого просто ошеломляет. Стивен не махнул на меня рукой. Он знает о том, кто я на самом деле, и его это не волнует. Мы преодолеем это вместе. Люблю. С. Я вспоминаю обо всех тех случаях, когда говорила что-то не то или попадала впросак, а затем старалась превратить свое невежество в шутку. И теперь понимаю, что мне не надо было притворяться. Я сама загнала себя в ловушку. Стивен любит меня такой, какая я есть.

Буду дома через полчаса. Конечно же, меня там не будет, когда он вернется, но это и к лучшему. Теперь я даже рада, что не оставила ему записку. Если Стивен хотя бы приблизительно догадается о том, что я затеяла, он сойдет с ума. Пусть думает, что я где-то завтракаю, или отправилась в магазин, или поехала в полицейский участок, чтобы как-то помочь в розыске, и скоро вернусь. Что и случится, если все пойдет по плану. Я читаю сообщение еще раз, а затем просто прячу телефон в карман. Все ведь знают, какая на Верхнем полуострове ненадежная связь.

8

Хижина

Как обрадовалась жена викинга, когда утром обнаружила на своей груди прелестную маленькую девочку! Она обнимала и целовала ее, но малютка громко кричала, отбивалась и выглядела недовольной. Наплакавшись, она наконец уснула и во сне была так мила, что ею нельзя было не залюбоваться. Но, проснувшись на следующее утро, жена викинга страшно перепугалась: ее малышка исчезла!

Спрыгнув с настила, жена викинга зажгла лучину и осмотрела комнату. В конце концов она увидела ее в изножье своей постели, но не малютку, нет, а гигантскую уродливую жабу. В тот же миг взошло солнце, и его свет озарил жабу.

И тотчас же огромный рот твари превратился в маленький алый ротик. Все ее тело преобразилось. И вновь перед женой викинга лежало прекрасное дитя вместо отвратительной твари.

– Что это? – воскликнула жена викинга. – Уж не злое ли наваждение? Ведь это мое милое дитя!

Она прижала девочку к себе и осыпала ее поцелуями, но та вырывалась и противилась, кусаясь, точно дикий котенок.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Отец любил рассказывать о том, как нашел нашу хижину. Он охотился с луком и стрелами к северу от Ньюберри, и олень, которого он подстрелил, отскочил в последнюю секунду, так что стрела лишь ранила его, но не убила. Отец загнал его к границе болота, а затем стоял и смотрел, как он тонет, в панике ринувшись на глубину. Отец уже отвернулся, намереваясь уйти, но тут солнечный луч упал на железную отделку крыши нашей хижины. Папа частенько повторял: случись это в другое время года или дня, будь небо облачным, он ее так никогда и не нашел бы.

Отец отметил место, а затем вернулся туда в каноэ. И когда он увидел хижину, то понял, что Великий Дух привел его сюда, в место, где он сможет завести семью. Теперь-то я знаю, что мы заняли этот участок незаконно. Но в то время это казалось неважным. В течение всех тех лет, что мы прожили там, никому не было до нас дела. На полуострове много таких заброшенных участков. Людям нравится мысль о том, что им есть куда сбежать в случае чего, так что они покупают где-нибудь в глуши земельный участок, окруженный государственной землей, и строят там небольшой дом. Вначале все идет по плану, им доставляет удовольствие тот факт, что у них есть местечко, где можно спрятаться, пока водоворот жизни не утихнет: дети, работа, стареющие родители. Но вот они не возвращаются в этот дом целый год, а затем два, и в конце концов им уже не нравится то, что они платят налоги за собственность, которой не пользуются. Никто не купит у них пятьдесят акров болота с ветхой хижиной в центре, разве какой-нибудь другой глупец, который тоже захочет сбежать от всего, так что в большинстве случаев владелец просто позволяет государству вернуть себе эту собственность за неуплату налогов.

После того как полиция очистила место преступления и внимание средств массовой информации к нему поутихло, власти штата без особого шума вычеркнули нашу хижину из налоговой ведомости. Некоторые думали, что после всего случившегося хижину надо бы снести, но никто не хотел это оплачивать. Вы можете посетить хижину в любое время, хотя вряд ли вам удастся с первого раза отыскать приток, который ведет к нашему холму. Охотники за сувенирами уже обобрали ее подчистую. Вы и сегодня с легкостью найдете на аукционе «Ибэй» вещи, которые якобы принадлежали мне, хотя я могу заверить вас с гарантией в сто один процент, что большинство из них я и в глаза не видела. Если не считать дыры, которую прогрыз в кухонной стене дикобраз, и хижина, и сарай, и хранилище для дров выглядят сейчас точно так же, как я их запомнила.

В последний раз я была там два года назад, после смерти мамы. С тех пор как у меня родились девочки, я часто вспоминала о том, как росла там, и мне хотелось сравнить реальность с воспоминаниями. Крыльцо покрывал ковер из сухих листьев и хвойных иголок. Я отломала ветку от елки и подмела его. После я установила палатку под яблоневыми деревьями, наполнила пару молочных кувшинов болотной водой. Сидя на пеньке, я жевала батончик мюсли и вслушивалась в щебет синиц. Болото затихало перед заходом солнца, это был тот момент, когда дневные насекомые и твари умолкали, а ночные еще не выбрались из своих нор. Я часто сидела на крыльце по вечерам после ужина – листала журналы «Нэшнл географик», вязала узлы, как учил меня отец – квадратные и внахлест, – и ждала, когда на небе появятся звезды: Нингааби-анан, Ваабан-анан и Одйин-анан. Вечерняя звезда, Утренняя звезда и Большая Медведица, три главные звезды для людей племени оджибве. Когда ветер стихал и пруд замирал, можно было увидеть, как звезды отражаются в воде. После того как я покинула болото, я часто сидела на крылечке в доме дедушки и бабушки и смотрела в небо.

Я прожила в хижине две недели. Рыбачила, охотилась, расставляла силки. Еду готовила на костре во дворе, потому что кто-то стащил нашу печку. На тринадцатый день, когда я наткнулась на лужу, заполненную головастиками, и подумала, как было бы здорово показать их Мэри и Айрис, я поняла, что мне пора возвращаться домой. Я погрузила свои вещи в каноэ и направилась к грузовичку, внимательно вглядываясь в каждую деталь на обратном пути, потому что знала: я больше никогда сюда не вернусь.

Я понимаю, что две недели вдали от семьи – это большой срок для молодой матери. В тот момент мне было бы трудно объяснить, почему я так хотела сбежать. Я создала себе новую жизнь. Я любила свою семью. И не была несчастна. Думаю, все дело было в том, что я так долго скрывала свое истинное «я» и так отчаянно старалась вписаться в окружающий мир. Мне срочно понадобилось воссоединиться с тем человеком, которым я когда-то являлась.

Ведь это была хорошая жизнь, пока ее у меня не отняли.

Мама мало рассказывала мне о том, что происходило в те годы, до того как проснулись мои собственные воспоминания. В моем представлении – это бесконечная стирка и уход за мной. Правило «одно стирать, одно носить» звучит хорошо в теории, но, судя по моим собственным девочкам, малышей иногда приходится переодевать по три, а то и по четыре раза в день. Не говоря уже о подгузниках. Однажды я услышала, как мама рассказывала бабушке, что ей было тяжело бороться с моими опрелостями. Не припоминаю, чтобы в детстве мне что-то мешало, но она сказала, что вся нижняя часть моего тела была покрыта мелкими красными, очень противными мокрыми язвочками, и мне пришлось ей поверить. Ей наверняка приходилось нелегко. Сначала нужно было очистить мои подгузники в туалете, затем вручную выстирать в ведре. Нагреть воду, чтобы прокипятить их в печи. Натянуть веревки на кухне, чтобы высушить их, если на улице дождь, или развесить во дворе, если солнце. Индейцы никогда не заставляют своих детей носить подгузники, и будь моя мама поумнее, она позволяла бы мне бегать голышом в теплое время года.

На нашем холме не было пресной воды. Люди, построившие хижину, очевидно, собирались вырыть колодец, потому что у нас во дворе была глубокая яма, которую отец закрывал тяжелой деревянной крышкой и в которую иногда сажал меня в наказание, но их попытка не удалась, и вода не пришла. Может, поэтому они и покинули хижину. Мы добывали воду из болота, в полукруглом бассейне в скале, который всячески старались уберечь от растительности. Там было достаточно глубоко, чтобы наполнить ведро без осадка. Папа часто шутил, что, когда он поднимал ведра на вершину холма, его руки становились на шесть дюймов длиннее, чем были до этого. Когда я была маленькая, я верила ему. Когда стала старше и начала таскать воду вместе с ним, то поняла смысл шутки.

Рубить, носить и колоть дрова, которые требовались маме, чтобы содержать меня в сухости и чистоте, – это была папина работа. Мне нравилось смотреть, как он рубит дрова. Он заплетал свои длинные волосы в косу, чтобы не мешали, и снимал рубашку, даже когда на улице было холодно. Мышцы перекатывались у него под кожей и напоминали о том, как летний ветер волнами скользит по индейской траве. Я помогала ему, стоя на другом конце бревна, чтобы он мог бить по нему без остановки: бах, бах, бах, бах, бах. Один удар разрубает полено пополам, затем отец делает особое движение топором в самую последнюю секунду, и половинки разлетаются в стороны. Люди, которые не знают, как обращаться с топором, обычно просто бьют им сверху вниз, как будто вес топора и приложение силы сами по себе могут проделать всю работу. Но это приведет лишь к тому, что лезвие войдет в дерево – глубоко, как зубило, а затем придется здорово постараться, чтобы вытащить его обратно. Помню, однажды организаторы фестиваля в Парадайзе, где я продавала свои желе и варенья, устроили ярмарку и организовали множество разных аттракционов. Знаете тот, в котором нужно бить молотком по специальной платформе, чтобы груз взлетел? Если он ударит в колокол на самой верхушке, вам достанется приз. Я на этой штуке неплохо заработала.

Наш участок был расположен в нижней части холма. Отец разрубал бревна и обламывал ветки, а затем колол их на дрова подходящего для печки размера, после чего мы перетаскивали их в хижину. Больше всего ему нравились стволы восьми-десяти дюймов в диаметре – такие, чтобы можно было унести в руках, но достаточно большие для того, чтобы греть печь целую ночь. Кленам возле нашей хижины он позволил разрастись – ради сиропа. В среднем из одного кленового или букового дерева получается одна большая связка дров, а нам требовалось двадцать или тридцать связок каждый год, в зависимости от того, какой суровой выдастся зима, так что мы постоянно кололи и складывали дрова. Отец любил повторять, что полный сарай – все равно что полный сейф, хотя у нас он никогда не был полным. Зимой он ходил с топором на соседний холм, чтобы немного поберечь наш. Он перетаскивал бревна по льду при помощи крюков, положив веревку на плечо. Хозяева гигантских бумажных фабрик, потребляющих древесину со всего полуострова, частенько повторяют, что деревья – это возобновляемый ресурс, но к тому времени, как мы ушли из хижины, на нашем холме этого ресурса почти не осталось.

Если учесть, сколько сил мы тратили на заготовку дров, наверное, можно подумать, что зимой в нашей хижине было очень уютно. Ничего подобного. Нас окружали сугробы толщиной в пять футов, и это напоминало жизнь в морозилке. С ноября по апрель в нашей хижине никогда не было тепло. Бывали дни, когда температура снаружи в течение дня не поднималась выше нуля. А по ночам она часто падала до минус тридцати или даже сорока. При такой температуре нельзя вдохнуть, чтобы не закашляться, капилляры сужаются, когда ледяной воздух попадает в легкие, а влага в носу замерзает, и все волоски в нем сворачиваются. Если вы никогда не жили на дальнем севере, то, могу поклясться, вы и вообразить не можете, как трудно справляться с таким глубоким и всепроникающим холодом. Представьте себе, что холод – это злобный туман, который поднимается с обледеневшей земли, просачивается во все щели в полу и стенах, пробирается все дальше с каждой минутой и окружает вас со всех сторон. Кабибона’кан, Создатель Зимы, идет, чтобы поглотить вас, высосать тепло из ваших костей, заморозить сердце и кровь. А из оружия у вас только огонь в дровяной печи.

Частенько, проснувшись после очередного бурана, я обнаруживала на своем одеяле слой снега, который надувало в оконные щели, там, где дерево ссохлось. Я стряхивала снег, заворачивалась в одеяло и поскорее бежала вниз по лестнице к печке, у которой подолгу сидела с кружкой горячего цикориевого отвара и ждала, когда мне хватит мужества снова дать бой холоду.

Зимой мы никогда не мылись, просто потому что не могли, и это была одна из причин, по которой отец позже построил баню. Я знаю, что для большинства людей это звучит чудовищно, но не было особого смысла мыться самим, раз уж мы все равно не могли постирать одежду. В любом случае мы жили втроем, и даже если и воняли, то просто не замечали этого, потому что пахли одинаково.

Я мало что помню о своем раннем детстве. Впечатления. Звуки. Запахи. Это скорее дежавю, чем реальные воспоминания. Ну и, конечно, у меня не было никаких детских фотографий. Но жизнь на болоте – это непрерывное полотно, так что пробелы в нем заполнить нетрудно. С декабря по март – сплошной лед, снег и холод. В апреле возвращаются вороны и появляются жабы. В мае все болото покрывается зеленой травой и цветами, хотя в тени валунов или с северной стороны лежачих бревен все еще можно найти горстки снега. Июнь – это месяц мошкары. Комары, мошки, слепни, лосиные мухи, мокрецы – если вокруг начинали летать кусачие насекомые, значит, наступил июнь. Июль и август ничем не отличались от типичного лета в представлении всех южан, разве что с одним дополнением: мы жили на севере, и так далеко, что световой день у нас начинался после десяти утра. Сентябрь приносил первые заморозки, и мы частенько видели сентябрьский снегопад – легкую снежную пыль на свету, ведь к тому моменту даже не все листья успевали пожелтеть. Это было просто предзнаменование грядущего. В этом же месяце улетали вороны и канадские гуси. В октябре и ноябре болото замерзало, и к середине декабря мы снова оказывались запертыми в ледяной клетке.

И теперь представьте маленькую девочку, живущую в таких условиях: как она барахтается и ползает в снегу, брызгается в воде, скачет по двору, как кролик, или хлопает руками, как будто она уточка или гусь.

Представьте ее глаза, шею, уши и ручки, опухшие от укусов множества насекомых, от которых не помогал даже домашний репеллент, изготовленный мамой по папиному рецепту (желтокорень пополам с медвежьим жиром). Так, в общем-то, я и выглядела в ранние годы.

Первое, что я по-настоящему помню, – это мой пятый день рождения. В пять лет я была маленькой пухлой версией мамы, но папиной расцветки. Ему нравились длинные волосы, поэтому мои никогда не стригли. Они у меня выросли до пояса. Обычно их заплетали в две косички или в одну, как у папы. Больше всего я любила носить комбинезончик с красной клетчатой рубашкой – почти такие же, как у отца. Однако в том году он носил зеленую рубашку. Мои коричневые сапожки были точно такими же, как у него, только меньше, конечно, и без стального носка. Когда я носила эту одежду, мне казалось, что когда-нибудь я стану таким же мужчиной, как папа. Я подражала его манерам, речи и даже походке. Нельзя сказать, что ему поклонялась, но что-то вроде того. Я была до безумия влюблена в своего отца.

Я знала, что в тот день мне исполняется пять лет, но не ждала ничего особенного. Мама тем не менее удивила меня, потому что испекла торт. Смесь для выпечки она нашла где-то среди консервов и мешков риса в кладовой. Шоколад, радужная присыпка и все прочее – как будто мой отец знал, что однажды у него будет ребенок. У меня не было желания возиться на кухне сверх необходимого, но уж больно интригующе выглядела картинка на коробке. Я не имела ни малейшего представления, как этот мешок воздушной коричневой пудры может превратиться в торт с крошечными разноцветными свечками и завитками шоколадной глазури, но мама пообещала, что так и будет.

– Что значит «Предварительно разогреть духовку до трехсот пятидесяти градусов»? – спросила я, читая инструкцию на задней стороне упаковки. Я научилась читать в три года. – Как нам быть с духовкой?

Я видела их только на рекламных объявлениях в журналах «Нэшнл географик». У нас такой духовки не было.

– Нам не понадобится духовка, – ответила мама. – Приготовим торт так же, как обычно готовим печенье.

Это меня обеспокоило. Печенье, которое мама пекла на чугунной сковороде, часто пригорало и было очень твердым. Однажды я сломала о него молочный зуб. То, что мама толком не умела готовить, очень расстраивало отца, но меня не очень-то волновало. Трудно скучать по тому, чего не знаешь. Оглядываясь назад, нетрудно предположить, что всего этого можно было бы избежать, если бы отец похитил женщину постарше, но кто я такая, чтобы судить? Как говорится, что посеешь – то и пожнешь.

Мама окунула тряпку в ведерко с медвежьим жиром, которое мы держали в недоступном для мышей шкафу, и протерла сковороду, а затем водрузила ее на плиту – греться.

– «Смешать два яйца с растительным маслом в ч.», – продолжала я. – Растительное масло?

– Медвежий жир, – отвечала мама. – А «ч.» значит «чашка». У нас есть яйца?

– Одно.

Дикие утки несутся весной. Хорошо, что я родилась в конце марта.

Мама разбила яйцо и уронила желток в коричневую пудру, добавила жир, который предварительно растопила в чашке на плите, затем столько же воды и взбила тесто. В инструкции было сказано «перемешивать миксером в течение трех минут на высокой скорости или взбить триста раз». Когда у нее устала рука, я заняла ее место. Она позволила мне добавить радужную присыпку, хотя к тому моменту, когда тесто было готово, я уже съела половину. Она была сладкой, а это здорово, но, когда я катала ее на языке, она напоминала мышиный помет. Мама плеснула на сковороду еще немного жира, чтобы тесто не прилипало, а затем вылила на нее смесь и накрыла чугунной крышкой.

Десять минут спустя, после того как меня дважды оттащили от плиты, чтобы я не подсматривала, пока торт не испечется, мама подняла крышку, собираясь лично проверить, как идут дела, и увидела, что по краям корж уже потемнел, но внутри все еще оставался сырым. Она открыла печь и перемешала угли, чтобы жар распространялся более равномерно, и подкинула еще дров. Это помогло. В итоге торт выглядел не совсем так, как на картинке, но мы все равно с ним разделались.

Наверное, для вас «торт из яиц дикой утки и медвежьего жира» звучит не очень-то аппетитно, но тогда я впервые попробовала шоколад. И это было божественно.

Торта самого по себе было более чем достаточно. Но день еще не закончился. В порыве того, что теперь, спустя столько лет, я расцениваю как проявление материнских чувств, мама сшила мне куклу. Она набила высушенным рогозом одну из моих старых пижамок, вставила в оба рукавчика по пять веток и связала их вместе, чтобы они выглядели как пальцы, а голову смастерила из старого отцовского носка, нарисовав на нем углем кривую ухмылку. Да, кукла действительно была такой страшной, как вам кажется.

– Что это? – спросила я, когда мама положила куклу передо мной на стол, после того как я слизала с тарелки последние крошки торта.

– Это кукла, – смущенно ответила мама. – Я сделала ее. Для тебя.

– Кукла. – До того момента я ни разу не слышала это слово. – А для чего она?

– Ты… можешь играть с ней. Дай ей имя. Притворись, что она – ребенок, а ты – ее мама.

Я не знала, что на это ответить. В принципе, у меня неплохо получалось притворяться, но вообразить, что я мать какого-то безжизненного чурбанчика… Это находилось за пределами моих возможностей. К счастью, отцу эта идея показалась такой же глупой, как и мне. Он расхохотался, отчего мне стало легче.

– Пойдем, Хелена. – Он встал из-за стола и протянул мне руку. – У меня тоже есть для тебя подарок.

Папа отвел меня в родительскую спальню, поднял и усадил на кровать. Мои ноги не доставали до пола. Обычно мне не разрешали входить в их комнату, так что я болтала ногами в радостном нетерпении, глядя, как папа опускается на колени и упирается ладонями в пол. Он полез под кровать и вытащил коричневый кожаный чемодан с блестящей золотой отделкой.

Судя по всему, чемодан был тяжелым – отец крякнул, подняв его в воздух. Он бросил чемодан на кровать рядом со мной, и матрас спружинил, как тогда, когда я прыгала на нем, хотя мне и не разрешалось. Отец выбрал из связки самый маленький ключ и вставил в замок. Защелка отскочила с приятным звуком. Он поднял крышку и повернул чемодан так, чтобы я увидела содержимое.

Я ахнула.

В чемодане было полным-полно ножей. Длинных. Коротких. Тонких. Толстых. С деревянными рукоятками. Резными костяными. Складных ножей. Изогнутых, похожих на мечи. Позже отец рассказал мне, как они называются, чем отличаются, какой из них можно использовать для охоты, а какой – для схватки или самообороны, но в тот момент у меня руки чесались прикоснуться к ним. Мне хотелось потрогать их, каждый. Почувствовать прикосновение холодного металла, нежного гладкого дерева, форму каждого лезвия.

– Давай, – сказал отец. – Выбери какой-нибудь. Ты уже взрослая девочка. Достаточно взрослая, чтобы иметь свой нож.

У меня внутри все моментально вспыхнуло, так же жарко, как огонь в нашей дровяной печи. Я хотела иметь нож столько, сколько себя помнила. И даже не представляла, что под кроватью родителей хранится такое сокровище. И что однажды отец решит разделить его со мной.

Я оглянулась на дверь. Руки мамы были скрещены на груди, и она хмурилась – эта идея была ей явно не по душе. Когда я помогала ей на кухне, мама не разрешала мне притрагиваться к острым предметам. Я снова посмотрела на папу и вдруг в свете внезапного озарения поняла, что мне не обязательно слушаться маму. Больше нет. Не теперь, когда отец сказал, что я достаточно взрослая, чтобы иметь свой нож.

Я снова повернулась к чемодану. Дважды внимательно осмотрела каждый из ножей.

– Вот этот. – Я указала на нож с рукояткой из черного дерева, опоясанной золотом.

Особенно мне понравился узор в виде листьев на кожаном чехле. Нож был отнюдь не маленьким. Хоть отец и сказал, что я уже большая девочка, я знала, что стану еще больше, поэтому выбрала нож на будущее, а не такой, который вскоре станет мне мал, как рубашки и комбинезоны, которые теперь кучей лежали в углу моей спальни.

– Прекрасный выбор. – С этими словами отец протянул мне восьмидюймовый обоюдоострый «боуи» (теперь я знаю, как он называется), словно король, передающий меч в дар своему рыцарю.

Я протянула было руку, но тут же замерла. Отец любил такую игру: притворялся, будто дает мне что-то, а когда я тянулась за этим, снова прятал. В тот момент я, наверное, просто не вынесла бы, если бы он решил сыграть в эту игру. Он улыбнулся и ободряюще кивнул, видя, что я сомневаюсь. Иногда это тоже входило в игру.

Но я хотела этот нож. Мне был нужен этот нож. Я схватила его так быстро, что он не успел среагировать. Сжала в кулаке и спрятала за спиной. Я даже подралась бы с ним за этот нож, если бы понадобилось.

Отец рассмеялся.

– Все в порядке, Хелена. Правда. Это твой нож.

Очень медленно я поднесла нож к глазам, и, когда улыбка отца стала шире, в то время как руки он по-прежнему держал при себе, я наконец поняла, что этот чудесный нож и вправду стал моим. Я вытащила его из чехла, повертела в руках, поднесла к свету, а затем положила на колени. Его вес, размер, форма и то, каким он был на ощупь, – все говорило мне, что я сделала правильный выбор. Я скользнула большим пальцем по лезвию, проверяя его остроту, так же, как это делал отец. На пальце выступила капелька крови, но больно мне не было. Я сунула большой палец в рот и снова оглянулась на дверь, но мама уже ушла.

Отец запер чемодан и сунул под кровать.

– Возьми куртку, – сказал он. – Пойдем проверим силки.

Как же я любила его! Это предложение разожгло мою любовь еще сильнее. Он проверял силки каждое утро. Теперь же был поздний вечер. Оттого, что он решил выйти на проверку второй раз за день, только для того, чтобы я смогла испытать свой нож, мое сердце чуть не лопнуло. Я любила его так, что с легкостью убила бы ради него. Да я бы и сама умерла ради него. И я знала, что он сделает то же самое ради меня.

Быстро, пока он не передумал, я натянула зимнюю одежду и сунула нож в карман куртки. Нож бил меня по ноге снова и снова, пока мы шли. Линия наших силков тянулась вдоль всего хребта. Сугробы по обеим сторонам тропы были почти с меня ростом, так что я шла за отцом след в след. Мы не стали заходить слишком далеко. Небо, деревья и снег уже залило вечерней синевой. На западном небосклоне мягко сияла Нингааби-анан. Я вознесла молитву Великому Духу: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пошли мне кролика до того, как нам придется возвращаться обратно».

Но Гитчи Маниту[16] решил испытать мое терпение, ведь боги любят делать это время от времени. Первые два силка, до которых мы добрались, оказались пустыми. В третьем был кролик, но уже мертвый. Отец вынул его голову из петли, очистил силки и бросил окоченевшую тушку в мешок. А потом показал на темнеющее небо и спросил:

– Что думаешь, Хелена? Идем дальше или возвращаемся?

К этому моменту вокруг Вечерней звезды уже появились и другие. Было холодно, но становилось еще холоднее, и ветер дул так, словно вот-вот должен был повалить снег. Мои щеки онемели, зубы стучали, на глаза наворачивались слезы, и я уже не чувствовала собственный нос.

– Дальше.

Отец молча повернулся и продолжил спуск по тропе. Я, спотыкаясь, двинулась следом. Мой комбинезон промок и заледенел, ног я не чувствовала. Однако, когда мы добрались до следующего силка, я тут же позабыла о своих онемевших пальцах. В силке был живой кролик.

– Быстро. – Отец стащил перчатки и подышал на руки, чтобы согреть их. – Ты знаешь, что нужно делать.

И я это сделала. Иногда, когда кролик запутывался в силке задней лапой, отец вытаскивал его и с размаху разбивал ему голову об дерево. Иногда просто перерезал ему горло.

Я опустилась на колени в снег. Кролик ослабел от страха и холода, но все еще дышал. Я вынула нож из чехла.

– Спасибо, – прошептала я небу и звездам и полоснула лезвием по кроличьей шее.

Кровь брызнула из раны, оросив мой рот, лицо, руки и куртку. Я взвизгнула от неожиданности и вскочила, уже зная, что сделала не так. Мне так не терпелось совершить свое первое убийство, что я забыла отодвинуться. Я захохотала, зачерпнула горсть снега и попыталась отчистить курточку.

– Оставь так, – рассмеялся отец. – Пусть твоя мама займется этим, когда мы вернемся домой.

Отец опустился рядом с кроликом на колени, окунул два пальца в кровь и ласково привлек меня к себе.

– Манайивин, – сказал он. – Уважение.

А затем приподнял мое лицо за подбородок и нарисовал по две полоски на каждой щеке.

– Пойдем.

Он снова вернулся на тропу. Я подобрала своего кролика, закинула на плечо и последовала за отцом в хижину. Ветер обдувал кровавые полосы на моем лице, и кожу покалывало, но я улыбалась. Я стала охотником. Воином. Человеком, достойным уважения и почитания. Лесным жителем, как мой отец.

Мама захотела умыть меня сразу, как только увидела, но отец не позволил. Кролика она зажарила нам на ужин, после того как отчистила мою куртку от крови, и подала его с гарниром из вареных клубней аррорута и салатом из свежей зелени одуванчиков, которую мы хранили в деревянных ящиках в погребе. И это была самая вкусная пища, которую я когда-либо пробовала.

Много лет спустя штат пустил с молотка всю коллекцию ножей моего отца, чтобы покрыть судебные издержки. Но свой я сберегла.

9

Итак, на пятый день рождения отец подарил мне нож «боуи» из холодной стали, стоимость которого в настоящее время составляет что-то около семисот долларов. Это прекрасный боевой нож, идеально сбалансированный для силы, скорости и точности удара, с острым как бритва лезвием, способный пронзать, как кинжал, и резать, как мачете.

Нож, с помощью которого он сбежал из тюрьмы, был сделан из туалетной бумаги. Я удивилась, когда услышала об этом. Учитывая его вкусы и навыки, я решила, что он наверняка предпочел бы железный. У него было время сделать себе нож. Я думаю, он остановился на бумажном, потому что его забавляла сама мысль о том, что он изготовит смертельное оружие из безобидного материала. Заключенные могут быть до смешного изобретательны, когда дело касается оружия: они затачивают пластмассовые ложки и сколотые зубные щетки о цементные стены камер, вставляют в них бритвенные лезвия из одноразовых станков, выпиливают ножи из железных частей своих кроватей – и все это в течение многих месяцев, орудуя одной лишь зубной нитью. Но я и представить себе не могла, что можно отправить кого-то на тот свет с помощью туалетной бумаги.

На «Ютьюбе» есть видеоролик, в котором объясняется, как это сделать. Для начала нужно плотно скатать бумагу в конус, используя зубную пасту в качестве клейкого вещества, – у вас получится что-то вроде папье-маше. Затем следует придать своему оружию форму и намотать побольше слоев бумаги с одного конца, а после сжать его, чтобы получилась стандартная рукоятка. Когда добьетесь желаемого результата, надо позволить ножу просохнуть и затвердеть, а затем заточить, как обычно, и вуаля – смертельное оружие готово. К тому же оно легко разлагается. Можно бросить его в туалет, после того как дело будет сделано, а когда оно размокнет, просто смыть.

Свой нож отец оставил на месте преступления. Тот выполнил свое предназначение. Похоже, отец не собирался придумывать себе оправдания. Если верить новостям, нож отца был шестидюймовым и обоюдоострым, с рукояткой, чем-то выкрашенной в коричневый цвет, но чем именно, я не хочу знать. Это меня не удивляет. Он всегда предпочитал ножи «боуи».

Не считая этих подробностей о ноже, которые обнародовала полиция, спустя пять часов после побега отца наверняка было известно только одно: два охранника мертвы, один зарезан, второй застрелен, а отец исчез, как и оружие обеих его жертв. Никаких свидетелей. Никто не видел, как на Отрезке Сени разбился тюремный автомобиль, или просто не хотел признаваться, что видел, пока мой отец бродил где-то неподалеку.

Я же хорошо его знаю и могу заполнить пробелы. Он наверняка долго планировал свой побег. Возможно, годами, как и похищение мамы. Первым делом он, конечно же, прикинулся образцовым заключенным, чтобы втереться в доверие к охранникам, возившим его из тюрьмы на заседания суда и обратно. Очень часто побеги заключенных осуществляются благодаря человеческому фактору – охранники не закрывают наручники на двойной замок, потому что не видят в заключенном угрозы, или не замечают при обыске ключ от наручников, припрятанный в его одежде, а иногда и в теле, – по этой же причине. Перевозя заключенных с плохой репутацией, принимают дополнительные меры предосторожности, поэтому мой отец наверняка сделал все, чтобы не стать одним из них.

От тюрьмы в Маркетте до здания окружного суда в Люке, где слушалось его дело, около сотни миль, значит, они провели много часов в пути. Такие психопаты, как мой отец, могут быть очень обаятельными. Нетрудно представить, как он болтает с охранниками, пытаясь выяснить, чем они интересуются, и очаровывая их шаг за шагом. Так же, как он втерся в доверие к маме, сказав ей когда-то, что ищет свою собаку. Так же, как играл на моих интересах, когда я была ребенком, чтобы настроить против матери, причем столь тонко и изощренно, что мне понадобились годы терапии, чтобы поверить: ей вовсе не было на меня наплевать.

Не знаю, как он умудрился пронести нож из камеры в тюремный автомобиль. Он мог спрятать его в шве комбинезона в районе паха – там, где охранники, скорее всего, не стали бы его ощупывать. Или в корешке книги. В такой ситуации маленький нож был бы куда практичнее. Но вы должны понять одну вещь: мой отец никогда и ничего не делает наполовину. Кроме того, он очень терпелив. Уверена, он упустил немало возможностей сбежать, прежде чем дождался идеальных условий. В какой-то день погода могла быть не совсем подходящей, или охранники пребывали в скверном расположении духа и не спускали с него глаз, или нож был не готов. Отец не очень-то спешил.

А вчера все звезды сошлись. Отцу удалось пронести нож в фургон и спрятать его в сиденье. Он ждал обратного пути, чтобы начать действовать, потому что знал: охранники устанут, проведя долгий день за рулем, и к тому же сразу после захода солнца его будет сложнее найти. На обратном пути они ехали на восток, а все знают, как сложно и утомительно ехать в сторону заката.

Наверняка отец притворился, что спит, и обмяк на заднем сиденье. Он так хорошо знал маршрут, что мог следить за ним и с закрытыми глазами. Но он не из тех, кто полагается на волю случая, поэтому каждые несколько минут он приоткрывал один глаз и отслеживал ситуацию. Они миновали поворот на Энгадин, проехали Четыре Угла, а затем поднялись на холм и двинулись в сторону крошечного городка Макмиллан, мимо горстки домов и старой фермы Мак-Джиниса, вниз по холму, к Кингс-Крик. Поднялись на следующий холм, миновали заброшенную гончарню и хижину, построенную парочкой хиппи в тысяча девятьсот семидесятом году, потом по Данахер-роуд, затем им предстоял небольшой спуск, подъем, а после – снова спуск, к болотам на западе, и наконец они пересекли мост через Фокс-ривер. Когда отец увидел болото, его пульс наверняка участился, но он был осторожен и не выдал себя.

Сени они проехали без остановки. Водитель мог спросить у охранника, не нужно ли ему в туалет. А может, они не останавливались потому, что тот решил: если напарнику будет нужно, он скажет. Отцу такой роскоши не предоставили. Но в тот момент ему было на это наплевать. Он заворочался на заднем сиденье, чуть-чуть подвинулся вперед и притворился, что храпит, чтобы заглушить свою возню. Достал нож из дыры в сиденье. Сжал его закованными руками, развернув лезвие так, чтобы можно было нанести удар сверху, и подобрался еще ближе. Спустя еще десять миль к западу от Сени, сразу после того, как они миновали дорогу на Дриггс-ривер, пересекающую реку и ведущую в самое сердце заповедника, отец рванулся вперед. Он мог взреветь, как атакующий воин, а мог двигаться беззвучно, как наемный убийца. Так или иначе, он вонзил лезвие в грудь охранника. Нож вошел в его плоть очень глубоко, разорвав правый желудочек и перегородки сердца, поэтому охранник умер не от потери крови, а от того, что кровь переполнила сердце, сдавила его и оно остановилось.

Охранник сразу впал в состояние шока и поэтому не закричал, а когда осознал, что умирает, отец уже выхватил его пистолет и застрелил водителя. Фургон скатился в кювет. Вот и все. Когда отец убедился, что оба охранника мертвы, он обшарил их в поисках ключей, перебрался на переднее сиденье и вылез наружу. Осмотрел шоссе, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей, после чего выбрался из укрытия за фургоном и устремился на юг по траве между дорогой и лесом, чтобы поисковая группа поняла, куда он направляется.

Примерно милю спустя он вступил в воды Дриггс-ривер. Прошел немного по реке, а затем выбрался из нее на том же берегу, потому что река была слишком глубокой и пересечь ее можно было только вплавь. К тому же он не хотел усложнять задачу идущим по следу, пока они не убедятся в том, что его цель – заповедник. Он оставлял тут и там смятые листья папоротника и сломанные ветки, нечеткие следы на тропе, словом, сделал все для того, чтобы те, кто будет его искать, уверились в том, что они намного умнее и смогут поймать его еще до темноты. А затем в нужный момент он просто растворился среди болот, как утренний туман.

Вот как, по-моему, он все это сделал.

По крайней мере, так поступила бы я на его месте.

Мы уже находимся в миле от первого дома, который я хочу проверить, когда Рэмбо вдруг начинает скулить, и мне становится ясно, что ему нужно наружу. Я не хочу притормаживать, но, когда он начинает царапать кресло у подлокотника и вертеться на месте, приходится сделать остановку. В последнее время я заметила: если он просится, значит, ему действительно нужно. Не знаю, в чем дело, в возрасте или недостатке физической нагрузки. Плоттхаунды живут от двенадцати до шестнадцати лет, так что, можно сказать, в свои восемь он уже близок к старости.

Я лезу в бардачок и засовываю «магнум» за пояс джинсов. Как только я открываю пассажирскую дверь, Рэмбо пулей вылетает наружу. Я еще медленнее бреду вдоль дороги, разыскивая человеческие следы. Здесь нет ничего, бросающегося в глаза, наподобие лоскута оранжевой ткани, зацепившейся за ветку. И тем более ничего похожего на следы мокасин. Отец часто говорил маме и мне, что, если кто-нибудь внезапно явится на болото, нам нужно спрятаться в зарослях болотной травы, вываляться в грязи и оставаться там до тех пор, пока он не скажет, что можно выходить. Теперь я думаю, что и тюремную робу отец замаскировал таким же образом.

Судя по отсутствию деревьев и густого подлеска вдоль дороги, эта местность уже десять лет как начисто вырублена. Все, что здесь растет, – это черника и редкая ольха. Кучи веток и кое-какие пищевые отходы, которые оставили после себя лесорубы, превращают вырубку в настоящий медвежий рай. Рэмбо наверняка думает, что именно поэтому мы сюда и приехали.

Перехожу дорогу и иду обратно по другой стороне. Отец учил меня считывать следы, когда я была маленькой. Он оставлял для меня след, пока я играла или бегала по окрестностям, а затем мне нужно было отыскать этот след и пройти по нему. Отец в это время шел рядом и указывал на все знаки, которые я пропустила. А иногда мы просто шли с ним куда глаза глядят, и он демонстрировал мне по пути разные интересные вещи. Горки помета. Цепочку следов рыжей белки. Вход в логово древесной крысы, скрытый под кучкой совиных перьев и катышков. Бывало, отец указывал мне на горку помета и спрашивал: опоссум или дикобраз? Отличить не так-то просто.

В итоге я поняла, что идти по следу – это все равно что читать книгу. Следы – это слова. Соберите их в предложения – и сможете рассказать о том, что происходило в жизни недавно пробежавшего здесь животного. Вот, например, я натыкаюсь на вмятину на земле, где лежал олень. Она может находиться на маленьком островке посреди болота или в любом другом высоком месте, откуда олень наблюдал за обстановкой. Первым делом я проверяю, насколько вытерта трава, – это сразу даст мне понять, как часто оно используется. Если земля почти голая, значит, это любимое место и олень, скорее всего, еще вернется сюда. Второе, на что я обращаю внимание, – направление, куда «смотрит» оленье ложе. Чаще всего олень лежит спиной к ветру. Зная о том, как он лежит, я могу вернуться сюда, когда будет дуть именно этот ветер, и подстрелить оленя. Такие дела.

Иногда отец сам притворялся добычей. Он тайком выбирался из хижины, пока я сидела на кухне с завязанными глазами, спиной к окну, чтобы не возникло соблазна подглядывать. После того как я досчитывала до тысячи, мама снимала с моих глаз повязку, и я бросалась в погоню. Учитывая то, сколько разных следов усеивало песок на нашем заднем дворе, было довольно сложно определить, какие из них принадлежат отцу. Я садилась на корточки на нижней ступеньке и внимательно изучала все следы, чтобы отыскать самый свежий, потому что, если бы я пошла по ложному следу, никогда бы его не нашла. Я размышляла о том, как далеко он мог уйти и как долго оставался в укрытии, в каком настроении он был в тот день, вследствие чего одно только созерцание следов отнимало у меня больше времени, чем хотелось бы.

Иногда отец просто спрыгивал с крыльца в кучу листьев или на камень, чтобы усложнить игру. Иногда снимал ботинки и уходил на цыпочках в одних носках или босиком. Однажды он провел меня, натянув мамины ботинки. Мы оба здорово посмеялись над этим. Когда я ушла с болота, то заметила, что многие родители поддаются своим детям в играх, чтобы поднять их самооценку. Отец никогда не облегчал мне задачу, да я и сама не захотела бы этого. Иначе как бы я научилась? Что касается моей самооценки, когда мне все-таки удавалось выследить и «убить» отца, я несколько дней ходила, постоянно улыбаясь. Конечно, я не убивала его в буквальном смысле слова, но, в зависимости от того, где он прятался, игра всегда заканчивалась тем, что я стреляла в землю у его ног, в ствол или ветку у него над головой. После того как я выиграла три раза подряд, мы прекратили эти игры. Отец терпеть не мог проигрывать. Позже, когда я пошла в школу, учитель как-то раз прочитал нам рассказ под названием «Самая опасная игра», который очень напомнил одну из тех, в которые мы так часто играли с папой. Мне стало интересно, не оттуда ли он взял эту идею. Я хотела рассказать одноклассникам, что знаю, каково это – быть и охотником, и жертвой, но тогда я уже поняла, что чем меньше я рассказываю о своей жизни на болоте, тем лучше.

На обочине стоит полицейская машина. Или, точнее, патрульная машина шерифа округа Алджер, одна из тех новых машин, которые недавно засветились в новостях: белая, с черной полосой и черно-оранжевым логотипом на боку, с рамой спереди и фарами на крыше. Машина такая чистая и блестящая, как будто только что с завода.

Я замедляюсь. В этой игре у меня два варианта. Я могу проехать, сделав вид, что понятия не имею, откуда в самом сердце неизвестности взялась полицейская машина. Могу позволить офицеру остановить меня, и пусть рыболовное снаряжение в багажнике говорит за меня. Возможно, он узнает мое имя и нащупает связь с моим отцом, когда проверит мой номер и документы. А может, и нет. В любом случае худшее, что он может сделать, – это отправить меня с предупреждением домой, в полную безопасность.

Или я могу сказать ему, что решила срезать путь после рыбалки, так как услышала в новостях о сбежавшем заключенном. Этот второй вариант даст мне возможность спросить, как продвигается розыск, что было бы полезно. Или я могу поговорить с ним подольше, чтобы послушать полицейскую радиоволну.

Но вскоре я понимаю, что все варианты одинаково бесполезны. Полицейская машина пуста. Я съезжаю на обочину и останавливаюсь. Если не считать хриплых всплесков радио в машине, над лесом расстилается тишина. Я снимаю «ругер» с крюков над окном, вынимаю из бардачка «магнум». Оглядываю местность, нет ли какого-то движения, а затем опускаюсь на корточки, разглядывая следы на дороге. Я их вижу. Мужчина, судя по размеру. От ста семидесяти до двухсот фунтов весом, судя по глубине. Шел крайне осторожно, судя по интервалу.

Я иду по следу до того места у границы дороги и растительности, где он пропадает. Сломанные листья папоротника и смятая трава говорят о том, что офицер бежал. Я изучаю след довольно долго и в конце концов прихожу к выводу, что офицер бежал за чем-то, а не убегал. Я закидываю «ругер» на плечо и обеими руками поднимаю «магнум» перед собой. Мои шаги практически беззвучны благодаря мокасинам, которые я надеваю, когда ухожу в лес. Спасибо отцовской науке.

След выводит меня из березово-осиновой рощи к краю крутого оврага. Я подхожу к нему и смотрю вниз. На дне оврага лежит тело.

10

Хижина

Вскоре жена викинга поняла, что ребенок находится под влиянием злых чар. Днем малютка была прелестным и светлым ангелом, но с нравом свирепым и неистовым. А ночью вновь превращалась в жабу, уродливую, но кроткую, несчастную, с глазами, полными печали. Днем она была вылитая мать, но с необузданным и яростным характером отца. А ночью под внешностью отца светились ум и сердце матери.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Журналы «Нэшнл географик» стали моими первыми книжками, моей азбукой, учебниками по истории и по мировой культуре одновременно. Даже после того, как я научилась читать, я могла часами листать их, просто рассматривая картинки. Больше всего мне нравилась фотография голой малышки-аборигена из сердца Австралии. У нее были густые и пушистые волосы кирпичного цвета и такого же оттенка кожа, как и грязь, в которой она сидела. Девочка жевала кусочек коры и улыбалась, словно маленький Будда. Она выглядела такой упитанной и счастливой, что, глядя на нее в тот момент, легко было понять – у нее есть все, чего она хочет, и все, что ей нужно. Когда я смотрела на нее, мне нравилось представлять, будто эта малышка – я.

Кроме того, мне нравился снимок с изображением индейцев племени яномами, живущих во влажном тропическом лесу Бразилии. У женщин были прямые, ровно обрезанные челки и татуировки на лицах. Обнаженные до пояса, они нянчили младенцев или держали на коленях детей постарше. В их щеках и носах торчали палочки с пучками желтых перьев. Мальчики носили набедренные повязки, которые, впрочем, ничего не прикрывали, а на плечах держали дохлых обезьян или ярких разноцветных птиц, которых подстрелили с помощью самодельных луков и стрел. Дети раскачивались на лианах толщиной с их руку и прыгали в реку, в которой, согласно статье, водились черные кайманы, зеленые анаконды и краснобрюхие пираньи. Мне нравилось притворяться, будто эти маленькие дикари – мои братья и сестры. В жаркие дни я раздевалась догола, обматывала тряпку вокруг талии, раскрашивала себя болотной жижей и бегала по холму, размахивая луком и стрелами, которые мастерила из ивовых саженцев. Стрелы были слишком гибкими и тонкими, чтобы свалить кого-то крупнее кролика, но для игры вполне годились. Куклу, которую мне подарила мама, я подвешивала к наручникам в сарае и использовала ее в качестве мишени. Чаще всего стрелы просто отскакивали, но время от времени я попадала в цель. Маме не нравилось то, что я бегаю голышом, но отец не возражал.

