Логвин Янина

Коломбина для Рыжего

© Логвин Янина, текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

– Эльвира Ивановна, значит? Тетя Эля? А может, просто – Ивановна? Хм, а почему нет? Терпеть не могу все эти «здрасьте-подвиньтесь». Вот прямо скулы сводит от тупых формальностей, честное слово! Чего нам расшаркиваться, Ивановна, мы же, считай, свои люди! Вот только прическа у тебя отстойная, как у примороженного к льдине пингвина, да и сама… ну чисто тебе театральная гардеробщица. Почему это? Да потому, что бледная и вышколенная, как закулисная моль. А ты чего, тетя, по струнке вытянулась? Чего в караул-то встала, как славный народ Вьетнама перед Хо Ши Мином? Я же к тебе без наезда, без предъявы. Без ксивы! Расслабься, дорогуша, я не кусаюсь.

Я захожу в нашу с отцом квартиру и сбрасываю туфли с уставших ног. Бросаю ключи на полку у двери, стягиваю с волос резинку, разминая пальцами затылок. У стены прихожей испуганно замерла девица лет тридцати пяти, типичный серый чулок. Она важно топорщит грудь и поджимает тонкие губы перезревшей гимназистки, наблюдая за мной. Переминается с носков на пятки, поглядывая на отца, сбитая с толку моим внешним видом и грубым приветствием, но я знаю, что мне осталось всего ничего, чтобы навсегда выдворить ее с родной территории, и я подхожу к девице и тихо произношу, со всей серьезностью глядя в распахнутые глаза:

– Г-гав! – и тут же развожу руками, отступая, когда она как угорелая несется мимо меня к двери, срывая с вешалки потертую сумочку, кутаясь на ходу в дешевенький плащик.

– Андрюша! Ну, знаешь ли! Ты, конечно, предупреждал, говорил, что твоя дочь бывает несдержанна и своенравна, что воспитывалась без матери, но это… Это даже для меня слишком!

– Ой-ой-ой, какие мы нежные и ранимые!

– Элечка! – кричит отец, нагоняя ее, пока я любуюсь его спортивными штанами, надетыми наизнанку, и голым поджарым торсом. – Элечка, подожди! Вернись! Элечка…

– Да пусть катится, пап! Подумаешь…

Я ужасно устала, долгий разговор с Серебрянским, глупые претензии его семьи, наша ссора и трехчасовая дорога на электричке в пригород порядком измотали меня, и все что мне сейчас хочется, это принять ванну, надеть халат, сунуть голову под подушку и свернуться клубком на своем старом потертом диване, забывшись сном.

Отец останавливается у порога и беспомощно всплескивает руками, когда входная дверь подъезда этажом ниже с грохотом закрывается, навсегда отрезая собой Элечку из моей жизни. Надеюсь, и из его тоже.

– Таня! Дочка! Ну что ты творишь? Какая вожжа тебе под хвост попала, что ты завелась с порога, вот так запросто обидев человека? Ведь ты ее совсем не знаешь!

Я открываю обувной шкаф и роюсь рукой в ворохе отцовских туфлей и кроссовок, отыскивая среди них свои домашние тапки – старые, истертые, со смешными заячьими ушами.

– Ох, тоже мне упущение. Не начинай, пап.

– Таня, ты не права! Это было грубо!

– Угу, как всегда, – легко соглашаюсь. Хлопнув дверцей, на миг закрываю глаза, встречая вместе с любимой обувью знакомое ощущение дома и покоя. – Кстати, – смотрю на расстроенного отца, – я тоже до визга рада тебя видеть.

– Дочка…

– Пап, – я вдруг почти сержусь, – давай обойдемся без нравоучений. И без тебя тошно.

– Ты не понимаешь. У нас все серьезно!