Потом я вырвала эти картинки из журналов и спрятала их между матрасом и пружинной сеткой. Мама очень редко заходила в мою комнату, а отец вообще никогда не заходил, но испытывать судьбу я не хотела. Я хранила под кроватью и другой журнал, со статьей о первом поселении викингов в Новом Свете. Мне нравились викинги. Рисунки художника, изображавшие их жизнь, очень напоминали мое существование, только с землянками и множеством людей. По вечерам, когда отец разжигал камин, я усаживалась как можно ближе к огню и разглядывала снимки артефактов, найденных на стоянке викингов, включая человеческие кости. Я занималась этим до тех пор, пока отец не говорил, что нам всем пора ложиться спать.

Мне нравилось читать, но только в дождливые дни или по вечерам, сидя у камина. Особенно мне нравилась поэзия. Описания утреннего тумана, осенней листвы и замерзшего болота были мне очень знакомы. Даже имя у поэта было подходящее: Роберт Фрост[17]. Я часто спрашивала себя, уж не придумал ли он его сам, как я придумала себе имя Хельга Бесстрашная, когда играла в викингов. И мне было искренне жаль, когда отец оторвал у этой книги обложку, а страницы отправил в туалет. Мама говорила, что у нас когда-то была настоящая туалетная бумага, но если это правда, то мы израсходовали ее задолго до того, потому что я ее не помнила. Страницы «Нэшнл географик» были слишком толстыми и скользкими для этой цели, но они тоже выполнили свое предназначение.

Если бы я раньше узнала, что сборник поэзии не вечно будет рядом, постаралась бы запомнить побольше. Сейчас я помню только обрывки: Лес прелестно мрачен и глубок… Закат вольется в полуночное небо… Разошлись две дороги в осеннем лесу, и я пошел по нехоженой… или нетронутой?

Айрис научилась читать еще до школы. Мне нравится думать, что тут она пошла в меня.

Я понимаю, что некоторые аспекты моего детства могут показаться людям возмутительными. Например, противники охоты наверняка расстроятся, узнав, что мне было всего шесть лет, когда отец научил меня стрелять. Мама не возражала. Позже я выяснила, что на Верхнем полуострове охота – это почти религия. В первый день охотничьего сезона все школы закрываются, чтобы и учителя, и ученики могли поохотиться на оленей, а на всех предприятиях на рабочих местах остается только основной костяк сотрудников. А все остальные, достаточно взрослые для того, чтобы собрать винтовку, отправляются в охотничий лагерь – стрелять, пить, играть в юкер и криббедж в двухнедельном марафоне под девизом «Кому в этом году достанется самый крупный олень?». Операторы на мосту Макинак даже выставляют счетчики оленей, проехавших мимо них на крышах автомобилей или в кузовах пикапов, следующих из Нижнего полуострова в Верхний. Большинство оленей попадаются на приманку из морковки и яблок, которые продают охотникам на заправках и в продуктовых магазинах в пятидесятифунтовых мешках. Вы, наверное, можете догадаться, что я думаю обо всем этом.

Каждый день от рассвета до заката в течение этих двух безумных ноябрьских недель мы слышали их стрельбу. Время от времени раздавался и вой бензопилы, которая не принадлежала моему отцу. Он говорил, что у белых людей начался «охотничий сезон», и добавлял, что белым разрешается стрелять в оленей только в течение этих двух недель. Мне было жаль белых людей. А еще я задавалась вопросом, кто придумал такой глупый закон и правда ли, что охотников сажают под замок, когда они нарушают его, – так же, как отец сажал меня, когда я его не слушалась. Кроме того, я переживала, что будет с нами, когда белые узнают, что мы стреляем в оленей, когда захотим. Отец сказал, что он – коренной американец и охотничьи законы белых его не касаются, но от этого мне было не легче.

Отец убивал двух оленей каждую зиму, одного – в середине декабря, когда они успокаивались после осенних волнений, второго – ранней весной. Мы вполне могли прожить на рыбе и овощах, но отец считал, что наш рацион должен быть разнообразным. Не считая черного медведя, который явился к нам в дом и в итоге превратился в ковер в гостиной, единственными редкими животными, которых мы убивали, были олени. Мы имели всего одну винтовку, и с оружием следовало обращаться аккуратно. На кроликов мы ставили силки. Кроме того, мы употребляли в пищу лапы и филейные части ондатр и бобров, которых ловил отец. Белок и бурундуков я убивала, бросая в них нож. Когда я в первый раз убила бурундука, я приготовила его на открытом огне, который разожгла во дворе, и съела, потому что таков путь индейца – ничто не должно пропадать зря. Но на крошечных косточках было так мало мяса, что после я с ними уже не возилась.

Папа пообещал: как только я смогу попасть подряд в десять банок, выставленных им на заборе, и ни разу не промахнусь, он возьмет меня с собой на оленью охоту. То, что отец был готов расходовать наш драгоценный запас патронов, чтобы научить меня стрелять, уже говорило о том, как это важно. Думаю, его удивило то, как быстро я научилась стрелять, но меня – нет. Когда я впервые взяла отцовскую винтовку, она показалась мне естественным продолжением моих рук и глаз. Восьмифунтовый «ремингтон-770» вообще-то тяжеловат для шестилетней девочки, но я была крупной для своего возраста, а благодаря возне с ведрами, которые приходилось таскать с болота, еще и очень сильной.

Шли недели после того, как я выполнила требование отца, но ничего не происходило. Мы рыбачили, ставили силки и ловушки, а отцовский «ремингтон» был все так же надежно заперт в кладовке. Отец носил ключ от нее на кольце вместе с другими. При ходьбе они вечно позвякивали, стукаясь о его ремень. Не знаю, от чего были все остальные ключи. Мы никогда не запирали хижину. Мне кажется, ему просто нравилось то, как они звенят, нравилась их тяжесть. Как будто он чувствовал себя важным оттого, что носил так много ключей.

Когда я впервые увидела нашу кладовку, я подумала, что мы могли бы прокормить целую армию. Но папа объяснил, что нам нечем заменить каждую использованную банку, поэтому расходовать их надо бережно. Маме разрешалось открывать одну банку в день. Иногда она позволяла мне выбирать. Кукуруза в сливочном креме сегодня, зеленые бобы – завтра, томатный крем-суп «Кэмпбелл» – послезавтра, хотя я до недавнего времени не знала, что слово «крем» в большинстве названий употребляется только потому, что продукт разбавляется молоком, а не водой. Иногда, когда мне становилось скучно, я считала, сколько банок у нас осталось. Я думала, что, когда все они закончатся, нам придется переехать в другое место.

Я часто спрашивала у отца, когда мы пойдем на охоту, и он отвечал, что хороший охотник должен быть терпеливым. А еще он говорил, что каждый такой вопрос отодвигает этот день на одну неделю. Мне было всего шесть, поэтому мне понадобилось время, чтобы постичь эту мысль. Как только я ее постигла, спрашивать перестала.

Однажды ранним весенним утром отец открыл кладовую, а затем вышел оттуда с винтовкой на плече и карманами, полными патронов, и я поняла, что этот день наконец настал. Я натянула зимнюю курточку, не дожидаясь приказа, и выбежала за отцом на улицу. Мое дыхание вырывалось наружу облачками белого пара, когда мы шли по замерзшему болоту. Мама терпеть не могла выходить из дома в холод, но мне нравилось исследовать болото в зимнее время. Казалось, что границы расширились во все стороны, словно по волшебству, и я могу идти, куда пожелаю. Тут и там из воды торчали замерзшие головки рогоза, напоминая о том, что я иду по воде. Я подумала о лягушках и рыбах, спящих подо льдом. Закрыла рот и выдохнула пар носом, точно испанский бык. Когда из носа потекло, я наклонилась и высморкалась в снег.

Снег скрипел у нас под ногами. Он издает разные звуки при разной температуре, и то, как он трещал сейчас, означало, что сегодня очень холодно. Хороший день для охоты, потому что олени станут жаться друг к другу, чтобы согреться, не будут пастись и разбредаться. И в то же время плохой, потому что при ходьбе мы производили много шума, а это мешало нам подобраться к оленям поближе.

Раздалось карканье вороны. Отец назвал ее индейским именем – аандег – и указал на далекое дерево. У меня острое зрение, но черное оперение вороны терялось среди ветвей, и если бы аандег не выдала себя, то я вряд ли смогла бы ее разглядеть. Мое сердце преисполнилось обожанием. Папа все знал о анишинааби, первых людях, и о болоте: как найти пригодное место для того, чтобы вырезать во льду лунку, в какое время дня рыба будет клевать, как узнать толщину льда и не провалиться. Он мог быть знахарем или даже шаманом.

Когда мы поднялись на холм, я увидела бобровую хатку, возле которой отец расставил ловушки. Он присел за ней, чтобы его голос не разносился далеко, и тихо сказал:

– Будем стрелять отсюда. Используй хатку как укрытие.

Я медленно подняла голову. Я видела кедровую рощу, покрывающую холм, но среди деревьев не было ни одного оленя. Разочарование обожгло мне глаза. Я приподнялась, но отец дернул меня вниз. Он прижал палец к губам, а затем указал им куда-то. Я прищурилась и всмотрелась повнимательнее. И вот наконец я увидела клубы белого пара – дыхание оленей. Покрытые снегом, олени лежали под заснеженными ветвями кедров на белой от снега земле. Их было трудно разглядеть, но у меня получилось. Отец передал мне винтовку, и когда я посмотрела в прицел, я увидела оленя совершенно отчетливо. Я осмотрела все стадо. Один лежал чуть в стороне и был крупнее остальных. Вожак.

Я стащила рукавички и бросила их в снег, а затем сняла предохранитель и положила палец на курок. Я чувствовала, что отец наблюдает за мной. Даже слышала его указания в голове: «Локти ниже. Вторую руку дальше по стволу. Так ты будешь лучше контролировать винтовку. Смотри внимательно. Всегда следи за подстреленным оленем и никогда не признавай, что совсем промазала».

Я задержала дыхание и спустила курок. Оружие ударило меня в плечо. Больно, но не больнее тычков отца. Стадо всполошилось, однако я следила за вожаком. Олень может прыгать и мчаться на полной скорости с пробитым легким и даже сердцем. Если у него прострелено брюхо, он будет поджимать хвост на бегу. Мой олень не делал ни того ни другого. Это был чистый выстрел.

– Пойдем.

Отец поднялся и отступил в сторону, уступая мне лидерство. Чтобы добраться до туши, мне пришлось прокладывать тропу в снегу, который был выше моих колен. Глаза оленя были открыты. Кровь стекала по его шее. Язык вывалился изо рта. У моего вожака не было рогов, но в это время года я и не ожидала их увидеть. Брюхо у него было огромное, вот что важно.

А затем он внезапно шевельнулся. Не сильно. По его животу пробежала дрожь или рябь, вроде той, которая пробегает по одеялу родителей, когда они переворачиваются под ним. Сначала я подумала, что олень еще жив. А затем вспомнила: когда анаконда живьем заглатывает добычу, та еще долго шевелится у нее внутри. Но олени не хищники. Загадка.

– Держи ноги, – велел отец и перевернул оленя на спину.

Я переместилась назад и сжала обе ноги оленя, чтобы удержать его на месте. Отец аккуратно вспорол ножом белое пушистое брюхо и обнажил внутренности. Как только дыра расширилась, показалось крошечное копытце, а затем еще одно. Тогда-то я и поняла, что олень, которого я подстрелила, вовсе не был вожаком. Отец вынул олененка из чрева и положил на снег. Он, наверное, должен был вот-вот появиться на свет, потому что, как только отец достал его, тут же принялся бить ножками, как будто хотел встать.

Отец вжал олененка в снег и вытянул его шею. Я вынула нож, памятуя о том, что нужно держаться подальше, иначе в меня брызнет кровь. Пока отец потрошил олениху, я делала то же самое с олененком и следовала его инструкциям:

– Найди грудину. Нащупай то место, где заканчиваются ребра и начинается брюхо. Так, теперь разрежь его – от ребер до промежности. Помедленнее. Нож должен вспороть шкуру, но не задеть кишки. Хорошо. Теперь вытащи кишки наружу, вот так, от промежности – вверх, по пути срезая мембраны, которые связывают внутренности с позвоночником. Теперь срежь кожу вокруг ануса и вытащи из полости толстую кишку. Хорошо. Вот и все, ты справилась.

Мы вымыли руки и ножи в снегу. Я вытерла их об куртку, натянула рукавицы и с гордостью посмотрела на выпотрошенного олененка. Он был слишком мал, и его мяса едва хватило на две порции, но шкурки оказалось вполне достаточно, чтобы мама смастерила мне пару пятнистых варежек.

Отец сложил дымящиеся потроха в кучу, так как аандег и ее приятели уже в нетерпении скакали по веткам, поджидая, когда мы уйдем. Он с легкостью вскинул мою олениху на плечи. Я сделала то же самое с олененком. Он был таким маленьким и легким, что, шагая за отцом в хижину, я совсем не чувствовала его тяжести.

В течение следующих нескольких недель мама работала над моими рукавичками. Она долго растягивала и терла кожу. Женщины коренного населения жевали шкуры, чтобы их смягчить, но мамины зубы были недостаточно хороши для этого. Мама терла шкурку олененка, повесив ее на спинку кухонного стула, снова и снова работала над одним небольшим участком, пока он не становился мягким, и затем переходила к следующему. Отец дубил кожу вместе с шерстью, поэтому пятнышки олененка не сошли полностью. Он использовал для этого мозги олененка. Мы могли бы дубить шкуры так же, как это делали индейцы: спустить их с грузом камней в ледяной поток и позволить воде и времени вымыть всю шерсть. Но мы все равно не собирались есть мозги, а так они хотя бы не пропали даром. Отец сказал, что мозги каждого животного по размеру идеально подходят для дубильного дела, а значит, об этом позаботился Великий Дух. Соскоблив со шкуры всю плоть до кусочка, нужно размешать оленьи мозги с равным количеством воды, взбивая маслянистое пюре. Затем надо расстелить шкуру на полу наружной стороной вверх и вылить на нее половину смеси. Необходимо убедиться, что шкура достаточно увлажнилась. Если она окажется слишком сухой, то мозги просто впитаются в нее. А если она слишком влажная, то они, наоборот, останутся на поверхности.

Затем шкуру нужно скатать в рулон и спрятать на ночь там, где до нее не смогут добраться животные, а на следующий день раскатать и повторить процедуру. После того как мозги сделают свое дело, останется соскрести всю шерсть и промыть шкуру. Дальше необходимо размягчить кожу, и вот тут в дело вступала мама.

Я поняла, что до этого не очень много рассказывала о своей матери. Непонятно, что именно я должна рассказать. Если не считать размышлений о том, что мама приготовит на ужин, когда я прибегу домой голодная после своих скитаний по окрестностям, я, честно говоря, не очень много думала о ней в детстве. Она просто была где-то рядом, возилась на заднем плане, выполняя работу, которую отвела ей природа: производить на свет потомство, кормить его и одевать. Я знаю, что ей досталась совсем не та жизнь, которой она заслуживала и хотела. Но мне кажется, что ее жизнь на болоте вовсе не была такой плохой, как она любила жаловаться. Наверняка случались и у нее минуты счастья. И я говорю не о тех редких, мимолетных моментах, когда семейка скунсов, весной пересекавшая наш двор каждый вечер, вызывала у нее улыбку. Я говорю о том времени, когда мама была полностью и совершенно искренне счастлива. Когда она могла покинуть границы своего «я», взглянуть на свою жизнь объективно, со стороны, и внезапно подумать: «Да, это мне по душе. Мне хорошо здесь и сейчас».

Думаю, она чувствовала это, когда работала в саду. Даже в детстве, наблюдая за тем, как мама возится там, пропалывая, разрыхляя и собирая урожай, я видела, что ее плечи расслабляются. Иногда мне удавалось услышать, как она поет: «Я буду вечно любить тебя, милая… Милая, не уходи»[18].

Я думала, что она поет обо мне. После того как мы ушли с болота, я увидела постеры с изображением четырех темноволосых парней в белых футболках и рваных джинсах, которыми была оклеена ее комната, словно застывшая во времени. Тогда я узнала, что эту песню исполняла группа, которую называли «Новыми ребятами на районе», хотя к тому моменту они уже были совсем не юными и тем более не новыми. То, откуда взялась песня, которую я всегда считала своей, потрясло меня до глубины души, но еще больше – тот факт, что моя мама, оказывается, когда-то развешивала любимые картинки на стенах.

Увлечение моей мамы овощами граничило с фанатизмом. Никогда не понимала эту ее страсть к бобам и картошке. Каждую весну, как только земля начинала оттаивать, и задолго до того, как сходил снег, она закутывалась в шарф, надевала шапку и варежки, выходила на улицу с лопатой в руках и принималась рыхлить почву. Как будто каждый перевернутый обледенелый кусок земли мог как-то ускорить процесс. Мамин сад был довольно маленьким, площадью не больше пятнадцати футов, окруженным шестифутовым заборчиком из проволоки, но урожаи он давал хорошие – благодаря очисткам, которыми мы пополняли мамин компост. Не знаю, откуда мама узнала, что гниющие овощи могут превратить песчаный грунт нашего холма в нечто, приблизительно напоминающее плодородную почву. Или откуда она узнала, что некоторые из наших культур дают семена осенью, чтобы она смогла посадить их следующей весной. Или, если на то пошло, откуда она узнала, что морковь лучше продержать в земле всю зиму и позволить ей расти и на следующий год, потому что моркови нужно два сезона, чтобы созреть. Не думаю, что отец научил ее этому. Он был охотником, а не собирателем. И вряд ли это были ее родители. За все те годы, что я прожила с ними, они никогда не проявляли интереса к садоводству, да и зачем, если можно проехаться до «Супервэлью»[19] или «Ай-джи-эй»[20] и загрузить тележку овощами, свежими и какими только заблагорассудится. Наверное, мама вычитала это в журналах «Нэшнл географик».

Мама выращивала салат-латук, морковь, тыквы, горох, кукурузу, капусту и помидоры. Не знаю, зачем она возилась с помидорами. Урожайный сезон у нас был коротким, и к тому моменту, когда помидоры начинали наливаться цветом, нам приходилось срывать все плоды, даже самые маленькие и зеленые, иначе первый мороз превратил бы их в отходы. Мама выкладывала помидоры на полу в погребе, чтобы они там полностью созрели, вследствие чего девять из десяти помидоров сгнивали. С кукурузой тоже все было плохо. Еноты обладали какой-то сверхъестественной способностью устраивать свои ночные набеги в то время, когда початкам оставалось всего несколько дней до полного созревания, и никакой забор не мог их сдержать.

Однажды летом сурки сделали под забором подкоп и уничтожили подчистую весь урожай моркови. Мама убивалась так, что можно было подумать, будто кто-то умер. Я этого не поняла. Да, это означало, что морковкой мы уже не полакомимся, но оставалось же немало других плодов, которыми мы могли питаться. Например, корни аррорута. Индейцы называют аррорут вапату. Отец рассказывал мне об индейском способе сбора вапату – босиком забраться в грязь и выдергивать клубни пальцами ног. Я не всегда могла определить, когда отец шутит, а когда говорит серьезно, поэтому никогда не пыталась это сделать. Мы использовали старые грабли с четырьмя зубьями, которыми фермеры сгребают сено. Отец натягивал болотные сапоги, заходил в глубокую грязь у берега и принимался возить в ней граблями взад и вперед. Моя задача заключалась в том, чтобы собирать клубни, всплывающие на поверхность. Вода была такой холодной, что я с трудом выносила это, но, как любил повторять отец, все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Когда я была еще совсем маленькой, отец обвязал вокруг моей талии веревку и бросил меня в воду – так я научилась плавать.

После того как я узнала правду о маме и папе, я стала часто задумываться, почему мама не убежала. Если она так ненавидела жизнь на болоте, как говорила потом, почему не ушла? Она могла уйти по замерзшему болоту зимой, пока мы с отцом расставляли силки. Натянуть резиновые сапоги отца и выбраться из болота, пока мы с отцом рыбачили в каноэ. Уплыть в этом каноэ, пока мы охотились. Я понимаю, что, когда отец притащил ее в хижину, она была еще совсем ребенком, и многое из этого не приходило ей в голову. Но за четырнадцать лет уж можно было разобраться, что к чему.

Теперь, прочитав несколько блогов девушек, которых похитили и долго держали в плену, я лучше понимаю роль психологических факторов в этом деле. В сознании человека со сломленной волей тоже что-то ломается. Можно сколько угодно думать, что, попав в такое положение, ты сам дрался бы, как рысь, но, скорее всего, ты бы тоже сдался. Причем сразу, а не потом. Едва человек окажется в ситуации «чем дольше сопротивляешься – тем больнее становится», ему не понадобится много времени, чтобы научиться делать именно то, чего хочет от него похититель. Это не «стокгольмский синдром». Это даже глубже. Психологи называют это «выученной беспомощностью». Если жертва будет уверена, что похититель воздержится от наказания или даже наградит ее пледом или едой, она сделает все, что он захочет, сделает, невзирая на то, насколько это противно или унизительно. А если похититель причиняет ей боль, этот процесс идет еще быстрее. Спустя некоторое время, как бы жертва того ни хотела изначально, она не будет пытаться сбежать.

То же произойдет с мышью или землеройкой, если вы посадите ее в железное корыто и будете следить за ней. Сначала она примется прыгать на стенки и носиться по корыту кругами, снова и снова, пытаясь найти выход. Через несколько дней она привыкнет к корыту и даже подберется к стоящим на дне мискам с едой и водой, хотя это и противоречит ее инстинктам. Спустя еще какое-то время вы можете предложить ей выход – привязать кусочек ткани или веревки к ручке корыта и опустить один конец внутрь, а другой наружу. Но мышь так и будет бегать кругами, не зная ничего другого, и в конце концов умрет. Некоторые существа просто не могут жить в неволе. Если бы не я, мы с мамой до сих пор жили бы на том холме.

Есть еще один странный факт: мама всегда носила брюки и рубашки с длинными рукавами, когда работала в саду. Никогда не надевала шорты и футболки, которые купил ей отец. Даже в самые жаркие дни. Так не похоже на матерей яномами.

11

Я стою на вершине оврага и смотрю вниз. Склоны крутые, покрытые редкой растительностью. Ясно вижу тело внизу. Это мертвый офицер, коротко стриженный, с румяными щеками и загорелой шеей, и на вид ему около сорока лет. Довольно стройный, вес его, вероятно, около ста или восьмидесяти фунтов. Я предполагала именно такой вес, когда разглядывала его следы, и, похоже, попала в яблочко. Его голова повернута в мою сторону, глаза удивленно распахнуты, как будто он не может в полной мере осознать весь чудовищный смысл того, что у него в спине – пулевое отверстие.

Я вспоминаю об убитых охранниках и их семьях. О горе, которое будет терзать их еще очень долго, до тех пор пока мой отец снова не окажется за решеткой. Думаю о близких этого человека. О том, что сейчас они занимаются повседневными делами, как будто все в порядке. Они еще не подозревают, что их муж, отец или брат погиб. Думаю о том, что я почувствовала бы, если бы что-то случилось со Стивеном.

Я скольжу взглядом по местности, пытаясь уловить краем глаза хоть какую-то активность на периферии, которая дала бы понять, что мой отец все еще где-то поблизости. Но, когда на противоположном конце оврага раздается крик сойки, а затем начинает стучать дятел, я понимаю, что он ушел.

Спускаюсь по склону вниз. Я не сомневаюсь, что офицер мертв, но все же переворачиваю его, чтобы нащупать пульс на шее и убедиться в этом. Когда он падает на спину, я отдергиваю руку, словно обжегшись, – его рубашка разорвана. А на груди кровью написано: «Для Х.»

Меня пробирает дрожь, но я стараюсь дышать спокойно. Мысленно возвращаюсь к тому моменту, когда отец в последний раз оставил мне подобное послание. Озерный агат, который я нашла на подоконнике своей спальни через два года после того, как ушла с болота, был огромным, размером с кулачок младенца: богатый, густой красный цвет с оранжево-белыми мазками и скопление кристалликов кварца в самом центре. Такой стоил бы кучу денег, если его огранить и отполировать. Когда я его перевернула, то увидела четыре буквы, написанные черным маркером на обратной стороне: «Для Х.»

Сначала я подумала, что это чей-то розыгрыш. К тому моменту я уже поколотила всех мальчишек, которые считали своим долгом бросить мне вызов после того случая с ножом на вечеринке в честь моего возвращения домой, но оставались те, кто не смог мне этого спустить. Они делали всякие пакости, например подбрасывали дохлых животных в мой шкафчик. А один умник как-то раз написал красной краской из баллончика слова «Дочь Болотного Царя» на стене дома моих дедушки и бабушки.

Агат я просто положила в обувную коробку, а коробку спрятала под кровать. Я ничего не сказала ни маме, ни ее родителям, поскольку не знала, что и думать. Я надеялась, что агат был от моего отца, и в то же время не хотела этого. Я не хотела видеть его и в то же время хотела. Я любила папу и винила его во всех своих несчастьях, в своих напрасных попытках вписаться в общество. Я столько всего не знала об окружающем мире, чему он должен был меня научить. Но разве это имело значение, раз я умела охотиться и рыбачить так же, как любой мужчина, и даже лучше, чем большинство из них? Для одноклассников я была уродом, незнайкой, считавшей, что цветное телевидение появилось совсем недавно, никогда не видевшей ни компьютеров, ни мобильных телефонов, и даже не подозревавшей, что Аляска и Гавайи – это теперь отдельные штаты. Думаю, все было бы иначе, если бы я была блондинкой. Если бы я выглядела как мама, дедушка и бабушка любили бы меня. Но я была точной копией отца, ежедневным напоминанием о том, что он сделал с их ребенком. Когда мы ушли с болота, я думала, что они обрадуются возвращению давно потерянной дочери, да еще вместе с подарком. Но я была его подарком.

Когда на моем подоконнике появился второй агат, на сей раз в корзиночке из душистой зубровки, я уже знала, что его принес отец. Из природных материалов он мог смастерить что угодно: плетеные корзинки; берестяные коробочки, украшенные иглами дикобраза; миниатюрные снегоступы из ивовых прутьев и сыромятной кожи; крошечные берестяные каноэ с резными деревянными сиденьями и веслами. Каминная полка в нашей хижине была заставлена его поделками. Я частенько прогуливалась вдоль этой полки, любуясь вещами, которые он сделал своими руками, сцепив свои за спиной, потому что мне разрешалось смотреть, но не трогать. Большую часть из них он смастерил зимой, когда нужно было чем-то занять свободное время. Он пытался научить меня этому не один раз, но по каким-то причинам, когда дело доходило до творчества, я превращалась в жуткую неумеху. «Человек не может быть хорош во всем», – сказал отец, когда я в очередной раз провалила попытку соорудить что-то из игл дикобраза. Но, насколько я могла видеть, эти слова были не про него.

Я знала, почему отец оставляет мне подарки. Таким образом он хотел сообщить мне, что находится неподалеку. Что он приглядывает за мной и никогда не бросит, даже несмотря на то, что я его бросила. Я знала, что мне нельзя оставлять их у себя. Насмотревшись всяких полицейских сериалов по телевизору, я понимала: сокрытие улик делает меня соучастницей преступления отца. Но мне нравилось, что у нас с ним есть секрет. Отец верил, что я буду вести себя тихо. А вести себя тихо я умела.

Подарки все приходили и приходили. Не каждый день. Даже не каждую неделю. Иногда их не было так долго, что я начинала думать, будто папа ушел и позабыл обо мне. Но вскоре я находила новый. Все подарки я складывала в коробку под кроватью. Каждый раз, когда я чувствовала себя одиноко, я доставала ее, перебирала подарки и думала об отце.

А однажды утром я нашла нож. Схватила его с подоконника до того, как проснулась мама, и спрятала в коробку. Я с трудом могла поверить, что отец отдал его мне. Мы с ним часто сидели на кровати в спальне родителей в хижине. Между нами лежал чемодан с ножами, и отец рассказывал мне историю каждого из них. Этот маленький серебряный нож был заточен в форме кинжала, и на лезвии у него были вырезаны инициалы Г. Л. М. Этот нож я любила немногим меньше того, который выбрала на свой пятый день рождения. Каждый раз, когда я спрашивала у отца, кто такой Г. Л. М., он говорил, что это загадка. И я стала придумывать собственные версии. Нож принадлежал человеку, которого убил отец. Может, он завладел им во время драки в баре или выиграл на соревновании по метанию ножей. Или украл его, когда обчищал чьи-то карманы. Не знаю, входило ли умение обчищать карманы в число прочих талантов отца, но оно вписывалось в его историю.

Позже, после того как бабушка отвозила маму к терапевту, а дедушка, пообедав, отправлялся в свой магазин, я доставала коробку и высыпала все сокровища на кровать. Иногда, играя со своей коллекцией, я сортировала вещицы, раскладывая их по кучкам. А иногда доставала их в том порядке, в котором они попали ко мне, или от самых нелюбимых переходила к самым любимым, хотя, конечно же, мне нравились все. Мама обычно проводила у психотерапевта час, иногда чуть больше, так что я знала: у меня есть сорок пять минут до того, как нужно будет все убрать. Я все еще была не в восторге от того, что приходилось делить день на часы и минуты, но понимала, что иногда полезно точно знать, как долго человек будет отсутствовать и когда вернется.

Однажды я сидела на кровати и воображала, что мой отец находится рядом и рассказывает настоящую историю этого ножа, и вдруг моя мама и бабушка внезапно вошли в комнату. Они не должны были поймать меня. Я поняла, что так увлеклась отцовской историей, что не услышала, как подъехала машина. Позже я узнала, что мамина терапия прошла не очень хорошо, поэтому они вернулись домой раньше. Это меня не удивило. Я должна была посещать того же терапевта, но бросила полгода назад, потому что терапевт только и делала, что давила на меня, настаивая на том, что мне нужно закончить школу. Не важно, насколько несчастной я себя чувствовала там, главное, я смогла бы потом поступить в университет Северного Мичигана в Маркетте, получить диплом по биологии или ботанике, а со временем – работу, связанную с полевыми исследованиями. Я не понимала, как, сидя в классе, я смогу узнать о болоте больше, чем уже знала. Мне не нужна была книжка, чтобы понять разницу между болотом и трясиной или между трясиной и топью.

Первое, что заметила бабушка, когда вошла в комнату, – это нож. Она подошла к кровати, посмотрела на меня сверху вниз, а затем протянула ко мне ладонь.

– Что ты делаешь с этой штукой? Дай сюда.

– Он мой.

Я бросила нож в обувную коробку к остальным вещам и сунула ее под кровать.

– Ты украла его?

Мы обе знали, что я не могла купить нож. Дедушка и бабушка никогда не давали мне деньги, даже те, которые присылали мне люди после того, как я ушла с болота, хотя они и предназначались для меня. Они говорили, что деньги вложены во что-то под названием «траст», а значит, трогать их нельзя. Когда мне исполнилось восемнадцать, адвокат, которого я наняла, чтобы получить их, сказал, что никакого траста нет и никогда не было, что, в общем-то, неплохо объясняло, откуда у дедушки с бабушкой появились «Форд Ф-350» и «Линкольн Таун Кар». Я все время думаю о том, что, если бы дедушка и бабушка были меньше озабочены тем, как бы заработать на случившемся с их дочерью, и больше тем, как помочь ей прийти в себя, маме жилось бы намного лучше.

Бабушка опустилась на колени и достала коробку из-под кровати, что было нелегко, с ее-то лишним весом и больными коленями. Она высыпала содержимое на кровать, схватила нож, принялась размахивать им и вопить, как будто я не сидела всего в двух футах от нее. Я могла бы услышать ее, даже если бы она говорила шепотом. До сих пор ненавижу, когда люди кричат. Можно что угодно говорить о моем отце, но он никогда не повышал голос.

Нож был особенным, и, как только мама его увидела, она сразу поняла, что раньше он принадлежал отцу. Она зажала рот ладонью и принялась отступать от кровати так, словно нож был коброй и собирался на нее напасть. Но она хотя бы не вопила. Мама до сих пор пугалась, когда сталкивалась с чем-то, что напоминало ей об отце, или когда кто-то произносил его имя, хотя к тому моменту прошло уже два года после ее освобождения. Похоже, терапевт у нее и правда был что надо.

Бабушка отнесла коробку в полицию. Отпечатки, которые полиция обнаружила на ноже, совпали с теми, которые они нашли в хижине. Они до сих пор не знали имени отца, но отпечатки подтверждали, что он находился где-то в этой местности. Детектив заверил родителей мамы, что они поймают отца и что это лишь вопрос времени, и не ошибся. Расспросы об индейце с большой коллекцией ножей привели их к заброшенному лесоповальному лагерю к северу от водопада Такваменон, где отец жил с парой других представителей Первой нации. Тогда нередко нанимали канадских индейцев на работу на лесопилке, которой больше никто не интересовался. Индейцев селили в трейлере или кемпере и раз в неделю привозили бензин для генератора и продукты, а расплачивались наличными, просто выдавая их на руки.

Я много раз пересматривала на «Ютьюбе» запись рейда ФБР, сделанную нагрудной камерой сотрудника. Она похожа на отрывок из сериала «Закон и порядок», где в главной роли – мой родной отец, хотя этот отрывок очень короткий. Все в основном говорят шепотом, к тому же камера поворачивается под странными углами, пока отряд занимает позиции за бревнами, под бульдозером, за прицепом и даже отхожим местом: они не собирались упускать ни единого шанса. Потом на записи долгое время ничего не происходит, потому что они ждали, когда отец и двое других мужчин, вместе с которыми он жил, приедут с дневной вырубки. Выражение папиного лица в тот момент, когда все они выскочили, направив на него оружие с криками «Лежать! Лежать!», до сих пор меня смешит. Но оно мелькает очень быстро, поэтому, чтобы поймать его, нужно нажать на паузу. Я уверена, его работодатель был весьма удивлен, когда узнал, что скрывает человека, занимавшего первое место в списке особо опасных преступников ФБР.

В теории с тех пор, как мой отец пустился в бега, он мог оставаться на свободе всю жизнь, потому что тогда никто не знал, кто он такой. Мы с мамой всегда полагали, что Джейкоб – это его настоящее имя, да и с чего бы нам думать иначе? Но это все, что мы о нем знали. Я всегда считала, что полицейский художник неплохо справился, рисуя портрет отца. И все же его лицо было очень похоже на лица многих других мужчин, поэтому, хоть и нельзя было включить телевизор, развернуть газету или проехать по шоссе, не увидев его портрета, из этого в итоге ничего не вышло. Вы, наверное, подумали, что родители отца наверняка узнали сына и обратились в полицию, но, наверное, им было тяжело признать, что их сын – похититель детей и убийца.

Люди говорили, что отец устал жить в бегах и поэтому открылся мне. А я думаю, что ему просто стало одиноко. Он скучал по нашей жизни на болоте. Скучал по мне. Или мне нравилось так думать.

Долгое время я винила себя в том, что его поймали. Папа доверился мне, а я его подвела. Мне следовало быть осторожнее, хранить вещи, которые он мне дарил, в более безопасном месте, позаботиться о том, чтобы моя коллекция не попала в руки людей, которые хотели ему навредить.

Позже, когда я поняла весь масштаб его преступления и то, как оно повлияло на мою мать, меня уже не так беспокоило, что он проведет весь остаток дней за решеткой, даже несмотря на то, что именно я отправила его туда. Но мне было искренне жаль, что ему больше никогда не позволят побродить по болоту, поохотиться или порыбачить. Впрочем, у него был шанс покинуть этот район. Он мог уйти на запад, в Монтану, или на север, в Канаду, и никто никогда не призвал бы его к ответу. То, что он присылал мне подарки, из-за чего его в итоге и поймали, было его ошибкой, а не моей.

Я вытаскиваю рубашку офицера у него из-за пояса и краем стираю слова, которые отец написал на его груди, а затем снова переворачиваю тело на живот, возвращая в то положение, в котором нашла. Я понимаю, что нарушаю картину преступления, но я не собираюсь оставлять отцовское сообщение на груди у мертвого копа, тем более что полиция и без того считает меня возможной соучастницей. Взбираюсь вверх по оврагу. Мне кажется, что меня сейчас вырвет. Отец убил этого человека из-за меня. Он оставил для меня его тело, как кот, который подбрасывает дохлую мышь хозяину на крыльцо.

«Для Х.»

Слова исчезли, но сообщение уже выжжено у меня в мозгу. Способность отца оборачивать любую ситуацию в свою пользу лежит за рамками моего понимания. Он не только предвидел, что я отправлюсь на его поиски именно по этой дороге. Заметив полицейскую машину, он угадал, что ее водитель находится здесь в одиночестве и что его инстинкты сработали правильно, но совсем не вовремя. А после он выманил офицера из машины и завел в овраг с единственной целью – устроить для меня всю эту сцену и сделать так, чтобы я ее нашла. Я представляю, как он перебежал дорогу прямо перед полицейской машиной, чтобы коп сообразил, что это именно тот человек, которого все ищут, остановился и припарковался. Он мог прихрамывать, чтобы полицейский подумал, будто он ранен и потому не опасен, а затем, притворившись, что его силы на исходе, увлек копа в кусты. Он наверняка позволил офицеру как следует пофантазировать о том признании, которое он получит за то, что поймал беглого заключенного в одиночку, прежде чем обойти его со спины и выстрелить.

Интересно, что еще он для меня припас.

Вернувшись на дорогу, я сразу иду к своему грузовичку. Открываю пассажирскую дверь, засовываю руку внутрь и пристегиваю к ошейнику Рэмбо поводок. Рэмбо скулит и вырывается. Он явно чует в воздухе кровь и мое напряжение. Я позволяю ему дотащить меня до оврага, чтобы он вдоволь нанюхался запаха, который оставил там отец, и снова возвращаюсь на холм. Нужно позвонить и сообщить об убийстве. Пусть власти занимаются поисками отца, а мне надо вернуться домой, к мужу. Но все же сообщение, которое отец оставил на теле убитого человека, было адресовано мне.

Я думаю о матери, о том, как она исчезла и люди забыли о ней. Думаю о своих дочерях. О муже, который сейчас совсем один и ждет меня. Убийства должны прекратиться. Я найду своего отца. Я поймаю его. Я верну его за решетку и заставлю заплатить за все, что он сделал.

12

Хижина

Она была дикой и необузданной даже по меркам тех суровых и мрачных времен. Ей дали имя Хельга. Оно казалось слишком мягким для девочки с таким нравом, пусть внешне она и была прекрасна. Она тешилась, купая белые руки в теплой крови лошади, только что принесенной в жертву. Однажды в порыве ярости она откусила голову черному петуху, которого жрец собирался убить. Как-то раз она сказала приемному отцу:

– Если ночью придет твой враг, поднимется на крышу твоего дома и сорвет кровлю прямо с твоих покоев, где ты будешь мирно спать, я не разбужу тебя. Я не разбудила бы, даже если бы могла, так как у меня в ушах все еще звенит после твоей пощечины! Я ее не забыла!

Но викинг не верил, что она говорит всерьез. Как и все прочие, он был очарован красотой Хельги и не знал о том, как меняются ее внешность и нрав по ночам.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Мне было восемь, когда я впервые заметила у отца садистские наклонности. В то время я еще не понимала, что он ведет себя со мной неправильно и что обычно отцы не поступают так со своими детьми. Мне не хочется, чтобы люди думали, будто он был еще хуже, чем на самом деле. Но я хочу честно рассказать о том, каким было мое детство, а значит, нужно говорить и о хорошем, и о плохом.

Отец утверждал, что решил жить на болоте, потому что когда-то убил человека. Ему не предъявили официальное обвинение, и его причастность к смерти умственно отсталого мужчины, чей сильно разложившийся труп был найден в пустой хижине к северу от Халберта, штат Мичиган, так и не была доказана. Иногда, рассказывая эту историю, он говорил, что забил того мужчину до смерти. А иногда – что перерезал ему глотку, потому что его раздражало то, как этот тип пускал слюни и заикался. Чаще всего он говорил, что совершил убийство в одиночку, но в одной из версий младший брат помог ему избавиться от тела, хотя впоследствии выяснилось, что отец был единственным ребенком в семье. Трудно понять, была ли хоть крупица правды в том, что он рассказывал об этом убийстве, или он просто выдумал эту историю, чтобы скоротать зимний вечер. Отец часто рассказывал истории.

Лучшие он приберегал для мадудисван – нашей бани. Мама называла ее сауной. Отец снес веранду в то лето, когда мне исполнилось восемь, чтобы построить баню. Он сказал, что нам ни к чему парадное и заднее крыльцо, и, хотя без парадного крыльца хижина выглядела странно, мне пришлось с ним согласиться.

Он построил баню, потому что ему надоело мыться стоя. К тому же очень скоро я должна была перестать помещаться в корыто, покрытое голубой эмалью, в котором купалась с младенчества. Мама ванну не принимала, так что ее потребности значения не имели. Она никогда не раздевалась при мне или папе, только вытирала тело мокрой тряпкой, когда нуждалась в чистоте, хотя однажды я видела, как она плавала в болоте в одном белье, когда думала, что рядом никого нет.

Дело было в конце августа или в начале сентября. Точнее сказать не могу, потому что я не всегда следила за временем. Конец лета – хорошее время для строительства на улице, потому что погода стоит теплая, но комаров уже почти нет. Мама была из тех людей, которые вечно привлекают к себе мошкару. Иногда комары кусали ее так, что она плакала от безысходности. Я читала об исследователях в Сибири и на Аляске, которых комары сводили с ума, но, честно говоря, меня они никогда не беспокоили. Черные мошки намного хуже. Они липнут к задней части шеи или забираются за уши, а их укусы могут чесаться и кровоточить неделями. Один крошечный укус в уголке глаза – и все веко так опухнет, что глаз не откроешь. Можно представить, что будет, если опухнут оба. Временами, в июне, когда мы рубили дрова, мошек вокруг нас вилось столько, что невозможно было даже вдохнуть, чтобы случайно не проглотить парочку. Отец часто шутил, что это дополнительная доза протеина, но мне это не нравилось, даже несмотря на то, что таким образом я уничтожала хотя бы несколько надоедливых насекомых. Слепни откусывали крошечный кусочек плоти. Златоглазики, конечно, могут укусить, если им позволить, но они предсказуемы: жужжат и жужжат вокруг головы, и стоит в нужный момент хлопнуть в ладоши, когда они подлетают прямо к лицу, и ты легко от них избавишься. Мокрецы по размеру не больше точек в конце предложений, но следы от их укусов не сравнить с их размерами. Если ты спишь в палатке и чувствуешь, как что-то кусает тебя снова и снова, словно комар, но ничего не видишь, то это наверняка мокрецы. И ты ничего не можешь с этим поделать, разве что упаковаться в спальный мешок, натянуть одеяло на голову и лежать так до самого утра. Люди переживают из-за того, что химикаты в репеллентах могут спровоцировать рак, но если бы у нас был спрей от насекомых на болоте, можете не сомневаться, мы пользовались бы им вовсю.

Баню мы строили всей семьей. Представьте себе: жаркий день, и мы работаем втроем, занимаясь каждый своим делом. Пот стекал по спине отца и капал с кончика моего носа. «Хорошая будет баня, раз мы уже вспотели», – шутил отец, когда я передавала ему платок, который держала в заднем кармане специально для него. Мама сортировала и укладывала пиломатериалы: доски в одну кучу, стропила – в другую, балки – в третью. Стропила и балки должны были превратиться в угловые столбы и подпорки будущей бани, в то время как доски с пола веранды стали бы ее стенами. Крышу веранды отец убрал за один присест. Нам понадобилась только ее половина, но он объяснил, что мы можем укрепить баню оставшейся древесиной, чтобы защитить ее от непогоды. В нашей мадудисван были скамейки и камни, извлеченные из фундамента хижины под крыльцом, – на них отец раскладывал костер. Мы жгли клен и бук в печке на кухне, но в бане – кедр и сосну, потому что здесь требовалось жаркое, быстро разгорающееся пламя. Я не могла понять, каким образом мы станем чистыми, посидев в тесной комнатке, полной пара, но раз отец сказал, что именно так моются в бане, значит, так оно и есть.

Моя задача заключалась в том, чтобы выпрямлять гвозди, которые он вытаскивал из досок. Мне нравилось, как они пищали, прежде чем выскочить наружу, прямо как звери, пойманные в ловушку. Я клала изогнутый гвоздь на плоский камень так, как показывал отец, и – бам-бам-бам! – била по нему молотком, пока он не становился настолько ровным, насколько возможно. Особенно мне нравились четырехгранные гвозди. Отец сказал, что они изготовлены вручную, а это значит, что наша хижина очень старая. Я задумалась о том, как изготовили остальные гвозди.

Еще я задумалась о людях, которые построили нашу хижину. Что бы они сказали, если бы увидели, как мы отломали от нее веранду? Почему они построили ее на этом холме, а не там, где любят собираться олени? Почему соорудили два крыльца, а не одно? Думаю, ответы на некоторые из этих вопросов я знаю. Наверное, они сделали два крыльца, чтобы, сидя на одном, наблюдать за восходом солнца, а на другом – за закатом. И построили они ее здесь, а не на оленьем холме, чтобы олени чувствовали себя там в безопасности, а владельцы хижины могли подобраться к ним, убить одного и приготовить себе ужин.

В последнее время я задумывалась о многих вещах. Например, откуда у моего отца взялась синяя монтировка, которой он вытаскивал гвозди? Он принес ее с собой или она уже была в хижине? Почему у меня нет братьев и сестер? Как мы будем рубить дрова, когда закончится горючее для бензопилы отца? Почему у нас в доме нет такой плиты, как на картинках в «Нэшнл географик»? Мама рассказывала, что, когда она была маленькой, в доме ее родителей стояла большая белая плита с четырьмя горелками и духовкой для выпечки, так почему у нас такой нет? Чаще всего я держала все эти размышления при себе. Отец не любил, когда я задавала слишком много вопросов.

Он велел мне не постукивать по гвоздям, а бить как следует, чтобы дело двигалось быстрее. Не то чтобы мы спешили, но он хотел построить мадудисван к этой зиме, а не ждать следующей. Он улыбнулся, сказав это, поэтому я знала, что он шутит. А еще я знала, что он и в самом деле хочет, чтобы я работала быстрее, поэтому принялась усерднее бить молотком. Мне стало любопытно, смогу ли я выпрямить гвоздь одним сильным ударом, и я принялась рыться в кучке в поисках не самого кривого гвоздя.

Позже я часто думала о том, как меня угораздило так промахнуться. Возможно, я отвлеклась, посмотрела в сторону, когда белка уронила шишку. Или услышала зов краснокрылого дрозда. Или моргнула, когда ветер бросил мне в глаза опилки. Как бы то ни было, я ударила молотком себе по большому пальцу. Я заорала так, что и отец, и мама тут же бросились ко мне. За несколько секунд мой палец раздулся и стал фиолетовым. Отец повертел его так и эдак и сказал, что он не сломан. Мама сбегала в хижину, вернулась с лоскутом ткани и обмотала ею мой палец. Не знаю зачем.

Весь остаток вечера я провела на большом камне во дворе, листая одной рукой «Нэшнл географик». Когда солнце, похожее на большой апельсин, оказалось на поросшей травой вершине холма, мама вернулась в дом, чтобы подать на стол тушеного кролика, аромат которого я вдыхала вот уже несколько часов. Когда она крикнула, что ужин готов, отец отложил инструменты и на болоте снова воцарилась тишина.

Возле кухонного стола стояло всего три стула. Я задумалась о тех, кто построил хижину: это тоже была семья из трех человек, как мы? За едой все молчали, потому что папе не нравилось, когда кто-то болтал с набитым ртом.

Доев, он отодвинул стул, обошел стол и встал у меня за спиной.

– Покажи палец.

Я положила ладонь на стол и растопырила пальцы. Он снял повязку.

– Больно?

Я кивнула. На самом деле палец уже не болел, если не трогать, но мне нравилось отцовское внимание.

– Он не сломан, но мог сломаться. Ты ведь понимаешь это, Хелена?

Я кивнула еще раз.

– Нужно быть осторожнее. На болоте, знаешь ли, не место ошибкам.

Я кивнула в третий раз и постаралась придать своему лицу такое же серьезное выражение, как у него.

Отец часто советовал мне быть осторожнее. Если я причиню себе вред, мне придется смириться с последствиями, потому что мы не станем покидать болото, что бы ни случилось.

– Прости, – тихонько произнесла я, потому что теперь действительно чувствовала себя виноватой. Я терпеть не могла, когда отец расстраивался из-за меня.

– Сказать «прости» мало. У событий всегда есть последствия. Даже не знаю, что сделать, чтобы ты это запомнила.

Мой желудок сжался так, словно я проглотила камень. А я надеялась, что мне не придется опять ночевать в колодце. Но прежде, чем я успела сказать отцу, что мне и правда стыдно, что я действительно запомню, буду более осторожной и больше никогда, никогда не ударю себя молотком, он сжал кулак и с силой обрушил его на мой палец.

Комната рассыпалась звездами. Раскаленная добела боль пронзила всю мою руку.

Очнулась я на полу. Отец стоял рядом на коленях. Он поднял меня, усадил обратно на стул и сунул мне ложку. Моя рука дрожала, когда я ее взяла. Палец болел сильнее, чем после удара молотком. Я сморгнула навернувшиеся слезы. Отец терпеть не мог, когда я плакала.

– Ешь.

У меня было такое чувство, что меня сейчас вырвет. Я зачерпнула рагу из тарелки и попыталась положить его в рот. Бóльшая часть осталась на ложке. Отец погладил меня по голове.

– Еще.

Я съела еще. И еще. Отец стоял надо мной, пока я не съела все.

Теперь я понимаю: то, что он сделал со мной, – это плохо. И все же я не думаю, что он хотел причинить мне боль. Он сделал это только потому, что собирался преподать мне урок.

Я очень долго не понимала, как мать могла наблюдать за всем этим с другого конца стола, точно маленький перепуганный кролик, и даже пальцем не шевельнуть, чтобы мне помочь. Прошло немало времени, прежде чем я сумела ее за это простить.

Той зимой в бане отец рассказал мне историю. Я сидела между ним и мамой на узенькой лавке. На маме была футболка с надписью «Хэлло Китти» и трусы. Если не считать полированного озерного агата, который отец не снимая носил на шее на кожаном шнурке, мы с ним были совершенно голые. Мне нравилось, когда он снимал одежду, потому что я могла рассмотреть все его татуировки. Он сделал их сам, как индеец, с помощью сажи и рыбной кости вместо иглы. Отец пообещал, что, когда мне исполнится девять, он начнет делать татуировки и мне.

– Однажды зимой молодая пара перебралась вместе со всей своей деревней в новые охотничьи земли.

Так начиналась его история. Я прижалась к нему покрепче, потому что знала: она будет страшной. Отец всегда рассказывал страшные истории.

– Там у них родилось дитя. И вот однажды, когда они разглядывали сына, лежащего в колыбельке, тот заговорил с ними. «А где Маниту?» – спросил ребенок.

Тут отец сделал паузу и посмотрел на меня.

– Маниту – это Дух Неба, – ответила я.

– Очень хорошо, – сказал он и продолжил: – «Все говорят, что он очень силен, – сказал ребенок. – Однажды я отправлюсь к нему». – «Тихо! – воскликнула его мать. – Никогда так не говори!» После этого родители легли спать, а малыша в колыбельке положили между собой. Среди ночи мать обнаружила, что ребенок пропал. Она разбудила мужа. Муж разжег огонь, и они обыскали весь вигвам, но не смогли найти сына. Они обыскали соседский вигвам, а затем зажгли факелы из березовой коры и отправились искать следы на снегу. В конце концов они нашли цепочку крошечных следов, и вела она к озеру. Они шли по ней, пока не наткнулись на колыбельку. Но следы, ведущие от колыбельки к воде, были куда больше, чем могла оставить нога человека. Родители пришли в ужас, ибо поняли, что их дитя превратилось в вендиго, ужасного ледяного монстра, который пожирает людей.

Отец окунул кружку в ведро с водой и побрызгал ею на жестянку, лежащую в костре. Капли воды зашипели и заплясали на ее поверхности. Пар заполнил комнату. Влага стекала по моему лицу и капала с подбородка.

– Спустя какое-то время вендиго напал на их деревушку, – продолжил отец. – Вендиго был тощим и страшным. От него воняло смертью и падалью. Кости выпирали под его кожей, серой, как сама смерть. Губы у него были разорванные и окровавленные, а глаза глубоко сидели в глазницах, как у скелета, восставшего из могилы. Вендиго был огромен. Он не мог утолить жажду смерти и плоти и вечно искал новых жертв. Каждый раз, когда он пожирал кого-то, он становился больше и потому никогда не мог насытиться.

Снаружи донесся звук. Скрип-скрип, скрип-скрип. Словно ветка царапала стену бани. Вот только наша мадудисван стояла в самом центре полянки, и поблизости не было веток, которые ее касались бы.

Отец опустил голову. Мы ждали. Но звук не повторился.

Он наклонился вперед, окунув подбородок в свет пламени так, что на верхнюю часть его лица упала тень.

– Когда вендиго добрался до деревни, горстка людей, защищающих Маниту, выбежала ему навстречу. Один бросил в вендиго камень. Этот камень на лету превратился в молнию, и она поразила вендиго в лоб. Вендиго упал замертво с таким звуком, с каким падает большое дерево. Лежа в снегу, вендиго напоминал огромного индейца. Но когда люди принялись рубить его на части, они увидели, что он был просто гигантской глыбой льда. Растопив его, они обнаружили в самом сердце этой глыбы крошечного младенца с дырой в голове, как раз в том месте, куда попал камень. Это был тот самый ребенок, который превратился в вендиго. Если бы Маниту не убил его, вендиго сожрал бы всю деревню.

Я поежилась. В пляшущем свете огня я представила себе ребенка с дыркой во лбу и родителей, рыдающих над страшной участью, постигшей их не в меру любопытного малыша. Вода капала из щелей в крыше и прокладывала ледяные тропки на моей шее.

Звук снаружи повторился. Скрип-скрип-скрип. Я слышала дыхание – хм-хм-хм, как будто то, что было снаружи, долго бежало, прежде чем добралось до нашего холма. Отец встал. Его голова почти касалась потолка. Тень, которую он отбрасывал в свете пламени, была еще больше. Без сомнения, мой отец-шаман мог дать отпор тому, кто находился за стеной, кем бы он ни был. Отец обошел жаровню и распахнул дверь, а я прижалась к матери, когда внутрь ворвался холод.

– Открой глаза, Хелена! – велел отец жутким голосом. – Смотри! Вот твой вендиго!

Я зажмурилась еще сильнее и поджала ноги под лавку. Вендиго был в комнате – я это чувствовала. Я слышала его тяжелое дыхание – ужасное, зловонное. Что-то холодное и мокрое коснулось моей ступни. Я взвизгнула.

Отец рассмеялся. Он сел рядом со мной и усадил меня на колени.

– Открой глаза, Банджии-Агаваатейя, – сказал он, назвав меня ласковым прозвищем, которое дал мне когда-то, – Маленькая Тень. И я послушалась.

Чудо из чудес, но то, что пробралось на наш хребет, оказалось вовсе не вендиго. Это была собака. Я знала, что это собака, потому что видела их на картинках в «Нэшнл географик». К тому же шерсть у нее была короткая и пятнистая, совсем не похожая на мех койота или волка. Ее уши свисали, и она виляла хвостом, тычась носом в пальцы моих ног.

– Сидеть, – приказал отец.

Я не поняла почему. Я и так уже сидела. А затем я догадалась, что он говорит с собакой. Мало того, собака поняла его и повиновалась. Опустилась на задние лапы и уставилась на отца, склонив голову набок, словно говорила: «Вот. Я сделала, как было велено. Что дальше?»

Мама протянула руку и почесала собаку за ухом. Это был самый храбрый ее поступок на моей памяти. Собака заскулила и подобралась к ней поближе. Мама встала и набросила на плечи полотенце.

– Идем, – велела она собаке, и та потрусила за ней.

Никогда я не видела ничего подобного. Я решила, что мама каким-то образом украла кусочек отцовской шаманской магии.

Она хотела, чтобы собака переночевала с нами в хижине, но отец рассмеялся и сказал, что животным место на улице. Он привязал к шее собаки веревку и отвел ее в сарай.

Позже, после того как родители перестали скрипеть кроватью, я подошла к окну своей спальни и выглянула во двор. Лунный свет отражался от снега, и ночь казалась белой, как день. Я видела сквозь щели в сарае, как собака бродит внутри. Я постучала ногтем по стеклу. Собака остановилась и посмотрела на меня.

Я закуталась в одеяло и на цыпочках спустилась вниз по лестнице. Ночь снаружи была тихой и холодной. Я села на ступеньки и натянула ботинки, а затем пересекла двор и приблизилась к сараю. Собака была привязана к железному кольцу. Я остановилась в дверях и прошептала индейское имя, которое дал ей отец. Собака забила хвостом. Я вспомнила отцовскую историю о том, как Собака пришла к людям племени оджибве. Как великан, приютивший заблудившихся охотников, дал им своего питомца – Собаку, чтобы та защитила их от вендиго по пути домой. Как Собака разрешила людям гладить себя, ела из их рук и играла с их детьми.

Я вошла внутрь и опустилась на высушенные стебли рогоза, которые мама разложила на полу. Снова прошептала индейское имя, которое отец дал собаке:

– Рэмбо.

Собака опять застучала хвостом. Я подобралась еще ближе и протянула руку. Она подошла ко мне и понюхала мои пальцы. Тогда я наклонилась еще ближе и положила ладонь ей на голову. Если у мамы хватило на это смелости, то и у меня должно было хватить. Собака вывернулась из-под моей руки. Но, прежде чем я успела отстраниться, она высунула язык и облизала мне пальцы. Язык у нее был шершавый и мягкий. Я снова положила ладонь ей на голову, и собака лизнула мое лицо.

Когда я проснулась, солнечный свет лился в щели сарая. Было так холодно, что дыхание облачками вырывалось у меня изо рта. Рэмбо лежал, свернувшись рядом со мной в клубок. Я приподняла краешек своего одеяла и укрыла им спящую собаку. Рэмбо вздохнул.

Мне физически больно думать о том, как сильно я любила эту собаку. Всю оставшуюся осень и зиму, до того как стало слишком холодно, я спала вместе с Рэмбо в сарае. Двери сарая открывались, впуская морозный воздух, так что я соорудила шалаш из дров и одеял, похожий на те форты, которые Стивен и девочки строят из диванных подушек в нашей гостиной.

Рэмбо уже знал кое-какие команды, например «ко мне», «сидеть» и «место», перед тем как объявился на нашем холме, но я об этом не догадывалась. Так что, пока я постепенно учила язык Рэмбо, я думала, что и он учит мой. И всякий раз, когда Рэмбо, услышав мою команду, прерывал погоню за кроликом, бросал рог оленя, о который точил зубы, или переставал гоняться за бурундуками, а потом подходил ко мне или садился, я чувствовала себя могущественной, как шаман.

Отец ненавидел мою собаку. И я не могла понять почему. Ведь индейцы и собаки – прирожденные друзья. Но всякий раз, когда Рэмбо намеревался последовать куда-либо за ним, отец отпихивал его, кричал на него или бил палкой. Когда он не бил его, он жаловался на то, что Рэмбо – лишний рот, который нужно кормить. Я не понимала, в чем проблема. Отец говорил, что Рэмбо – из тех собак, с которыми ходят на медведя, и что он потерялся во время охоты. Медвежий сезон начинается в августе. А тогда была середина ноября, и это означало, что Рэмбо прекрасно кормился самостоятельно в течение нескольких месяцев. Я отдавала ему только объедки, которые нам все равно были не нужны. Почему отца это так заботило, если Рэмбо ел только кости и потроха, которые мы так или иначе выбросили бы?

Теперь я понимаю, что он ненавидел его, потому что был самым настоящим нарциссом. А нарцисс счастлив только тогда, когда весь мир угождает лишь ему. И его планы насчет нашей жизни на болоте не включали собаку. Поэтому он видел в ней одну только проблему и ничего больше.

Кроме того, я думаю, что он видел в Рэмбо угрозу. Изначально папа позволил мне оставить его в порыве великодушия, но, когда со временем я полюбила эту собаку так же чисто и страстно, как любила его, он начал ревновать, думая, что мои чувства разделились. Но на самом деле они вовсе не разделились, а скорее умножились. Моя любовь к собаке никак не преуменьшала любовь к отцу. Вполне возможно любить двоих. И научил меня этому Рэмбо.

Наверное, именно из-за него отец исчез следующей весной. Вчера он был с нами дома, а сегодня его уже не было. Мы с мамой не имели ни малейшего представления о том, куда он ушел и почему. Кроме того, у нас не было причин предполагать, что в этот раз все сложится не так, как обычно, когда он время от времени пропадал на несколько часов или даже на весь день и всю ночь. Поэтому мы старались следовать привычному расписанию, насколько это было возможно. Мама таскала воду и поддерживала огонь в печи, пока я колола дрова и ходила проверять силки. Почти все они оказались пустыми. Кролики плодятся именно весной, поэтому большую часть времени проводят в норах и их труднее поймать. Я могла бы попытаться подстрелить оленя, но отец забрал винтовку. В основном мы ели овощи, которые остались в подвале. Я несколько раз подумывала о том, чтобы взять отцовский топор и сломать дверь в кладовку, чтобы взять что-нибудь из запасов. Но затем я представила себе, что он сделает со мной, когда вернется и увидит это, и не решилась. Потом Рэмбо раскопал кроличью нору и добрался до детенышей, и мы их съели.

А спустя две недели отец вернулся так же неожиданно, как и ушел. Посвистывая, он поднялся по холму, с винтовкой на плече и веточкой болотной калужницы, торчащей из его джутового мешка, – так, словно никуда и не уходил. Маме он принес мешок соли, а для меня – озерный агат, почти такой же, как у него самого. Он так никогда и не рассказал, куда ходил и зачем, а мы и не спрашивали. Мы просто были рады, что он вернулся.

В последующие недели мы занимались обычными делами, словно ничего не изменилось. Но на самом деле изменилось многое. Потому что тогда я впервые в жизни поняла, какой может быть жизнь без отца.

13

Я еду по дороге и поворачиваю голову из стороны в сторону, как сипуха, пытаясь отыскать его следы. Не знаю, что именно я ищу. Конечно же, я не жду, что за следующим поворотом увижу, как отец стоит посреди дороги и машет мне, чтобы я остановилась. Думаю, я сразу пойму, что ищу, когда увижу это. Поводок Рэмбо привязан к ручке пассажирской двери. Обычно я его не привязываю, когда вожу с собой в грузовике, но Рэмбо взвинчен так же, как и я. Его нос подергивается, все мышцы напряжены. Время от времени он вскидывает голову и скулит, словно чувствует запах отца. Каждый раз, когда он делает это, мои кулаки сжимаются, а живот втягивается.

По пути я много думаю о Стивене. О том, как мы поссорились прошлой ночью. О том, что он вернулся утром. О том, что он решил поддержать меня несмотря на то, что я сделала. О том, какие роли мы играем в наших взаимоотношениях: я – защитника, а Стивен – воспитателя. И о том, что это всегда казалось мне проблемой.

И, конечно же, я думаю о том дне, когда мы познакомились на Черничном фестивале. Уверена, это подстроили боги. После того как я расставила свои баночки и закрепила перед столом вывеску, я заметила, что Стивен установил свою палатку прямо напротив моей. Честно говоря, он впечатлил меня больше, чем его фотографии. Я понимаю, что фотографии маяков популярны среди туристов, потому что на протяжении трех тысяч миль озерной береговой линии именно в Мичигане маяков больше, чем в любом другом штате. Но мне трудно понять, почему люди хотят видеть снимки этих маяков у себя на стене. Я никогда не зашла бы в его палатку, но мне нужно было отлучиться в туалет, и я случайно заглянула к нему и увидела фотографию медведя. Я видела много подобных фотографий и открыток в сувенирных лавках, когда развозила свои товары, но в этом медведе было нечто такое, мимо чего я не смогла пройти. То ли дело было в освещении, то ли в том, какой ракурс он выбрал, когда делал этот снимок, – трудно сказать. Так или иначе, блеск в глазах медведя и его разинутая пасть сразу же привлекли мое внимание. Я остановилась. Стивен улыбнулся, и я вошла внутрь. На обратной стороне той рамы, где он вывесил снимки маяка, оказались фотографии, тут же пленившие мое сердце: на них были цапли и выдры, орлы, норки, бобры и городские ласточки. Животные из моего детства, запечатленные таким образом, чтобы подчеркнуть их индивидуальность, как будто Стивен заглянул им прямо в душу. Я купила фотографию медведя, а Стивен купил все оставшееся у меня варенье и желе, ну а дальше, как говорится, вы знаете.

Я понимаю, чем мне так понравился Стивен. И хотя я до сих пор не уверена, что именно он нашел во мне, но стараюсь особенно об этом не думать. Стивен оказался единственным человеком на земле, который выбрал меня. И он любит меня не потому, что должен, а потому, что сам хочет. Это подарок от вселенной за то, что я так страдала в прошлом.

Я снова думаю обо всех прошедших годах и шансах признаться в том, кто я такая, которые я упустила. О жертвах, на которые приходилось идти, чтобы сохранить мой секрет. Не видеться с отцом. Ждать, когда можно будет показать новорожденную Айрис матери, не имея возможности это сделать. О тех моментах, когда я говорила что-то выходящее за рамки приличия и Стивен смотрел на меня так, словно я выжила из ума, а я не могла ему все объяснить. Все было бы намного проще, если бы я рассказала правду.

Десять минут спустя я останавливаюсь на обочине. Рэмбо упирается лапами в окно и прижимается носом к стеклу, как будто думает, что я собираюсь его выпустить, но на этот раз выйти нужно мне. Я иду к ближайшему кустарнику и расстегиваю джинсы. На этой дороге почти нет машин, но кто знает. Когда мы с отцом рыбачили или охотились, мы не заботились об уединении, если дело доходило до зова природы, но здесь люди куда чувствительнее к таким вещам.

Я уже почти закончила, когда Рэмбо вдруг резко залаял в ритме стаккато. Значит, он что-то заметил. Я застегиваю джинсы, хватаю «магнум», падаю на живот и обеими руками выставляю перед собой оружие, вглядываясь сквозь кустарник.

Ничего. Я ползу на животе, используя ветер как прикрытие, к точке, откуда смогу увидеть грузовик под другим углом, уверенная, что сейчас замечу с другой его стороны пару ног, но все чисто. Я медленно считаю до двенадцати, а когда ничего не меняется, поднимаюсь. Рэмбо при виде меня начинает лаять и скрестись, просясь наружу. Я подхожу к грузовику и приоткрываю пассажирскую дверь так, чтобы пролезла моя рука, после чего хватаю Рэмбо за ошейник и отвязываю поводок от ручки. Если я отпущу Рэмбо, когда он в таком состоянии, то не увижу его несколько дней. А возможно, и никогда. По этой же причине первый Рэмбо и появился на нашем холме.

Как только его лапы касаются земли, Рэмбо тащит меня к пеньку, торчащему из земли менее чем в двадцати футах от того места, на котором я только что стояла. Он лает и бегает вокруг него кругами, словно загнал на него белку или енота. Вот только это не белка.

Прямо в центре пенька лежит озерный агат.

14

Хижина

Жена викинга жила в непреходящей боли и горевала о своем ребенке. Сердцем она прикипела к этому маленькому существу, но не могла рассказать мужу о том, при каких обстоятельствах появилось это дитя. Если она скажет, ее муж, как и велит обычай, бросит ребенка на дороге, чтобы его подобрал любой, кто пожелает.

Добрая женщина не могла этого допустить, поэтому решила, что викинг будет видеть дитя только при свете дня. Ведь спустя долгое время она полюбила бедную жабу, ее нежные глаза и печальные вздохи, даже больше, чем красавицу, которая дралась со всеми вокруг.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Мое детство закончилось в тот день, когда папа попытался утопить маму.

И виновата в этом была я. Все началось довольно невинно, и, хоть я ни в коем случае не могла предвидеть, чем все обернется, изменить события я не в состоянии. От такого быстро не оправишься. И по сей день, когда я слышу песню о крушении судна «Эдмунд Фицджеральд»[21], или слышу в новостях о том, что опрокинулся паром либо утонул круизный лайнер, или о том, что машина многодетной матери угодила в озеро, меня начинает тошнить.

– Я видела заросли земляники на Другом Холме, – сказала я маме одним поздним июньским утром.

Это случилось в то лето, когда мне исполнилось одиннадцать. Мама пожаловалась, что ягод, которые я собрала, и близко не хватит, чтобы сварить столько варенья, сколько ей хочется.

Чтобы понять, что произошло потом, вы должны знать: когда я сказала «Другой Холм», мать прекрасно поняла, о каком холме я говорю. Белые люди привыкли давать разным местам имена в честь самих себя или других важных людей, но мы следовали коренным обычаям и называли места в честь событий, которые были с ними связаны: «Другой Холм», «Кедры, у которых любят собираться олени», «Трясина аррорута», «Место, где Джейкоб подстрелил орла», «Камень, о который Хелена рассекла голову». Так же и оджибве называют реку Такваменон Адикамегонг-зииби – «река, где водится белая рыба». Я до сих пор думаю, что в таких названиях куда больше смысла.

– Соберешь их? – спросила мама. – Если я сейчас перестану размешивать варенье, эта партия пропадет.

Вот почему мама чуть не утонула и почему это моя вина: я хотела сказать ей «да». Больше всего на свете я любила сплавляться на отцовском каноэ, если не считать охоту на оленей и ловлю бобров. В другой ситуации я бы прыгала от радости, выпади мне такой шанс. И теперь я жалею, что не сделала этого. Но в одиннадцать лет я как раз вступила в тот возраст, когда во мне постоянно играло желание самоутвердиться, поэтому я покачала головой и сказала:

– Я иду на рыбалку.

Мама окинула меня долгим взглядом, как будто хотела сказать еще что-то, но не решилась. В конце концов она вздохнула и отодвинула кастрюлю к стенке печи. Взяла корзинку из ивовых прутьев, одну из тех, которые отец сплел прошлой зимой, и вышла на улицу.

Как только за ней захлопнулась сетчатая дверь, я нагребла на тарелку вчерашнего печенья, полила его горячим земляничным сиропом, сделала себе чашку цикориевого отвара и отправилась завтракать на заднее крыльцо. Днем уже было тепло. На Верхнем полуострове зима длится целую вечность, а весна все тянется и тянется, пока вы внезапно не проснетесь одним прекрасным утром в середине июня и не обнаружите, что – бам! – уже наступило лето. Я отстегнула лямки комбинезона, сняла рубашку и закатала штанины джинсов так высоко, как могла. Я всерьез подумывала о том, чтобы отрезать их и превратить в шорты, но это был мой самый большой комбинезон, и следующей зимой он мог понадобиться мне весь, целиком.

Я уже почти разделалась с едой и собиралась вернуться на кухню за добавкой, как вдруг на склоне холма показался отец с полными ведрами воды в руках. Он поставил ведра на крыльцо и сел рядом со мной. Я отдала ему последнее печенье, выплеснула остатки цикориевого отвара на землю и зачерпнула кружкой немного воды из ведра.

Вода была ледяная и чистая. В нее часто попадали личинки москитов. Они кружились и бились в воде, как рыбки на берегу. Когда такое случалось, мы вылавливали их кружками или пытались подцепить пальцами. Наверное, нам стоило кипятить воду, перед тем как пить, но попробуйте устоять и не хлебнуть отличной холодной воды в жаркий летний день. В любом случае мы никогда не болели. После того как мы с мамой ушли с болота, мы два года непрерывно кашляли и чихали. Одно из преимуществ жизни в изоляции, о котором никогда не задумываются, заключается в отсутствии вирусов. Меня всегда забавляет, когда люди говорят, что подцепили простуду, потому что вышли на улицу без шапки или куртки. Если следовать этой логике, то летом можно подхватить лихорадку, если перегреться.

– А где твоя мать? – Голос отца звучал невнятно из-за того, что он жевал печенье с сиропом.

Я чуть было не спросила, почему ему можно говорить с набитым ртом, а нам с мамой – нет, но не хотелось портить момент. В нашей семье нечасто случались моменты физической близости, а мне нравилось сидеть рядом с папой на верхней ступеньке, прижавшись к нему бедром и коленом, как будто мы с ним сиамские близнецы.

– Пошла собирать ягоды, – с гордостью сообщила я, довольная тем фактом, что благодаря мне у нас в этом году будет много земляничного варенья. – Я нашла поляну на Другом Холме.

К тому моменту мама уже почти добралась до нашего лесного участка. Он лежал у основания холма. А внизу этого участка находилась V-образная выемка, где хранилось отцовское каноэ.

Его глаза сузились. Он спрыгнул с крыльца и побежал по холму вниз. Я еще никогда не видела, чтобы он бегал так быстро. Тогда я еще не понимала, что может случиться и почему маме нельзя садиться в каноэ. Я подумала, что папа просто решил помочь ей, хотя всегда говорил, что сбор ягод – работа для женщин и детей.

Он догнал ее, когда она оттолкнулась от берега, и спрыгнул в воду. Но вместо того, чтобы залезть в каноэ, он схватил маму за волосы и вытащил ее из лодки. Она закричала. Он поволок ее на холм, к заднему крыльцу, а затем сунул головой в ведро с водой и держал там, хотя она билась и царапалась. Когда она обмякла, я подумала, что она умерла. И, судя по выражению ее лица, когда отец вынул ее голову из ведра, мама тоже так думала. С ее волос стекала вода, глаза были дикие и полные ужаса, она кашляла и плевалась.

После отец отбросил ее в сторону и ушел. Спустя какое-то время мама поднялась на колени и поползла по дощатому полу крыльца обратно в хижину. Я сидела на большом камне во дворе и смотрела на оставшийся после нее мокрый след, пока он не высох. Я всегда боялась отца, но до того момента это был скорее трепет уважения. Я боялась расстроить его, но не из страха перед наказанием, а просто потому, что не хотела его разочаровывать. Но то, что отец попытался утопить маму, привело меня в ужас – особенно потому, что я не понимала, за что он решил ее убить и что она сделала не так. Тогда я еще не знала, что мама пленница и могла попытаться сбежать. Если бы я была на ее месте, эта попытка убийства только разожгла бы мою решимость сбежать от него. Но когда я ушла с болота, я поняла одну вещь: все люди разные. Сделать то, что должен, один человек может, а другой не в силах.

В любом случае именно поэтому я не могу слышать истории о том, как кто-то утонул.

До того как отец попытался утопить маму, мне очень нравилось охотиться на бобров. В полумиле от нашей хижины, выше по реке Такваменон, раскинулся бобровый пруд. Отец охотился на бобров в декабре и январе, когда шкурки были самого лучшего качества. Он прохаживался по краю пруда, высматривая места, куда бобры выбирались ради свежего воздуха или солнечного света, и ставил одновременно и силки, и ловушки. Я думаю, этот пруд все еще там, но кто знает. Иногда Департамент природных ресурсов взрывает бобровые плотины, если считает, что река должна бежать в другую сторону или что плотина каким-то образом создает для людей проблемы. Материальный ущерб, причиненный бобрами, обходится в миллионы долларов каждый год, а ДПР серьезно относится к своим обязанностям. Потери лесоматериалов и урожая, вред, который наводнение причиняет дорогам и очистным системам, даже уничтожение декоративных ландшафтных насаждений в пригородных садах – все это считается законным основанием для сноса бобровой плотины. И всем плевать на то, чего хотят сами бобры.

Наш пруд образовался, когда бобры перекрыли один из самых мелких притоков Такваменон. Самая большая известная бобровая плотина имеет в длину более полумили. Это как две плотины Гувера[22], если вы хотите ее представить, что весьма впечатляет, учитывая, что взрослый бобер весит не больше двухлетнего ребенка. Наша плотина и близко не была такой. Я часто бродила по ней, бросая камешки и палки в пруд, ловила большеротого окуня или сидела, свесив ноги на сухую сторону, и грызла яблоки. Мне нравилась мысль, что место, которое я исследую, было создано животными, которые в нем же и живут. Иногда я отламывала от плотины кусок, потому что мне было интересно, сколько времени понадобится бобрам, чтобы ее починить.

Кроме того, наш пруд был домом для многих видов рыб, водяных насекомых и птиц, включая уток, голубых цапель, зимородков, крохалей и белоголовых орлов. Если вы никогда не видели, как белоголовый орел камнем падает с небес в неподвижную воду пруда, а затем улетает с щукой или судаком в когтях, вы многое упустили.

После того как отец попытался утопить маму, мне пришлось отказаться от охоты на бобров. Мне было нетрудно убивать животных, потому что это делалось по необходимости и с уважением, но тот факт, что ловушка утаскивала бобра под воду за задние лапы и удерживала там, пока он не захлебнется, теперь вызывал у меня желудочный спазм.

Что беспокоило меня даже больше, чем утонувшие бобры, так это то, что я не понимала, зачем мой отец продолжает их ловить. Наш сарай был просто завален мехом. Койоты, волки, ондатры, горностаи. Отец всегда учил меня, как важно проявлять уважение к животным, которых мы убиваем. Что нужно думать, прежде чем нажать на курок, и не быть расточительным. Что нельзя стрелять в первое попавшееся животное, поскольку оно может оказаться единственным представителем своего вида, встреченным за весь день, а значит, популяция небольшая и нужно оставить их в покое на какое-то время. И все же он каждый год пополнял наши запасы меха. Когда я была очень маленькой, я думала, что однажды он погрузит все меха в каноэ и отправится вверх по реке, чтобы торговать ими так, как это делали французы и индейцы. Еще я надеялась, что он возьмет меня с собой. Но после того, как отец попытался убить маму, я стала сомневаться во всех его поступках. Я знала: то, что он сделал с мамой, – плохо. Возможно, его чрезмерная страсть к ловушкам – это тоже плохо. Если в конечном итоге ловушки не приносят ничего, кроме ненужных шкур, то в чем их смысл?

Я думала обо всем этом, сидя вечером на заднем крыльце после ужина, в то время, когда лето медленно превращалось в осень. Я листала журналы «Нэшнл географик», пока не становилось слишком темно, и искала непрочитанные статьи. Раньше мне нравилось наблюдать за тем, как вечерний ветер колышет траву, тени ползут по болоту и на небе медленно зажигаются звезды, но в последнее время все это внушало тревогу. Иногда Рэмбо поднимал голову, лежа рядом со мной на крыльце, принюхивался к воздуху и скулил так, будто тоже это чувствовал. Желание иметь то, чего нет. Ощущение, что за пределами болота есть что-то еще, нечто большее и лучшее. Я смотрела на темную кайму деревьев на горизонте и пыталась представить, что лежит за ней. Когда над хижиной пролетали самолеты, я прикрывала глаза ладонью, как козырьком, и подолгу смотрела на небо, даже после того, как они исчезали из поля зрения. Я думала о людях, сидевших в самолетах. Хотели ли они оказаться внизу, на болоте рядом со мной, так же сильно, как я хотела очутиться в воздухе рядом с ними?

Надо сказать, отец беспокоился обо мне. Перемены, которые происходили со мной, он понимал не лучше, чем я сама. Иногда я замечала, как он изучает меня взглядом, когда думает, что я этого не вижу, и почесывает бороду – так, как делал всегда, размышляя о чем-то сложном. Обычно за этим следовала история. Легенда коренных индейцев, охотничья или рыбацкая, или история о каком-то странном, веселом, грустном, пугающем или прекрасном событии, которое произошло с ним. Я сидела, скрестив ноги и смиренно положив ладони на колени, так, как он учил меня, и делала вид, что слушаю, в то время как мысли мои блуждали где-то далеко. И дело было не в том, что мне больше не нравились его истории. Мой отец был чуть ли не лучшим рассказчиком из всех, которых я когда-либо знала. Просто теперь мне хотелось, чтобы у меня появились собственные истории.

Одним тоскливым дождливым осенним утром отец решил, что для меня настало время узнать, как готовить желе. Я не могла понять, зачем мне это нужно. Мне хотелось взять отцовское каноэ и проверить силки. На оленьем холме жила семья лис, и я надеялась поймать одну из них, чтобы мама сшила мне шапку с лисьим хвостом и висячими ушами, вроде той, которую носил отец. Мне было все равно, что идет дождь. Растаять я не растаяла бы, а если что и намокнет – все равно ведь высохнет. Мама объявила за завтраком, что, раз уж идет дождь, она будет готовить желе и хочет, чтобы я ей помогла, но я все равно натянула куртку, потому что мама не могла указывать мне, что делать. Но отец мог. И когда он тоже решил, что сегодня я должна научиться варить желе, я оказалась в безвыходном положении.

Я с бóльшим удовольствием помогла бы папе. Он сидел за кухонным столом и с помощью точильного камня и лоскута ткани затачивал и полировал коллекцию ножей, хотя все они и без того были острыми и блестящими. Масляная лампа стояла в центре стола. Обычно мы не зажигали ее днем, чтобы не расходовать медвежий жир, но в то утро из-за дождя в хижине было очень темно.

Мама помешивала деревянной ложкой яблочное пюре в кастрюле, стоящей на стойке, чтобы немного остудить его, пока содержимое второй кастрюли кипело и бурлило на плите. Пустые банки, которые она вымыла и вытерла, ждали на кухонном полотенце, расстеленном на столе. На плите у стенки стояла консервная банка с растопленным воском. Мама заливала воском баночки с желе, чтобы оно не заплесневело, но плесень все равно появлялась. Она говорила, что плесень нам не навредит, но я замечала, как она соскабливает ее перед тем, как есть желе, и выбрасывает испорченные куски. Корыто на полу было заполнено яблочной кожурой. Как только дождь прекратился, мама вынесла корыто во двор и высыпала кожуру в компостную кучу.

Мои руки были красными, потому что я выжимала горячее яблочное пюре сквозь марлю, чтобы отделить сок от мякоти. На кухне было душно и жарко. Я чувствовала себя шахтером, который добывает уголь глубоко под землей. Стянув футболку через голову, я вытерла ею лицо.

– Надень футболку, – велела мама.

– Не хочу. Слишком жарко.

Мама бросила взгляд на отца. Тот лишь пожал плечами. Тогда я скомкала футболку и швырнула ее в угол, а затем, громко топая, поднялась по лестнице в свою комнату и плюхнулась на кровать, закинув руки за голову. Я смотрела в потолок, и моя голова была полна всяких плохих мыслей о родителях.

– Хелена! Немедленно спускайся вниз! – позвала мама снизу.

Я не шевелилась. Было слышно, как родители спорят:

– Джейкоб, сделай что-нибудь.

– Что мне сделать?

– Заставь ее спуститься. Заставь ее помогать. Я не могу все делать сама.

Я перекатилась с кровати на пол и принялась копаться в груде одежды в поисках сухой футболки, надела ее, а сверху еще и рубашку, и, так же громко топая, сбежала вниз.

– Ты никуда не пойдешь! – сказала мама, когда я пересекла кухню и сдернула с крюка у двери свою куртку. – Мы еще не закончили.

– Это ты не закончила. А с меня уже хватит.

– Джейкоб!

– Слушай свою мать, Хелена, – сказал отец, не отрывая взгляда от ножа, который затачивал в этот момент. Я видела его отражение на лезвии. Отец улыбался.

Я бросила куртку на пол, побежала в гостиную, упала на медвежью шкуру и зарылась лицом в мех. Я не хотела учиться варить желе. Я не понимала, почему отец не встал на мою сторону и что происходит со мной и моей семьей. Почему я готова разрыдаться, хотя вовсе не хочу этого.

Я села, обхватила колени руками и вонзила зубы в предплечье, пока не почувствовала вкус крови. Если уж я не могла заставить себя не реветь, нужно было хотя бы найти причину для слез.

Отец вошел в гостиную и встал надо мной, скрестив руки на груди. В одной из них он держал нож.

– Поднимайся.

Я поднялась. Вытянулась во весь рост, стараясь при этом не смотреть на нож, и стояла так прямо, как только могла. Скрестила руки на груди, выпятила подбородок и посмотрела отцу прямо в глаза. Я не бросала ему вызов. Пока нет. Я просто хотела, чтобы он понял: какое бы наказание он ни придумал, у него будут последствия. Если бы я могла вернуться назад во времени и спросить у одиннадцатилетней себя, как я собиралась отомстить отцу за наказание, я не получила бы ответа. Единственное, что я понимала тогда: отец не мог сказать или сделать ничего такого, что заставило бы меня смириться и помочь маме варить желе.

Отец смотрел на меня так же пристально. А затем он поднял нож и улыбнулся. Это была хитрая, кривая ухмылка, которая словно говорила: будь я поумнее, сделала бы, как он велит, потому что теперь он намерен поразвлечься. Он схватил меня за запястье и сжал его так крепко, что я не смогла вырваться. Изучил отметку, которую я оставила зубами на предплечье, и коснулся кончиком ножа моей кожи. Я вздрогнула. Этого я не хотела. Я знала: что бы ни задумал отец, будет намного хуже, если он поймет, что я испугалась. А я не испугалась, точнее, не совсем, во всяком случае, боли я не боялась. В процессе нанесения татуировок я получила богатый опыт терпения. Теперь я понимаю: я вздрогнула, поскольку не знала, что он намерен сделать. В умении контролировать окружающих присутствует определенная психологическая составляющая, которая может быть такой же действенной, как и физическая боль, которую вы причиняете человеку, и я думаю, что этот инцидент – хороший тому пример.

Отец провел ножом по моему предплечью. Порезы, которые он оставил, не были глубокими, но кровь все же выступила. Он медленно соединял ножом отметки моих зубов, пока не получилось кривое «О».

Он остановился, изучил свою работу, а затем нарисовал несколько сплошных линий с одной стороны и еще четыре с другой.

Закончив, он поднял мою руку так, чтобы я могла видеть результат. Кровь стекала по ней и капала с локтя.

– Иди и помоги своей матери.

Он постучал кончиком ножа по слову, которое вырезал на моей руке, и снова улыбнулся, как будто хотел сказать: он с удовольствием продолжит заниматься этим, если я не сделаю так, как он велит.

Со временем шрамы побледнели, но, если знаешь, где их искать, и сейчас можно прочитать слово «БЕГОМ» на внутренней стороне моей правой руки.

Шрамы, которые отец нанес моей матери, были гораздо глубже.

15

Я смотрю на агат, который отец оставил на пеньке. Не хочу к нему прикасаться. Это именно тот трюк, который он проделывал, когда учил меня идти по следу. Каждый раз, когда я думала, что уже победила, и с нетерпением ждала возможности выстрелить в землю под его ногами, он вытворял что-нибудь, чтобы сбить меня с толку: заметал веткой отпечатки своих ног или с помощью длинной палки приминал траву, чтобы оставить ложный след, шел задом наперед или вывернув ступни, чтобы не оставлять отпечатки пальцев и пяток. Каждый раз, когда я думала, что знаю все о выслеживании человека в дикой природе, отец изобретал что-то новое.

А теперь этот агат. То, что мой отец наблюдал за мной черт знает сколько времени, сумел подобраться так близко, пока я была занята другим, и оставил для меня этот агат, доказывает, что даже после тринадцати лет в камере размером пять на девять футов он лучше ориентируется в лесу, чем я когда-либо сумею. Он не только смог сбежать из тюрьмы строгого режима, но и убедил погоню, что находится там, где его нет, а затем заманил меня сюда, уверенный, что наша общая история приведет меня именно к этому месту. Я знала, что найду своего отца, когда отправлялась на поиски этим утром.

Чего я не знала – так это того, что он найдет меня первым.

Рэмбо лает так, словно думает, что камень сейчас встанет на ножки и убежит. Я дам ему агат, чтобы он его понюхал, но сначала я хочу выяснить, как отец узнал о том, что человек, решивший облегчиться в кустах, – именно я. Я уже не выгляжу так, как раньше. Когда-то черные волосы, которые я заплетала в косички, теперь доходят мне до плеч и стали светлыми, как у блондинки. После рождения двух детей моя фигура немного раздалась и округлилась. Толстой я никогда не буду, потому что у меня другое строение тела и другой метаболизм, но я уже не такая худая, какой была, когда он видел меня в последний раз. И к тому же я стала на дюйм или на два выше. Рэмбо мог ему подсказать, ведь он той же породы, что и пес, появившийся на нашем холме, но пятнистый охотничий пес, бегающий по лесам Верхнего полуострова в медвежий сезон, не такая уж и редкость. Не знаю, как отец мог обнаружить связь, если только я не произнесла кличку Рэмбо вслух. И где он взял агат? Все это дело пахнет хуже, чем мясные объедки, которые мы выбрасывали в мусорную яму. Если мой отец решил втянуть меня во взрослую версию нашей старой игры, то ему стоит вспомнить, что последние три раза я выиграла.

Хотя есть вероятность, что он подбросил агат на этот пенек не для того, чтобы показать, насколько он превосходит меня в слежке и охоте. Может быть, это провокация. Или приглашение.

Я не забыл тебя. Я забочусь о тебе. Я хочу встретиться с тобой наедине в последний раз перед тем, как исчезну.

Я вытаскиваю из-за пояса полу рубашки, подбираю агат и протягиваю Рэмбо, чтобы тот его понюхал. Он идет по следу, обнюхивая ветки и кустарник, – к участку на дороге в двадцати футах от моего грузовичка. Оттуда цепь следов ведет на запад. Похоже, их оставили ботинки мертвого тюремного охранника. Я возвращаюсь к машине, и мне кажется, что отец сейчас выскочит из кустов и схватит меня, как, бывало, делал, когда я возвращалась в хижину, наслушавшись его страшилок в бане.

Бросаю камень на переднее сиденье, а Рэмбо привязываю на заднем и знаком велю ему лежать и вести себя тихо. Я не забыла, как мой отец относится к собакам. Отсоединяю ключ зажигания от остальных и прячу в один карман, а телефон ставлю на беззвучный режим и прячу в другой. Обычно я оставляю ключи в машине, когда иду на охоту, потому что на Верхнем полуострове не так уж много угонщиков, а ключи слишком громко звенят в кармане, но у меня нет желания пройти по отцовскому следу, а потом обнаружить, что он угнал мою машину. Для большей безопасности я запираю кабину, а затем проверяю, на месте ли нож и пистолет. В полиции сказали, что отец вооружен и опасен. Но и я тоже.

Четверть мили спустя след сворачивает на подъездную дорогу к одной из хижин, которые я хотела проверить. Я проезжаю мимо и делаю большой крюк, чтобы подъехать к дому сзади. Условия для укрытия здесь хуже, чем я думала. В этом лесу в основном растут лиственницы и сосны Бэнкса, тонкие, чахлые и сухие, как растопка, передвигаться здесь бесшумно невозможно. С другой стороны, если отец ждет меня в самой хижине, то он знает, что я здесь. Хижина ветхая и маленькая, и полянка, на которой она стоит, расположена так далеко, что почти теряется в лесу. Крышу ковром устилают мох и сосновые иголки. Боковые стены заросли крепким плющом, под ними виднеются высокие желтые цветы. Хижина выглядит, как сказочный домик из книжек моих дочерей. Но не такой, в котором живет милая бездетная пара или бедный дровосек. Скорее такой, куда заманивают неосторожных детишек. Я не свожу взгляда с сарая на краю дороги, где стоит старый пикап. Заглядываю под прицеп и осматриваю балки, но сарай пуст.

Я прочесываю границы участка и обхожу хижину сзади. Из единственного окна с этой стороны открывается вид на спальню, которая едва ли больше кровати. Внутри стоят шкаф и продавленное кресло. Кровать расположена в центре комнаты, и в ней явно давно не спали. Я подхожу к хижине сбоку и проверяю второе окно. Ванная комната, вся сантехника ржавая, а полотенца старые. В стаканчике, прикрепленном к стене над раковиной, всего одна зубная щетка. Вода в туалете коричневая. Судя по темному кольцу над самой ее поверхностью, в этом туалете уже очень давно не смывали воду.

Из следующего окна открывается вид на гостиную, точь-в-точь похожую на гостиную моих дедушки и бабушки: выцветший диван, парные кресла, деревянный кофейный столик с миской, полной шишек, фигурных коряг и камешков агата. Застекленный шкаф в углу, набитый всякими безделушкам, солонками, перечницами и стеклянной посудой времен «великой депрессии». На ручках и спинках кресел – пожелтевшие вязаные салфетки. Старое кресло нуждается в смене обивки. На столике рядом с ним – кофейная кружка и сложенная газета. Комната выглядит нетронутой. Если отец и ждет меня внутри, то явно не здесь.

Я подхожу к главной двери и бесшумно ступаю на крыльцо. Спокойно стою и вдыхаю носом воздух. Когда охотишься на человека, нужно двигаться медленно. После нескольких долгих минут, в течение которых абсолютно ничего не происходит, я подхожу к двери. Ручка легко проворачивается, и я захожу внутрь.

Мне было пятнадцать, когда я впервые вломилась в чужой дом. К тому моменту я уже успела вылететь из школы, и попечители, которых назначил штат, не представляли, что со мной делать, как и дедушка с бабушкой, так что свободного времени у меня было завались.

Хотела бы я сказать, что меня вынудила сделать это острая нужда, что я попала под дождь, или в метель, или что-то в этом духе, но на деле это была обычная забава, идея, родившаяся от скуки в один из тех дней, когда мне было нечего делать. Тот дом в лесу принадлежал родителям мальчишки, с которым я вместе ходила в школу и который постоянно мне пакостил. И я подумала: неплохо бы перевернуть там все вверх дном и напакостить ему. Я не собиралась наносить серьезный ущерб, лишь хотела оставить для него доказательства того, что я вломилась в его дом, просто чтобы он знал, что я это могу. На двери было несколько наклеек «Частная собственность, объект находится под охраной», но на двери в доме дедушки и бабушки тоже были такие, и я знала, что это предупреждение – фальшивка. Дедушка говорил, что поддельные предупреждения ничем не отличаются от настоящих, и они куда дешевле, чем установка сигнализации.

Мой план был прост:

1. Надеть пару желтых резиновых перчаток, которые я нашла у бабушки под раковиной.

2. Выкрутить с помощью ножа штифты из входной двери.

3. Открыть какие-нибудь консервы на кухне, разжечь огонь в печке и разогреть их, потому что горячие консервы я люблю больше, чем холодные.

4. Оставить банку из-под консервов в центре гостиной и положить туда дохлую мышь, которую я нашла в дровяном сарае дедушки и бабушки.

5. Вернуть дверь на петли и сбежать.

Мышь сдохла совсем недавно, и я рассчитывала, что помещение как следует пропитается ее вонью: вошедшего для начала сразит ее запах. Затем найдут банку с мышью и поймут, что кто-то к ним вломился, но не узнают, кто именно, потому что я надела перчатки. И как только мне пришла в голову идея с мышью в банке, я решила вломиться в охотничьи домики всех дразнивших меня детей и сделать ее моей визитной карточкой.

В полиции решат, что эти взломы никак не связаны, но мои мучители увидят связь и поймут, что это я. А выдать меня не смогут, потому что тогда выдадут и себя. Это было лучшей частью моего плана.

Но, как оказалось, не все такие скупердяи, как мой дед. Предупреждения о сигнализации оказались настоящими. Я сидела в кресле у печки и просматривала подшивку журналов «Нэшнл географик», пытаясь выяснить, нет ли здесь номера со статьей о викингах, и ждала, когда закипят мои бобы, как вдруг к парадной двери подъехала машина шерифа с мигалкой. Я могла бы улизнуть через заднюю дверь, и на земле не нашлось бы шерифа, который сумел бы поймать меня, когда я растворюсь в лесу, если только я сама этого не захочу, но тут из машины вылез его помощник, тот, который уже два раза возвращал меня домой после того, как я сбегала, и у нас с ним вроде как были неплохие отношения.

– Не стреляй! – крикнула я и вышла наружу с поднятыми руками.

Мы оба расхохотались. Помощник шерифа заставил меня вернуть все на место, а затем открыл передо мной дверцу машины так, словно я была кинозвездой, а он – моим шофером. По пути домой мы травили охотничьи и рыболовные байки, и это было очень весело. Я рассказала ему историю о том, как мой отец однажды свалился в медвежью яму, – так, словно это случилось со мной, и его это здорово впечатлило. Когда я спросила у него, не хочет ли он стать моим парнем, раз уж мы так хорошо ладим, он сказал, что женат и у него двое детей. Я не понимала, почему это имеет значение, но он меня заверил, что имеет.

Помощник шерифа отвез меня в полицейский участок. Видимо, взлом и проникновение были более серьезными преступлениями, чем побег из дома. Я надеялась, что он посадит меня в ту же камеру, где держали отца, чтобы я поняла, что он чувствовал, но нет, помощник велел мне сесть на деревянную лавку в холле и ждать, пока он позвонит моим дедушке и бабушке. Когда они приехали, он прочитал им длинную лекцию о том, как мне здорово повезло, что владельцы лесного домика не собираются подавать в суд, но могли бы, и тогда у меня начались бы реальные проблемы. Он сказал, что мне нужно научиться подчиняться законам и уважать чужую собственность, чтобы это больше никогда не повторилось. Я не обижалась на него. Он просто выполнял свою работу. Но когда он начал разглагольствовать о том, что я должна подумать о последствиях своего безрассудного поведения, и спросил, не хочу ли я угодить в тюрьму, как мой отец, я даже порадовалась, что он – не мой парень. Еще я решила, что при первом же удобном случае вломлюсь в чей-нибудь дом ему назло. Может, даже в его собственный.

После этого случая дед заставил меня работать в своей лавке – полный день. До этого я приходила туда три раза в неделю. Дедушка и бабушка владели магазинчиком, в котором продавали рыболовную наживку и велосипеды. Магазин располагался в старом здании на Мейн-стрит, между агентством недвижимости и аптекой, как мясо в сэндвиче. Велосипеды были выстроены перед магазином, чтобы люди замечали их, проходя мимо, а с задней стороны теснились бочки с приманками и холодильники, полные червей. Я часто думала, что дед продает водяных червей и велосипеды, потому что в обоих словах есть буква «в». Теперь я знаю, что очень многие лавки на Верхнем полуострове торгуют совершенно несовместимыми вещами, потому что очень трудно зарабатывать на жизнь, продавая что-то одно. И хоть я и зарабатываю только на вареньях и желе, но в основном потому, что бóльшую их часть я продаю через интернет.

Дед сказал, что раз я начала работать в полную смену, то должна платить за жилье и еду. После, если я захочу, смогу откладывать оставшиеся деньги и купить у него велосипед по себестоимости. Он продал все велосипеды и другие вещи, которые мне присылали задолго до этого, так что я была рада возможности заполучить новый.

Он нарисовал две колонки на листочке, озаглавленные «Оптом» и «В розницу», и вписал в них цифры, чтобы на примере показать, как работает розничный бизнес, что очень пригодилось мне, когда я начала заниматься своим. Я выбрала зеркально-синий горный велосипед марки «Швинн Фронтьер». Мне нравилось, что на этом велосипеде можно ездить и по дороге, и за ее пределами. Теперь я знаю, что дед мог закупать велосипеды подороже и получше, но на продаже велосипедов в Верхнем полуострове много не заработаешь, даже если их предлагать вместе с рыболовной наживкой.

Каждый раз, когда в магазин приходил покупатель, я уводила его подальше от той модели, которая мне приглянулась. Я не знала, что дедушка мог заказать еще один такой же, если этот вдруг купят. Понимаю, что после трех лет, проведенных в обществе, мне следовало лучше разбираться в коммерческой системе, но я бы посмотрела, как вы справились бы, если бы начали изучать все с нуля. Мне и сейчас многое бывает непонятно. Поэтому, когда какой-то школьник купил велосипед, на который я откладывала деньги, я решила, что все кончено. Я подкатила велосипед к грузовичку его родителей, бросила его на тротуаре, вместо того чтобы помочь погрузить его, хотя это входило в мои обязанности, и пошла куда глаза глядят. Я шла, не разбирая дороги, уверенная, что дедушка предал меня, отдав велосипед, на который я откладывала, и поэтому не собиралась возвращаться.

Дед нашел меня через несколько часов. К тому моменту уже совсем стемнело. Если бы на переднем сиденье не сидела еще и бабушка, я, наверное, не попалась бы. И, конечно, я почувствовала себя очень глупо после того, как мы во всем разобрались. Дедушка пообещал заказать еще один велосипед, точно такой же, как тот, который продали. Я и правда почувствовала себя идиоткой.

Я рассказываю эти истории не для того, чтобы кого-то разжалобить. Одному богу известно, как часто меня жалели. Я просто хочу, чтобы люди понимали, почему спустя столько лет я иногда чувствую необходимость начать все с начала. Порой человек думает, что хочет чего-то, но, получив желаемое, вдруг осознает, что это совсем не то, что ему нужно. Именно это и случилось со мной, когда я ушла с болота. Я думала, что у меня будет новая жизнь и я буду счастлива. Я была умной, юной, жаждала обнять весь мир и начать учиться. Вот только проблема была в том, что мир совсем не жаждал обнять меня в ответ. Если ты отпрыск похитителя ребенка, насильника и убийцы, это оставляет на тебе клеймо, которое очень трудно вывести. Не думайте, что я преувеличиваю, просто задайте себе вопрос: вы бы пригласили меня в свой дом, если бы знали, кто мой отец и что он сделал с моей матерью? Позволили бы мне дружить со своими детьми? Позволили бы мне нянчить своих детей? Даже если кто-то и скажет «да» в ответ на один из этих вопросов, я готова поспорить, перед этим он будет долго сомневаться.

К счастью, родители отца скончались через несколько месяцев после того, как мне исполнилось восемнадцать, и оставили мне дом, в котором вырос отец. Так как я уже была совершеннолетней, их адвокат решил передать мне собственность, ничего не сообщив матери или ее родителям. И, как только бумаги были готовы, я собрала чемодан, сказала всем, что переезжаю, но не сказала куда, изменила фамилию на Эрикссон, потому что всегда любила викингов и поняла, что это мой последний шанс стать одним из них. Я обрезала волосы и перекрасилась в блондинку. С дочерью Болотного Царя было покончено.

Дверь хижины открывается прямо в гостиную. Комната маленькая, футов десять на двенадцать, и потолок такой низкий, что я могла бы дотронуться до него, если бы встала на цыпочки. Входную дверь оставляю открытой. Я чувствую себя неуютно в замкнутых помещениях, провонявших сыростью и плесенью.

Телевизор включен, но звука нет. На экране комментатор беззвучно шевелит губами, сообщая последние новости о розыске отца. Над его левым плечом – маленький экранчик, на котором видно, как вертолет зависает над взбаламученной поверхностью маленького озера, где кружит патрульный катер. Внизу экрана бежит новостная лента: «Поиск продолжается», «ФБР прислало подкрепление», «Найдено тело заключенного?»

Я стою так неподвижно, как только могу, пытаясь уловить колебание занавесок, тихий вдох, любое смещение молекул, которое дало бы мне понять, что я не одна. Сквозь запах плесени и грибка пробивается аромат бекона, яиц, кофе и дыма от оружия, из которого совсем недавно стреляли, а также острый металлический запах свежей крови.

Я жду. Ни звука. Ни движения. Что бы ни случилось, это произошло задолго до моего приезда. Я жду еще немного, а затем пересекаю гостиную и останавливаюсь в дверном проеме, ведущем в кухню.

Между столом и плитой на боку лежит голый мужчина.

Кровь и мозги заливают пол.

Стивен.

16

Хижина

Скальд воспевал золотое дитя, сокровище, которым жена викинга одарила своего богатого мужа, и то, как он восторгался прекрасным дитя, хотя и видел его только в очаровательном дневном обличье. Ее страсть и дикость были по душе викингу. Он говорил, что из нее выйдет доблестная воительница, валькирия, способная постоять за себя в бою. Она и глазом не моргнет, если чья-то опытная рука в шутку отсечет ей косу острым мечом. С каждым месяцем ее нрав проявлялся все четче. За несколько лет ребенок стал девушкой, и, прежде чем кто-то успел опомниться, она превратилась в ослепительную шестнадцатилетнюю красавицу. Она была точно дивный ларец с отборным мусором.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

– Бери куртку, – велел отец однажды ранним зимним утром, когда мне было одиннадцать лет. Я проводила на болоте последнюю зиму, хотя тогда я этого еще не знала. – Я хочу тебе кое-что показать.

Мама подняла голову, оторвавшись от шкуры, над которой работала. Как только она поняла, что отец говорит не с ней, тут же быстро опустила голову. Напряжение клубилось между родителями, как густой туман. А появилось оно после того, как отец попытался утопить маму.

– Он хочет меня убить, – прошептала она как-то раз вскоре после того случая, когда убедилась, что отца нет поблизости.

Я подумала, что это может быть правдой. Мама не просила меня о помощи и не ждала, что я займу ее сторону и выступлю против отца, и я была ей за это благодарна. Если отец действительно хотел убить ее, я ничего не могла с этим поделать.

Мама трудилась над дубленой оленьей кожей. Помимо готовки и уборки, зимой это было ее основным занятием. Прошлой зимой она сшила для папы красивую кожаную куртку с бахромой. Этой зимой, как только у нее появится достаточно кожи, она сошьет такую же и для меня. Папа пообещал украсить мою куртку иголками дикобраза, в соответствии с тем эскизом, который я нарисовала для него углем на куске бересты, потому что у нас не было карандашей и бумаги. Мой отец был талантливым художником. Куртка будет выглядеть намного лучше, чем на моем рисунке.

Я натянула всю свою зимнюю одежду и выбежала за папой на улицу. Пятнистые варежки из олененка уже были мне малы, но я старалась извлечь из них как можно больше пользы, прежде чем бросить их в кучу ненужной одежды. Мне хотелось, чтобы они вышли побольше, но мама сказала, что олененок был совсем крошечным и это лучшее, что она могла сделать. Отец должен был подстрелить оленя весной, и я надеялась, что это окажется олениха, беременная двойней.

День был солнечный и холодный. Снег слепил меня, и приходилось щуриться. Отец называл такую погоду январской оттепелью, хотя сегодня нигде не таяло. Мы сели на краю крыльца и натянули снегоступы. Снега той зимой навалило прилично, и без снегоступов мы не выходили. Папа сделал мои из веток ольхи и кожи в ту зиму, когда мне было девять. Сам он носил пару «айверсонов», принадлежавших еще его отцу. Папа обещал, что когда станет слишком старым, чтобы ходить на снегоступах, то отдаст их мне.

Мы шли в быстром темпе. Теперь, когда я была почти с него ростом, я легко за ним поспевала. Я не спрашивала, куда мы идем. Раньше отец часто устраивал мне сюрпризы, вовлекая в подобные загадочные вылазки, чаще всего для того, чтобы научить меня читать следы, но с тех пор прошло уже много времени. Я шла за ним к нижнему краю нашего холма, пытаясь угадать, куда мы идем. Это было нетрудно. В рюкзаке у отца лежал маленький кофейник с крышкой, в котором мы топили снег и потом заваривали чай, шесть бисквитов (они были твердыми, как камень, но становились мягче, если их размочить), четыре полоски сушеной дичи, смешанной с черникой, которые отец называл «пеммикан», и банка черничного варенья, поэтому я знала, что до обеда мы не вернемся. Винтовка отца была заперта в кладовке, а Рэмбо привязан в сарае, так что это была не охота. Мы надели снегоступы, а значит, идти придется довольно далеко. Между нашим холмом и рекой не было ничего интересного, если не считать нескольких холмов поменьше, но я их уже исследовала и не нашла там ничего, достойного такой вылазки, а значит, вряд ли они являлись нашей целью. Если учесть все, становилось очевидно, что движемся мы к реке. Я до сих пор не знала зачем. Реку я видела много раз и в разное время года. Я могла лишь предположить, что отец нашел несколько интересных ледовых фигур и хотел показать их мне. Если так, то это не стоило таких усилий.

Когда мы наконец добрались до реки, я решила, что отец свернет и двинется вдоль течения или против него и мы будем идти, пока не доберемся до того, что он хотел мне показать. Но вместо этого мы пошли прямо по льду, не сбавляя шага. Вот это уже было интересно.

Такваменон – река быстрая, не меньше ста футов в ширину, и хотя в основном она замерзла, но далеко не полностью. И все же отец целенаправленно двигался к противоположному берегу, ни секунды не колеблясь, так, словно шел по твердой земле. Мне оставалось только стоять на берегу и наблюдать. Обычно я всегда следовала за отцом, куда бы он меня ни повел, но откуда он мог знать, что реку сейчас безопасно переходить? С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы самостоятельно шастать по болоту, отец снова и снова предупреждал меня, чтобы я не рисковала и не ходила по реке зимой, каким бы прочным ни казался лед. Речной лед отличается от озерного из-за течения. Он может быть толстым в одном месте и тонким в другом, и, пока вы не проверите его палкой, которой у моего отца не было, сказать наверняка нельзя.

Если я провалюсь под лед на озере или в пруду, я промокну и замерзну, но серьезной опасности в этом не будет, потому что озера и пруды, как правило, мелкие. Даже если придется плыть до места, где лед будет достаточно прочным, чтобы на него встать, я с этим справлюсь. Но, если я провалюсь на реке, течение засосет меня под лед быстрее, чем я успею вдохнуть, чтобы крикнуть и позвать на помощь, и никто меня не увидит и не услышит. Этому научил меня отец. И вот теперь он сам делал все наоборот. Отец всегда казался мне невероятно сильным, почти неуязвимым человеком. Чем-то вроде божества. Я знала, что он обычный смертный, но, если хотя бы половина из рассказанных им историй была правдой, значит, он часто попадал в очень опасные ситуации и все же выбрался из них. Однако даже мой отец не выжил бы, если бы провалился под речной лед. Смерть в воде – точно не та, которую я выбрала бы.

Или, может… может, в этом и суть? Отец никогда ничего не делал просто так. Может быть, именно за этим он и привел меня на реку, чтобы я это увидела? Он знал, что я боюсь утонуть. И еще он знал, что я очень хочу исследовать противоположный берег реки. Я много раз просила его отвезти меня туда на каноэ. Я не догадывалась, знает ли он о том, какая клаустрофобия развилась у меня на болоте и как сильно я жажду увидеть или сделать что-то новое, но, возможно, он знал. Так или иначе, он соединил вместе то, чего я больше всего хотела и чего боялась, и привел меня к реке, чтобы я посмотрела своему страху в лицо, вместо того чтобы он гнил у меня внутри.

Я быстро перебралась через ледяные глыбы, лежащие вдоль берега, и ступила на речной лед до того, как успела передумать. Мое сердце ухнуло вниз. Руки внутри варежек вспотели. Я осторожно переставляла ноги, стараясь вспомнить, как шел отец, чтобы пройти за ним след в след. Лед двигался у меня под ногами вверх-вниз, как будто река дышала, как будто она была живым существом, потревоженным наглой девчонкой, которая осмелилась топтаться по его замерзшей коже. Я представила себе, как Речной Дух просовывает руку в одну из многочисленных лунок на реке, хватает меня за лодыжку и затаскивает под воду. Я видела свое лицо подо льдом, видела, как струятся мои волосы, а из легких выходит воздух, пока Речной Дух уволакивает меня все глубже. Видела свои широко распахнутые глаза, перепуганные, как у мамы.

Я двинулась дальше. При взгляде на стремительный поток бурой воды в лунках у меня закружилась голова. Во рту было кисло от страха. Я обернулась посмотреть, сколько уже прошла, а затем взглянула на отца, чтобы понять, как далеко еще идти, и вдруг поняла, что если брошусь бежать к безопасному берегу, то мне придется преодолеть одинаковое расстояние и в одном направлении, и в другом. Я хотела остановиться и весело помахать отцу, чтобы показать ему, какая я храбрая и бесстрашная. Но вместо этого я сорвалась с места и помчалась по льду с такой скоростью, на какую только способен человек в самодельных снегоступах. Отец протянул руку, помог мне вскарабкаться на берег и пробраться между деревьями. После я согнулась и уперлась руками в колени, чтобы отдышаться. Значение того, что я сейчас сделала, просто ошеломляло.

Я испугалась, но страх не помешал мне совершить этот поступок. Это был именно тот урок, который хотел преподать мне отец. Знание наполнило меня силой. Я широко раскинула руки, посмотрела в небо и поблагодарила Великий Дух за мудрость, которой он наградил моего отца.

Мы повернули на восток и двинулись вниз вдоль реки. Я была Эриком Рыжим или его сыном Лейфом Эрикссоном, впервые ступившим на берега Гренландии или Северной Америки. Каждое дерево здесь, каждый куст и камень были камнем, кустом и деревом, которых я никогда прежде не видела. Даже воздух казался другим. На нашем болотном берегу земля в основном представляла собой плоский луг, покрытый стоячей водой с редкими кочками. На этом берегу она была твердой, с белыми башнями сосен, такими большими, что даже два человека не смогли бы обхватить их руками. Деревьев в этом лесу хватило бы на тысячу хижин вроде нашей и на дрова, чтобы десять лет дарить тепло семьям, живущим в этих хижинах. Я задумалась о том, почему люди, которые построили нашу хижину, не обосновались здесь.

Пока я шла по снегу вслед за отцом, я думала о том, что смогу пройти так много миль. А потом поняла, что и правда смогу. Ничто не мешало мне отправиться, куда я захочу, потому что меня больше не сдерживала вода. Неудивительно, что болото казалось мне маленьким. Конечно, я также понимала: как бы далеко мы ни зашли, в какой-то момент мы должны будем вернуться обратно. Нам снова придется пересечь реку, и, если мы не рассчитаем время, к этому моменту уже стемнеет. Я не представляла, как мы справимся, если это случится, но решила пока об этом не думать. Отец однажды уже перевел меня через реку, значит, сможет еще раз. В тот момент имело значение только одно: то, что я наконец-то – наконец-то! – видела и чувствовала что-то совсем новое.

Река стала шире. Я услышала ее низкий гул вдали. Сначала звук был слабым, и я не была уверена, что он мне не чудится. Постепенно он становился все громче. Такой звук река издает весной, когда ломаются льдины, только сейчас до весны было далеко и реку крепко сковывал лед. Я хотела спросить, что это за шум, почему он становится громче, а течение – сильнее, но отец шел так быстро, что я едва поспевала за ним.

Мы подошли к тому месту, где над рекой тянулся толстый кабель, сплетенный из проволоки. С нашей стороны он был обмотан вокруг ствола дерева. Кабель весь оброс корой, так что он явно был здесь очень давно. Я представила себе точно такой же ствол и с другой стороны. В самом центре висел знак. За исключением слова «ОПАСНО», написанного большими красными буквами, все остальные слова были слишком мелкими, чтобы их прочитать. Я не поняла, зачем кому-то понадобилось рисковать и вешать знак в таком месте, где люди смогли бы прочитать его, только сидя в лодке. И в чем заключалась опасность?

Мы пошли дальше. Снег был скользким и влажным. Деревья покрывало нечто, напоминающее изморозь, но, когда я дернула за ветку, это не осыпалось, как бывает с изморозью.

А затем река вдруг исчезла. По-другому это не описать. У нас за спиной она лежала, раскинувшись широко, и бежала быстро. А впереди на сотни ярдов не было ничего, кроме неба. Река просто закончилась, как будто кто-то отрезал ее ножом. Исчезнувшая река, изморозь, которая не была изморозью, и непрекращающийся рев, похожий на раскаты грома, – я чувствовала себя так, словно выпала из реального мира и угодила в одну из отцовских сказок.

Он провел меня через просвет между деревьями к краю ледяной скалы. В течение одной ужасной секунды я думала, будто он хочет, чтобы я скрестила руки и спрыгнула вниз, как герои легенд об индейских воинах и девах, которые не могли обручиться. Но вместо этого он положил ладони мне на плечи и мягко развернул. Я ахнула. Не более чем в пятидесяти футах от того места, где мы стояли, река обрывалась с края скалы гигантской стеной бурой и золотой воды и безостановочно падала на камни внизу, туда, где куски льда размером с нашу хижину забили течение. Толстый слой льда покрывал деревья и камни. По бокам водопада лед превратился в мощные столбы, похожие на колонны из какого-то средневекового собора. И прямо напротив нас над вершиной водопада простирался деревянный настил. Лестница спускалась с него на холм и скрывалась среди деревьев. Я видела фотографии Ниагарского водопада в «Нэшнл географик», но все это выходило за рамки моего воображения. Я и подумать не могла, что на нашем болоте есть такое чудо, до которого меньше дня пути.

Долгое время мы просто стояли и смотрели на него. Дыхание тумана покрыло мои волосы, лицо и даже ресницы. Но вот отец похлопал меня по руке. Я не хотела уходить, но все же последовала за ним в заросли и села рядом с ним на поваленное бревно. Как и все в этом волшебном лесу, оно было огромным, раза в три больше любого другого бревна. Отец улыбнулся и с чувством взмахнул рукой.

– Что скажешь?

– Это чудесно.

Вот и все, что я могла сказать. Я надеялась, этого будет достаточно. Этот шум, брызги, падающая вниз вода – у меня не было слов, чтобы описать весь масштаб того, что я чувствовала и о чем думала.

– И это все наше, Банджии-Агаваатейяа. Река, земля, водопад – все это принадлежит нам. Задолго до того, как пришли белые люди, наш народ рыбачил в этих водах и охотился на этих берегах.

– А деревянный настил? Его тоже построил наш народ?

Лицо отца потемнело. Я тут же пожалела, что спросила об этом, но уже нельзя было взять свои слова обратно.

– С другой стороны водопада есть место, которое белые люди называют парком. Они возвели лестницы и построили настил, чтобы брать деньги с тех, кто хочет посмотреть на наш водопад.

– А я подумала, настил там для того, чтобы ловить рыбу.

Отец хлопнул в ладоши и расхохотался. В другое время меня бы порадовала такая реакция, но тогда я не пыталась шутить. Однако, как только эти слова вылетели у меня изо рта, я поняла, что в этих водах нет рыбы. Отец сказал мне, что наша река впадает в большое озеро под названием Гитчи-Гюми в том месте, которое оджибве зовут Неадикамегванинг, а белые люди – Уайтфиш-Бэй. Благодаря журналам «Нэшнл географик» я знала, что лосось плывет по течению, перепрыгивая через пороги, и нерестится в реках тихоокеанского северо-запада, но ни одна рыба не сможет плавать в такой воде.

Смех отца эхом отозвался с другого берега и показался высоким, как смех женщины или ребенка. Он замолчал, но эхо продолжало звучать. Мое сердце громко стучало. Должно быть, на том берегу реки прятался Нанабозхо, дух-пакостник, который раздувал смех отца и швырял его обратно через реку, чтобы поглумиться надо мной. Я вскочила. Я хотела узнать, какую форму этот старый оборотень принял сегодня. Но отец вдруг схватил меня за руку и дернул вниз. Я вытянула шею. Если Нанабозхо и правда посетил этот лес, я должна была его увидеть.

Раздался новый звук, похожий на звон металла, а затем два человека сбежали по лестнице вниз. Этого я не ожидала. Обычно Нанабозхо появляется в образе кролика или лисы. Но Нанабозхо был сыном духа и смертной женщины, так что, наверное, он вполне мог принять и человеческую форму. Если только при этом он сумел разделиться надвое, потому что люди на деревянном настиле казались настоящими.

Люди. Это были первые человеческие существа, не считая родителей, которых я видела в своей жизни. На них были шапки, шарфы и пальто, и, хотя я не знала наверняка, но если бы пришлось угадывать, я бы сказала, что это мальчик и девочка.

Мальчик и девочка.

Дети.

Послышались другие голоса, более низкие, и на лестницу вышли еще два человека. Взрослые. Мужчина и женщина. Родители этих детей.

Семья.

Я задержала дыхание. Боялась, что, если вздохну, звук разнесется над водой и спугнет их. Отец сжал мою руку, предупреждая, чтобы я вела себя тихо, но в этом не было необходимости. Я не собиралась привлекать их внимание, просто хотела на них посмотреть. Жалко, что он не взял с собой винтовку, – я рассмотрела бы их в прицел. Они разговаривали, смеялись, играли. Я не могла разобрать, о чем они говорили, но им явно было весело. Когда отец подхватил младшего ребенка, посадил себе на плечи и поднялся с ним по лестнице, мои ноги уже окаменели от холода, а в животе урчало. Мать шла следом за ними, чуть медленнее, вместе со вторым ребенком. Я еще долго слышала их смех, даже после того, как семья исчезла из поля зрения.

Мы с отцом еще какое-то время прятались за бревном. Но вот наконец он встал, потянулся, открыл рюкзак и выложил нашу еду на бревно. Обычно отец разжигал костер, чтобы приготовить чай, но в этот раз он не стал этого делать, так что пришлось есть снег, чтобы немного размочить мамину выпечку.

Когда мы доели, отец снова сложил все в рюкзак, повернулся и пошел в обратную сторону, не сказав ни слова. Пока мы шли домой, я была в состоянии думать только об одном – о той семье. Мы находились так близко, что я, наверное, могла бросить в них камень и попасть. И, конечно, я сумела бы привлечь их внимание, если бы выстрелила в деревья у них над головой. Интересно, что произошло бы, если бы я так поступила?

С тех пор я много раз бывала на водопаде Такваменон. Этот водопад – впечатляющее зрелище: две сотни футов в ширину, высота почти пятьдесят футов. Пятьдесят тысяч галлонов воды, срывающиеся с него каждую секунду во время весеннего таяния льдов, сделали Такваменон третьим по величине водопадом к востоку от Миссисипи. Более пяти тысяч человек со всего мира посещают этот водопад каждый год. По какой-то причине водопады пользуются особой популярностью у туристов из Японии. В парке находятся центр для посетителей, пивной ресторанчик, общественные уборные и магазин сувениров, где я теперь продаю свои варенья и желе. Дорога к парку вымощена камнем для удобства передвижения, а вдоль края обрыва руководство парка выстроило заборы из кедра, чтобы никто случайно не сорвался вниз. Люди все равно погибают здесь, как, например, тот мужчина, который прыгнул в котел у основания водопада, чтобы спасти мокасин своей подружки, но парк в этом не виноват.

Мы со Стивеном привозили туда девочек в прошлом марте. Это был первый раз, когда я вернулась туда зимой. Оглядываясь назад, понимаю: я должна была предвидеть, что может случиться. Но я думала лишь о том, как будут счастливы девочки, когда впервые увидят водопад. Стивен долго настаивал на этой поездке, но я хотела подождать, пока Мэри не станет достаточно взрослой, чтобы оценить увиденное. К тому же к настилу нужно спускаться по лестнице из девяноста четырех ступеней, а потом подниматься обратно, так что вряд ли кому-то захочется брать с собой ребенка, которого придется нести.

Я стояла у перил обзорной площадки, наблюдая за тем, как Стивен и девочки играют в снежки, и просто наслаждалась этим днем, но затем обернулась и взглянула на то место, где мы с отцом прятались много лет назад. И вдруг я снова почувствовала себя той одиннадцатилетней девочкой, которая, притаившись за большим бревном, смотрела поверх водопада на площадку, где теперь гуляли мы со Стивеном и нашими детьми. И в тот момент я поняла.

Теперь мы были этой семьей.

И тогда меня захлестнула жалость к этой одиннадцатилетней девочке.

Чаще всего, вспоминая о том, как я росла, я смотрела на вещи довольно объективно. Да, я была дочерью жертвы и ее похитителя. Двенадцать лет я жила, не имея возможности поговорить хоть с кем-нибудь, кроме своих родителей. С этой точки зрения все выглядит довольно мрачно. Но мне нужно было смириться с выпавшими мне картами и называть вещи своими именами, если я хотела двигаться дальше, как часто говорил мой психолог, назначенный судом. Как будто эта аналогия могла что-то значить для двенадцатилетней девочки, которая в жизни не видела карт.

Но в тот момент, когда я стояла у перил, вглядываясь поверх водопада в призрак своего прошлого, мое сердце разрывалось от жалости к бедной маленькой дикарке, которой я была когда-то. Такой невежественной во всем, что касалось внешнего мира, за исключением информации, почерпнутой в драгоценных журналах «Нэшнл географик». Ребенку, который не знал, что мячик отскакивает от земли или что люди при встрече протягивают друг другу руки для того, чтобы их пожать. Который понятия не имел, что человеческие голоса могут звучать по-разному, потому что никогда никого не слышал, кроме матери и отца. Который знать ничего не знал о современной культуре, популярной музыке или технологиях. И который спрятался при первой возможности выйти на контакт с внешним миром, потому что так приказал отец.

Еще мне было жаль отца. Я знаю, что была очень беспокойным ребенком. Уверена, он думал, что если покажет мне то, что считал величайшим сокровищем на болоте, то сможет убедить меня остаться там. Но после того, как я увидела семью, больше всего на свете мне захотелось уйти оттуда. Я отвернулась от перил, никак не объяснив свои слезы, просто сказала, что плохо себя чувствую и нам нужно срочно вернуться домой. Естественно, девочки расстроились. Стивен усадил Мэри на плечи и без всяких вопросов начал подниматься по лестнице. Я медленно шла за ним вместе с Айрис и видела, что она мне не верит.

17

Обнаженный мертвец на полу – это не мой муж. Мысль о том, что это Стивен, была лишь мимолетной искрой, вроде тех, которые вспыхивают у вас в голове в первые несколько секунд после того, как случается нечто неожиданное или шокирующее, и так же быстро рассеиваются.

Оттого, что этот человек обнажен, мне не по себе. Нетрудно догадаться, что он не готовил завтрак нагишом, когда с ним столкнулся отец. Так же нетрудно понять, почему на мертвеце нет одежды: отец заставил его раздеться перед тем, как выстрелил. Этот человек знал, что скоро умрет, но отец еще и унизил его в последние минуты перед смертью. Ну конечно, у отца всегда были садистские наклонности. Сомневаюсь, что тринадцать лет в тюрьме строгого режима смягчили его нрав.

Но даже больше, чем способ убийства этого старика, меня беспокоит то, что отцу вовсе незачем было его убивать. Он мог привязать его к стулу, заткнуть ему рот кляпом, если не хотел слушать его протесты, приготовить себе что-нибудь поесть, переодеться, вздремнуть, поиграть в карты, послушать музыку, в конце концов, просто побродить по хижине, пока поисковые партии прочесывают кусты на болоте, а затем снова двинуться в путь, когда стемнеет. Рано или поздно старика нашли бы, скорее всего, через пару дней, сразу после того, как поисковая группа поняла бы, что их обвели вокруг пальца и намеренно увели на север. А если бы старик оказался находчивым, то придумал бы, как освободиться. Но вместо этого отец заставил его раздеться, встать на колени и умолять не убивать его. А потом выстрелил ему в затылок.

Я достаю телефон. Сети нет. Все равно пытаюсь набрать «девять один один». Иногда звонок или сообщение все же проходят. Но на этот раз нет. Зато у меня на экране появляются уведомления о сообщениях. Четыре эсэмэс от Стивена:

«Где ты?»

«Ты в порядке?»

«Перезвони».

«Возвращайся домой. Пож. Нам надо поговорить».

Я перечитываю первое сообщение, а затем смотрю вниз, на тело. Где я? Стивен точно не хотел бы этого знать.

Прохожу через кухню и поднимаю трубку городского телефона. Гудков нет. То ли хозяин дома не платил за него, то ли мой отец перерезал провод, это уже не важно. Я выхожу на улицу и иду к дороге с телефоном в руке, надеясь поймать сигнал. Даже не пытаюсь искать следы или любые другие признаки того, что здесь был мой отец. В какую бы игру он ни играл, с меня хватит. Я буду ехать вперед, пока не попаду в зону мобильной связи, а затем отправлюсь прямо в полицейский участок и сообщу об убийстве лично, если понадобится. А после этого сразу вернусь домой, к мужу. В полиции не обрадуются, узнав, что я отправилась на поиски отца, да и Стивену это не понравится, но это меньшая из моих проблем. Стивен, наверное, думает, что мы легко сможем двигаться дальше, если оба скажем «Прости, я люблю тебя», но я лучше знаю, что к чему. На задворках его сознания всегда будет жить мысль о том, что отец его жены – очень плохой человек. Стивен может притворяться, что ничего не изменилось. Он может даже себя одурачить и внушить себе, что это правда. Но в реальности он никогда не забудет, что половина моих генов принадлежит моему отцу. Наверное, он сейчас сидит за компьютером и читает все, что есть в интернете о Болотном Царе и его дочери.

Если СМИ налетят на меня снова, то в этот раз все будет намного хуже из-за девочек. Мы со Стивеном, конечно, попытаемся уберечь их от внимания, но с таким же успехом можно попытаться удержать водопад. Мэри, возможно, справится со славой. Но вот Айрис вряд ли. Как бы там ни было, когда-нибудь Айрис и Мэри узнают все обо мне, о моих родителях и о том, как омерзительно их дедушка поступил с бабушкой. Все есть в интернете, включая ту дурацкую обложку журнала «Пипл». Им нужно только воспользоваться браузером.

Я лишь надеюсь, что, когда это время придет, мои девочки поймут: я пыталась быть лучшей матерью, чем моя. Понимаю, как ей было тяжело, когда мы ушли с болота. Она вернулась в мир, который все это время продолжал жить без нее. Дети, с которыми она ходила в школу, выросли, вступили в брак и обзавелись собственными детьми или вообще переехали куда-то. Трудно сказать, как сложилась бы ее судьба без той славы, которую принесло ей похищение. Наверное, закончив старшую школу, она вышла бы замуж, родила одного за другим двух или трех детей, жила бы в трейлере на заднем дворе у своих родителей или в чьей-нибудь брошенной хижине, мыла бы посуду, убирала в доме, готовила ужин и гладила белье, в то время как ее муж развозил бы пиццу или пилил лес. Если подумать, такая жизнь не особенно отличалась бы от ее жизни на болоте. Если это звучит слишком грубо, вспомните о том, что маме было всего двадцать восемь, когда она покинула болото. Она могла бы закончить учебу, вылепить из себя что-то. Я понимаю, что отец похитил ее в очень уязвимом возрасте. Знаю, как ужасно сказывается на детях жизнь в неволе. Плен тормозит их в тот самый момент, когда они должны повзрослеть эмоционально и интеллектуально. Я часто задумывалась о том, для кого на самом деле мама смастерила ту куклу на мой пятый день рождения, – для меня или для себя.

Но я тоже страдала. У меня не было друзей. Меня выгнали из школы. Дедушка и бабушка ненавидели меня или по крайней мере делали вид, что ненавидят, но я-то уж точно ненавидела их за то, как они обращались со мной. Я ненавидела маму за то, что она целыми днями сидела в своей спальне, и ненавидела отца за то, что он сделал с ней, что бы это ни было, из-за чего она стала бояться выходить из своей комнаты. Я думала о нем каждый день. Я скучала по нему. Любила его. Больше всего на свете я хотела, чтобы все снова стало так, как было до нашего ухода с болота. Не так, как в те безумные дни перед нашим побегом, а как в те дни, когда я была маленькой и по-настоящему счастливой – первый и последний раз в жизни.

Я поняла, что она никогда не станет матерью, в которой я так нуждалась, в тот день, когда обнаружила в ее постели мужчину. Я не знала, как долго они встречались. Возможно, это была их первая совместная ночь, а возможно, и сотая. Возможно, они любили друг друга. Возможно, она была готова наконец забыть прошлое. Даже если так, думаю, именно я положила этому конец.

Я оделась и поднялась наверх, потому что мне было нужно в ванную. В маминой комнате стояли две парные кровати, но после нескольких недель, которые мы вместе провели в ее детской, я была сыта близостью по горло и переехала на диван в подвале.

Дверь в ванную была заперта. Я решила, что мама там, и пошла в ее комнату, чтобы взять что-нибудь почитать в ожидании. Когда я была маленькой, мама очень много времени проводила в туалете за домом, поэтому я предполагала, что ждать придется долго. Тогда я считала, что причина в ее плохом самочувствии, но теперь понимаю, что туалет за домом был единственным местом на холме, где она могла побыть одна.

Я увидела мужчину, лежащего в маминой постели, и замерла в дверях. Одеяла были отброшены, он лежал голый, его голова покоилась на локте. Я поняла, чем они занимались. Любой четырнадцатилетний подросток понял бы. Когда ты живешь с матерью и отцом в тесной хижине и регулярно проводишь с ними время в бане без одежды, да еще и читаешь журналы «Нэшнл географик» с изображениями голых дикарей, если ты не полная идиотка, ты рано или поздно сообразишь, что означает скрип их кровати.

Когда мужчина увидел меня вместо матери, он тут же перестал улыбаться. Он быстро сел и прикрылся одеялом. Я прижала палец к губам, достала нож и опустилась на кровать напротив него, указав ножом на его хозяйство. Мужчина вскочил и поднял руки над головой так быстро, что я чуть не расхохоталась. Я махнула ножом на кучу одежды, лежащей на полу. Он покопался в ней, выудил рубашку, трусы, носки и брюки, подобрал ботинки и на цыпочках выскочил за дверь, не сказав ни слова. Все дело заняло меньше минуты. Когда мама увидела, что он ушел, она разрыдалась. Насколько я знаю, он никогда больше не возвращался.

После этого я стала строить планы побега. Когда я ушла с болота, я часто убегала в лес на всю ночь, если чувствовала себя так, как в тот раз, но теперь все было по-другому. Я все просчитала. Набила брезентовый мешок тем, что мне понадобится, чтобы оставаться в хижине все лето или даже дольше, затем пробралась к реке Такваменон и украла каноэ. Я думала, что буду понемногу рыбачить, охотиться, может быть, искать отца, да и просто наслаждаться тем, что можно побыть собой для разнообразия. Но помощник шерифа прибыл ко мне на следующий же день на патрульном катере. Я должна была догадаться, что пропавшее каноэ и пропавшая дикарка приведут прямо к нашей хижине.

Это был первый из моих многочисленных побегов. И в каком-то смысле можно сказать, что с тех пор я так и не остановилась.

Вспышка молнии, раскат грома – и морось превращается в дождь. Я засовываю телефон в карман и бегу по дороге к грузовику. Рэмбо ведет себя как-то уж очень тихо. Обычно он лает, когда хочет наружу, даже если я велела ему молча лежать на заднем сиденье. Рэмбо выдрессирован настолько хорошо, насколько это возможно для плоттхаунда, но у каждой собаки есть свой предел.

Я схожу с дороги и укрываюсь под самой большой сосной из всех, какие тут можно найти, хотя это мало о чем говорит. Ствол, возможно, около десяти дюймов в диаметре – то, что нужно. Я стою абсолютно неподвижно. Охотник в камуфляже, встав спиной к дереву, чтобы размыть свои очертания, может оставаться невидимым сколько угодно – только если будет вести себя тихо. На мне нет камуфляжа, но, когда дело доходит до слияния с лесом, тут у меня практики больше, чем у кого бы то ни было. Кроме того, у меня превосходный слух, гораздо лучше, чем у всех, с кем я охотилась, за исключением разве что моего отца, и это здорово удивляло меня, пока я не поняла, что это тоже результат жизни в глуши. Без радио, телевидения, шума машин и тысячи других разновидностей шума, который обрушивается на людей каждый день, я научилась различать мельчайшие звуки. То, как мышь копошится в еловых иголках. То, как лист срывается с дерева в лесу. Почти неуловимый взмах крыльев белой совы.

Я жду. Рэмбо в грузовике не скулит, не царапает дверцы когтями. Я издаю один долгий свист, а затем три коротких. Первый – низкий, остальные три чуть повыше. Свист, на который я приучила отвечать свою собаку, не похож на трель синицы, но если отец где-то поблизости, тот факт, что он не слышал синиц тринадцать лет, может сыграть мне на руку.

Тишина. Я достаю «магнум» из заднего кармана джинсов и ползком пробираюсь сквозь кустарник. Грузовик как будто просел. Я подкрадываюсь ближе. Обе передние шины разрезаны.

Я поднимаюсь, сжимаю кулаки и заглядываю в окно. На сиденье никого нет. Рэмбо исчез.

Громкий вздох вырывается у меня из груди. Поводок Рэмбо перерезан – наверняка тем же ножом, который он украл из дома в лесу и которым испортил шины. Я ругаю себя за то, что не предусмотрела этого. Я должна была догадаться, что отец не привел бы меня к этой хижине только для того, чтобы снова увидеть. Это было испытание. Он хочет напоследок сыграть в нашу старую игру с поиском следов, чтобы раз и навсегда доказать: он лучший охотник и следопыт, чем я.

Я научил тебя всему, что ты знаешь. Теперь проверим, как хорошо ты усвоила урок.

Он похитил Рэмбо, а значит, у меня нет другого выхода, кроме как идти за ним. Опять. Он уже делал такое раньше. Когда мне было около девяти или десяти лет и я уже стала прекрасным следопытом, отец придумал, как усложнить игру, и поднял ставки. Если я находила его до истечения заданного времени – обычно, хотя и не всегда, до захода солнца, – я должна была «застрелить» его. Если бы я не справилась, отец забрал бы то, что мне дорого: коллекцию шипов рогоза, запасную рубашку, третий лук со стрелами, которые я смастерила из ивовых побегов и с которыми действительно можно было охотиться. Последние три раза – и не случайно последние, потому что все три раза я выиграла, – ставкой служили мои рукавицы из кожи олененка, мой нож и моя собака.

Я обхожу машину, чтобы проверить колеса с другой стороны. Обе задние шины тоже пробиты. От машины через дорогу в сторону деревьев тянутся две цепочки следов – человеческие и собачьи. Следы видно хорошо, они разве что не выкрашены неоновой краской и не окружены стрелочками, указывающими направление. И если посмотреть на них сверху и провести по ним линию от того места, где я стою, чтобы понять, куда направляются мужчина и пес, линия упрется в мой дом.

А это значит, что мы играем не на мою собаку. Мы играем на мою семью.

18

Хижина

Временами Хельга вела себя как сущая злодейка. Очень часто, когда ее мать выходила на крыльцо или во двор, Хельга садилась на край колодца, болтая в воздухе руками и ногами, и затем внезапно откидывалась назад и бросалась прямиком в яму.

Там, в глубокой воде колодца, благодаря своей жабьей натуре она могла плескаться и нырять. Затем она выбиралась из него, точно кошка, и возвращалась в дом. Потоки воды бежали с нее на пол, кружили и уносили прочь устилавшие его зеленые листья.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Прошло несколько недель после того, как отец показал мне водопад, а я не могла перестать думать о той семье. О том, как дети бегали вверх и вниз по лестнице. Как их родители стояли обнявшись и с улыбкой наблюдали за тем, как их сын и дочь играют в снежки, балуются и смеются. Я точно не знала, что это были именно мальчик и девочка, потому что они носили шарфы и шапки, но в своих фантазиях я распределила роли именно так. Мальчика я назвала Кусто, потому что он носил красную шапку, совсем как Жак-Ив Кусто на картинках в журнале, а его сестру назвала Калипсо – в честь корабля, на котором плавал Кусто. До того как я наткнулась на статью о Кусто, Эрик Рыжий и его сын Лейф Эрикссон были моими любимыми путешественниками. Но они плавали только по воде, в то время как Кусто исследовал подводный мир. Всякий раз, когда я пыталась рассказать отцу об экспедициях Кусто, отец говорил, что когда-нибудь боги накажут Кусто за то, что он осмелился проникнуть в те места, которые ни один человек не должен был увидеть. Я не могла понять, почему богов это должно сердить. Мне было бы интересно узнать, что лежит на дне нашего болота.

Мы с Кусто и Калипсо всем занимались вместе. Я сделала их старше тех детей с обзорной площадки, чтобы они больше подходили мне по возрасту, а они помогали мне справляться со всеми обязанностями. Иногда я придумывала разные истории, например: «История о том, как Кусто, Калипсо и Хелена плавали в бобровом пруду», «История о том, как Кусто и Калипсо ходили с Хеленой на рыбалку», «История о том, как Кусто и Калипсо помогали Хелене ловить каймановых черепах». Я не могла записать эти истории, потому что у нас не было карандашей и бумаги, так что я мысленно повторяла лучшие снова и снова, чтобы не забыть. Я знала, что настоящие Кусто и Калипсо жили со своими родителями в доме с кухней – такой, как на картинках в «Нэшнл географик». Я придумывала и такие истории, которые происходили именно там: «История о том, как Кусто, Калипсо и Хелена ели попкорн и смотрели передачи по своему новехонькому цветному телевизору фирмы “Ар-Си-Эй”», но мне было легче перенести их в свой мир, чем представить себя в их мире.

Мама называла Кусто и Калипсо моими выдуманными друзьями. Она спрашивала, почему я не играю с куклой, которую она смастерила, так же, как играю с ними. Но для этого было уже поздно, даже если бы я захотела, а я не хотела. Кукла все еще висела в дровяном сарае в наручниках, хотя от нее уже мало что осталось. Мыши уничтожили большую часть набивки, а пижамка была вся дырявая от стрел, которые я в нее пускала.

Отец ни слова не сказал о той семье – ни по пути домой с водопада, ни в течение следующих недель. Вначале его молчание меня раздражало. У меня было много вопросов. Откуда взялась эта семья? Как они добрались до водопада? Доехали на машине или дошли пешком? Если дошли пешком, значит, они живут где-то неподалеку, потому что дети были слишком маленькие для такого путешествия и не носили снегоступы. Как звали тех детей – не так, как я звала их, а по-настоящему? Сколько им было лет? Что они любили есть? Они ходили в школу? У них был телевизор? Они заметили нас с отцом, когда мы смотрели на них с другого берега? И интересовались ли они мной?

Мне хотелось узнать ответы хотя бы на некоторые из этих вопросов. Я подумывала о том, чтобы собрать в рюкзак все необходимое на два или три дня, затем двинуться вдоль линии леса, пока болото еще сковано льдом, и проверить, смогу ли я отыскать их дом. Если я не найду эту семью, возможно, отыщется другая, не менее интересная. Я всегда знала, что мир полон людей. Теперь я выяснила, что некоторые из них находятся не так уж далеко от меня.

Одно было совершенно ясно: я не могла всю жизнь провести на болоте. И дело было не только в том, что у нас заканчивались запасы. Отец был намного старше мамы. Когда-нибудь он умрет. Мы с мамой справимся, если только не закончатся пули для винтовки, но когда-нибудь мама тоже умрет, и что мне тогда делать? Я не желала жить на болоте одна. Мне хотелось найти себе приятеля. В статье о племени яномами был снимок одного мальчика, который мне нравился. На плечах у него, словно накидка, лежала дохлая обезьянка, и больше на нем не было никакой одежды. Я знала, что он живет на другом конце света и мы, скорее всего, никогда не встретимся. Но должны же быть и другие мальчики вроде него, где-нибудь поближе, где я могла бы их найти. Я думала, что если отыщу такого, то вернусь на болото вместе с ним, создам собственную семью. Неплохо было бы завести мальчика и девочку.

До того как я увидела тех людей у водопада, я не знала точно, получится ли это у меня. Но теперь у меня появились кое-какие идеи на этот счет.

В те недели отец трижды уходил охотиться на оленей и каждый раз возвращался с пустыми руками. Он сказал, что не может подстрелить оленя, потому что эта земля проклята. Сказал, что боги наказывают нас. Но не сказал, за что именно.

На четвертый раз он взял меня с собой. Отец думал, что, если выстрелю я, это снимет проклятие. Я не знала, прав ли он, но, поскольку это значило, что мне наконец удастся подстрелить еще одного оленя, с радостью согласилась. С тех пор как я убила первого, я каждый год спрашивала у отца, можно ли мне снова пойти с ним на оленью охоту, и он каждый год мне отказывал. Я не понимала, зачем он столько возился, обучая меня стрелять, если не собирался разделить со мной обязанность добывать пищу.

Кусто и Калипсо остались дома. Отцу не нравилось, когда я произносила их имена или играла с ними. Иногда я делала это ему назло, но не сегодня. Отец был очень зол из-за того проклятия, так что я намеревалась отправить их куда-нибудь («История о том, как Кусто и Калипсо навещали племя яномами в тропическом лесу без Хелены»). Рэмбо привязали в дровяном сарае. Отец говорил, что Рэмбо может пригодиться, когда нужно выманить медведя из берлоги или загнать енота, но не в охоте на оленей, потому что оленей слишком легко спугнуть. Я не понимала, в чем проблема. Даже если Рэмбо спугнет оленя, он с легкостью его загонит, потому что он умеет бегать по замерзшему снегу, а олень – нет: у него тонкие ноги, которые проваливаются в сугробы. Нам останется только подобраться поближе и выстрелить. Иногда мне приходило в голову, что отец придумывает столько правил и запретов только потому, что может это делать.

Сегодня вела я, потому что именно я несла винтовку. Мне это нравилось, ведь отец был вынужден идти туда, куда мне хотелось. Вспомнив прозвище, которое он мне дал, – Банджии-Агаваатейяа, – я улыбнулась. Я перестала быть его Маленькой Тенью.

А направлялась я на тот холм, где убила своего первого оленя, потому что то место принесло мне удачу. И я все еще надеялась подстрелить олениху, беременную двойней.

Когда мы достигли заброшенной бобровой хатки, где отец раньше расставлял ловушки, я знáком велела ему опуститься на землю, стянула рукавицы и устроилась рядом с ним. Послюнявила палец, проверяя ветер, и досчитала до ста, чтобы дать любому оленю, который нас слышал, время успокоиться. А затем медленно подняла голову.

С другой стороны бобровой хатки, как раз между нами и кедровым болотом, у которого должны были находиться олени, на открытом месте стоял волк, совершенно наглый и бесстрашный. Это был самец, в два раза больше койота и в три раза больше Рэмбо, с массивной головой, широким лбом, мощной грудью и густой темной шерстью. Раньше я никогда не видела волка, если не считать шкуры в нашей кладовой, но ошибиться не могла: это был именно волк. Теперь я поняла, почему отцу не удавалось подстрелить оленя. Нашу землю никто не проклял, просто на ней поселился новый охотник.

Отец дернул меня за руку и указал на винтовку.

«Стреляй», – прошептал он и постучал по своей груди, показывая, куда я должна целиться, чтобы не повредить шкуру. Я подняла винтовку со всей возможной осторожностью и взглянула в прицел. Увидела спокойные умные глаза волка, который, казалось, точно знал, где мы находимся, и ему было все равно. Я положила палец на курок. Волк не шевелился. Я вдруг вспомнила отцовские истории. Например, о том, как Гитчи Маниту послал волка в компанию первому человеку, когда тот шагал по земле, давая имена растениям и животным. После того как они справились с этим делом, Гитчи Маниту решил, что теперь дороги ма’йиигана и человека должны разделиться, но те к тому моменту провели уже так много времени вместе, что сблизились, как братья. Поэтому для анишинааби убить волка – все равно что убить человека.

Отец стиснул мою руку. Я чувствовала его нетерпение, его злость и восторг. «Стреляй», – прошипел бы он, если бы мог. Мой желудок сжался. Я вспомнила горы шкур в нашем сарае. Вспомнила, что из-за отцовских ловушек бобры, раньше жившие в хатке, за которой мы скрывались, все до единого исчезли. Волк доверял нам, и, целясь в него, я как будто метила в собственную собаку.

Я опустила винтовку, поднялась на ноги, хлопнула в ладоши и крикнула. Волк смотрел на меня еще секунду, а затем, сделав два великолепных прыжка, скрылся с глаз.

Я знала, что после этого отец опять посадит меня в колодец. Но я и представить не могла, что отец вырвет у меня из рук винтовку и ударит прикладом по лицу, да так сильно, что я упаду навзничь в снег. И я точно не предполагала, что он отведет меня обратно в хижину, приставив к спине ствол, словно пленницу. Хотелось бы сказать, что мне было все равно. И все же я не могла поступить иначе. Мне не нравилось перечить отцу. Я знала, как страстно он желал получить шкуру волка.

Я думала обо всем этом, пока сидела на корточках в темноте. Вытянуть ноги я не могла, потому что отец заполнил колодец оленьими рогами и ребрами, битым стеклом и тарелками – всем, обо что я могла бы порезаться, попытавшись устроиться поудобнее. Когда я была маленькой, я сворачивалась калачиком на боку и лежала в куче опавших листьев. Иногда даже засыпала. Думаю, именно поэтому отец стал заполнять колодец всяким мусором. Я должна была думать о своем поведении, а не наслаждаться уютом.

Колодец был глубоким и узким. Я могла вытянуть руки только над головой и делала это всякий раз, когда они затекали. Чтобы дотянуться до крышки колодца, мне пришлось бы вырасти еще на шесть футов.

Я не знала, какое сейчас время суток и как долго я просидела в колодце, потому что крышка совершенно не пропускала свет. Отец сказал, что люди, которые построили хижину, сделали крышку такой прочной, чтобы дети не свалились в колодец. Я знала одно: отец будет держать меня в колодце, сколько захочет, и выпустит, когда будет готов. Иногда я думала: что случится, если он меня не выпустит? Что, если Советский Союз сбросит бомбу на Соединенные Штаты, как хотел сделать Никита Хрущев и о чем писали в «Нэшнл географик»? Если эта бомба убьет родителей, что тогда будет со мной? Я старалась поменьше об этом думать, иначе мне становилось трудно дышать.

Я очень устала. Руки и ноги онемели, зубы стучали, но сама я перестала дрожать, и это было хорошо. На сей раз отец позволил мне не снимать одежду, тут мне повезло. Передние зубы шатались, лицо болело, но больше всего меня беспокоила нога. Я порезала ее обо что-то острое, когда отец бросил меня сюда. Вытерев кровь подолом рубашки, я обвязала шарф вокруг ноги, но вряд ли это помогло. Я старалась не думать, что будет, когда в колодец придут крысы.

– Ты в порядке?

Я открыла глаза. Калипсо сидела на переднем сиденье в отцовском каноэ. Каноэ мягко покачивалось на волнах. День был солнечный и теплый. Побеги рогоза кивали и волновались на ветру. Ястреб у нас над головой спикировал вниз и нырнул. Издалека слышалось пение красноплечего черного трупиала. Каноэ уткнулось в камыши. Кусто сел на заднее сиденье.

– Пойдем с нами, – сказала Калипсо. – Мы отправляемся в путешествие.

Она улыбнулась и протянула мне руку. Когда я встала, ноги у меня задрожали так, словно не могли меня удержать. Я взялась за ее руку и ступила в каноэ. Тут было всего два места, так что я примостилась посередине, между ними. Очень скоро я почувствовала, что замерзла.

Кусто оттолкнулся веслом от берега. Течение было очень сильным. Кусто и Калипсо оставалось лишь задавать направление. Пока мы плыли вниз по течению, я думала о том дне, когда мы встретились. Я была рада, что мы с Кусто и Калипсо друзья.

– У вас найдется какая-нибудь еда?

Мне очень хотелось есть.

– Конечно.

Калипсо обернулась и улыбнулась. Зубы у нее были ровные и белые. Глаза голубые, как у моей мамы. Волосы – густые и темные, заплетенные в косу, как у меня. Она порылась в рюкзаке, лежащем между ее ног, и протянула мне яблоко. Оно было большим, как два моих кулака, сжатых вместе. Отец называл их яблоками Волчьей реки – один из трех сортов, что росли возле нашей хижины. Я вонзила в него зубы, и сок потек по подбородку.

Я съела яблоко целиком, вместе с семенами и всем остальным. Калипсо улыбнулась и дала мне еще одно. В этот раз я обглодала его до сердцевины. Бросила огрызок в воду, чтобы его доели рыбы, и сунула туда же руку, чтобы смыть липкий сок. Вода была очень холодной. Как и брызги, которые попадали мне на лицо, когда Кусто переворачивал весло. Мы проплывали мимо желтых калужниц, голубых ирисов, кастиллей и алых лилий, продырявленного зверобоя, желтых ирисов, зарослей рдеста и цветов недотроги. Никогда я не видела такого буйства красок. Цветы, которые обычно не распускаются в одно и то же время, пылали все сразу, словно болото решило устроить для меня представление.

Течение усилилось. Когда мы доплыли до деревянной таблички, свисающей с кабеля, натянутого над рекой, я смогла прочитать всю надпись целиком: «ОПАСНО! ВПЕРЕДИ ПОРОГИ, ЛОДКАМ ЗАПРЕЩЕНО ПЕРЕСЕКАТЬ ЭТУ ОТМЕТКУ». Я нагнула голову, и мы проплыли под ней.

Рев стал громче. Я знала, что мы движемся к водопаду. Увидела, как каноэ накренилось, когда мы достигли края, нырнуло в туман и пену, а затем исчезло в котле воды внизу. Я знала, что вот-вот утону. И не боялась.

– Твой отец не любит тебя, – внезапно сказал сидящий позади Кусто. Я прекрасно его слышала, хотя, когда я в последний раз находилась так близко к водопаду, нам с отцом приходилось кричать друг другу. – Он любит только себя.

– Это правда, – добавила Калипсо. – А наш отец любит нас. Он бы никогда не посадил нас в колодец.

Я подумала о том дне, когда мы впервые встретились. О том, как их отец играл с ними. То, как он улыбнулся, когда поднял маленькую Калипсо и посадил себе на плечи, чтобы подняться с ней по лестнице. Я знала, что она говорит правду.

Я вытерла глаза рукавом. Не знаю, почему они были мокрыми. Я ведь никогда не плакала.

– Все в порядке. – Калипсо наклонилась и взяла меня за руки. – Не бойся. Мы тебя любим.

– Но я так устала.

– Мы знаем, – сказал Кусто. – Все хорошо. Ложись. Закрой глаза. Мы о тебе позаботимся.

Я верила ему. Поэтому так и сделала.

Мама сказала, что я просидела в колодце три дня. Мне казалось, что человек не может протянуть так долго без еды и воды, но, как выяснилось, вполне даже может. Она сказала, что, когда отец наконец снял крышку и спустил вниз лестницу, я была слишком слаба, чтобы подняться по ней, так что ему пришлось закинуть меня на плечо, как убитого олененка, и вытащить наружу. Она сказала, что много раз хотела сдвинуть крышку и передать мне еду и воду, но все то время, что я была в колодце, отец заставил ее просидеть на стуле в кухне под прицелом его винтовки, так что она не смогла мне помочь.

Мама сказала, что после того, как отец внес меня в хижину, он бросил меня на пол у печки, как мешок муки, а затем просто ушел. Мама подумала, что я мертва. Она стащила с их кровати матрас, принесла его на кухню, положила меня на него и закутала в одеяло, а затем сняла всю одежду, залезла под одеяло и обнимала меня, пока я снова не согрелась. Я не помню, правда ли так и было. Помню лишь, как я проснулась на матрасе. Я дрожала, хотя мое тело горело. Я слезла с матраса, натянула одежду и поплелась в туалет. А когда попыталась пописать, из меня почти ничего не вышло.

На следующий день отец спросил, усвоила ли я урок. Я сказала, что да. Но вряд ли мы с ним говорили об одном и том же уроке.

19

Следы на дороге говорят со мной, и их послание не пропустишь: Я иду в твой дом. Поймай меня – останови меня – спаси их – если сможешь.

Я открываю грузовик. Набиваю карманы патронами и срываю «ругер» с креплений над окном. Проверяю «магнум» и нож на поясе. У моего отца два пистолета и тот нож, который он украл из дома старика. У меня пистолет, винтовка и нож «боуи», с которым я не расставалась с детства. Я бы сказала, что наши силы равны.

Я не уверена, знает ли отец, что у меня есть семья и что я живу в том же месте, где он вырос. Но надо предполагать, что знает. Есть немало способов выяснить это. Заключенным не разрешается пользоваться интернетом, но у моего отца был адвокат. У адвокатов есть доступ к записям о налогах и о владении частной собственностью, к свидетельствам о браке, рождении и смерти. Мой отец мог выудить из адвоката информацию о людях, живущих на территории, которая когда-то принадлежала его родителям, а тот даже не понял бы, что им манипулируют. Адвокат мог наведаться в дом под каким-нибудь безобидным предлогом по просьбе отца. Если он видел меня и случайно упомянул мои татуировки в своем рассказе, отец наверняка сразу же понял, что это я. Я задумалась, и уже не в первый раз, о том, что мне стоило свести эти татуировки, и не важно, насколько длительным и дорогим оказался бы процесс. Теперь я понимаю, что мне нужно было сменить не только фамилию, но и имя. Но откуда я могла знать, что через девять лет я буду представлять угрозу для своих близких? Я не скрывалась от закона или организованной преступности, не была свидетелем под программой защиты. Мне исполнилось восемнадцать, и я просто хотела начать новую жизнь.

У отца имелась и другая возможность узнать, где я живу, куда более зловещая и коварная. Вполне вероятно, я сейчас живу на территории его родителей, потому что он сам это устроил. Изначально его родители могли написать завещание на его имя, но он позволил имуществу перейти ко мне, чтобы у него появился шанс выследить меня. Думаю, я слишком доверяла ему. Но если он спланировал побег так, чтобы вынудить меня искать его на его же условиях, значит, нужно признать, что я его недооценивала. И больше это не повторится.

Я проверяю телефон. Все еще нет сигнала. Отправляю Стивену сообщение, предупреждаю, что ему нужно немедленно уехать, и молюсь, чтобы сообщение пробилось к нему, а затем поворачиваю на запад. Прочь от того следа, по которому, как думает отец, я должна идти. Я могла бы найти его, если бы захотела. Когда человек двигается по лесу, он всегда оставляет следы, и не важно, как хорошо он их скрывает. Сломанные сучки, смазанная грязь, вмятины на траве. Придавленный ногами мох. Впечатанные в землю мелкие камешки. Ботинки поднимают мелкие частицы с одной поверхности и переносят их на другую: крупицы песка на поваленном бревне, кусочки мха на лысом камне. Что еще более важно, отец идет с собакой. Если только он не решил нести Рэмбо на руках или на плечах, моя трехногая собака оставит такой след, что не заметить его будет трудно.

Но, даже если дождь не смыл сразу же все следы, я не собираюсь по ним идти. Если я слепо шагну туда, куда он меня ведет, то можно будет с уверенностью утверждать, что я уже сбилась с пути. Я должна опередить его. Отец не знает, что мои девочки сейчас не дома, но мне известно, что Стивен там. Я сейчас менее чем в пяти милях от своего дома. Поскольку я часто охотилась в этой местности, я хорошо ее изучила. Между этой дорогой и моим домом лежат два небольших ручья, бобровый пруд и крутой овраг с речушкой на дне, которую отцу придется пересечь. Все, что выше, заросло молодыми осинами и виргинскими соснами, среди которых особенно не спрячешься, а значит, он будет вынужден держаться как можно ближе к земле. Но, так как уже идет дождь, ручьи скоро превратятся в потоки воды. И, если отец хочет пересечь один из них у оврага до того, как он станет бурлящей рекой, ему нужно двигаться быстро.

Отец знает все это так же хорошо, как и я, знает с тех самых пор, как бродил по этим лесам в детстве. Чего он не знает – не может знать, если не видел спутниковые снимки, в чем я сильно сомневаюсь, – так это того, что лес между этой местностью и моим домом начисто вырубили еще три или четыре года назад. Кроме того, он не знает, что разбитая дорога, которую оставили лесники, почти прямиком ведет к болотной пустоши позади моего дома.

И это его первая ошибка.

Я перехожу на легкий бег. У моего отца около пятнадцати минут форы. Если я буду двигаться со скоростью пять миль в час против его трех, то смогу его обогнать и перехватить. Я представляю, как он пробирается по кустарнику, поднимается и спускается по холмам и пересекает ручьи, в то время как я почти не напрягаюсь. Отец так старался скрыть свои следы, а я в итоге даже не пошла по ним. Он и представить себе не может, что я снова собираюсь его обставить. И не представит, потому что в его вселенной, где он – Солнце, а люди вращаются на его орбите, все может происходить только так, как ему хочется.

Вот только я уже давно не тот беззаветно любящий его ребенок, которого он контролировал и которым манипулировал. И то, что он думает так, – его вторая ошибка.

Я найду его и остановлю. Я уже отправила его за решетку один раз. Сделаю это снова.

Не сбавляя шага, достаю телефон и проверяю время. Прошло полчаса. А кажется, что намного больше. Судя по всему, я на полпути к своему дому. Может, и дальше, но, скорее всего, ближе. Трудно сказать, где именно я нахожусь, потому что деревьев, по которым я обычно ориентируюсь, здесь нет. В мелких соснах на холме справа от меня нет ничего примечательного, уж точно нет ничего такого, что помогло бы мне определить свое местоположение, – просто чахлые деревца, которые лесникам было лень вырубить. А слева от меня земля такая пустынная, что в сравнении с ней деревья справа кажутся пышными зарослями. Нет ничего уродливее, чем вырубленный лес. Акр за акром – пустота, только редкие пучки растительности, пни и глубокие шрамы, оставленные на земле трелевочными тракторами. Туристам кажется, что Верхний полуостров – это живописная глушь, но они не знают, что всего в нескольких сотнях футов от главных дорог лес вырубили и переработали в целлюлозу.

До тысяча восьмисотого года штат был покрыт зарослями красных и белых сосен, а потом короли лесопилок объявили все нетронутые леса своей собственностью и принялись сплавлять бревна по озеру Мичиган, чтобы построить Чикаго. В наше время вырубали в основном молодняк: березы, осины, дубы, сосны. Как только закончились и они, стало ясно: почва слишком истощена, чтобы на ней выросло что-то еще, кроме мха и черники.

Мы с отцом рубили на дрова только самые крупные деревья и только те, которые были нам нужны. И тем самым мы лишь помогали лесу, освобождая место для молодой поросли.

«Когда умрет последнее дерево, высохнет последняя река и будет поймана последняя рыба, тогда белый человек поймет, что деньги есть нельзя» – одна из самых любимых поговорок отца. Другая звучит так: «Мы не наследуем землю у предков, мы берем ее в долг у наших детей». Я всегда считала, что он и придумал эти выражения. Теперь я знаю, что это знаменитые пословицы коренных американцев. Они хорошо понимали концепцию лесоводства – задолго до того, как появилось само это слово.

Я бегу. У меня нет уверенности в том, что более длинный и в то же время потенциально более короткий маршрут позволит мне опередить отца. Но я знаю, что такая возможность есть. Бежать не так легко, как я надеялась. Лесовозная дорога – одно название: она разбитая, неровная и кое-где такая крутая, что кажется, будто я бегу по краю оврага. Всюду глубокий песок, камни и торчащие корни деревьев, а еще колдобины – огромные, величиной с утиный пруд. Дыхание сбивается, легкие горят. Волосы и куртка промокли от дождя, ботинки и ноги до колен тоже мокрые, потому что я бегу по лужам. Винтовка, закинутая на плечо, бьет меня по спине с каждым толчком подошвы о землю. Мышцы на ногах вопят от боли и требуют, чтобы я остановилась. Мне необходимо выровнять дыхание, постоять на месте хоть немного, сходить в туалет. Единственное, что поддерживает меня и заставляет бежать дальше, – мысль о том, что может случиться со Стивеном, если я остановлюсь.

И именно в этот момент я слышу справа собачий лай. Резкий характерный лай, который узнает любой владелец плоттхаунда. Я упираюсь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. И улыбаюсь.

20

Хижина

С великой скорбью смотрела жена викинга на дикую, скверную девчонку. И ночью, когда прекрасный лик дочери исчез, но появилась ее прекрасная душа, жена викинга выплеснула горячие, полные боли и горя слова, накопившиеся в ее сердце. Уродливая, похожая на монстра жаба, сидящая перед ней, глядела на нее печальными карими глазами и слушала ее так, словно все понимала, как человек.

– Придет время и для твоих испытаний, – сказала жена викинга. – И мне тоже будет тяжело! Лучше бы мы бросили тебя на широкой дороге, чтобы тебя укачали холодные зимние ветры! – Сказав это, жена викинга ушла в гневе и горе, проливая горькие слезы.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

После нескольких дней и ночей, проведенных в колодце, я осознала три истины: отец меня не любит. Он делает что хочет, не задумываясь о моей безопасности или о моих чувствах. И наконец, мама не так безразлична ко мне, как я думала. Для меня это стало большим открытием. Достаточно большим, потому что я долго и тщательно обдумывала эти откровения. Прошло три дня, а мы с Кусто и Калипсо все еще пытались во всем разобраться.

Тем временем я прочитала в «Нэшнл географик» статью о провале шотландской экспедиции на Южный полюс, состоявшейся в тысяча восемьсот двенадцатом году, и узнала хорошие новости о возможной смерти от гипотермии: если вы не потеряли ни одного пальца на руках и ногах после того, как снова согрелись, значит, все в порядке. Согреваться было невесело – я испытывала больше боли, чем от случайного удара молотком, отдачи винтовки или нанесения большой татуировки. Я искренне надеялась, что мне больше никогда не придется проходить через что-то подобное. С другой стороны, теперь выяснилось, что я куда крепче, чем думала, а это что-то да значит.

Я не понимала, почему отец вытащил меня из колодца. Знал, что я больше не выдержу? Хотел убить меня, но не рассчитал время? Кусто и Калипсо склонялись к последнему варианту. И, возможно, они были правы.

В тот момент, когда я открыла глаза, оказалось, что все очень злятся. Кусто и Калипсо злились на отца за то, что он со мной сделал. Мама злилась на него по той же причине. Еще она злилась на меня – ведь я так сильно рассердила отца, что он захотел меня убить. Отец злился на меня за то, что я отказалась застрелить волка, и на маму – за то, что она помогла мне, после того как он вытащил меня из колодца. Я не помнила о том, как она залезла под одеяло, чтобы согреть меня, но на лице у нее красовался новый синяк, подтверждавший это. И так все и шло по кругу. В хижине накопилось столько злости, что, казалось, было нечем дышать. К счастью, отец большую часть времени проводил на болоте. Я не знала, что он делает там: пытается подстрелить оленя или охотится на волка. Это меня не особенно волновало. Главное, вечером он вернется домой еще более злой, чем был, когда уходил. Он говорил, что ему тошно даже смотреть на нас с мамой и поэтому он старается держаться от нас подальше. Я не говорила ему, что Кусто и Калипсо испытывают к нему такие же чувства.

К тому же у нас закончилась соль. Когда мама выяснила, что соли больше нет, она швырнула пустую коробку в стену и закричала, что это – последняя капля. Почему отец не подумал об этом раньше и как ей теперь готовить без соли? Я думала, что отец ударит ее за то, что она осмелилась ему дерзить, но он лишь сказал ей, что у оджибве не было соли до прихода белых людей и ей нужно просто привыкнуть обходиться без нее. Я поняла, что буду скучать по соли. Не все лесные продукты были вкусными, даже если прокипятить их несколько раз. К репейнику так точно нужно привыкать очень долго. Да и зелень дикой горчицы я никогда не любила. С солью все становилось вкуснее.

Тем не менее следующее утро прошло тихо. Мама приготовила горячую овсянку, которую мы всегда ели на завтрак, и ничего не сказала про соль. Мне не понравился вкус. И отцу тоже, судя по тому, как он бросил ложку в миску, оставив там половину каши, после чего встал из-за стола. Мама ела свою кашу с таким видом, словно все было в порядке. Я подумала, что у нее, должно быть, есть секретный запас соли, которым она пользуется.

После того как отец натянул снегоступы, закинул винтовку на плечо и ушел на болото, я все утро пыталась найти эту соль. Обыскала кладовую, гостиную и кухню. Я не думала, что мама спрятала соль в их спальне или в моей комнате. Хотя это вышло бы ловко и я бы на ее месте так и сделала, но мама была не так умна.

Мне осталось осмотреть только кладовку под лестницей. Зря я не обыскала ее до того, как пошел снег и в хижине стало темно. Когда я была маленькой, я часто запиралась там и притворялась, что это подводная лодка, или медвежья берлога, или гробница викингов, но теперь мне не нравились тесные темные пространства.

И все же я очень хотела найти соль. Так что, как только мама отправилась в туалет, я раздвинула кухонные шторы как можно шире и подперла дверь кладовки стулом, чтобы она не закрылась. Я хотела осмотреть кладовку с керосиновой лампой, но отец не разрешал нам зажигать ее в свое отсутствие.

Кладовка была очень маленькой. Я не знала, что первые владельцы хижины там хранили, но сколько я себя помню, она всегда пустовала. В детстве я помещалась там целиком, и еще оставалось свободное место, но теперь я так выросла, что могла там только сидеть, прижавшись спиной к стене и подняв колени до самого подбородка. Я закрыла глаза, чтобы темнота казалась более привычной, и стала хлопать ладонями по стенам и по обратной стороне лестницы. Я искала болтающуюся доску, или отверстие, или гвоздь, который использовали как крючок, – любое место, где можно было бы спрятать коробку или мешок.

В свободном уголке под ступенью мои пальцы внезапно коснулись бумаги. Люди, построившие хижину, обклеивали стены газетами с наружной стороны, чтобы их утеплить, но на ощупь это не было похоже на газету, и в любом случае все газеты мы уже давным-давно пустили на растопку. Я вытащила бумагу, прошла с ней к столу и села у окна. Бумага была скатана в рулон и крепко перетянута веревкой. Я развязала узел, и бумага развернулась у меня в руках.

Это был журнал. Не «Нэшнл географик». Обложка была не желтой, а бумага казалась слишком тонкой. В темноте я не могла рассмотреть все детали, поэтому открыла печную дверцу, сунула в нее щипцами кусочек кедра, с его помощью зажгла лампу, сняла с нее плафон и опустила ее в раковину, чтобы случайно не спалить хижину. А затем подсела с журналом ближе к раковине.

Сверху на странице стояло слово, напечатанное большими желтыми буквами: «Тин»[23]. Я предположила, что это название журнала. На обложке была изображена девочка. Судя по всему, моя ровесница. Ее длинные светлые волосы были распущенными и кудрявыми, а не прямыми и заплетенными в косу, как у меня. Она носила свитер, весь в оранжевых, фиолетовых, голубых и желтых зигзагах, похожих на мои татуировки. С одной стороны обложки виднелась надпись: «Как выглядеть на пять с плюсом», на другой я прочла: «Манящий макияж: как стать привлекательнее». На страницах журнала я нашла другие снимки той же девочки. Один из них был подписан ее именем: Шэннон Доэрти, звезда телешоу под названием «Беверли-Хиллз, 90210»[24].

Я открыла содержание:

«Земля S.O.S. Как вы можете помочь?»

«Увлечение диетами: опасно или нет?»

«Выбираем записную книжку: бонус – модный планировщик»

«Самые горячие парни на ТВ»

«Мистер Райт: подходит ли он вам?»

«Подростки и СПИД: душераздирающие истории».

Я не понимала, что значат все эти заголовки и о чем говорится в статьях. Перелистав страницы, я обнаружила под изображением детей, стоящих рядом с желтым школьным автобусом, длинную надпись: «Крутые образы для школы». Дети выглядели счастливыми. Здесь отсутствовали объявления о продаже кухонных принадлежностей, их место занимала реклама всяких штук под названием «помада», «подводка» и «румяна», которыми, судя по всему, девочки пользовались, чтобы красить губы красным цветом, щеки – розовым, а веки – голубым. Я не догадывалась, зачем это может кому-то понадобиться.

Я откинулась на спинку стула, то постукивая по столу, то покусывая костяшку большого пальца, и попыталась все обдумать. Я не знала, откуда взялся этот журнал, как он сюда попал и как долго пролежал в кладовке. И зачем кому-то вздумалось издавать журнал для одних только подростков.

Я придвинула лампу ближе и еще раз перелистала страницы. Все, что описывалось в этом журнале, было «горячим», «хиповым» или «клевым». Дети танцевали, занимались музыкой и веселились на вечеринках. Все картинки были яркими и красочными. Машины выглядели совсем не так, как в «Нэшнл географик». Они были изящными, как выдры, а в «Географик» машины больше напоминали толстых и круглых бобров. А еще они имели имена. Особенно мне понравилась желтая машина, которая в журнале называлась «мустанг» – так же, как лошадь. Я подумала: «Наверное, потому, что эта машина может двигаться очень быстро».

Снаружи раздался звук – мама сбивала снег с ботинок. Я схватила было журнал, чтобы спрятать, но затем передумала. Не страшно, если мама увидит, как я его рассматриваю. Я не делала ничего плохого.

– Что ты творишь? – крикнула она, как только закрыла за собой дверь и стряхнула снег с волос. – Ты же знаешь, что нельзя зажигать лампу до того, как Джейкоб вернется домой!

Она повесила пальто на крючок у двери, спешно пересекла комнату и погасила лампу, а затем увидела журнал.

– Где ты его нашла? Зачем он тебе? Отдай его мне. Он мой.

И она потянулась к журналу. Я ударила ее по руке, вскочила на ноги и схватилась за нож. То, что этот журнал принадлежал моей матери, казалось абсурдным. У нее не было увлечений.

Она отступила назад и подняла обе руки:

– Пожалуйста, Хелена, отдай его мне. Если отдашь, я позволю тебе читать его, когда пожелаешь.

Как будто она могла меня остановить! Я указала ножом на стул:

– Сядь.

Мама села. Я устроилась напротив нее. Положила нож на стол и бросила журнал между нами.

– Что это такое? Откуда это взялось?

– Можно мне его взять?

Я кивнула. Она подтянула к себе журнал и медленно перевернула пару страниц. Остановилась на изображении темноволосого и темноглазого юноши.

– Нил Патрик Харрис[25]. – Она вздохнула. – Я была от него просто без ума в твоем возрасте. Ты не представляешь. Думаю, он все еще красавчик. «Дуги Хаузер» был моим любимым сериалом. Еще я смотрела «Полный дом» и «Спасенные звонком»[26].

Мне не понравилось, что мама знает то, чего не знаю я. У меня не было ни малейшего представления, о чем она говорит, кто эти люди и почему она ведет себя так, словно лично с ними знакома. И почему подростки из журнала волнуют ее так же, как меня Кусто и Калипсо.

– Пожалуйста, не говори Джейкобу, – попросила она. – Ты знаешь, что он сделает, если найдет его.

Да, я точно знала, что отец сделает с журналом, если узнает о нем, – особенно если подумает, что журнал много значит для нее. Именно поэтому я хранила свои любимые номера «Нэшнл географик» под кроватью. Я пообещала ей ничего ему не говорить – не потому что хотела защитить ее от отца, а потому что сама еще не досмотрела журнал до конца.

Мама снова пролистала страницы, а затем развернула журнал и подвинула его ко мне.

– Смотри. Видишь розовый свитер? У меня когда-то был точно такой же. Я носила его постоянно, и мама говорила, что я бы и спала в нем, если бы она мне позволила. И вот этот. – Она указала на обложку. – Мама собиралась купить мне такой в следующий раз, когда мы пойдем в магазин за одеждой для школы.

Я с трудом могла представить, что мама была такой же девочкой, как эти, из журнала, носила такую же одежду, ходила по магазинам и в школу.

– Где ты его взяла? – снова спросила я, потому что мама так и не ответила на мой вопрос.

– Это… долгая история.

Она поджала губы, как делала всегда, когда отец задавал ей вопрос, на который она не хотела отвечать. Например, почему она расходует много дров, или почему его любимая рубашка все еще грязная, хотя она говорила, что выстирала ее, или почему она не зашила дырки в его носках, или не принесла больше воды и поленьев, или когда она наконец выучится печь приличное печенье.

– Тогда тебе лучше начать прямо сейчас. – Я не сводила с нее глаз так же, как отец, давая тем самым понять, что не приму молчание в качестве ответа. Это должно быть интересно. Мама никогда не рассказывала истории.

Она отвела взгляд и прикусила губу. В конце концов она вздохнула.

– Мне было шестнадцать, когда твой отец сказал мне, что у меня будет ребенок, – начала она. – Он хотел, чтобы я сшила подгузники и детскую одежду из занавесок и одеял, которые нашлись в хижине. Но я не умела шить.

Она улыбнулась, как будто неумение шить казалось ей забавным. Или как будто она придумывала эту историю на ходу.

– Я разрезала одеяло на подгузники ножом, но я не могла сшить одежду для тебя без иголок и ниток. И еще нам нужны были булавки для подгузников. Когда я сказала твоему отцу, что мне нужно, он разбушевался, а потом ушел, – ты знаешь, как это бывает. Его не было очень долго. Вернувшись, он сказал, что мы пойдем по магазинам. Я должна была впервые уйти с болота, с тех пор как… как он привел меня сюда, поэтому очень этого ждала. Мы поехали в большой магазин под названием «Кей-март» и купили все, что могло тебе понадобиться. Когда мы ждали в очереди, я увидела этот журнал. Я знала, что твой отец никогда не позволит мне его купить, поэтому, когда он отвернулся, я свернула журнал в трубочку и сунула под рубашку. Здесь я спрятала его в кладовке под лестницей, пока он выгружал наши покупки. И там он и лежал с тех пор.

Мама покачала головой, как будто не могла поверить, что была такой храброй. Если бы не лежащий между нами на столе журнал, я бы тоже не поверила. Я представила себе, как она прокрадывалась к кладовке всякий раз, когда мы с отцом уходили на болото, доставала журнал, шла с ним на кухню или на крыльцо, если день был солнечный, читала статьи и рассматривала картинки, в то время как должна была готовить и убирать. Трудно было поверить, что она делала это с тех пор, как я родилась, и отец ни разу не засек ее за этим занятием. И что этому журналу было столько же лет, сколько и мне.

У меня в голове начала формироваться мысль. Я посмотрела на дату на обложке. Если мать украла его, когда была беременна мной, а мне уже почти исполнилось двенадцать, значит, и журналу тоже почти двенадцать лет. Следовательно, девочка на обложке уже давно не девочка, а взрослая женщина, как моя мать. То же касается и всех остальных детей из журнала.

Признаюсь, я расстроилась. Журнал мне больше нравился, когда я думала, что эти мальчики и девочки – мои ровесники. Я, конечно же, понимала концепцию дат и времени и зачем важные события обозначают датами – чтобы люди знали, какое из них случилось вначале, а какое потом. Но я никогда особенно не задумывалась о том, в каком году я родилась, или о том, который сейчас год. Мама вела учет недель и месяцев в календаре, который нарисовала углем на кухонной стене, но меня всегда больше интересовало, какой будет погода в указанный день и в разные времена года.

Теперь я поняла, что мой возраст тоже очень важен. Я вычла даты номеров «Нэшнл географик» из нынешнего года и почувствовала себя так, словно отец ударил меня в живот. Журналам «Нэшнл географик» было уже пятьдесят лет. Гораздо больше, чем журналу «Tин». Больше, чем маме. Даже больше, чем папе! Мои братья и сестры из племени яномами уже давно превратились в стариков. Я показывала отцу фотографию мальчика с двойным рядом точек на щеках, чтобы он сделал мне точно такие же, но этот мальчик уже стал взрослым мужчиной, как мой отец. Кусто – настоящий Жак-Ив Кусто – был взрослым на картинках в «Нэшнл географик», а значит, он уже состарился. Или даже умер.

Я посмотрела на мать, сидящую напротив со счастливой улыбкой, ведь ей казалось: раз я нашла ее журнал, значит, теперь мы будем читать его вместе. Но я думала только о том, что она оказалась лгуньей. Я доверяла «Нэшнл географик». Доверяла матери. Она знала, что эти номера пятидесятилетней давности, и все же позволяла мне верить, будто все, о чем там говорится, – правда и происходит в настоящее время. Цветное телевидение, застежки на липучках и лекарство от полиомиелита вовсе не были недавними изобретениями. И Советский Союз не отправил недавно собаку Лайку в космос в «Спутнике-2», чтобы она стала первым живым существом на орбите Земли. Свои чудесные открытия Кусто сделал пятьдесят лет назад. Почему она так поступила со мной?! Почему лгала мне? Что еще она от меня скрыла?

Я схватила журнал со стола, свернула его и сунула в задний карман. После этого мама его больше никогда не видела.

Внезапно снаружи раздался шум. Это напоминало шум отцовской бензопилы, но уже почти совсем стемнело, а отец не рубил деревья по ночам. Я подбежала к окну. Со стороны леса в нашу сторону двигался маленький желтый огонек. Он выглядел как желтая звездочка, однако не стоял на месте, а перемещался, причем прямо над землей.

Мама подошла к окну и встала рядом. Шум стал громче. Она сложила ладони чашечкой у стекла, чтобы лучше видеть.

– Это снегоход, – сказала она, когда наконец обернулась, и ее голос был полон удивления. – Сюда кто-то едет.

21

Больше Рэмбо не лаял, но одного раза мне было вполне достаточно. Риск себя оправдал. Я догнала отца – судя по лаю Рэмбо, они где-то рядом. Отрезок в четверть мили между тем местом, где начался след моего отца, и лесовозной дорогой, по которой бежала я, выглядит как основание равнобедренного треугольника. Мой дом – это вершина, а дороги, по которым движемся мы с отцом, – стороны треугольника. Мы приближаемся к моему дому, и скоро наши пути пересекутся.

Я могла бы точнее определить, где они находятся, если бы Рэмбо залаял снова, но, честно говоря, я удивлена, что ему это удалось и в первый раз. Похоже, к штанам, которые мой отец забрал у убитого им человека, не прилагался ремень. Когда мы жили в хижине и ходили вместе на охоту, отец часто обматывал пасть Рэмбо ремнем, чтобы тот не лаял. Или он поступал так, когда уставал оттого, что пес, запертый в дровяном сарае, просился наружу. Иногда отец одевал на Рэмбо намордник без всякий видимой причины и, как мне кажется, держал в нем гораздо дольше необходимого. Я читала, что один из признаков будущего террориста или серийного убийцы – жестокое обращение с животными в детстве. Но я не знаю, о чем говорит то, что человек поступает так же, будучи взрослым.

Я прикрываю глаза от дождя и осматриваю гребень холма, ожидая, что над ним в любую секунду покажется голова отца. Сбегаю с дороги и скрываюсь среди деревьев. Мокрые сосновые иголки заглушают мои шаги. Я стряхиваю дождевую влагу с волос, снимаю с плеча «ругер» и несу прицелом вниз – так, чтобы можно было вскинуть его в любой опасный момент. Холм очень крутой. Я поднимаюсь так быстро и бесшумно, как только могу. В другой ситуации я бы цеплялась за еловые ветки, но сосны Бэнкса слишком хрупкие, и если я сломаю ветку, я выдам себя шумом.

У самой вершины я падаю на живот и ползу весь остаток пути, отталкиваясь ногами и локтями, как меня учил отец. Опускаю подножку «ругера» и смотрю в прицел.

Ничего.

Я медленно оглядываю север и юг, а затем проверяю другие стороны оврага. Я ищу движение. Человека выдают именно движения. Если вы убегаете от кого-то по лесу, лучшее, что вы можете сделать в такой ситуации, – припасть к земле и полностью замереть. Я еще раз оглядываю каждое возможное укрытие на тот случай, если отец заставил Рэмбо лаять, чтобы я себя выдала, а затем снова собираю «ругер», спускаюсь с холма и поднимаюсь на следующий.

Я дважды повторяю это действие, прежде чем взобраться на вершину четвертого холма, и там меня охватывает радость. У подножия склона, не более чем в пятидесяти футах от меня и в пятидесяти ярдах к югу, двигаясь прямо к центру ручья, вода в котором в обычное время едва достигает лодыжек, но сейчас уже почти добралась ему до колен, шагает отец.

Мой отец.

Я нашла его. Обогнала его. Перехитрила его во всем.

Я устанавливаю «ругер» в последний раз и смотрю на отца в прицел. Конечно, он выглядит старше, чем в моих воспоминаниях. Он похудел. Вещи покойника болтаются на нем, как на вешалке. Его волосы и борода поседели, а кожа у него сморщенная и желтая. На фотографии, которую распространяла полиция, у отца такие же всклокоченные волосы и безумный взгляд, как у Чарльза Мэнсона[27]. Я думаю, что они выбрали самую страшную фотографию из всех, какие у них были, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что отец опасен. Но в жизни он выглядит даже хуже: щеки впали, словно у мертвеца, а глаза так глубоко сидят в глазницах, что он похож на вендиго из его старых сказок. Теперь, когда я впервые вижу его глазами взрослого, я отчетливо понимаю, каким неуравновешенным он выглядит. Я думаю, в глазах мамы он всегда был именно таким.

Отец держит мою собаку на туго натянутом поводке, несколько раз обмотанном вокруг его левой руки. В правой он несет «глок». Мне кажется, что оружие другого охранника спрятано у него под курткой и за поясом джинсов. Рэмбо трусит рядом с ним по воде. Уже не в первый раз я восхищаюсь тем, как легко моя собака передвигается на трех ногах. Ветеринар, который лечил его после того случая с медведем, сказал мне, что многие охотники усыпили бы собаку с такой тяжелой раной. Я восприняла это как намек на то, что, если я не смогу позволить себе операцию, он меня поймет. Многие люди, живущие на Верхнем полуострове, с трудом заботятся о своих семьях, не говоря уже об оплате дорогостоящей операции для животного, и не важно, как сильно хочется его спасти. Ветеринар, похоже, обрадовался, когда понял, что я скорее перестану охотиться на медведей, чем брошу свою собаку.

Я продолжаю следить за отцом через прицел, пока он приближается ко мне, ни о чем не подозревая. В детстве я часто фантазировала о том, как убью его, – не потому что хотела этого, а потому что он внушил мне эту идею, когда изменил правила нашей охотничьей игры. Я наблюдала за ним долгое время после того, как находила, думая о том, каково это будет – выстрелить в него, а не в дерево. Что я почувствую, убив своего отца. Что скажет мать, когда узнает, что теперь я глава нашей семьи.

Я вижу, как он подходит ближе, и снова думаю о том, что могу убить его, но на этот раз по-настоящему. С такого расстояния и под таким углом я легко бы его уложила. Всадить ему пулю в сердце или в голову, и наша игра будет закончена, а он даже не поймет, что я выиграла. Я могу выстрелить ему в живот. Заставить его медленно и мучительно истечь кровью, расплатиться за то, что он сделал с моей матерью. Могу прострелить ему плечо или колено. Ранить его достаточно серьезно, чтобы он был не в состоянии никуда уйти, кроме как на носилках. Отправиться домой, вызвать полицию сразу же, как только удастся поймать сигнал, и сказать им, где его можно найти.

Так много вариантов.

Когда мы жили в хижине, мы с отцом часто играли в «угадайку» – он прятал за спиной обе руки, в одной из которых держал какой-нибудь маленький предмет из тех, которые казались мне привлекательными: кусок гладкого белого кварца или неразбитое яйцо зарянки. Мне нужно было назвать руку, в которой он держал сокровище. Если я угадывала правильно, то могла взять его себе. Если нет, отец выбрасывал сокровище в мусорную корзину. Я помню, как отчаянно пыталась угадать. Если отец держал сокровище в правой руке, когда мы играли в прошлый раз, значит ли это, что теперь оно окажется в левой? Или он снова возьмет его в правую руку, чтобы провести меня? И не один раз? Тогда я не понимала, что рациональное мышление и логика не могли мне помочь в данном случае. Не важно, какую руку я выбрала бы, шансы угадать правильно остались бы прежними.

Но сейчас все иначе. На этот раз нет неверного выбора. Я снимаю предохранитель. Кладу палец на курок, задерживаю дыхание и считаю до десяти.

А затем стреляю.

Я была в ужасе, когда впервые выстрелила в отца. И до сих пор удивляюсь, что он мне это позволил. Я пытаюсь представить себе, как вкладываю оружие в руки Айрис, велю ей направить пистолет на меня и нажать на курок, добавив: «И да, конечно, убедись, что ты промажешь», – но просто не в состоянии этого сделать. Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу представить нечто подобное и с Мэри, вне зависимости от того, насколько хорошим стрелком она окажется. Это так безрассудно, что напоминает самоубийство. И все же именно так поступил мой отец.

Это случилось в то лето, когда мне исполнилось десять. Мы не играли в нашу охотничью игру зимой, потому что, когда на земле лежит снег, идти по следу слишком просто. Поздней осенью и ранней весной, после того как опадали листья и до того, как распускались деревья, мы тоже в нее не играли – по той же причине. Отец говорил, что выследить человека в лесу по-настоящему сложно, только когда зелень густая и плотная. К тому же в это время года мошкара особенно неистовствует. Надо отдать должное его самоконтролю, ведь, пока он меня ждал, он часами сидел на болоте, окруженный гнусом, который пожирал его живьем, и боролся с острым желанием прихлопнуть насекомое или хотя бы вздрогнуть.

Отец объяснил новые правила игры за завтраком. После того как я найду его, у меня будет два варианта. Я могу выстрелить в дерево, за которым он спрячется, например в ствол над его головой, или же в землю у его ног.

Если я не найду его или, и того хуже, побоюсь выстрелить, мне придется отдать ему что-нибудь ценное. Например, номер «Нэшнл географик» со статьей про викингов, который я прятала у себя под кроватью. Не знаю, как отец узнал об этом.

Он отвез меня на каноэ на тот холм, где я еще ни разу не бывала. Завязал мне глаза, чтобы было труднее понять, как далеко мы ушли, сколько времени прошло, и чтобы я не знала, в каком направлении мы двигались до того, как прибыли на место. Я очень нервничала. Мне не хотелось стрелять в отца. И в то же время хотелось сохранить свои номера «Нэшнл географик». Я размышляла о том, какие у меня есть варианты. Выстрелить в землю будет куда проще и безопаснее, чем выстрелить в дерево, потому что в первом случае пуля окажется в песке и вряд ли срикошетит и ранит меня или отца. К тому же, если я выстрелю в землю и случайно задену отца, ранение в ногу или ступню не так опасно, как в грудь или в голову.

Вот только выстрел в землю – это трусливый выстрел, а я не трус.

– Оставайся здесь, – велел отец, как только каноэ уткнулось в берег. – Досчитай до тысячи, а затем снимай повязку.

Каноэ качнулось, когда он выбрался из него. Я услышала плеск воды, по которой он шел к берегу, шелест растений, скорее всего, аррорута и камышей, а затем – ничего. До меня доносился лишь шепот ветра в соснах, о наличии которых на этом холме уже сообщило мое обоняние, и бумажный шорох листьев осины, трущихся друг о друга. Вода была тихой, солнце пекло мне голову. Справа свет казался ярче, чем слева, а значит, каноэ смотрело на север. Я не знала, чем это мне поможет, но все равно пригодится. На коленях я ощущала тяжесть «ремингтона». И уже начинала потеть под своей повязкой.

Внезапно я поняла, что так увлеклась изучением окружающей среды, что забыла вести счет. Я решила начать с пятисот, чтобы компенсировать потерянное время. Вопрос был в том, чего ждет отец: что я досчитаю ровно до тысячи, как он велел, или что я сниму повязку и пойду искать его раньше? Трудно было понять. Чаще всего я делала именно то, чего хотел от меня отец, потому что, если я его не слушалась, за этим всегда следовало какое-нибудь наказание. Но в этот раз все было по-другому. Весь смысл выслеживания заключался в том, чтобы перехитрить отца. Изворотливость и обман были частью этой игры.

Я сняла повязку и завязала ее на лбу, чтобы пот не попадал мне в глаза, и вылезла из каноэ. Идти по следу отца оказалось легко. Я четко видела, где он пробрался через заросли осоки – не аррорута и не камышей, как я предполагала, – и где вышел на берег. Кое-какие следы на ковре из сосновых иголок на полянке, которую он пересек до того, как исчез в зарослях папоротника, тоже бросались в глаза. Я подумала, что мне так легко удается читать его следы, потому что я уже добилась неплохих успехов в выслеживании. Теперь я понимаю: в тот день он оставил такой легкий след, потому что хотел, чтобы я выиграла.

Я почти потеряла след на вершине хребта, когда он вдруг оборвался у гладкой лысой скалы. Но вот я увидела крошечную щепотку песка там, где его не должно быть. Я пошла по следу в другую сторону, и он привел меня на край небольшого обрыва. Оглядев смятые ветки папоротника и шатающиеся камни, я поняла, где спустился отец. Я посмотрела в прицел «ремингтона» и обнаружила его – он сидел на корточках с противоположной стороны поваленного дерева в сотне футов от меня. Дерево было большим, но не слишком: я видела его плечи.

Я усмехнулась. Боги искренне улыбались мне в тот день. И не только потому, что я нашла отца, но и потому, что условия для стрельбы оказались идеальными. Я стояла выше. Ветра не было. Солнце находилось у меня за спиной, а значит, даже если отец выберется из-за дерева, обернется и посмотрит наверх, он увидит лишь мой силуэт на фоне солнца, в то время как я буду видеть его совершенно отчетливо, когда соберусь стрелять, и навряд ли промахнусь.

Я спряталась за большой красной сосной и прижала к себе «ремингтон», обдумывая следующий шаг. «Ремингтон» был едва ли не с меня размером. Я легла на живот, выставила винтовку перед собой, оставаясь в выгодной позиции, и решила стрелять из-за куста. Вскинув «ремингтон», я посмотрела в прицел. Отец не двигался.

Я положила палец на курок. Мышцы живота напряглись. Я представила себе, как раздастся выстрел и как голова удивленного отца тут же покажется из укрытия. Как он выйдет из-за дерева и поднимется по холму, чтобы потрепать меня по голове за то, что я все-таки выстрелила. Или, возможно, в ужасе посмотрит на свое плечо, по которому растечется красное пятно, и взлетит вверх, точно раненый носорог. У меня дрожали руки. Я не понимала, почему должна стрелять в него. Почему отец изменил правила игры. Почему он превратил забаву в нечто опасное и пугающее. Мне бы хотелось, чтобы все оставалось как прежде.

И как только мне в голову пришла эта мысль, я все поняла. Игра должна была измениться, потому что я менялась. Я взрослела. Это было мое посвящение, мой шанс доказать, что я могу стать достойным членом нашего племени. Превыше всего люди яномами ценили отвагу. Именно поэтому они постоянно сражались с соседними племенами, похищали друг у друга женщин и готовы были драться не на жизнь, а на смерть. Им казалось, что лучше получить стрелу в бок, чем сбежать и получить клеймо труса. Если верить «Нэшнл географик», почти у половины мужчин яномами за плечами было хотя бы одно убийство.

Я крепче прижала «ремингтон» к плечу. Руки больше не дрожали. Невозможно описать ту смесь ужаса и восторга, которую я испытала, когда нажала на курок. По-моему, это похоже на то, что испытывает человек, когда прыгает с самолета, ныряет с обрыва, похоже на чувства кардиохирурга, делающего первый надрез на сердце. Я больше не была маленькой девочкой, которая любила и ценила своего отца, надеясь однажды стать похожей на него. Теперь я стала равной ему.

И после этого я не могла дождаться, когда мне выпадет шанс выстрелить в него снова.

Почти одновременно с выпущенной из винтовки пулей над головой отца с дерева срывается ветка и падает в воду прямо перед ним. Как раз туда, куда я хотела. Именно так закончилась и наша последняя охотничья игра.

Отец застывает. Он смотрит наверх, туда, откуда прозвучал выстрел, и его челюсть отвисает так, словно он не может поверить в то, что я снова его обыграла, да еще и точно так же. Он встряхивает головой и разводит руки в стороны, показывая, что сдается. Поводок Рэмбо выпадает из его левой руки, «глок» свободно свисает с правой.

Я держу палец на курке. То, что человек выглядит проигравшим, еще не значит, что он уже готов сдаться. Особенно когда этот человек так хитер и склонен к манипуляциям, как мой отец.

– Джейкоб. – Это имя кажется незнакомым, когда я его произношу.

– Банджии-Агаваатейяа.

Меня пробирает дрожь. И не потому, что идет дождь. Банджии-Агаваатейяа. Маленькая Тень. Прозвище, которое он дал мне, когда я была совсем малышкой. Прозвище, которое я не слышала с тех самых пор. Не могу передать, какие чувства у меня вызвали эти слова, произнесенные им спустя столько времени. Вся моя злость, вся ненависть и обида, копившиеся внутри более десяти лет, тают, как кусок льда, угодивший в дровяную печь. Я чувствую, как какая-то часть меня, которая, оказывается, все это время была сломана, вновь становится целой. Меня волной накрывают воспоминания: я вижу, как отец учит меня читать следы, охотиться, ходить на снегоступах, плавать. Как он затачивает мой нож и учит свежевать кролика, как застегивает мою детскую рубашку и завязывает мне шнурки. Называет имена птиц, насекомых, растений и животных. Делится со мной бездонными секретами болота, показывая облачко лягушачьей икры, плавающее в стоячей воде пруда, под низко свисающими ветвями, и глубокие лисьи норы в песчаных оврагах.

Этот человек научил меня всему, что я знаю о болоте, и всему, что стоит знать.

Я крепче сжимаю «ругер».

– Бросай оружие!

Отец долго смотрит на меня, прежде чем отбросить «глок» в кусты. Достает «боуи» из правого ботинка, и тот летит следом за пистолетом.

– Медленнее! – приказываю я, когда он тянется себе за спину, чтобы достать второй пистолет.

Если бы я была на его месте, то в этот момент решилась бы сделать ответный ход. Я выхватила бы оружие и приставила его к голове Рэмбо, использовала бы слабость противника, чтобы его разоружить.

Медленно, как я и велела, отец достает второй «глок». Отводит руку в сторону так, словно намерен выбросить его, но вместо этого его рука внезапно взлетает, он падает на одно колено и стреляет.

Но не в Рэмбо.

А в меня.

Пуля впивается мне в плечо. Какой-то краткий миг я не чувствую ничего, кроме шока. Он выстрелил в меня. Сознательно, не думая о последствиях, лишь о том, чтобы меня устранить.

Я не обставила его. Не спасла свою семью. Не выиграла, потому что отец снова изменил правила игры.

И тогда мое плечо взрывается болью. Словно кто-то воткнул в меня кусок динамита и поджег фитиль. Ударил битой и проткнул раскаленной кочергой. Переехал автобусом. Я хватаюсь за рану и падаю на землю, корчась от нахлынувшей боли. Кровь бежит между пальцами. «Возьми пистолет, – приказывает мозг рукам. – Убей его, прежде чем он убьет тебя». Но руки не реагируют.

Отец взбирается на холм и останавливается рядом со мной, глядя вниз. Его «глок» смотрит мне в грудь.

Какую же ужасную глупость я сделала! А я-то думала, что поступала разумно, когда выстрелила в ветку, а не в него самого. И какими трагическими последствиями теперь обернется это решение! Правда в том, что я не хочу убивать отца. Я люблю его, даже несмотря на то, что он не любит меня. Он использовал мою любовь против меня.

Я жду, когда он добьет меня, и задерживаю дыхание. Он долго смотрит на меня сверху вниз, а затем засовывает «глок» за пояс джинсов и сбрасывает «ругер» с края холма. Переворачивает меня на спину и вытаскивает «магнум» из моего кармана. Я не знаю, откуда отец узнал о нем, но как-то узнал. Затем он достает из кармана пару наручников, без сомнения, тех, которые были на нем, когда он сбежал из тюрьмы, вытягивает мои руки, несмотря на рану, и застегивает наручники на запястьях. Я вся дрожу, стараясь не закричать.

Он отступает, тяжело дыша.

– Вот как надо выигрывать, – говорит он, глядя на меня с торжествующей улыбкой.

22

Хижина

Ранней осенью викинг вернулся домой и привез с собой много добычи и пленных. Среди них был юный христианский жрец, один из тех, которые не верят в богов Севера. Жрец томился в глубоком каменном мешке, и его руки и ноги были связаны лыком.

Жене викинга он казался прекрасным, как сам Бальдр[28], и его страдания трогали ее, а Хельге хотелось, чтобы его за ноги привязали к хвостам диких животных.

– Я бы спустила на него всех собак, – говорила она. – Заставила бы носиться по болотам и пустоши! Чудно! Вот было бы зрелище для богов! А еще лучше – самой побегать за ним!

Но викинг не позволил бы юному христианскому жрецу умереть такой смертью, особенно если учесть, что тот отрекался от высших богов и презирал их. Викинг решил принести его в жертву на кровавом каменном алтаре в роще. Это стало бы первой человеческой жертвой в этом месте.

Хельга попросила дозволения обрызгать толпу кровью жреца. Она наточила свой сверкающий нож, и, когда мимо пробегала огромная дворовая собака, одна из тех, великое множество которых сновало по замку викинга, она всадила свой нож ей в бок, просто для пробы, чтобы проверить, насколько он острый.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

– Сюда кто-то едет, – повторила мама, стоя рядом со мной у окна кухни, словно не могла поверить в собственные слова, пока не произнесла их еще раз.

Я удивилась не меньше. Отец всегда был очень осторожен и старался не привлекать внимания к хижине: рубил дрова у основания нашего холма, чтобы звук его бензопилы не разносился по окрестностям; стрелял из винтовки, только когда это было необходимо, чтобы добыть дичь; мы никогда не покидали болото, чтобы пополнить припасы, даже несмотря на то, что у нас заканчивались вещи, которые было бы неплохо иметь в наличии; мы прятались от той семьи на водопаде, чтобы случайно не привести их к хижине; готовились к тому, что мы с мамой будем делать, если кто-то объявится на нашем холме.

Я прижалась носом к стеклу, глядя, как свет фар снегохода подползает все ближе к нам, то и дело подпрыгивая. Было слишком темно, чтобы разобрать все детали, но я знала, как должен выглядеть снегоход. Или, скорее, знала, как выглядели снегоходы пятьдесят лет назад. Я до сих пор не могла осознать всю гнусность маминого обмана.

Мама медленно покачала головой, как будто пыталась проснуться от долгого сна. А потом резко задернула занавески и схватила меня за руку.

– Быстро. Нам надо спрятаться.

Спрятаться где? Эти слова так и вертелись у меня на языке. Я знала, что этого хотел отец. А еще я знала, что он сделает с нами, если мы не будем следовать его инструкциям. Но было уже слишком поздно бежать на болото и кататься в грязи, чтобы замаскироваться, даже если бы болото не было сковано льдом. Кто бы ни сидел за рулем снегохода, он уже заметил нашу хижину. И ехал прямо к нам. В печке горел огонь, из дымохода валил дым, в сарае лежали заготовленные дрова, а на снегу было полно следов. В хижине наши куртки висели на вешалке, тарелки стояли на столе, а на печке кипело рагу из кролика. А как же Рэмбо?

Рэмбо.

Я схватила куртку и побежала к сараю. Рэмбо скулил и так сильно натягивал цепь, что я испугалась, как бы он не задохнулся. Я расстегнула ошейник и отпустила его, а затем присела между дровами и стеной сарая, глядя в щель. Шум двигателя изменился, когда снегоход начал взбираться на наш холм. Несколько мгновений спустя он пронесся мимо меня в облаке снега и выхлопных газов. Я подбежала к другой стороне сарая, взобралась на кучу дров, достала свой нож и заняла позицию – так, как меня учил отец. Снегоход остановился прямо подо мной. Шум был таким громким, что у меня в ушах еще долго звенело после того, как водитель заглушил двигатель.

– Эй, приятель! – Водитель свистнул и похлопал себя по ноге, обращаясь к Рэмбо, который лаял и носился по кругу. Я не видела его лица, потому что на человеке был шлем, вроде тех, которые носят – или, скорее, носили раньше – глубоководные ныряльщики, но, судя по голосу, это был мужчина. – Иди сюда, малыш. Иди. Все хорошо. Я тебя не обижу.

Рэмбо перестал лаять, подбежал к человеку, виляя хвостом, и положил голову ему на колено. Мужчина стащил перчатку и почесал Рэмбо за ухом. Мне стало интересно, откуда он знает, как именно нужно чесать мою собаку.

– Хороший мальчик. Какой ты славный пес! Да, ты. Да-да.

Впервые при мне кто-то так много разговаривал с собакой.

Человек отодвинул Рэмбо в сторону и слез со снегохода. На нем были толстые черные штаны и черная куртка с полосками по всей длине рукавов – никогда не видела такого оттенка зеленого. На снегоходе виднелись полоски точно такого же цвета, а еще слова, написанные сбоку белыми буквами, – «Арктик кэт». Он снял шлем и положил его на сиденье. У него были светлые волосы, как у моей мамы, и пышная клочковатая борода, как у викинга. Он казался выше и младше моего отца. Когда он шел, его одежда шуршала, словно сухие листья. Не могу представить, как в ней можно охотиться, но выглядела она теплой.

Мужчина поднялся на крыльцо и постучал в дверь костяшками пальцев.

– Эй! Есть кто-нибудь дома? – Он подождал, а затем еще раз постучал. – Э-эй!

Дверь хижины открылась, и мама вышла наружу. Я не видела выражения ее лица, потому что она стояла спиной к свету. Но я заметила, что руки у нее дрожат.

– Простите, что беспокою, – сказал мужчина. – Можно от вас позвонить? Я отбился от группы и заблудился.

– Позвонить, – тихо отозвалась мама.

– Если вы не против. В моем мобильном села батарейка.

– У вас есть мобильный телефон. – Мама хихикнула. Понятия не имею почему.

– Эмм, да. Есть. Поэтому будет здорово, если вы разрешите воспользоваться вашим, чтобы я мог сообщить друзьям, что со мной все в порядке. Кстати, меня зовут Джон. Джон Лаккенен.

Мужчина улыбнулся и протянул ей руку.

Мама издала сдавленный звук, а затем схватилась за его руку, как утопающий за соломинку. И держалась за нее даже после того, как их сцепленные руки перестали раскачиваться вверх-вниз.

– Я знаю, кто вы.

Она оглядела двор, а затем быстро втащила мужчину в дом.

Я смотрела на хижину еще очень долго, даже после того, как дверь закрылась. Еще больше лжи. Больше хитростей. Больше уловок. Мать знала этого человека. И он приехал к ней, когда отца не было дома. Я понятия не имела, чем они занимаются в хижине, но понимала, что это неправильно. Спрятав нож в чехол, я слезла с дров. Снегоход, стоящий на нашем дворе, напоминал большого черного медведя. Мне хотелось ударить его и прогнать. Позвать отца, чтобы он застрелил его из своей винтовки. Я на цыпочках подошла к заднему крыльцу и заглянула в просвет между занавесками. Мама и этот мужчина стояли посреди кухни. Мама говорила что-то и размахивала руками. Я не слышала, о чем она говорит, но вид у нее был одновременно испуганный и радостный. Она постоянно оглядывалась на дверь, как будто боялась, что отец может войти в нее в любую секунду. Хотелось бы мне, чтобы так и случилось.

Мужчина тоже выглядел испуганным. Мама продолжала говорить и жестикулировать, и в конце концов он кивнул. Очень медленно, как будто не хотел делать то, о чем его просила мама, но при этом не мог отказаться, примерно как я, когда отец сказал мне, что я должна помочь маме варить желе. Мама рассмеялась, встала на цыпочки, обхватила мужчину за шею и поцеловала в щеку. Щеки мужчины загорелись румянцем. Мама положила голову ему на плечо. Ее плечи вздрагивали. Я не могла понять, смеется она или плачет. Спустя мгновение мужчина обнял ее, слегка погладил по спине и прижал к себе.

Я опустилась на корточки в снег. Теперь уже и мои щеки горели. Я знала, что означает поцелуй. Это значит, что ты любишь человека, которого целуешь. Вот поэтому мама никогда не целовала папу. И я не могла поверить, что она поцеловала этого мужчину, этого незнакомого типа, которого привела в дом как раз в то время, когда отца не было рядом. Не знаю, что он сделал бы с ними, если бы оказался здесь. Я вытащила нож. Бесшумно прошла по крыльцу и распахнула дверь.

– Хелена! – вскрикнула мама. Они с незнакомцем отпрянули друг от друга, когда хижину заполнил холодный воздух. Ее лицо вспыхнуло. – Я думала, ты… Не важно. Быстро! Закрой дверь!

Но я оставила дверь открытой.

– Тебе нужно уйти, – сказала я мужчине так грубо, как только могла. – Сейчас же!

Я взмахнула ножом, чтобы он знал: я говорю серьезно. Я бы пустила его в ход, если бы понадобилось.

– Эй! Спокойно. Опусти нож. Все в порядке. Я тебя не обижу.

Он говорил со мной так, словно я тоже была собакой.

– Ты должен уйти. Бегом! До того, как вернется отец.

Лицо мамы побелело, когда я упомянула отца, как и следовало. Не знаю, о чем она думала, когда втащила этого типа в нашу хижину, и чем, по ее мнению, это могло закончиться.

Она упала на стул.

– Хелена, пожалуйста! Ты не понимаешь. Этот человек – наш друг.

– Наш друг? Наш друг? Я видела, как ты целовала его! Я видела!

– Ты видела… Ох, Хелена! Нет, нет, я всего лишь благодарила Джона, потому что он заберет нас отсюда. Опусти нож. Нам нужно спешить.

Я уставилась на свою мать. Она была взволнована и счастлива, как будто это был лучший день в ее жизни, – и все потому, что на нашем холме объявился этот тип. Мне пришло в голову, что она спятила. Я знала, что ей не нравится жизнь на болоте, но неужели она и правда собиралась уйти сейчас, когда так темно и холодно? Сесть на снегоход этого чужака и позволить ему увезти себя без разрешения отца? Я не понимала, как она могла даже на секунду поверить в то, что я соглашусь на этот план.

– Пожалуйста, Хелена. Я знаю, тебе страшно…

Вот чего не было, того не было.

– …и что все это сбивает с толку…

Ни капли.

– …но ты должна мне поверить!

Поверить ей? Журнал обжигал меня через задний карман джинсов, как кусок раскаленного янтаря. После всего этого я ни за что ей не поверила бы.

– Хелена, пожалуйста. Я все объясню, обещаю. Но нам нужно спеш…

Она оборвала себя на полуслове, потому что на крыльце загремели шаги.

– Что происходит?! – взревел отец, ворвавшись в дом.

В мгновение ока оценив ситуацию, он вскинул винтовку и прицелился сначала в мужчину, а потом в маму, как будто не мог выбрать, кого из них подстрелить первым.

Мужчина тут же поднял обе руки:

– Пожалуйста. Я не хотел причинить…

– Заткнись! Ну-ка сядь!

Мужчина рухнул на один из наших кухонных стульев так, словно его толкнули.

– Послушайте, уберите оружие. Я просто хотел позвонить от вас. Я заблудился. Ваша… э-э… жена впустила меня и…

– Я сказал, заткнись!

Отец развернулся и ударил мужчину прикладом в живот. Тот вдохнул, свалился со стула и со стоном перекатился по полу, обхватив себя руками.

– Нет! – вскрикнула мама и закрыла лицо ладонями.

Отец сунул мне винтовку:

– Шевельнется – стреляй!

Он шагнул к матери и занес кулак. Мужчина кое-как поднялся на колени, подобрался к отцу и схватил его за ногу. Я знала, что должна выстрелить. Но не хотела нажимать на курок.

– Оставь ее в покое! – закричал незнакомец. – Я знаю, кто ты! Я знаю, что ты сделал!

Отец застыл, а затем порывисто обернулся. В одном из выпусков «Нэшнл географик» была статья, в которой описывалось лицо, которое «потемнело от ярости». Именно так сейчас выглядел отец. Он был так зол, что мог убить нас всех.

Взревев, как раненый черный медведь, он бросился на мужчину и ударил его в область почек. Мужчина закричал и ничком повалился на пол. Отец схватил его за запястье на левой руке, наступил ему на локоть и вывернул его руку за спину. Он выворачивал ее все сильнее, пока из нее с хрустом не выскочила кость. Крики мужчины заполнили хижину, сливаясь с моими криками и воплями мамы.

Отец схватил незнакомца за сломанную руку и вздернул на ноги. Тот снова закричал.

– Пожалуйста! Нет! О боже, нет, не надо! Пожалуйста! – кричал он, пока отец волочил его за собой к дровяному сараю.

Мама рыдала. Мои руки тряслись. Я опустила взгляд и поняла, что все еще держу в руках винтовку. И ствол был нацелен на мать. Она смотрела на меня так, словно думала, что я собираюсь ее застрелить. Я не сказала ей, что винтовка стоит на предохранителе.

Отец вернулся в хижину. Его куртка была вся в крови, костяшки пальцев покраснели. Он вырвал винтовку из моих дрожащих рук и сунул в кладовку. Я ждала на кухне вместе с мамой, не зная, чего он от меня хочет.

Когда он вернулся, его лицо было спокойным, как будто ничего не случилось. Как будто это был обычный день. И как будто он не сломал только что руку первого человека, показавшегося на нашем холме. Это означало одно из двух: или его ярость сошла на нет, или он только разогревается.

– Иди в свою комнату, Хелена.

Я побежала вверх по лестнице.

У меня за спиной раздался звук – как бывает, когда кулак врезается в тело. Затем мама закричала. А я захлопнула дверь.

После того как в хижине воцарилась тишина, я долго лежала на кровати, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Воспоминания не давали мне уснуть.

Мы с отцом барахтались в бобровом пруду. Он учил меня плавать на спине. Солнце было теплым, а вода холодной. Я лежала на воде, раскинув руки в стороны. Отец стоял рядом со мной. Вода доходила ему до пояса. Его руки поддерживали меня снизу так, что я едва их чувствовала.

– Ноги выше, – сказал он, когда мои ступни погрузились в воду. – Живот вперед. Выгни спину.

Я выпятила живот и выгнула спину так сильно, как только могла. Мое лицо залила вода. Я начала плеваться и тонуть. Отец подхватил меня и поднял. Я попыталась снова. Позже, когда я научилась плавать на спине, это стало казаться мне таким плевым делом, что я не могла припомнить, когда я этого не умела.

Отец помогал мне насаживать на крючок наживку. Крючок был очень острым. Когда я впервые достала крючок из отцовской коробки со снастями, он застрял у меня в большом пальце. Было больно, но не так, как в тот момент, когда отец его вытащил.

После этого я стала осторожнее и держала крючок только за ушко. Наша банка с наживкой была полна червей. Мы выкапывали их из влажной почвы в нижней части холма. Я нырнула рукой в грязь и вытащила одного червя. Он был скользкий и мокрый. Отец показал мне, как нанизать червяка на крючок, обмотать его вокруг крючка и затем еще раз проткнуть его хвост и голову.

– Ему не больно, – сказал он, когда я спросила, что испытывает при этом червяк. – Черви ничего не чувствуют.

– Если это правда, – спросила я, – тогда почему червяк так вертится и извивается?

Отец улыбнулся. Он сказал:

– Хорошо, что ты учишься думать своей головой, – и потрепал меня по ней.

Мы с отцом сидели в бане. Он снова рассказывал историю о том, как провалился в медвежью берлогу. В тот день я обратила внимание, что каждый раз, когда отец рассказывал эту историю, он слегка менял подробности, чтобы сделать ее более увлекательной. Или дыра была глубже, или он падал дольше, или ему было сложнее выбраться, или медведь проснулся, когда отец упал ему на спину, или шея у медвежонка оказалась сломана. Я понимала, что хоть это и важно – всегда говорить правду, но, когда ты рассказываешь историю, можно немного изменить факты, чтобы сделать ее более интересной. Я надеялась, что, когда вырасту, стану такой же хорошей рассказчицей, как он.

Я поднялась, пересекла комнату, подошла к окну и посмотрела на залитый лунным светом двор. Рэмбо возился в своем сарае. Снегоход стоял под моим окном. Мужчину, запертого в дровяном сарае, не было слышно.

Я любила отца, когда была маленькой. И любила до сих пор. Кусто и Калипсо говорили, что он плохой человек. Я знала, что они беспокоятся обо мне, но все равно не могла в это поверить.

Утром отец сам приготовил завтрак. Мама осталась в постели. Овсянка, которую он сварил, была пресной и безвкусной. Трудно было представить, что вчера меня больше всего волновало отсутствие соли. Теперь я могла думать только о предательстве мамы. И дело было не только в том, что она лгала насчет журналов «Нэшнл географик», но и в том, что она изменила отцу. Я знала: он избил ее за то, что она притащила этого типа в дом, и поэтому она не встает с постели. Мне не нравилось то, что он бил ее, но бывали случаи, как вот теперь, когда она этого заслуживала. Папа сказал: раз мама была наедине с другим мужчиной в нашем доме, это значит, что она совершила нечто под названием «блуд», а когда женщины оджибве совершают блуд, их мужья имеют право покалечить их или даже убить, если сочтут необходимым. Мама не была коренной американкой, но его жена обязана жить по его законам. Я понимала: она заслуживает наказания, но, даже несмотря на это, не сказала отцу, что видела, как она поцеловала того мужчину.

Я почистила песком тарелки из-под овсянки и кастрюлю и вымыла их в холодной воде, а затем отнесла чашку с горячим цикорием человеку в дровяном сарае, как велел отец. Утро было солнечное и яркое. Снегоход казался еще больше при свете дня. Черный и блестящий, с ветровым стеклом дымчатого цвета и яркими зелеными полосами, он сверкал из-под слоя свежего снега. Он был совсем не похож на иллюстрации в «Нэшнл географик». Я оставила кружку на ступеньке крыльца и взяла шлем. Он был тяжелее, чем мне казалось, с куском темного изогнутого стекла спереди, похожим на щит. Обивка внутри была толстой и мягкой. Я надела шлем, оседлала снегоход так же, как тот мужчина, и сделала вид, что трогаюсь с места. Раньше я часто мечтала о том, чтобы у нас был снегоход. Мы могли бы тратить на проверку силков вдвое меньше времени, чем сейчас, добираясь от одного до другого на снегоступах. Один раз я спросила у отца, нельзя ли продать несколько шкур, чтобы купить такой. Он прочел мне длинную лекцию о том, почему индейские методы всегда превосходят изобретения белых людей, а «быстрее» не значит «лучше». А я подумала о том, что, если бы у нашего народа были снегоходы, они наверняка ими пользовались бы.

Я слезла со снегохода, взяла кружку и отнесла ее в сарай. Пар от цикориевого отвара больше не поднимался. Мужчина был прикован наручниками к столбу в углу. Его волосы слиплись от крови, а лицо распухло. Куртка и штаны исчезли. На нем было только теплое белое белье, которое мы с отцом тоже носили зимой, и больше ничего. Он зарылся ногами в поленья и опилки, чтобы защититься от холода. Я видела его торчащие пальцы. Руки он держал над головой. Глаза его были закрыты, а борода лежала на груди. Он больше не напоминал мне викинга.

Я остановилась в дверях. Не знаю почему. Это был мой сарай, моя хижина и мой холм. Я имела полное право находиться здесь. А мужчина был чужаком. Думаю, я боялась входить внутрь, потому что не хотела оставаться с этим человеком наедине и таким образом совершать блуд. Да, отец сам велел мне отнести ему кружку с отваром цикория, но блуд являлся для меня чем-то новым. И я понятия не имела, как он происходит.

– Ты хочешь пить?

Праздный вопрос, но я не знала, что еще сказать.

Мужчина приоткрыл один глаз. Второй распух и не открывался. Отец часто говорил мне: если я когда-нибудь возьму кого-то в плен, я могу его сильно избить, но важно оставить один его глаз зрячим, чтобы он видел, как я подхожу к нему, и понимал, что я собираюсь с ним сделать, – таким образом я получу психологическое преимущество. Когда мужчина заметил меня в дверях, он тут же попытался отползти так далеко, как позволяли ему наручники, и я поняла, что отец был прав.

– Я принесла тебе попить.

Я опустилась на колени в опилки и поднесла кружку к его губам, а затем достала печенье, которое мне удалось припрятать в кармане куртки, разломала его на кусочки и скормила ему. Ощутив его дыхание и прикосновение его усов к своей коже, я вздрогнула. Я еще никогда не находилась так близко к мужчине, не считая отца. Снова подумав о блуде, я смахнула крошки, упавшие мужчине на грудь.

Поев, он стал выглядеть лучше, хотя и не намного. Порез у него над глазом кровоточил, вся левая сторона лица раздулась и наливалась фиолетовыми синяками в тех местах, куда его бил отец. Сломанная рука, вытянутая у него над головой, могла стать проблемой. Я видела, как животные умирали и от меньших ран.

– Твоя мама цела? – спросил он.

– Она в порядке.

Я промолчала о том, что отец сломал ей левую руку. «Идеальная парочка», – заявил отец утром, рассказав мне, что ночью вывернул маме руку за спину и сломал точно так же, как и чужаку.

– Твой отец сумасшедший, – прошептал мужчина, указав подбородком на сарай, наручники и собственную наготу.

Мне не понравились его слова. Этот человек не знал моего отца. Он не имел права говорить о нем дурно.

– Тебе не стоило приходить сюда, – холодно сказала я. – Надо было оставить нас в покое. – И тут вдруг я поняла, что мне нужно узнать кое-что. – Как ты нас нашел?

Вопрос прозвучал не так, как я хотела. Так, словно я думала, будто мы потерялись.

– Я ехал по дороге с двумя приятелями и повернул не туда. Мы выпили. – Он произнес последнюю фразу так, словно она все объясняла. – Виски. Пиво. Не важно. Я долго пытался найти дорогу. А потом увидел дым. Я не знал, что этот дом… и что твоя мать…

– А что с ней? – Мне было все равно, больно этому человеку или нет. Если бы он сказал, что явился сюда, потому что влюблен в мою мать, я ударила бы его по сломанной руке.

– Я не знал, что твоя мать находилась здесь все это время. Что она жива и что твой отец… – Он осекся и как-то странно посмотрел на меня. – О боже! Так ты не знаешь…

– Чего я не знаю?

– Что твоя мать… и твой отец…

– Что – я? – требовательно спросил отец.

Мужчина сжался, увидев в дверном проеме его фигуру. Он закрыл здоровый глаз и захныкал.

– Иди в дом, Хелена, – велел отец. – Помоги матери.

Я схватила пустую кружку, вскочила и побежала в хижину, разминувшись в дверях с отцом. Там я ополоснула кружку и поставила ее сушиться, а потом долго стояла у окна на кухне, наблюдая сквозь щели в сарае, как мой отец избивает этого человека кулаками и ногами, слушая, как тот беспрестанно кричит. Мне было интересно, что он собирался мне сообщить.

23

Плечо пульсирует болью. Я не знаю, насколько тяжело ранена. Возможно, пуля всего лишь задела мышцы и мне понадобится только несколько швов. Но возможно, что рана намного серьезнее. Если пуля пробила артерию, я истеку кровью. Если она порвала нерв, я могу потерять руку. Но пока я знаю лишь то, что мне больно. Очень больно.

Если бы это было случайное огнестрельное ранение, машина скорой помощи уже мчала бы меня в больницу, пока врачи пытались бы стабилизировать мое состояние. Я не сидела бы на земле, прижавшись спиной к дереву. Двери распахнулись бы, когда мы приехали на место, выбежали бы санитары и ввезли меня на каталке внутрь. Врачи зашили бы рану и дали бы мне какое-нибудь обезболивающее.

Но это ведь было не случайное ранение.

После того как отец выстрелил в меня и заковал в наручники, он подтащил меня за плечи к большой красной сосне, поднял и прижал к стволу. Не хочу говорить, что я при этом чувствовала.

Рэмбо куда-то пропал. Кажется, я заорала ему «Домой!», когда отец вскарабкался на холм, чтобы меня обезоружить, но теперь трудно понять, действительно ли я это сделала или только подумала об этом. Несколько секунд после того, как отец выстрелил в меня, превратились в размытое пятно.

Я моргаю. Пытаюсь заставить себя не думать о боли. Пытаюсь оставаться сосредоточенной. Какой же дурой я была, если думала, что отец сдастся! Я должна была убить его, когда имела такую возможность. В следующий раз я ее не упущу.

Отец сидит на земле возле бревна. В руке у него мой «магнум». Мой нож висит у него на поясе. Мой мобильный умер, и я сейчас говорю не о батарейке. После того как отец нашел айфон, который Стивен подарил мне на последнюю годовщину свадьбы, он швырнул его в воздух и выстрелил в него.

Он расслаблен и совершенно спокоен – почему бы нет? У него все козыри, а у меня – ни одного.

– Я не хотел тебя ранить, – говорит он. – Ты меня заставила.

Типичный нарцисс. Что бы ни произошло, это всегда вина кого-то другого.

– Не нужно было тебе уходить, – продолжает он, поскольку я не отвечаю. – Ты все испортила.

Мне хочется сказать, что нельзя винить меня в том, что наша жизнь развалилась. Если бы отец мог мыслить логически, я сказала бы ему, что жизнь, которую он себе воображал, была невозможна с самого начала и что его иллюзия насчет того, что он может построить ее на болоте, в соответствии со всеми своими желаниями и предпочтениями, лопнула в тот момент, когда была зачата я. Я стала брешью в его броне, его ахиллесовой пятой. Отец вырастил меня и вылепил по своему подобию и тем самым посеял семена собственной погибели. Он мог управлять моей матерью. Но только не мной.

– Она умерла, – говорю я. – Мама.

Не знаю, зачем я сказала ему об этом. Я даже не знаю наверняка, мертва ли она. Мне известно только то, о чем писали в газетах: что она неожиданно скончалась в своем доме. Для нее это было подходящим местом, чтобы отойти в мир иной. Когда я жила в доме ее родителей, эти четыре розовые стены, облепленные бабочками, радугами и единорогами, давили на меня. Всякий раз, когда шум и волнение мира за пределами болота становились для меня невыносимыми, я выбиралась наружу. Как только я оглядывалась по сторонам и видела вокруг шепчущиеся деревья, мне становилось лучше. С мамой все происходило с точностью до наоборот. Теперь я понимаю, почему она проводила столько времени в своей комнате после того, как мы ушли с болота. Это было единственное место, где она чувствовала себя в безопасности.

Отец фыркает.

– Твоя мать оказалась сплошным разочарованием. Я часто жалел, что не взял другую девчонку.

– Другую?

Ту, другую девчонку, с которой мама играла в тот день? У меня перехватывает дыхание от того, как бесстрастно он говорит о похищении мамы. Я думаю о том дне, когда он увел ее, как она жалела его из-за пропавшей собаки, в какой ужас она, наверное, пришла, когда поняла, что он собирается сделать. Наверняка был такой момент, когда она искала его несуществующую собаку и вдруг поняла, что он лжет.

«Мне пора домой, – наверное, сказала она. И, возможно, не раз. – Мои родители будут меня искать». Скорее всего, она говорила робко, как будто спрашивала разрешения, потому что тогда маленьких девочек не учили быть такими напористыми, как сейчас. Возможно, отец пообещал ей мороженое, если она еще немного поможет ему в поисках. Или ее соблазнило предложение прокатиться в его каноэ. Отец может быть убедительным, когда ему это нужно.

О чем бы ни думала мама и что бы она ни чувствовала, именно в тот момент, когда она села в его каноэ, для нее все было кончено. Первые несколько миль на восток от Ньюберри река Такваменон прорезает твердые породы, и русло у нее довольно узкое. Как только мама поняла, что попала в беду, она, наверное, стала размышлять, как бы выпрыгнуть за борт и поплыть к берегу. Я представляю, как она задерживала дыхание всякий раз, когда они поворачивали за угол, в надежде, что им встретится рыбак или какая-нибудь семья в лодке и она сможет позвать на помощь. Но, как только они достигли болот, она поняла, что это конец. Как по мне, болото прекрасно, но маме это бескрайнее пространство с колышущейся травой, без сомнения, показалось безжизненной пустыней. Поняла ли она в тот момент, что на самом деле не было никакой собаки? Что отец обманул ее? Что она больше никогда не увидит свою подругу, свой дом, свою комнату, одежду, игрушки, книги и фильмы, даже своих родителей? Плакала ли она? Кричала? Пыталась ли бороться? Или же она сразу впала в беспамятство, которое и стало для нее спасением на ближайшие четырнадцать лет? Мама никогда не рассказывала в подробностях о том дне, поэтому я могу только догадываться.

– Ты планировал все это с самого начала, – говорю я в свете внезапного озарения. – Ты напал на охранников на Отрезке Сени, зная, что я пойду искать тебя, если ты сбежишь неподалеку от моего дома. Ты взял меня в заложники и хочешь, чтобы я отвезла тебя в Канаду и оставила там.

Конечно, четыре пробитые шины в моем грузовике – это проблема, но, я уверена, отец уже придумал, как с этим быть.

Он улыбается. Это та же улыбка, которая появлялась на его лице, когда он учил меня читать следы. И не в тот момент, когда я читала их правильно. А когда ошибалась.

– Почти. Мы с тобой не расстанемся на границе, Банджии-Агаваатейяа. Ты пойдешь со мной. И у нас будет семья. Ты. Я. И твои девочки.

Время замедляется, когда до меня доходит смысл его слов. Он должен понимать, что я никогда по доброй воле не пойду за ним со своими девочками, несмотря на то что мое состояние не позволяет сложить слова в предложения и сказать ему об этом. Да я скорее умру, причем с радостью. Не могу поверить, что еще недавно я хотела его увидеть. И что я когда-то любила этого человека. Человека, который убивает так же легко, как дышит. И думает, что если он хочет чего-то, то непременно должен это получить. Мою мать. Нашу хижину. Моих девочек.

– Да, твоих девочек, – говорит он так, словно читает мои мысли. – Конечно, ты же не думала, что мы уйдем без них?

Мы? Но нет никаких «мы». Есть только он, и все. И всегда был только он. Я вспоминаю о том, как мы с мамой всегда поступали в соответствии с его желаниями, не отдавая себе отчета в том, что мы ели только то, что он велел нам есть, носили то, что он приказывал носить, просыпались и засыпали в установленное им время. Я никогда не подвергну Мэри и Айрис такому диктату. И что насчет Стивена? Какая роль, по мнению отца, достанется ему? Стивен пойдет на край света, чтобы отыскать своих дочерей. Любой нормальный отец так сделает. Все это не может хорошо закончиться.

К тому же отец откуда-то знает, что у меня есть две дочери. Он провел в тюрьме тринадцать лет, и мы ни разу не общались. Я не из тех родителей, которые делают из жизни своих детей онлайн-хронику, но даже если бы и делала, у заключенных нет доступа к интернету. Я веду себя тихо и не делаю ничего, чтобы привлечь внимание общественности, и причины этого понятны любому, кто знает мою историю. Я зарабатываю на жизнь, продавая домашнее варенье и желе, черт побери! И все же отец каким-то образом пронюхал, что у меня есть семья.

Или нет?

– С чего ты взял, что у меня есть дети?

Отец засовывает руку в карман куртки, снятой с покойника, и достает потрепанный журнал «Трэверс». Я узнаю обложку, и мое сердце падает. Он бросает журнал к моим ногам. Тот открывается на фотографии, где запечатлены я, Стивен и девочки. Мы стоим на фоне искореженного молниями клена позади нашей подъездной дорожки. Дерево легко узнать, особенно если оно растет рядом с дорогой в том дворе, где ты вырос. В статье не упоминаются имена девочек, но в этом нет необходимости. Фотография сообщила моему отцу все, что ему нужно было знать.

Стивен очень гордился, когда вышла эта статья. Он дал интервью пару лет назад, после того как случился экономический спад, цены на бензин выросли, туристов стало меньше и варенье продавалось плохо. Меньше всего я хотела увидеть свое имя и фотографию в журнале, но я не могла придумать, как объяснить это Стивену, не сказав правду. Стивен же заявил, что внимание прессы позитивно повлияет на продажи в интернете, и оказался прав – после выхода статьи я стала получать заказы от мичиганцев, переселившихся в такие отдаленные места, как Флорида или Калифорния.

Я искренне верила, что хорошо замела следы и статья не доставит проблем. Возможно, это наивно, но начать новую жизнь на Верхнем полуострове куда проще, чем кажется. Может, города и лежат в тридцати или пятидесяти милях друг от друга, но каждый из них – словно отдельный мир. Люди здесь держатся друг за друга, и не только потому, что жители Верхнего полуострова от природы независимы и самостоятельны, но еще и потому, что им приходится так жить. Когда вам нужно проехать пятьдесят миль, чтобы сходить в «Кей-март» или в кинотеатр, приходится довольствоваться тем, что вас окружает.

Все знают историю о Болотном Царе и его дочери. К тому моменту как я переехала из Ньюберри в Гранд-Марей, я уже ничем не походила на двенадцатилетнюю дикарку с газетных снимков. Я выросла, отрезала косу, перекрасилась в блондинку, изменила фамилию. Я даже замазывала кремом татуировки, когда выходила на улицу. В глазах окружающих я была обычной женщиной, которая купила старый дом Холбруков, и меня это вполне устраивало.

Если бы я догадывалась о том, что копия журнала попадет в тюремную библиотеку, а затем и в камеру отца, я бы никогда не согласилась на публикацию той статьи. Лица моих девочек на снимке затемнены. Сколько раз отец скользил пальцами по этой фотографии, планируя, мечтая? Сама мысль о том, как он изображает добренького дедушку с моими дочками… играет с ними, щекочет их, рассказывает им истории… Я просто не могу этого представить.

– Скажи, твои девочки помогают тебе варить желе и варенье?

Он наклоняется ближе и прижимает «магнум» к моей груди. Изо рта у него пахнет беконом, который тот старик готовил себе на завтрак.

– Думала, ты сможешь спрятаться от меня? Изменить свое имя? Отрицать, что я твой отец? Ты живешь на моей земле, Хелена. Ты правда думала, что я тебя не найду?

– Не трогай их. Я сделаю все, что ты захочешь, но только если это не коснется моей семьи.

– Ты не в том положении, чтобы требовать, Маленькая Тень.

В его голосе нет тепла, когда он произносит это прозвище, и в его глазах нет огонька. Возможно, то обаяние, которое я помнила с детства, задушили годы, проведенные в тюрьме. А может, его никогда и не было. Воспоминания бывают обманчивы, особенно детские. Айрис порой с абсолютной уверенностью рассказывает о том, что, по ее мнению, происходило в действительности, хотя я знаю, что это неправда. Возможно, человек, которого я помню, никогда не существовал. И событий, которые, как мне казалось, происходили на самом деле, тоже никогда не было.

– Тебе не сойдет это с рук, – не выдерживаю я.

Он смеется. Неприятный звук.

– Ничто никогда не сходит с рук. Ты должна понимать это лучше всех.

Я мысленно возвращаюсь к своему последнему дню на болоте. Боюсь, он прав.

Он машет «магнумом» в направлении моего дома и поднимается на ноги:

– Пора идти.

Я с трудом встаю, опираясь на ствол дерева. Делаю первые шаги. Отец и дочь. Снова вместе.

24

Хижина

Одно могло усмирить Хельгу. Это были вечерние сумерки. В этот час она становилась тихой и задумчивой, позволяла себе принимать советы и подчиняться. И как будто некое тайное чувство влекло ее к матери.

Жена викинга сажала ее к себе на колени и забывала об уродстве девочки, как только заглядывала в ее печальные глаза.

– Я бы желала, чтобы ты всегда оставалась моим немым лягушонком, ибо ты становишься ужаснее, когда тебя облекает красота. Но ни разу еще мой муж и господин не слышал из уст моих, сколь велики были страдания, постигшие меня по твоей милости. Сердце мое полно жалости к тебе.

Уродливая жаба задрожала, как если бы эти слова затронули невидимую струну, соединявшую душу с телом. И крупные слезы выступили у нее на глазах.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Весь остаток дня я думала о мужчине в дровяном сарае. Мне было интересно, что именно он собирался поведать о моих родителях, чего я не знала. Должно быть, это было что-то важное, потому что отец избил его только за намерение это рассказать. Я много раз хотела пробраться в сарай и расспросить его, но отец все время находился рядом с домом: таскал воду, рубил дрова и точил пилу.

Я весь день провела дома. Без сомнения, это был самый длинный, скучный и бессмысленный день в моей жизни. Хуже, чем тот день, когда отец заставил меня помогать маме варить желе. Я не желала ухаживать за ней, хоть и жалела ее из-за сломанной руки. Мне хотелось проверить силки, лунки для подледного лова, охотиться на оленей вместе с отцом, хоть я и злилась на него за то, что он сломал маме руку, – что угодно, лишь бы не сидеть в четырех стенах. У меня было такое чувство, что я наказана, хоть и не совершила ничего дурного.

Даже несмотря на это, я делала все, что мне говорили родители, с радостью и без возражений, в надежде, что все вернется на круги своя. Я мыла тарелки, подметала полы, рубила топором куски замороженной оленины и выкладывала их на печи, чтобы они оттаяли, следуя инструкциям мамы. Я готовила для нее чай из тысячелистника всякий раз, когда она просила, принесла ей остатки кроличьего супа на обед. Помогла ей сесть, чтобы она могла поесть и попить, принесла из кухни горшок, чтобы она пописала в него, и вынесла его потом в туалет. Отец говорил, что чай из тысячелистника останавливает кровь, но он, похоже, не помогал. Кухонное полотенце, которым отец перевязал ее сломанную руку, все покрылось пятнами, засохшими и свежими. Как и простыни. Я выстирала бы их, если бы умела.

Я и правда не осознавала, сколько работы по дому лежит на маме, пока мне не пришлось выполнять ее самой. Я стояла на табуретке, склонившись над плитой, и пыталась понять, можно ли есть оленину, которую я готовила на ужин. («Воткни в мясо вилку и представь, что вилка – это твои зубы», – сказала мама, когда я спросила, как выяснить, готово ли мясо.) Вдруг отец открыл заднюю дверь и просунул голову внутрь.

– Пойдем, – сказал он.

Я сдвинула кастрюлю с печки и с радостью натянула зимнюю одежду. Уже почти стемнело. День был солнечным и ярким, но теперь сгустились тучи, и температура падала, а ветер поднялся такой, словно вот-вот должен был пойти снег. Я глубоко вдохнула морозный воздух. Чувствовала я себя, как заключенный, которого выпустили из тюрьмы, или зверь в зоопарке, вырвавшийся из клетки после целой жизни, проведенной в неволе. Я шла за отцом по двору и всячески старалась не подпрыгивать на ходу.

Отец нес в руке свой любимый нож, семидюймовый «кабар» с лезвием из углеродистой стали, с рукояткой, обернутой кожей, – такие носили морские пехотинцы США во время Второй мировой войны, а этот достался ему, когда он служил в армии. Нож «кабар» представлял собой превосходное боевое оружие, но им можно было также открывать консервные банки, резать дерево или проволоку, хотя я все же отдавала предпочтение своему «боуи».

А затем я поняла, что мы идем к дровяному сараю. Шрамы у меня на предплечье заныли. Я не знала, что отец хотел сделать с этим человеком, но догадывалась.

Мужчина шарахнулся назад, как только мы вошли в сарай, – насколько позволяли наручники. Отец опустился перед ним на корточки, перекидывая нож из одной руки в другую, давая ему возможность как следует рассмотреть себя и улыбаясь так, словно он точно знал, что хочет сделать, но не знал, с чего начать. Он долго вглядывался в лицо мужчины, затем его взгляд медленно опустился на его грудь, а после – на пах. Мужчина выглядел так, словно его вот-вот стошнит. Даже меня мутило.

Неожиданно отец схватил его за рубашку и вспорол ткань ножом. Он разрезал рубашку от шеи до пояса, а затем ткнул его кончиком ножа в грудь. Тот пискнул от страха. Отец нажал сильнее. Нож проткнул кожу. Мужчина вскрикнул. Когда отец начал выводить ножом буквы на его груди, он закричал.

Отец вырезал его татуировку очень долго. Так он это назвал, хотя слова, которые он писал на коже чужака, на мой взгляд, совсем не походили на татуировку.

Отец остановился, когда мужчина потерял сознание. Он встал, вышел наружу и вымыл руки и нож снегом. Когда мы шли обратно в дом, голова у меня кружилась, а ноги подкашивались.

Когда я рассказала маме о татуировке, которую сделал мужчине отец, она задрала рубашку и показала мне слова, которые отец вырезал на ней. Шлюха. Потаскуха. Я не знала, что они означают, но мама сказала, что это плохие слова.

На следующее утро отец отправился на болото, чтобы наконец подстрелить оленя, и уже не стал пытать мужчину в сарае. Он сказал, что теперь нам понадобится еще больше мяса, потому что у нас появился лишний рот. Хотя отец и не кормил его. К тому же в погребе у нас было достаточно овощей, чтобы продержаться до тех пор, пока не вернутся утки и гуси, да еще консервы и прочая снедь в кладовой.

Я решила: отец только сделал вид, что пошел охотиться, а на самом деле спрятался где-то поблизости и следит за тем, сделаю ли я то, что он велел перед тем, как уйти. Уходя, он поручил человека в дровяном сарае мне. Мне следовало дать ему одну чашку цикориевого отвара утром и еще одну вечером, и больше ничего. Я не представляла, как можно выжить на одном лишь цикории. Отец сказал, что в этом и смысл.

Он называл этого человека Охотником, хотя я знала, что его зовут Джон. Мама сказала мне, что фамилия Охотника пишется так же, как и произносится: Лак-ке-нен, с одинаковым ударением на всех слогах. Мне пришлось произнести ее дважды, прежде чем я поняла. Мама сказала, что финские фамилии кажутся трудными из-за двойных согласных и гласных, но на самом деле это не так. Они проще, чем английские слова, где некоторые буквы не произносятся, как, например, буква «b» в слове «dumb»[29] или «w» в слове «sword»[30].

Мама сказала, что Охотник вырос в том же городе, что и она, – в месте под названием Ньюберри, где она ходила в школу с его младшим братом, до того как мой отец привел ее на болото. Она призналась, что была без ума от младшего брата Охотника, хотя никогда не говорила ему об этом. Я подумала о мальчике с тремя именами из журнала «Тин» – Ниле Патрике Харрисе, который тоже лишил ее разума. Странный эффект.

Мама сказала, что ее фамилия была Харью – тоже финская, о чем я не знала. Ее дедушка и бабушка перебрались из Финляндии в Мичиган вскоре после того, как поженились, чтобы работать на медных рудниках. Благодаря картам из «Нэшнл географик» я знала, что Финляндию иногда включают в Скандинавский регион вместе с Данией, Швецией и Норвегией и что скандинавы произошли от викингов. Это значило, что моя мать тоже была из викингов, а следовательно, и я, и это меня очень обрадовало.

Никогда еще мама не говорила так много, как в последнее время. Теперь я знала ее фамилию и внезапно поняла, что не знаю свою.

Возможно, у меня ее и не было, и в таком случае мне бы хотелось, чтобы меня звали Хелена Бесстрашная. Еще я знала название города, где выросла мама. Я знала, что она викинг и что я тоже викинг. Я бы хотела узнать и больше, но мама сказала, что устала, и закрыла глаза.

Я надела куртку и пошла в дровяной сарай. Я надеялась, что Охотник сможет больше рассказать о том городке, где они с мамой выросли. Мне стало интересно, есть ли там и другие викинги. И еще я хотела выяснить то, чего я не знала о маме и об отце.

В сарае стояла ужасная вонь. Порезы на груди Охотника распухли и покраснели. Грудь его была бурой, потому что вместо сажи отец натер татуировки Охотника экскрементами.

– Помоги мне, – прошептал он.

Сначала я подумала, что он шепчет, поскольку боится, что его услышит отец. А затем я увидела темный синяк у него на горле. И поняла, почему прошлой ночью он внезапно перестал кричать.

– Пожалуйста. Мне нужно выбраться отсюда. Найди ключ от наручников. Помоги мне.

Я покачала головой. Мне не нравилось то, что отец делал с Охотником, но я знала, что он сделает со мной, если я помогу Охотнику сбежать.

– Я не могу. Ключ у папы. Он носит его с собой.

– Тогда выломай это кольцо. Разрежь столб бензопилой. Что-то ты можешь сделать. Пожалуйста. Ты должна мне помочь. У меня семья.

Я снова покачала головой. Охотник сам не знал, о чем просит. Я бы не сумела сломать кольцо, даже если бы захотела. Железное кольцо и крепеж, на котором оно висело, были очень прочными. Отец говорил, что люди, построившие хижину, приковывали к нему быка, которого держали в этом сарае, и тогда он весь был заполнен не дровами, а навозом. Когда я спросила, значит ли это, что наш дровяной сарай был бычьим или навозным, он рассмеялся. И хотя я много раз видела, как отец работает бензопилой, сама никогда ею не пользовалась.

– Хелена, твой отец – плохой человек. Его место за решеткой.

– А что он сделал?

Охотник посмотрел на дверной проем, и его пробрала дрожь, как будто он боялся, что отец может его услышать, хотя это было смешно, потому что между перекладинами были большие щели и, если бы мой отец прятался снаружи и подслушивал, мы его заметили бы.

Долгое время он смотрел на меня и ничего не говорил.

– Когда твоя мама была маленькой, – наконец начал Охотник, – примерно твоего возраста, твой отец увел ее. Он забрал ее у родных и притащил сюда, несмотря на то что она не хотела этого. Он похитил ее. Ты знаешь, что это значит?

Я кивнула. Люди яномами часто похищали девочек и женщин других племен и женились на них.

– Люди всюду ее искали. И до сих пор ищут. Твоя мама хочет вернуться к своей семье. А твой отец должен сесть в тюрьму за то, что сделал. Пожалуйста. Ты должна помочь мне выбраться. Если поможешь, обещаю, я заберу вас с мамой с собой на снегоходе.

Я не знала, что сказать. Мне не понравилось то, что, по мнению Охотника, отца нужно посадить в тюрьму, вроде Алькатраса, Бастилии, Дьявольского острова или лондонского Тауэра. Кроме того, я не понимала, почему он думает, что похищение – это плохо. Как же еще мужчине добыть себе жену?

– Спроси у своей матери, если не веришь мне, – бросил он мне вдогонку, когда я поднялась на ноги и пошла обратно в дом. – Она подтвердит, что я говорю правду!

Я заварила маме чай из тысячелистника и отнесла в ее комнату. Пока она пила, я передала ей слова Охотника. Когда я закончила, она долго молчала, я даже подумала, что она заснула. Но в конце концов она кивнула:

– Это правда. Твой отец похитил меня, когда я была девочкой. Я играла с подругой в пустом домике станционного смотрителя возле железнодорожных путей, и там твой отец нашел нас. Он сказал, что потерял свою собаку, и спросил, не пробегал ли тут маленький коричневый кокапу. Когда мы сказали, что нет, он попросил нас помочь отыскать его. Вот только это была уловка. Твой отец отвел меня к реке. Посадил в каноэ, привез в эту хижину и приковал к кольцу в сарае. Когда я плакала, он меня избивал. Когда умоляла отпустить меня, переставал кормить. Чем больше я сопротивлялась, тем хуже мне было, так что спустя какое-то время я просто стала делать все, о чем он меня просил. Я не знала, как еще поступить. – Она вытерла глаза краешком одеяла. – Твой отец – плохой человек, Хелена. Он пытался утопить меня. Он посадил тебя в колодец. Он сломал руку Джону и мне. Он похитил меня.

– Но яномами похищают женщин из других племен. Я не понимаю, что в этом плохого.

– Тебе бы понравилось, если бы в нашу хижину внезапно вломился незнакомец и забрал тебя с собой, не спрашивая, хочешь ты этого или нет? И ты никогда больше не смогла бы охотиться, рыбачить и гулять по болоту. Как бы ты поступила, если бы кто-то попытался сделать это с тобой?

– Я бы его убила, – ответила я без колебаний.

И в этот момент я все поняла.

Когда отец вечером вернулся в хижину с болота, я постаралась занять себя на кухне, чтобы мне не пришлось смотреть, как он избивает и мучает Охотника. Но я все равно слышала, как тот кричит.

– Он убьет меня, – сказал Охотник позже тем же вечером, когда я принесла ему кружку цикориевого отвара. Его лицо так распухло и потемнело из-за кровоподтеков, что он с трудом мог говорить. – Возьми снегоход. Завтра, как только твой отец уйдет. Возьми мать. Пришлите кого-нибудь за мной.

– Я не могу. Ключ от снегохода у него.

– В отсеке сзади есть еще один, запасной. В железной коробке, она крепится сверху. Снегоходом нетрудно управлять, я тебя научу. Пожалуйста. Позови на помощь. Пока еще не слишком поздно.

– Хорошо, – сказала я, но не потому что этого хотел Охотник, не потому что я верила, будто мой отец – плохой человек, которому место за решеткой, как утверждали мама и Охотник, но потому что Охотник умрет, если я этого не сделаю.

Я села в опилки, скрестив ноги, и стала внимательно слушать все, что он рассказывал и что мне нужно было знать. Это заняло много времени. Охотник с трудом мог говорить. Отец сломал ему челюсть.

Следующие два дня прошли как обычно. Я готовила завтрак для себя и для отца. Весь остаток дня я таскала воду, поддерживала огонь в печи, готовила и убирала, пока отец занимался своими делами на болоте. Я делала вид, что все идет, как всегда. Как будто мама и Охотник не умирали, а отец не был злодеем. Я пыталась сосредоточиться на хороших воспоминаниях из детства, например, думала о том дне, когда отец дал мне молоток и гвозди, чтобы я построила маленькую утиную ферму, хотя и знал, что дикие утки не могут жить в неволе, как куры; о том, как он называл меня Хельгой Бесстрашной, как я сама просила, прочитав статью о викингах; о том, как он сажал меня к себе на плечи и переносил через болото, когда я была маленькой.

На третье утро Кусто и Калипсо объявили общий сбор. Мама была в своей комнате. Охотник – в дровяном сарае. Рэмбо – в своем сарае. Отец – на болоте. Мы втроем сидели на моей любимой медвежьей шкуре, скрестив ноги, как индейцы.

– Тебе нужно уйти, – сказал Кусто.

– Сейчас же, – добавила Калипсо. – До того как вернется твой отец.

Я не была в этом уверена. Ведь если я уйду без его разрешения, я уже не смогу вернуться.

– А как же мама?

Я подумала о ее сломанной руке и о том, что мне приходится помогать ей подниматься на постели, есть и пить.

– Она не сможет ехать на снегоходе. Она на нем не усидит.

– Пусть она сядет впереди. Ты будешь поддерживать ее и рулить.

– А Охотник?

Кусто и Калипсо покачали головами.

– Он слишком слаб, чтобы сидеть сзади, – сказал Кусто.

– И у него сломана рука, – добавила Калипсо.

– Я не хочу бросать его. Вы же знаете, что отец сделает, когда вернется и увидит, что Охотник здесь, а мы с мамой ушли.

– Охотник хочет, чтобы ты ушла, – сказала Калипсо. – Он сам об этом просил. Если бы он не хотел этого, то не рассказал бы тебе, как управлять снегоходом.

– А Рэмбо?

– Рэмбо будет бежать за снегоходом. Но тебе нужно уйти. Сейчас. Сегодня. До того как вернется твой отец.

Я прикусила губу. Странно, почему мне так трудно принять это решение? Я знала, что мама и Охотник долго не протянут. Не раз мне приходилось видеть, как умирают животные, так что я могла распознать все признаки. Если мы с мамой не покинем болото сегодня, то она, скорее всего, останется здесь навсегда.

Кусто и Калипсо сказали, что они знают одну историю, которая поможет мне принять решение. По их словам, ее рассказывала мне мама, когда я была очень маленькой. История эта называлась сказкой. Это значит, что она была выдумкой, но все равно имела поучительный смысл, как индейские легенды папы. Оказывается, мама в детстве любила сказки. У нее была целая книга сказок, написанная человеком по имени Ганс Христиан Андерсен, и еще одна, которую написали два брата по фамилии Гримм. Мама рассказывала мне эти сказки, когда я была совсем малышкой. Больше всего она любила сказку «Дочь болотного царя», потому что ей казалось, будто речь там идет о ней самой.

Сказка повествовала о прекрасной египетской принцессе, ужасном тролле по имени Болотный Царь и их дочери Хельге, которой была я. Вскоре после рождения Хельги аист нашел ее, спящую в кувшинке, и отнес в замок викинга, потому что у жены викинга не было детей, а она всегда хотела ребенка. Жена викинга любила малышку Хельгу, хотя при свете дня она вела себя очень плохо. А Хельга любила приемного отца, и ей нравилась жизнь викингов. Она стреляла из лука, ездила верхом и обращалась с ножом не хуже мужчин.

– Как я.

– Как ты.

Днем Хельга блистала красотой, как мать, но нрав имела странный и дикий, как ее настоящий отец. А по ночам она становилась нежной и мягкой, как мать, но превращалась в уродливую жабу.

– Я не считаю жаб уродливыми, – сказала я.

– Это не главное, – возразил Кусто. – Просто слушай.

Они рассказали о том, что дочь Болотного Царя страдала из-за своей раздвоенной натуры. И что иногда она хотела поступать правильно, а иногда – совсем наоборот.

– Но откуда она могла знать, какая натура – та самая, настоящая? – спросила я. – Как она могла понять, доброе у нее сердце или злое?

– Сердце у нее было доброе, – укоризненно сказала Калипсо. – И она доказала это, когда спасла жреца, которого взял в плен ее отец.

– И как она это сделала?

– Просто слушай. – Калипсо прикрыла глаза.

Это означало, что история будет длинной. Папа тоже всегда так делал. Он говорил, что с закрытыми глазами ему проще вспомнить слова и мысленно представить всю историю.

– Однажды викинг вернулся домой после долгого путешествия и привез с собой пленника, христианского жреца, – начала Калипсо. – Он посадил жреца в темницу и хотел на следующий день принести его в жертву богам в лесу. Ночью жаба сидела, съежившись в уголке. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь ее тихими вздохами, которые доносились, казалось, из самых глубин ее души. В них чувствовалась боль, как будто в сердце Хельги расцветала новая жизнь. Она сделала шаг к двери и прислушалась, затем шагнула ближе и взялась своими слабыми лапками за тяжелую перекладину, лежащую на двери. Осторожно и с большим трудом она вытащила из скобы тяжелый железный болт и скользнула внутрь, к пленнику. Он спал. Она коснулась его холодной липкой лапой, он проснулся, обнаружил над собой уродливую тварь и задрожал так, словно увидел злой дух. Жаба вытащила нож, перерезала путы у него на руках и ногах и поманила его за собой.

Эта история казалась мне знакомой. Они сказали мне, что раньше я ее знала. Но если и знала, то забыла.

– Ты правда не помнишь? – спросила Калипсо.

Я покачала головой. Я не понимала, как могло случиться, что они помнили историю моей мамы, а я – нет.

– Жаба отвела его в конюшню по длинной галерее, скрытой за гобеленом, а затем указала на лошадь. Пленник оседлал ее, но и жаба взобралась следом, крепко схватившись за гриву животного. Они скакали через густой лес, долину и снова через лес. Вскоре пленник уже не обращал внимания на уродство жабы, зная, что милость Божья послала ему это создание в темный час. Он молился и пел псалмы, от которых ее бросало в дрожь. Она поднялась так, словно захотела остановить лошадь и спрыгнуть на землю, но христианский жрец удержал ее силой и снова запел ей, словно это могло разрушить злые чары, обратившие ее в жабу.

Калипсо была права. Я действительно слышала раньше эту историю. Воспоминания, о которых я не подозревала, расширялись в моем сознании, точно круги на поверхности воды в пруду, и становились все более четкими. Мама пела мне колыбельные, когда я была еще совсем малышкой, шептала мне что-то, укачивала на руках. Целовала. Обнимала. И рассказывала мне сказки.

– Послушай, что было дальше, – попросил Кусто. – Следующая часть – моя любимая.

Калипсо кивнула.

Мне нравилось, что Кусто и Калипсо никогда не спорят.

– Лошадь понеслась даже быстрее, чем прежде, – начал Кусто, с энтузиазмом размахивая руками, чтобы показать, как именно скакала лошадь. У него в глазах плясали искорки. Глаза у него были карие, как у меня, но волосы светлые, как у моей мамы, а у Калипсо волосы были темные, но глаза голубые.

– Небо окрасилось алым, а затем первый луч солнца прорезал слой облаков, и в чистом потоке солнечного света жаба снова превратилась в юную красавицу Хельгу с душой злого демона. Теперь жрец держал в объятиях прелестную деву. Он испугался, остановил лошадь и спрыгнул на землю, решив, что это новое злое наваждение. Однако Хельга тоже спрыгнула с лошади и вскочила на ноги. Короткое детское платье доходило ей до колен. Выхватив нож из-за пояса, она с яростью набросилась на остолбеневшего жреца. «Ну-ка стой! – вопила она. – Стой, или я проткну тебя ножом! Побледнел ты как солома! Безбородый раб!» Она прыгнула на него. Между ними завязалась схватка, но казалось, будто христианину помогают невидимые силы. Он удерживал ее за руки, а старый дуб, под которым они боролись, помог ему выиграть схватку, так как дева запуталась ногами в корнях, вылезших из земли, и упала. Он заговорил с ней ласково и рассказал о том добром поступке, который она совершила ночью, когда пришла к нему в жабьем облике, разрезала путы и повела к жизни и свету. И еще он сказал, что ее связывают путы еще более крепкие, но с его помощью она тоже сможет пойти по праведному пути. Она опустила руки и уставилась на него, бледная и изумленная.

Я изумилась не меньше. Эта история была совсем не похожа на отцовские.

– Хельга и жрец скакали через густой лес, через пшеничные поля и непроходимую чащу, – продолжал Кусто. – И там, ближе к вечеру, они наткнулись на разбойников. «Где ты взял такую красавицу?» – закричали они, схватив лошадь под уздцы и стащив всадников на землю. Жрецу нечем было защищаться, разве что ножом, который он забрал у Хельги, и он принялся размахивать им. Один из разбойников занес топор, но жрец отскочил, и удар обрушился на шею лошади, так что кровь забила фонтаном и животное рухнуло на землю. В этот момент Хельга как будто очнулась от глубокого сна. Она бросилась к умирающему животному. Священник попытался прикрыть ее собой, но новый удар пришелся ему по голове. Кровь и мозги брызнули во все стороны, и он замертво свалился на землю. Тогда разбойники поймали Хельгу, скрутив ее белые руки и обхватив за тонкую талию, но в этот момент солнце закатилось, и, как только его последний луч погас, она снова превратилась в жабу. Бледно-зеленый рот растянулся до самых ушей, руки ее стали тонкими и липкими, а ладони превратились в перепончатые лапы. Увидев перед собой отвратительное чудовище, разбойники тут же отпустили ее.

– Жабы не…

Калипсо прижала палец к губам.

– Полная луна поднялась, – продолжил Кусто, – и засияла над миром во всем своем сверкающем великолепии. Бедная безобразная жаба выползла из зарослей. Она застыла перед трупом христианского жреца и тушей убитой лошади и посмотрела на них глазами, полными слез. Из груди ее вырвалось тихое кваканье, похожее на всхлипывания ребенка.

– Как видишь, ее злая натура была сильна, – сказала Калипсо, – но добрая оказалась сильнее. Вот чему учит эта история. Позволишь ли ты победить своей доброй натуре? Заберешь свою маму отсюда?

Я кивнула. Мои ноги онемели из-за того, что я долго сидела на них. Мы поднялись, потянулись и пошли на кухню, чтобы забрать с крючка у двери мамину куртку, а еще ее ботинки, шапку и перчатки.

– Мы уходим? – спросила мама, когда мы положили всю ее зимнюю одежду на кровать.

– Уходим, – подтвердила я.

Калипсо обняла маму за плечи и помогла ей подняться и сесть. Кусто снял ее ноги с постели. Я опустилась на колени и обула ее, а затем вдела ее здоровую руку в рукав куртки и застегнула куртку поверх повязки.

– Ты можешь встать?

– Я попробую.

Она схватилась правой рукой за кровать и оттолкнулась. Не получилось. Я закинула ее руку себе на плечи, обняла ее за талию и подняла на ноги. Она покачнулась, но устояла.

– Нужно спешить, – сказала я.

Если отец не подстрелил оленя, его не будет еще несколько часов. Но если все-таки подстрелил, то он вернется гораздо раньше.

Я помогла маме дойти до кухни. Она так ослабела! Я не представляла, как нам удастся взгромоздить ее на снегоход. Впрочем, ей я об этом не сказала.

– Прости, Хелена, – выдохнула она. Лицо у нее было белым. – Мне нужно передохнуть. Хотя бы минутку.

Я хотела сказать ей, что она сможет отдохнуть, когда сядет на снегоход, и что отец, вероятно, уже идет домой, и каждая минута промедления может стать решающей, но я не хотела ее пугать и выдвинула стул.

– Будь здесь. Я сейчас вернусь.

Как будто она могла куда-то уйти без нашей помощи.

Мы с Кусто и Калипсо остановились на крыльце и осмотрели двор. Никаких признаков отца.

– Ты ведь все понимаешь? – спросил Кусто, когда мы сошли со ступенек и двинулись через двор к дровяному сараю. – Ты знаешь, что тебе нужно сделать? Жрец пожертвовал собой, чтобы спасти Хельгу.

– Ты должна спастись и спасти свою мать, – кивнула Калипсо. – Охотник сказал бы тебе об этом, если бы мог.

Мы остановились в дверях. В дровяном сарае воняло, как из пасти вендиго. Пахло мочой и дерьмом, смертью и разложением. Сломанная рука Охотника раздулась и почернела. Его рубашка была порвана, а грудь так испачкана кровью и гноем, что я уже не могла прочитать слова, которые вырезал отец. Его голова свесилась набок, а дыхание было поверхностным и рваным.

Я вошла внутрь. Мне хотелось поблагодарить Охотника за то, что он сделал для мамы и для меня. За то, что он привез сюда снегоход, на котором мы теперь могли покинуть болото, за то, что дал мне возможность вернуть мать в семью, за то, что рассказал правду о моих собственных родителях.

Я позвала его. Но не по имени, которое дал ему отец; я произнесла его настоящее имя.

Он не ответил.

Я оглянулась на дверной проход. Кусто и Калипсо кивнули. По щекам Калипсо текли слезы.

Я снова подумала о том, что отец сделает с Охотником, когда вернется и обнаружит, что мы с мамой пропали, и вытащила нож из чехла.

Я помнила, что близко наклоняться нельзя.

25

Дождь прекратился, и я пытаюсь понять, можно ли этим воспользоваться. Я понимаю, как жалко это звучит. Наверное, потому что именно так я себя и чувствую. Отец убил четырех человек за двадцать четыре часа. И если я не соображу, как его остановить, мой муж станет пятым.

Мы менее чем в миле от моего дома. Впереди только бобровый пруд. За ним лежат болотистые земли и травяной лужок, соприкасающийся с границами нашего участка, а затем – плетеный забор из проволоки, охраняющий мою семью от хищников.

Я иду впереди. Отец шагает сзади, держа меня под прицелом моего же «магнума». Пистолеты, которые он взял у мертвых охранников, торчат у него из-за пояса. Я иду так медленно, как только могу. Но все равно недостаточно медленно. Я уже сто раз обдумала все варианты, но это не заняло много времени, потому что вариантов было мало. Не получится свернуть не в ту сторону и увести отца от моего дома, потому что он точно знает, где я живу. Не получится одолеть его в рукопашную и отобрать один из трех пистолетов, потому что я в наручниках и ранена.

Есть только один вариант, который более-менее осуществим. Эта тропа лежит на краю высокого обрыва. Внизу бежит ручей, впадающий в бобровый пруд. Как только мы доберемся до более-менее чистого места, я прыгну с обрыва. Это должно быть место с крутым склоном, откуда я просто упаду вниз, и когда отец увидит меня, неподвижно лежащую в ручье, он решит, что я расшиблась и не в состоянии подняться, а может, даже мертва, и пойдет дальше без меня.

Нырять вниз головой с обрыва с простреленным плечом будет больно. Очень больно. Но, если я хочу обмануть отца, падение должно выглядеть реалистично. Внушительно и драматично. С реальной дозой риска и угрозой смерти. Отец ничего не заподозрит, потому что не сумеет себе представить, как можно пожертвовать собой ради семьи.

Может показаться нелогичным то, что я собираюсь притворяться мертвой на дне обрыва, пока отец приближается к моему дому, но, по-моему, это единственный способ оторваться от него.

Оленья тропа, по которой мы движемся, огибает болотистые земли за моим домом. Как только отец пропадет из поля зрения, я перейду ручей, заберусь обратно на склон, пересеку болото с нижней стороны бобрового пруда, сделаю круг, вернусь на оленью тропу и устрою засаду, а когда появится отец, поступлю так, как должно. Я не хочу причинять ему боль, но он сам виноват. Он изменил правила игры, когда ранил меня. Теперь правил нет.

Если же он не пойдет дальше один, а решит вместо этого спуститься за мной на дно обрыва, вытащить меня из ручья и заставить идти дальше, я буду к этому готова. Тогда я просто схвачу его за шею и задушу наручниками. Повалю в ручей и утоплю, если по-другому его не остановить.

Но я готова поспорить, что этого он делать не станет. Я знаю ход его мыслей. Теперь его самовлюбленность сыграет мне на руку. Самовлюбленный человек может изменить свой план, подстраиваясь под обстоятельства, но цель менять не станет. Мои дети ему нужнее, чем я. Когда я ушла с болота, я выбрала маму и этим страшно его разочаровала. Похищение моих дочерей для него – второй шанс. Он сможет вылепить из них новые, усовершенствованные версии предавшей его дочери. А это значит, что он придет за ними со мной или без меня.

Во всяком случае, я надеюсь на это.

Я спотыкаюсь – начало положено. Падаю на колени и выбрасываю вперед руки, чтобы смягчить падение, даже несмотря на то, что на мне наручники, – ведь именно так поступил бы человек, который действует инстинктивно. Боль пронзает плечо, когда я упираюсь руками в землю, у меня перехватывает дыхание. Я вскрикиваю, сворачиваюсь клубком и не двигаюсь. Я могу подавить боль, если нужно, – отец неплохо обучил меня этому, но я хочу, чтобы он думал, будто мои силы на исходе и я вот-вот сломаюсь.

Он бьет меня по копчику и переворачивает на спину.

– Поднимайся!

Я не двигаюсь.

– Вставай!

Он хватает меня за ворот и рывком поднимает на ноги. Я снова кричу, но на этот раз по-настоящему. Вспоминается вся его жестокость: то, как он ударил меня по пальцу, чтобы научить осторожности, как без всякой причины пытал Охотника, просто потому что мог, как пристегивал меня наручниками в том же дровяном сарае, когда я была совсем маленькой, устав от того, что я вечно ходила за ним и задавала вопросы. Я ни за что не позволю этому человеку приблизиться к своему мужу и дочкам.

– А теперь шагай!

Я иду, оглядывая тропу впереди, пытаясь выбрать лучшее место, для того чтобы начать действовать. Каждое дерево и каждый камень навевают воспоминания. Вот болотистая низина, где Айрис собрала весной букет из триллиума и боярышника. А здесь Мэри нашла под камнем краснобрюхую саламандру. И скалистый выступ, возле которого мы со Стивеном пили вино, празднуя первую годовщину свадьбы, и смотрели, как солнце опускается за бобровый пруд.

Я цепляюсь за корень, торчащий из земли. Два раза – вполне достаточно, чтобы создать видимость. Следующий раз уже вызовет у отца подозрения.

Просвет среди деревьев выглядит многообещающе. Склон круче, чем хотелось бы, до дна примерно сто футов, и наклон около шестидесяти градусов, но при этом склон весь покрыт папоротником и соснами. Сомневаюсь, что мне удастся найти место получше.

Я спотыкаюсь о собственную ногу, балансирую на краю обрыва так, словно пытаюсь удержаться и не упасть, а затем все-таки срываюсь вниз. Без оглядки, ведь кто в здравом уме пойдет на такое?

Врезаюсь в землю раненым плечом. Закусываю губу. Руки и ноги болтаются во все стороны, пока я кубарем лечу вниз, все ниже и ниже.

Путь до дна занял больше времени, чем я предполагала. Наконец я падаю на кучу веток, сбитых течением, и замираю. Мое лицо в нескольких дюймах от воды. Я стараюсь не думать о том, насколько серьезно я ранена, и прислушиваюсь к движениям отца. Напоминаю себе о том, что делаю все это ради своей семьи.

Все тихо. Когда чутье подсказывает, что времени прошло уже много, я поднимаю голову. Чуть-чуть, только лишь для того, чтобы посмотреть на вершину обрыва.

Мой план сработал. Отец ушел.

Я сажусь. Боль пронизывает плечо и исторгает у меня вздох. Я снова падаю, закрываю глаза и стараюсь восстановить дыхание, но потом поднимаюсь опять, только на этот раз медленнее. Расстегиваю куртку и обнажаю плечо. Хорошая новость – пуля всего лишь задела кожу. Плохая – я потеряла очень много крови.

– Ты в порядке?

Калипсо сидит на берегу ручейка рядом с братом. Они выглядят в точности так, как я их запомнила. Кусто по-прежнему носит красную шапку с подвернутыми краями. Глаза у Калипсо голубые, как яркое солнечное небо. На них – ботинки, комбинезоны и фланелевые рубашки. Теперь я понимаю, что они носят эту одежду, потому что другой я не знала, когда придумывала их. Я вспоминаю о том, как часто сочиняла разные истории о наших приключениях.

Кусто встает и протягивает мне руку:

– Пойдем. Тебе нужно спешить. Твой отец уходит.

– Ты сможешь, – добавляет Калипсо. – И мы тебе в этом поможем.

Я силой заставляю себя подняться и окидываю взглядом местность. Ручей довольно узкий, не больше двадцати футов в ширину, но, судя по углу склона с обеих сторон, посередине там очень глубоко, возможно, даже выше моей головы. Если бы не наручники, я бы с легкостью его переплыла, но в таком состоянии я даже руками не смогу пошевелить, чтобы удержаться на поверхности. «История о том, как Хелена тонет, потому что не может плавать в наручниках» – это явно не та история, которую я хотела бы рассказать.

– Сюда. – Кусто ведет меня вниз по течению, к кедру, упавшему поперек ручья.

Это хорошая идея. Я вхожу в воду с той стороны бревна, которая находится против течения, и хватаюсь за него, чтобы меня не унесло. У основания – куча сломанных веток и опавших листьев. Ветки скользкие. Какое-то время привыкаю. Осторожно переступаю ногами. Бревно сдвигается под моим весом, когда я опираюсь на него. Стараюсь не думать о том, что случится, если оно сломается.

Вспышка воспоминаний. Мы с отцом в каноэ. Я была очень маленькой, мне было два или три года. Когда мы завернули за поворот, я потянулась, чтобы взять листок, или ветку, или что-то еще, попавшееся мне на глаза, и свалилась за борт. Я хотела закричать и глотнула воды. Помню, как посмотрела вверх и увидела над головой солнечный свет, преломленный водой. Я инстинктивно взбрыкнула, плотно сжимая губы, хотя уже чувствовала себя так, словно легкие сейчас лопнут.

А затем отец схватил меня за куртку. Он достал меня из воды и втащил обратно в каноэ, а затем сразу же направил лодку к песчаному берегу. Остановившись, он выпрыгнул из каноэ и вытолкал его на берег, а затем раздел меня, снял свою рубашку и прижал меня к себе, чтобы согреть. Когда мои зубы перестали стучать, он выжал воду из моей одежды и разложил ее на песке, а меня держал на коленях и рассказывал мне истории, пока она не высохла.

Но на этот раз я сама по себе.

Я продолжаю идти, делая один осторожный шаг за другим, пока наконец не перехожу ручей. Когда я вылезаю на сушу и смотрю наверх, склон у меня над головой кажется неприступным, как Эверест. Я начинаю взбираться наверх по сыпучему известняку, цепляясь наручниками за пеньки или ветки, когда нужно передохнуть, ползу, превозмогая усталость и боль, мечтаю о том, чтобы тело научилось работать независимо от мозга, и с нетерпением ожидаю того момента, когда наступит состояние тупого автоматизма, которое спасает бегунов на долгих дистанциях в те минуты, когда их тело отчаянно требует передышки.

Все это время Кусто и Калипсо прыгают вокруг меня и забегают вперед, как обезьянки.

– Ты сможешь! – настаивают они, когда мне кажется, что я уже не могу.

В конце концов я добираюсь до вершины. Закидываю ногу наверх, перекатываюсь на спину и выдыхаю. Восстанавливаю дыхание и поднимаюсь. Оглядываюсь по сторонам, жду, что Кусто и Калипсо сейчас поздравят меня с геркулесовым подвигом, но рядом со мной больше никого нет.

26

Хижина

Хельга опустилась на колени рядом с телом христианского жреца и тушей убитой лошади. Она вспомнила о жене викинга, живущей в болотистой глуши, нежные глаза приемной матери и слезы, которые она проливала над своим бедным лягушонком.

Она взглянула на мерцающие звезды и вспомнила сияние, осветившее чело жреца в тот момент, когда они летели по лесам и болотам.

Говорят, что дождевая вода может проточить самый крепкий камень, а волны моря сглаживают и округляют острейшие края скалы. Так и роса милосердия, окропившая Хельгу, смягчила грубость и шероховатость ее характера.

Пока что все это не проявилось в ней, и она не отдавала себе отчета в том, что происходит. Как и семя, лежащее в почве, пьющее свежую росу и теплые солнечные лучи, не подозревает о том, что вскоре зацветет и принесет плоды.

Ганс Христиан Андерсен.

Дочь болотного царя

Я вышла из дровяного сарая и вернулась в дом. Мои руки тряслись. Я не хотела оставлять Охотника висеть в наручниках. Труп нужно было обмыть, привести в порядок, одеть в хорошую одежду и завернуть в бересту, а затем похоронить в лесу в небольшой могилке. Обычно священник или медицинский работник говорит с умирающим, перед тем как тот отойдет в мир иной, предлагает ему выпить или покурить напоследок. Я надеялась, что отец похоронит Охотника в соответствии с индейскими традициями, а не выбросит его тело в мусорную яму.

– Бензин, – сказал Кусто. – Нужно наполнить бак снегохода, чтобы тот не заглох.

– Он прав, – подтвердила Калипсо. – Ты не знаешь, как долго Охотник катался, пока не появился здесь. Бак, должно быть, уже совсем пуст.

Я понимала, что мне следовало самой об этом догадаться, но все происходило так быстро, что трудно было понять, что именно нужно сделать. К счастью, Кусто и Калипсо оставались рядом и помогали мне. Я подтолкнула снегоход к нашей водонепроницаемой бочке с бензином. Отец отслеживал уровень бензина, засовывая палку в дырку в крышке, и рисовал снаружи линию, чтобы знать, сколько бензина у нас осталось. Он не обрадуется, когда узнает, что я взяла немного без спроса.

– Думаешь, этот бензин подойдет?

Жаль, что я не спросила об этом Охотника, когда была возможность.

– Снегоход издает такой же звук, как бензопила, – сказал Кусто. – Ему подойдет та же смесь.

Отец разбавлял бензин для пилы пинтой масла на каждые два галлона, так что я налила масло в большой красный железный бидон и добавила в него бензина, а затем вылила всю эту смесь в бак снегохода – столько, сколько влезло.

– Наполни бидон еще раз, – посоветовала Калипсо. – И привяжи сзади, на всякий случай. Кто знает.

Я побежала в сарай за веревкой, затем вернулась, привязала бидон с бензином и подтащила снегоход так близко к заднему крыльцу, как только могла. Кусто и Калипсо ждали на крыльце, когда я вошла в дом. Мама все еще сидела за столом. Ее голова лежала на руке, глаза были закрыты. Волосы у нее были взлохмаченные и влажные. Сначала я подумала, что она умерла. Но затем она подняла голову. От боли ее лоб избороздили морщины, а лицо побелело. Она попыталась встать, но покачнулась и снова села. Отвести ее к снегоходу будет сложнее, чем я думала.

Я закинула ее здоровую руку себе на плечо и схватилась за запястье, а другой рукой обняла ее за талию и помогла подняться на ноги. Судя по солнцу, был уже почти полдень. В это время года, когда мы заканчивали ужинать, становилось уже совсем темно. Я надеялась, что шести часов нам хватит.

Я окинула кухню прощальным взглядом: посмотрела на наш стол, на печку, на отцовское белье, сохнущее на натянутой над печкой веревке, на посудный шкаф, где мы хранили тарелки для пирогов, потому что мама никогда не пекла пироги, на полки, заполненные желе и вареньем. Я хотела было собрать еды в дорогу, но Кусто и Калипсо покачали головами.

Мы начали спускаться вниз по ступеням. Я боялась, что мама упадет, и тогда я уже ни за что не смогу ее снова поднять, поэтому Кусто и Калипсо шли по бокам, чтобы удержать ее от падения. До снегохода мы добирались очень долго. Усадив маму, я тут же оббежала снегоход и перебросила ее ногу на другую сторону.

– Как думаете, может, ее привязать?

Мама была такой вялой, что с трудом могла сидеть.

– Это не помешает, – сказала Калипсо.

– Только поспеши! – добавил Кусто.

Как будто я и без того не спешила.

Я бросилась в сарай за веревкой, вернулась, обвязала ее вокруг маминой талии и привязала концы к ручкам. Надела шлем Охотника. Он был очень тяжелым. Стекло было таким темным, что я почти ничего не видела. Я сняла шлем и надела его на маму, а затем обошла снегоход и достала из бардачка запасной ключ. Охотник сказал, что у снегохода какой-то там электрический запуск, так что мне нужно лишь повернуть ключ. Он сказал еще, что если двигатель не заведется – ведь снегоход стоял несколько дней и ночей на сильном холоде, – тогда нужно сразу же отпустить ключ, чтобы не сжечь стартер, и повторять этот прием, пока двигатель не заработает. Я надеялась, что все окажется не так сложно, как звучит.

Я втиснулась между баком с бензином и мамой, перегнулась через нее и схватилась за ручки. После двух попыток двигатель ожил и взревел. Я наклонилась в сторону, чтобы видеть дорогу из-за маминой спины, сняла снегоход с тормозов и нажала на рычаг газа. Машина рванула вперед. Я отпустила рычаг, и она немного замедлилась, как и говорил Охотник. Снова нажала на газ, и снегоход опять прыгнул вперед. Я сделала круг по двору, чтобы прочувствовать машину, а затем нажала на рычаг и выехала на тропу, с которой спустился на холм Охотник.

– Ты в порядке? – крикнула я, когда мы оказались на болоте.

Мама не ответила. Я не знала, почему она меня не услышала, из-за шлема или потому что снегоход ревел слишком громко. Может, и по другой причине, но я не хотела об этом думать.

Я изо всех сил сжала рычаг скорости. Ветер обжигал мне щеки и трепал волосы. Мы мчались так стремительно, что мне хотелось кричать. Я оглянулась через плечо. Рэмбо легко бежал следом. Датчик, о котором мне рассказывал Охотник, указывал на цифру 12. Я и не представляла, что Рэмбо умеет так быстро бегать.

По пути я размышляла о своих дедушке и бабушке. Мне было интересно, какие они. Охотник сказал, что они никогда не прекращали искать маму, что они ей очень обрадуются. Я задалась вопросом, понравятся ли они мне. Что они подумают обо мне? Если у них есть машина, каково будет проехаться на ней? Смогу ли я когда-нибудь отправиться с ними в путешествие на поезде, или на автобусе, или на самолете? Мне всегда хотелось посетить земли яномами в Бразилии.

А затем что-то просвистело мимо моей головы. В ту же секунду по болоту разнесся громкий треск.

– Хелена! – заорал отец с такой яростью, что я расслышала его даже за ревом снегохода. – Немедленно назад!

Я сбавила скорость. Теперь я понимаю, что нужно было прибавить газу и не оглядываться, но тогда я не привыкла перечить отцу.

– Вперед! – внезапно крикнула мама. В ее голосе звучал страх. – Быстрее! Не останавливайся!

Но я остановилась и оглянулась. Силуэт отца виднелся на вершине хребта, он стоял, широко расставив ноги, точно колосс: винтовка наизготовку, длинные черные волосы развеваются вокруг головы, точно змеи горгоны Медузы. Его винтовка указывала прямо на меня.

Он выстрелил еще раз. Это был второй предупредительный выстрел, ведь если бы отец хотел меня подстрелить, он бы так и сделал. Тогда я и поняла, что зря остановилась. Но я не могла вернуться. Если бы я вернулась, отец почти наверняка убил бы маму и, возможно, меня тоже. Но если я ослушаюсь и поеду дальше, пуля прострелит мне спину и убьет нас обеих.

И тогда отец выстрелил в третий раз. Рэмбо громко взвизгнул. Я спрыгнула со снегохода и побежала к своему псу – он лежал в снегу. Я погладила его по голове, бокам и животу и поняла, что отец прострелил моей чудесной собаке ногу.

Прогремел еще один выстрел. Мама крикнула и упала на руль, в ее плече появилась дырка от пули.

В «ремингтоне» четыре пули, плюс одна в патроннике. У отца остался всего один выстрел, прежде чем ему придется сдаться.

Я поднялась на ноги. Слезы бежали по щекам. Отец ненавидел, когда я плачу, но сейчас мне было на это наплевать.

Но тут, вместо того чтобы высмеять меня за то, что я плакса, отец улыбнулся. Я до сих пор помню это выражение лица. Самодовольное. Холодное. Бесчувственное. Абсолютно уверенное в своей победе. Он целился то в меня, то в Рэмбо, снова в меня, и снова в Рембо, играл со мной так, как играл с мамой и с Охотником, и тогда я поняла, что уже не важно, в кого из нас он выстрелит первым. Так или иначе, отец убьет нас всех.

Я опустилась на колени в снег. Обняла Рэмбо и зарылась лицом в его шерсть, ожидая выстрела, который оборвет мою жизнь.

Но Рэмбо вдруг вздрогнул, зарычал и вырвался из моих рук. С трудом поднялся на три лапы и побрел к моему отцу. Я свистнула, но он не останавливался. Отец расхохотался.

Я вскочила и широко раскинула руки.

– Ублюдок! – завопила я. Я понятия не имела, что значит это слово, но именно его отец вырезал на груди Охотника, поэтому я догадалась, что оно плохое. – Засранец! Сукин ты сын! – Я плевалась всеми бранными словами, какие только знала. – Чего же ты ждешь? Стреляй в меня!

Он снова засмеялся. Отец держал на прицеле моего измученного пса, а тот подбирался к нему все ближе. А затем внезапно оскалился и зарычал. Он прибавил скорости, а потом и вовсе побежал, разразившись таким лаем, словно намеревался завалить волка или медведя.

В этот момент я все поняла. Рэмбо собирался отвлечь отца, чтобы я смогла уйти. Он хотел спасти меня или умереть, пытаясь это сделать.

Я бросилась к снегоходу, запрыгнула на него, обхватила маму и до упора нажала на рычаг. Я не знала, жива ли мама, сможем ли мы выбраться и не решит ли отец убить нас обеих сразу. Но, как и Рэмбо, я готова была рискнуть.

Когда мы вылетели на обледеневшее болото, ветер высушил мои слезы. За спиной у меня раздался еще один выстрел.

Рэмбо взвизгнул в последний раз – и воцарилась тишина.

Звук выстрела гремел у меня в ушах еще долго после того, как отзвучало его эхо. Снегоход мчался с максимальной скоростью. Я ничего не видела из-за слез, мое горло сжималось так, что я с трудом могла дышать. Перед глазами застыла сцена – как моя собака лежит в снегу, под ногами отца. И Кусто, и Калипсо, и мама, и Охотник – все они были правы. Мой отец – негодяй. Ему незачем было убивать мою собаку. Как бы я хотела, чтобы он выстрелил в меня! Зря я так долго ждала, когда он ушел на болото, слишком поздно начала готовить снегоход, надо было ехать быстрее и не останавливаться, когда он приказал. Если бы не все это, моя собака осталась бы жива и отец не ранил бы маму.

Мама не двигалась и не произнесла ни звука с тех пор, как он выстрелил в нее. Я знала, что она жива, потому что обнимала ее и чувствовала, что она теплая, хотя и не знала, как долго это продлится. Я могла только ехать – прочь от болота, прочь от отца.

Неизвестно чему навстречу.

Я ехала по следам, которые оставил Охотник, потому что так велел сделать он. Но мне хотелось одного: отыскать Кусто и Калипсо. Настоящих Кусто и Калипсо, а не тех, которых я выдумала, после того как увидела ту семью. Я знала, что они живут неподалеку. И была уверена, что их родители нам помогут.

Я уже давно выехала за границы болота и теперь двигалась через лес – тот самый, который я хотела исследовать и в очертания которого на горизонте так жадно вглядывалась. Было уже очень темно. Жаль, что Охотник не сказал мне, как включать фары. Или он все же говорил, но я забыла. Мне пришлось многое запомнить: «Если идет густой снег, старайся ехать на стабильно высокой скорости. Если снегоход забирает вправо, наклонилась влево, и наоборот. Въезжая на холм, наклонись вперед и перенеси вес на заднюю часть сиденья, чтобы снегоход не перевернулся. Или можешь ехать, поставив одно колено на сиденье, а другой ногой упираясь в ступень сбоку. Отклонись назад, когда съезжаешь с холма. Распределяй свой вес на поворотах». И так далее, и так далее.

Снегоход был очень тяжелым. Управлять им оказалось труднее, чем рассказывал Охотник. Он говорил, что на его родине на снегоходах катаются даже дети, но если это правда, значит, финские дети очень сильные. Один раз я съехала с дороги и застряла. Дважды мы чуть не перевернулись.

Мне было очень страшно. Но я боялась не леса и не темноты. К этому я привыкла. Я боялась неизвестности и тех неприятностей, которые могли случиться. Я боялась, что в снегоходе закончится бензин, и тогда нам с мамой придется провести ночь в лесу, без еды и укрытия. Боялась, что я врежусь в дерево и сломаю двигатель. Боялась, что мы в конце концов безнадежно потеряемся, как и Охотник.

Я боялась, что мама умрет.

Ехали мы очень долго. И вот наконец дорога закончилась. Я спустилась по склону, очутилась в центре длинной узкой полянки и остановилась. Посмотрела налево, затем направо. Ничего. Ни людей, ни города под названием Ньюберри, ни разыскивающих нас дедушки и бабушки, как обещал мне Охотник, здесь не оказалось.

Полянку пересекали четыре следа от снегохода, два с одной стороны и два с другой. Я не могла понять, который из них оставил Охотник. А что будет, если я поеду по ложному пути? Вспомнилась та игра, в которую мы играли с отцом, когда я выбирала один из двух вариантов. Возможно, сейчас не имело значения, какой именно вариант я выберу. А возможно, имело.

Я посмотрела в небо. Пожалуйста. Помоги мне. Я потерялась. Я не знаю, что мне делать.

Закрыв глаза, я молилась так, как никогда в жизни. А когда открыла их, то увидела вдали крохотный желтый огонек. Он плыл низко над землей и горел очень ярко.

Снегоход.

– Спасибо, – прошептала я.

Были времена, когда я задумывалась о том, существуют ли боги на самом деле, ведь они молчали и не вмешивались, когда отец сажал меня в колодец или когда избивал маму и Охотника, но теперь я знала правду. И пообещала себе, что больше никогда не буду сомневаться.

Когда снегоход подъехал ближе, огонек разделился надвое. Вдруг раздался ужасный звук, похожий на гогот гусей, только громче – как гогот целой стаи разъяренных гусей.

Я зажмурилась и прижала ладони к ушам, ожидая, когда звук умолкнет. Что-то грохнуло, как будто дверь открылась и закрылась, а затем я услышала голоса.

– Я их не видел! – кричал мужчина. – Клянусь! Они стояли посреди дороги с выключенными фарами!

– Ты мог их убить! – вопила женщина.

– Говорю тебе, я их не видел! Ты что творишь?! – набросился он на меня. – Почему ты остановилась?

Я открыла глаза и улыбнулась. Мужчина и женщина. Родители Кусто и Калипсо. Я их нашла.

Когда полиция прошла по оставленному мной следу, чтобы спасти Охотника, моего отца в хижине уже не было. Охотник все еще висел на наручниках в дровяном сарае. Все решили, что отец убил его. Да и почему бы они стали думать иначе? Никто ни на секунду не допустил мысли, что двенадцатилетний ребенок в состоянии совершить подобное. Ведь под рукой имелся похититель и насильник, на которого можно повесить убийство.

Как только все решили, что отец убил Охотника, я поняла, что лучше пусть так и будет. Может, я и плохо разбиралась в делах внешнего мира, но соображала достаточно, чтобы понять: признание в убийстве Охотника ничего не изменит, только разрушит мою жизнь. Отец был плохим человеком. И он попадет в тюрьму очень и очень надолго. Все так говорили. А у меня впереди целая жизнь. И за нее мой отец поплатится своей.

Однако я все же сполна заплатила за свое преступление. Убийство меняет. Не важно, сколько животных ты подстрелил, поймал, освежевал, выпотрошил и съел. Убийство человека – это совсем другое. Если ты отнял чью-то жизнь, ты сам уже никогда не будешь прежним. Охотник был жив, а затем умер, и это сотворили мои руки. Я думаю об этом всякий раз, когда расчесываю волосы Айрис или сажаю Мэри в ее креслице в машине, когда помешиваю в кастрюле желе или глажу мужа по груди. Я смотрю, как мои руки совершают эти обычные действия, и думаю: «Вот руки, которые сделали это. Руки, отнявшие чужую жизнь». И я ненавидела отца за то, что он вынудил меня принять такое решение.

До сих пор не могу понять, как у отца получается убивать так просто и без угрызений совести. Я думаю об Охотнике каждый день. У него была жена и трое детей. Каждый раз, когда я смотрю на своих девочек, я думаю о том, каково бы им пришлось расти без отца. После того как мы ушли с болота, я хотела сказать вдове Охотника, что сожалею о том, что случилось с ее мужем. И ценю то, что он принес себя в жертву ради нас с мамой. Я думала, что смогу сказать ей об этом, когда увижу ее в суде в день приговора отца, но к тому моменту она успела подать встречный иск моим дедушке и бабушке, чтобы заставить их выплатить ей часть денег, заработанных на продаже нашей истории желтой прессе, так что мне не позволили этого сделать. В конце концов она выиграла большую сумму, отчего мне стало легче. Хотя, как часто ворчал дедушка, все деньги в мире не смогли бы вернуть ей мужа.

Или мою собаку. Если я плачу, а это, как вы уже успели заметить, довольно редко случается, то потому, что вспоминаю Рэмбо. Я никогда не прощу отца за то, что он его убил. Я бесконечно прокручивала в памяти события, приведшие к тому дню, и все время пыталась отыскать те моменты, когда могла бы поступить по-другому, если бы знала, как все обернется. Самый очевидный из них – тот, когда Охотник умолял меня помочь ему, после того как отец приковал его наручниками в сарае. Если бы я поступила, как он просил, до того как отец избил его до полусмерти, так что он слишком ослабел, чтобы уйти, Охотник, скорее всего, остался бы жив.

Но все же он умер не по моей вине. Он оказался не в то время и не в том месте, так же, как и все те, кто погибает в авариях, или во время массовых расстрелов, или при террористических атаках. Охотник решил пьяным прокатиться на снегоходе, а не я. Он потерялся и затем принял ряд решений, которые в конечном счете привели его на наш холм. Повернул налево, а не направо, выбрал этот лесок, а не тот, въехал на наш двор, чтобы попросить о помощи, когда увидел дымок над хижиной. На самом деле, после того как он выпил с приятелями и решил прокатиться, за любую из своих идей он мог поплатиться жизнью. И все же это было его решение.

То же можно сказать о маме и ее подружке, которые решили исследовать заброшенный домик у железной дороги. Я уверена: когда они бегали по пустым комнатам, мама и не подозревала, что с этого дня не увидит своих родителей целых четырнадцать лет. Если бы они знали, чем все закончится, отправились бы играть в другое место. Но они не знали.

Также я уверена в том, что, когда мой отец отвел меня посмотреть на водопад Такваменон, он даже не подозревал, что запустит цепь событий, которая в конечном счете приведет к тому, что он потеряет свою семью. И я, покидая болото, понятия не имела, как плохо все обернется для мамы и меня. Я искренне верила, что уйти с болота – это значит просто уехать. И не ожидала, что отец ранит маму и убьет мою собаку. И последним, что я увижу перед тем, как ворваться в неясное будущее, окажется Рэмбо, неподвижно лежащий в снегу у ног отца.

Если бы я знала все это до того, как оно случилось, поступила бы я иначе? Конечно. Но нужно нести ответственность за свои решения, даже если все вышло совсем не так, как хотелось.

Плохие вещи случаются. Самолеты разбиваются, люди погибают во время наводнений, землетрясений и торнадо. Снегоходы теряются. В собак стреляют. А маленьких девочек похищают.

27

Я бегу. Твердая земля у меня под ногами становится зыбкой, а затем превращается в болото. Я прикрываю глаза ладонью, защищаясь от дождя, и оглядываю противоположный берег пруда. Отца не видно. Трудно сказать, опередила ли я его или он уже рядом с моим домом.

Свернув на запад, к болоту, я направляюсь в заросли ольхи, туда, где собираются олени. Я двигаюсь быстро, перепрыгивая с одной травянистой кочки на другую, стараясь держаться поближе к областям сухого торфа, достаточно крепким, чтобы выдержать мой вес. Человек, не знакомый с болотом так хорошо, как я, не заметит опасные места, которые для меня так же очевидны, как дорожные знаки: илистые пятна, которые кажутся вполне надежными, чтобы пройтись по ним, но на самом деле могут засосать, как зыбучий песок; глубокие лужи, которые могут проглотить вас в два счета. «Огромные черные пузыри вздулись на покрытой тиной поверхности, – как говорилось в маминой сказке, – и вот принцессы и след простыл».

Добравшись до зарослей ольхи, я падаю на живот и весь остаток пути ползу на локтях. Земля влажная, грязь испещрена дорожками следов. Все старые. Человеческих среди них нет. Возможно, отец прошел здесь напрямик, когда вода стояла высоко. Возможно, он уже возле моего дома, подбирается к задней двери, ведь дом никогда не запирается, затем проходит в холл и отбирает у Стивена ключи от «чероки», чтобы забрать наших девочек, а потом стреляет в моего мужа, когда тот отказывается сообщить ему, где они.

Меня пробирает дрожь. Я прогоняю все эти картинки, ложусь на самое грязное место, какое только могу отыскать, и катаюсь по земле до тех пор, пока каждый дюйм моего тела не покрывается грязью. А затем иду по колено в воде вдоль дороги, чтобы не оставлять следов, и ищу лучшее место для засады.

Покрытое мхом бревно, лежащее поперек дороги, достаточно велико, чтобы за ним спрятаться. Оно сильно просело посередине, а значит, почти сгнило. Отец вряд ли решится наступить на него. Ему придется через него перешагнуть. И когда он это сделает, я уже буду готова.

Я отламываю острую ветку от сосны и вытягиваюсь с противоположной стороны бревна, прижавшись ухом к земле и положив импровизированное копье рядом с собой. Я чувствую шаги отца еще до того, как слышу их: слабые вибрации во влажной почве тропы. Дрожь такая слабая, что любой другой человек наверняка подумает, что это просто эхо его собственного сердца, если вообще что-то почувствует. Я крепче прижимаюсь к бревну и стискиваю ветку в кулаке.

Шаги замирают. Я жду. Если отец догадается, что попал в ловушку, он или развернется и уйдет, оставив меня в грязи, или склонится над бревном и застрелит меня. Я задерживаю дыхание, пока шаги не возобновляются. Трудно понять, движутся они в мою сторону или в противоположную.

А затем ботинок обрушивается на мое плечо. Я перекатываюсь и вскакиваю на ноги. Бросаюсь вперед и изо всех сил вонзаю свое копье отцу в живот.

Копье ломается.

Отец отбирает у меня обломок бесполезного оружия и отшвыривает его в сторону. Вскидывает руку и целится в меня из «магнума». Я кидаюсь ему в ноги. Он теряет равновесие и разбрасывает руки в стороны, чтобы устоять. «Магнум» падает на землю. Я пытаюсь его схватить, но отец отталкивает его ногой к луже рядом с дорогой и наступает на мои руки, закованные в наручники. Ни секунды сомнения – я хватаю его за ботинок и отрываю от земли. Отец падает рядом со мной. Мы перекатываемся. Я обхватываю его голову руками и душу цепью от наручников. Давлю так сильно, как только могу. Он задыхается, вытаскивает из-за пояса мой нож, колет и режет все, до чего может дотянуться, – мои руки, ноги, бока и лицо.

Давлю еще сильнее. «Глок», торчащий сбоку из-за пояса его джинсов, давит мне в живот. Если бы я могла достать его, то покончила бы со всем этим в ту же секунду, но я не могу, пока мои закованные руки лежат у него на шее. В то же время, пока я душу его, крепко обхватив со спины, он тоже не может достать «глок» и прикончить меня. Мы – как парочка оленей, сцепившихся рогами. Я представляю, как Стивен и девочки выходят на эту дорожку спустя несколько дней или недель и обнаруживают наши полуразложившиеся тела, смерзшиеся в прощальном объятии, – после чего усиливаю хватку.

И тут раздается громкий лай. Рэмбо бежит по дорожке со стороны моего дома – лапы стучат по земле, уши хлопают.

– Фас! – ору я.

Рэмбо набрасывается на отца, кусает за ногу, тянет и рычит. Отец ревет от боли, а затем бьет Рэмбо ножом.

Хватка Рэмбо усиливается. Он рвет, кромсает и снова рвет. Отец вопит и извивается. И я вместе с ним. В тот момент, когда он оказывается на животе, я отпускаю его голову, выхватываю «глок» и целюсь им в его спину.

– Держать! – приказываю я Рэмбо.

Рэмбо замирает. Он по-прежнему сжимает в зубах ногу моего отца, но в его поведении кое-что меняется. Он уже не животное, загнавшее добычу. Теперь он слуга, повинующийся хозяину. Только особая порода и долгие тренировки могут заставить собаку вот так замереть прямо в пылу сражения. Я видела, как собаки поменьше, опьяненные жаждой крови в схватке с оленем или медведем, в клочья разрывали их шкуру.

Отец не двигается, когда я вжимаю его коленом в землю. Он знает, что лучше не дергаться.

– Нож, – велю я.

Он бросает мой нож в лужу у дороги.

Я выпрямляюсь.

– Вставай.

Отец встает, поднимает руки над головой и поворачивается лицом ко мне.

– Сядь. – Я взмахом указываю на бревно.

Он подчиняется. Покорность на его лице едва ли стоит того, через что мне пришлось пройти. Я не скрываю своего отвращения.

– Ты правда думал, что я тебе это позволю? Позволю хотя бы на шаг приблизиться к моим девочкам?

Отец не отвечает.

– Ключ от наручников. Брось его.

Он лезет в карман куртки и бросает ключ в лужу вслед за ножом. Бессмысленный акт неповиновения. В наручниках или нет, я все еще могу выстрелить.

– А нам было неплохо вместе, Банджии-Агаваатейяа, – говорит он. – Помнишь день, когда мы ходили смотреть на водопад? А ночь, когда увидели росомаху? Помнишь, Банджии-Агаваатейяа?

Я хочу, чтобы он прекратил называть меня так. Знаю: он делает это только потому, что пытается взять ситуацию под контроль, как и всегда, хотя должен признать свое поражение. Вот только… теперь он вызвал у меня воспоминания, и, конечно, я не могу их отогнать. Это случилось вскоре после того, как я подстрелила своего первого оленя, но до того, как Рэмбо пришел на наш холм, а значит, мне было около семи или восьми лет. Я проснулась от глубокого сна, и сердце у меня так и стучало. Снаружи раздался какой-то звук. Похоже на детский плач – только громче. Скорее даже крик. Ничего подобного я раньше не слышала. И понятия не имела, что это такое. Животные могут издавать ужасные звуки, особенно когда спариваются, но если это было животное, то я не знала, как оно называется.

А затем в дверном проеме показался отец. Он подошел к моей кровати, завернул меня в одеяло и подвел к окну. Во дворе внизу я увидела силуэт на фоне лунного света и какую-то тень.

– Что это? – прошептала я.

– Гвиингва’ааджи.

Росомаха.

Я поплотнее закуталась в одеяло. Отец часто говорил, что росомахи очень злые и охотятся на все подряд: на белок, бобров, скунсов, нападают на больных либо раненых оленей или лосей. Даже маленькую девочку могут съесть.

Гвиингва’ааджи пробралась во двор. Шерсть у нее была длинная, лохматая и черная. Я отшатнулась. Гвиингва’ааджи подняла голову, посмотрела прямо на мое окно и крикнула.

Я ойкнула и бросилась к кровати. Отец подобрал мое одеяло, укрыл меня, вытянулся на нем рядом со мной, обнял меня и рассказал веселую историю про Росомаху и ее старшего брата Медведя. И крики росомахи уже не казались мне такими страшными.

Теперь я знаю, что росомахи появляются в Мичигане крайне редко. Некоторые говорят, что их вообще здесь нет, и не важно, что Мичиган прозвали Штатом Росомахи. Но воспоминания не всегда связаны с фактами. Иногда только с чувствами. Отец дал моему страху имя, и я больше не боялась.

Я смотрю на него сверху вниз. Да, я понимаю, что он творил ужасные вещи. Он может провести за решеткой сотню пожизненных сроков, но чаши правосудия все равно никогда не придут в равновесие. Но в ту ночь он был всего лишь папой. Моим папой.

– Хорошо, – говорит он. – Ты выиграла. Все кончено. Я уйду. Обещаю: я не буду приближаться к тебе или твоей семье.

Он поднимает руки ладонями вперед и встает. «Глок» в моей руке по-прежнему смотрит ему прямо в грудь. Я могла бы его отпустить. Видит бог, я не хочу делать ему больно. Я люблю его несмотря на все, что он сделал. Когда я отправлялась искать его этим утром, я думала, что хочу вернуть его за решетку, и до сих пор так думаю. А еще я осознаю, что наша с ним связь куда глубже, чем я когда-либо представляла. Возможно, на самом деле я пошла его искать, потому что хотела увидеть его в последний раз перед тем, как он исчезнет. Может быть, этого достаточно. Он обещает, что уйдет. Говорит, что все кончено. Не исключено, и правда кончено.

Вот только его обещания гроша ломаного не стоят. Я думаю о вендиго, который не может насытиться убийствами и постоянно рыщет в поисках новых жертв. О том, что с каждой съеденной жертвой он становится все больше и не может наесться. И если бы люди не убили его, он уничтожил бы всю деревню.

Я снимаю предохранитель.

Отец смеется.

– Ты не убьешь меня, Банджии-Агаваатейяа.

Он улыбается и делает шаг мне навстречу.

Банджии-Агаваатейяа. Маленькая Тень. Напоминание о том, что я вечно ходила за ним по пятам. И, как и его собственная тень, всецело принадлежала ему. И без него меня просто нет.

Он разворачивается, чтобы уйти. А затем вдруг тянется себе за спину, вынимает второй «глок» и засовывает в джинсы спереди. Его походка становится увереннее. Как будто он и в самом деле верит, что я его отпущу.

Я издаю два коротких и низких звука. Рэмбо вскидывает голову и напрягается. Он готов выполнить любое мое поручение.

Я жестом отдаю ему команду.

Рэмбо бросается на отца. Тот порывисто оборачивается, выхватывает «глок» и стреляет. Это выстрел наугад. Рэмбо прыгает на него и хватает зубами за руку. Отец роняет «глок» на землю.

Он изо всех сил бьет Рэмбо кулаком в бок. Хватка Рэмбо ослабевает. Отец снова бьет его, а затем бросается на меня. Я не двигаюсь, но в последнюю секунду вскидываю закованные руки у него над головой и, когда он врезается в меня, опускаю их до талии, так что он оказывается в ловушке, с руками, крепко прижатыми к бокам. Мы падаем на землю. Я нацеливаю дуло «глока» ему в спину, пытаясь рассчитать так, чтобы пуля убила его, но не задела меня.

И в этот момент его тело внезапно расслабляется, как будто он понимает, что все кончено и есть только один возможный финал.

– Манайивин, – шепчет он мне на ухо.

Уважение. Я слышу это слово второй раз в жизни. И тут на меня снисходит умиротворение. Я больше не его маленькая тень. Я равна ему. И свободна.

– Ты должна сделать это, – говорит мне Кусто.

– Все в порядке, – добавляет Калипсо. – Мы понимаем.

Я киваю. Убить его – это правильно. Это единственное, что я могу сделать. Я должна убить отца – ради моей семьи. Ради мамы. И еще потому, что я – дочь Болотного Царя.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу я и спускаю курок.

28

Пуля, которая убила отца, попала мне в то же плечо, которое он до этого прострелил, и, учитывая все возможные варианты, это не так уж плохо. Вышло бы намного хуже, если бы обе мои руки оказались повреждены. И все же мое выздоровление веселым не назовешь. Операция, терапия, еще операция и снова терапия. Видимо, плечо – не лучшее место для раны. Врачи говорят, что, судя по всему, со временем подвижность левой руки полностью восстановится. Тем временем Стивен и девочки уже привыкли к моим одноруким объятиям.

Мы сидим вокруг могилы моей матери. Ясный весенний день. Светит солнце, бегут облака, поют птицы. На скромном надгробии стоит ваза, полная желтых калужниц и голубых ирисов. Внучки, которых я назвала в честь ее любимых цветов, расположились у нее в ногах.

Цветы – это моя идея. А прийти сюда – идея Стивена. Он сказал, что девочкам пора больше узнать о бабушке, и, если они будут сидеть рядом с ее могилой, когда я начну рассказывать им истории о маме, это произведет на них большее впечатление. Я в этом не уверена. Но семейный психолог, к которому мы ходим, считает, что обе стороны должны идти на компромисс, чтобы с нашим браком все было хорошо, и вот мы здесь.

Стивен тянется ко мне через могилу и сжимает мою руку.

– Готова?

Я киваю. Трудно понять, с чего нужно начать. Я думаю о том, как нелегко приходилось маме, когда я была ребенком. Обо всем, что она делала для меня и что я не ценила. Как она пыталась превратить в нечто особенное мой пятый день рождения. Согревала меня, после того как отец посадил меня в колодец. Как трудно ей было воспитывать ребенка, который стал копией ее похитителя. Ребенка, которого она искренне и инстинктивно боялась.

Я могла бы рассказать дочкам о том дне, когда я подстрелила своего первого оленя, или когда отец повел меня смотреть на водопад, или когда я впервые увидела волка, но эти истории скорее об отце, а не о маме. И когда я смотрю на невинные, полные ожидания лица девочек, понимаю, что любая история из моего детства так или иначе будет окрашена чем-то мрачным.

Стивен ободряюще кивает.

– Когда мне было пять, – начинаю я, – мама испекла мне торт. Где-то среди кучи консервных банок и мешков с рисом и мукой в нашей кладовой она нашла коробку со смесью для торта. Шоколадного, с радужной присыпкой.

– Мой любимый! – восклицает Айрис.

– Би-мый, – эхом отзывается Мэри.

Я рассказываю им об утиных яйцах, медвежьем жире и о кукле, которую мама смастерила мне в подарок, и на этом заканчиваю историю. Я не рассказываю им о том, что сделала с куклой. И что моя черствая реакция на этот необыкновенный подарок наверняка разбила ей сердце.

– Расскажи им все остальное, – говорит Кусто. – Про нож и про кролика.

Они с сестрой тихо сидят позади моих дочерей. С тех пор как умер отец, они стали появляться все чаще.

Я встряхиваю головой и улыбаюсь, вспоминая, что в тот день отец впервые признал свое манайивин по отношению ко мне. Уважение.

Айрис улыбается мне в ответ. Она думает, что я улыбаюсь ей.

– Больше! – требуют они с Мэри.

Я встряхиваю головой и поднимаюсь на ноги. Когда-нибудь я расскажу им все о своем детстве, но не сегодня. Мы собираем пледы и идем к машине. Мэри и Айрис вырываются вперед. Стивен мчится за ними. После того как отец сбежал из тюрьмы, он старается не выпускать их из виду.

Я бреду следом. Кусто и Калипсо идут рядом со мной. Калипсо берет меня за руку.

– И Хельга все поняла, – шепчет она, и ее дыхание у моего уха напоминает нежный шорох камыша. – Она поднялась над землей в море звуков и мыслей. Внутри и вокруг нее свет сливался с песней так, что не выразить словами. Солнце засияло, и, как и прежде, жабий образ растаял в его лучах, а прекрасная дева показалась во всем своем великолепии. Жабье тело рассыпалось в прах, и на то место, где стояла Хельга, упал увядший цветок лилии.

Финальные строки из сказки моей мамы. Я думаю о том, как эта сказка дала мне все, что было нужно. И как она в конечном счете спасла нас обеих. Может быть, отец и стал причиной моего появления на свет, но лишь благодаря маме я выжила.

Я думаю об отце. Когда судмедэксперт поинтересовался, что бы я хотела сделать с его телом, я первым делом спросила себя о том, чего бы хотел отец. А потом вспомнила, что он всю жизнь следовал собственным желаниям, и решила, что в этот раз, возможно, поступлю наоборот. В конце концов я выбрала самый практичный и недорогой вариант. Больше я ничего не скажу. Есть один фан-сайт, посвященный моему отцу, который возник вскоре после его смерти. Представляю, что сделали бы «Болотники», если бы узнали, где он похоронен. Я несколько раз пыталась добиться того, чтобы сайт закрыли, но в ФБР мне сказали, что, пока фанаты моего отца не нарушают закон, они ничего не могут сделать.

Стивен усаживает девочек и ждет, когда я подойду.

– Спасибо, что решилась на это, – говорит он и берет меня за руку. – Я знаю, что для тебя это было непросто.

– Я в порядке.

Солгав, я сразу вспоминаю о том, что сказал семейный психолог: хороший брак строится на фундаменте из честности и доверия. Над этим я пока что работаю.

Мы сидим на вершине небольшого холма. У его основания, прямо напротив нашего «чероки», стоит машина. Сзади плотно припаркован новостной минивэн. Рядом ждут репортер и оператор.

Стивен смотрит на меня и вздыхает. Я пожимаю плечами. С тех пор как мир узнал, что дочь Болотного Царя убила своего отца, СМИ не утихают. Мы не дали ни одного интервью и приучили девочек не говорить ни слова людям, держащим в руках блокнот или микрофон, но это не мешает репортерам делать фотографии.

Я встряхиваю головой, когда мы спускаемся с холма. Женщина-репортер тут же вынимает ручку из кармана и делает шаг мне навстречу. Она об этом не знает, но я уже записала все, что помнила о своем детстве, в дневник, который храню под нашей со Стивеном кроватью. Я назвала свою историю «Хижина» и посвятила ее дочкам, записав это на первой странице дневника, как в настоящей книге. Когда-нибудь я позволю им ее прочитать. Они должны знать свою историю. Где лежат их корни и кто они такие. Когда-нибудь я позволю прочитать ее и Стивену.

Я могла бы продать этот дневник за огромные деньги. «Пипл», «Нэшнл энквайрер» и «Нью-Йорк таймс» много раз предлагали купить мою историю. Все говорят, что, поскольку мои родители мертвы и лишь я знаю все о том, что произошло, мой долг перед матерью и отцом – рассказать их историю.

Но я никогда ее не продам. Потому что это не их история. А наша.

Благодарности

Писателю приходит идея. Эта идея превращается в текст и в конечном счете становится книгой – благодаря помощи этих креативных, талантливых, невероятно проницательных и потрясающе трудолюбивых людей:

– Ивана Хелда и Салли Ким, моего издателя и главы редакции «Патнэм». Все это случилось благодаря вам. Спасибо вам. Искренне и от всей души.

– Марка Тавани, моего редактора. Мне очень понравилось работать с вами, ваш острый взгляд и невероятная проницательность превзошли все мои ожидания. – команды из «Патнэм»: Алексис Уэлби, Эшли Мак-Клэй, Хелен Ричард, производственного персонала и всех сотрудников отдела продаж и рекламы. Спасибо вам за то, что создали такую прекрасную книгу!

– Джеффа Клейнмана, моего невероятного агента. Не могу передать, что значили для меня и моей карьеры последние семнадцать лет. Ты сделал из меня писателя, которым я могу назвать себя сегодня.

– Молли Джаффа, моего талантливого и неутомимого агента по иностранным правам.

– Келли Мустейн, Сандры Кринг и Тодда Аллена, моих первых читателей. Вы аплодировали мне, когда я работала над книгой, и поддерживали, когда работа не шла. Без вас я бы не справилась.

– Дэвида Моррелла. Твой ясный взгляд и огромное сердце сыграли свою роль.

– Кристофера и Сары Грехэм, Кэти и Джона Мастерс, Лунетты Эклунд, Стива Лето, Келли и Роберта Мейстер, Линды и Гэри Киочетто, Кейтелин Бостик и Ли Галлахер (она ушла, но не забыта), Дэна Джонсона, Ребекки Контрелл, Элизабетт Леттс, Джона Клинча, Сачин Вейкара, Тины Уолд, Тима и Адель Воскобойник, а также Кристи, Дарси Чен, Кита Кронина, Джессики Кинер, Рене Розен, Джулии Крамер, Карлы Бакли, Марка Бастабле, Таши Александер, Лорен Баратц-Логстед, Рейчел Элизабет Коул, Линн Синклер, Даниель Янг-Улман, Дороти Макинтош, Хелен Доуделл, Мелани Бенджамин, Сары Груэн, Гарри Гунсейкера, Дж. Н. Богрэна, Мэгги Дана, Ребекки Дрейк, Мэри Кеннеди, Брайана Смита, Джо Мура, Сьюзан Хендерсон и еще многих замечательных друзей, которые всячески меня поддерживали. Знакомство с вами – честь для меня.

Спасибо моей семье за любовь и поддержку, и особенно огромное сердечное спасибо моему мужу Роджеру. Твоя непоколебимая вера в то, что я могу написать эту книгу, значила больше, чем я могу сказать.

Примечания

1

Джейси Ли Дюгард, Аманда Берри и Элизабет Смарт были похищены психически неуравновешенными людьми и долгое время удерживались в заточении. (Примеч. ред.)

2

Верхний полуостров – северная часть штата Мичиган, отделенная от южной части озерами Мичиган и Гурон и соединяющим их проливом Макино. (Примеч. ред.)

3

Роберт Ли Фрост (1874–1963) – один из крупнейших поэтов в истории США, четырежды лауреат Пулитцеровской премии. (Примеч. ред.)

4

Аррорут – тропическое растение, произрастающее в Америке, из корневищ, клубней и плодов которого получают крахмал. (Примеч. ред.)

5

ДПР – департамент природных ресурсов. (Здесь и далее примеч. перев., если не указано иное.)

6

По Фаренгейту. Приблизительно равняется 30 °C.

7

Тсуга – род хвойных вечнозеленых деревьев семейства сосновые. (Примеч. ред.)

8

Оджибве, иначе сото или чиппева – индейский народ алгонкинской языковой семьи. Расселен в резервациях в США, в том числе в штате Мичиган. (Примеч. ред.)

9

Телевизионная передача о дикой природе штата Мичиган.

10

«Кей-март» – сеть розничных магазинов в США. В 1980 – 1990-х годах была третьей по размеру мировой рознично-торговой сетью.

11

Яномами – группа родственных индейских племен, проживающих в джунглях на севере Бразилии и юге Венесуэлы. Известны как народ, постоянно живущий в состоянии войны между поселениями. (Примеч. ред.)

12

Около 6° C.

13

Кристофер Найт, известный также как Отшельник с Северного пруда, штат Мэн, провел в лесах 27 лет. (Примеч. ред.)

14

Первой нацией называют коренное население Канады. Термин «индейцы» считается неполиткорректным, поскольку изобретен первыми европейскими исследователями Северной Америки, которые считали, что попали в Индию, и поэтому называли местное население индейцами.

15

Микрофиша, или микрокарта – документ в виде микроформы на прозрачной форматной пленке с последовательным расположением кадров в несколько рядов.

16

Великий Дух в представлении большинства индейских анголкинских племен.

17

Frost – мороз (англ.).

18

Строчка из песни группы «New Kids On The Block» («Новые ребята на районе»).

19

Сеть магазинов в США, специализирующаяся на продаже бакалеи.

20

Сеть супермаркетов в США.

21

Песня канадского исполнителя Гордона Лайтфута «The Wreck of the Edmund Fitzgerald».

22

Плотина Гувера – уникальное гидротехническое сооружение в США, бетонная арочно-гравитационная плотина высотой 221 м и длиной 379 м, а также гидроэлектростанция, сооруженная в нижнем течении реки Колорадо. (Примеч. ред.)

23

Teen – подросток (англ.).

24

«Беверли-Хиллз, 90210» (1990–2000) – американский телесериал, повествующий о близнецах из семейства Уолш, оказавшихся в мире золотой молодежи в лос-анджелесском районе Беверли-Хиллз.

25

Нил Патрик Харрис (1973 г. р.) – американский актер, певец и иллюзионист. (Примеч. ред.)

26

«Доктор Дуги Хаузер» (1989–1993), «Полный дом» (1987–1995), «Спасенные звонком» (1989–1992) – американские телесериалы. (Примеч. ред.)

27

Чарльз Миллз Мэнсон (1934 г. р.) – лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств в США. (Примеч. ред.)

28

Бальдр – в германо-скандинавской мифологии один из асов, бог весны и света. (Примеч. ред.)

29

Глупый (англ.).

30

Меч (англ.).

Content

Карен Дионне
Дочь болотного царя

Дочь болотного царя

Хелена

1

2

3

4

5 Хижина

6

7

8 Хижина

9

10 Хижина

11

12 Хижина

13

14 Хижина

15

16 Хижина

17

18 Хижина

19

20 Хижина

21

22 Хижина

23

24 Хижина

25

26 Хижина

27

28

Благодарности

Примечания