– Да? – я даже не удивляюсь. Просто вздыхаю громко, настолько мне все это знакомо и осточертело. Без меня пусть делает, что хочет, не маленький. Но когда я дома, соблюдать видимость семьи – наше с ним давнее условие общего благополучия. – В который раз, Крюков? Не устал играть роль благодетеля Прометея, обогревая ночами одиноких Снегурочек? Брось, а?

– Татьяна! – ого, да мы научились рычать? – Это не твое дело!

– Спокойно, – я поднимаю руки и ретируюсь. Волочу дорожную сумку по полу к своей комнате. – Конечно, не мое, кто спорит? Мое дело учиться, учиться и еще раз учиться. Слыхали, помним, соответствуем.

В доме чисто и приятно пахнет чем-то до боли вкусным и пряным – домашней выпечкой, и я нехотя ставлю плюсик отцу: так уютно обустроить свою жизнь в отсутствии жены, еще суметь надо. Хотя сорок лет, здоровый мужик, чему я удивляюсь?

Крюков топает за мной, угрюмо дыша в затылок.

– Что, мать не звонила? – интересуюсь, заранее зная ответ. Скорее по привычке, чем по искреннему любопытству. Вдохновленный трепет ожидания в этом вопросе давно покинул меня.

– Нет.

Я молчу, и отец повторяет, должно быть, в тысячный раз, тоже по привычке. Так уверенно, словно я до сих пор все та же доверчивая десятилетняя девчонка.

– У нее работа, Тань, ответственная и важная для страны. Ты же знаешь…

И я киваю. Вот только слезы, как бывало в детстве, уже не наворачиваются на глаза. И губы не дрожат от зависти и обиды, что это не мы с отцом рядом с мамой в журнале и на экране телевизора, а совсем незнакомые дяди и тети.

Нет, по большей части дяди, кому я вру.

– А как же, пап, знаю: и в пятьдесят по-прежнему трахать тридцатилетних мужиков. Круто быть начальницей с регалиями и почетом. Шилом в заднице и компасом во лбу! Геологоразведка, романтика! Жуй до пенсии – не хочу! Развелись бы уже, и дело с концом. Ведь давно не связывает ничего.

– Как это ничего? – отец растерянно пожимает плечами, осторожно заглядывая мне в глаза. – И придет же в голову! Ты нас связываешь, Тань. Наша дочь.

– Ой, да брось, пап, – я бросаю сумку у стены и приваливаюсь плечом к стене, оглядываю тоскливым взглядом свою комнату. Такую же несуразную и бестолково-яркую, как я сама. Цветную обертку так и не превратившейся в бабочку куколки, не больше. – Мучение тебе одно с такой женой. Всю жизнь мучаешься. Зачем?

– Много ты понимаешь! – теперь очередь отца сердиться, и я не могу его за то винить. – Переодевайся уже, горе ты мое невоспитанное, и шуруй на кухню! Там Эля пирог испекла рыбный, с луком и яйцом. Будем есть!

Когда я прихожу на кухню, отец уже надел футболку и вернул штанам надлежащий вид. Он суетится у стола, привычно разливая чай, нарезая сыр, колбасу… Красиво поигрывая при этих обычных движениях бицепсами на мускулистых руках. Я смотрю на него от порога, и в который раз удивляюсь выбору матери: интересный мужчина, чего ей не хватало? Но лишь недавно совершенно точно поняла для себя: свободы. И все равно смириться с таким ответом не могу.

Увидев на столе свою чашку, снятую с кухонной полки специально для меня, я подхожу к отцу и приникаю к его спине, обнимая под грудью.

– Пап, ну извини. Погорячилась я, признаю. Молодец, Элечка.

Широкая ладонь тут же касается моих пальцев.

– Предупреждать надо, Тань. Что, позвонить не могла? Я же не в тайге живу и не на морском шельфе, в отличие от некоторых. Могла и обронить два слова: приезжаю, мол, встречай.

Он уже не сердиться на меня, и мне, как всегда, становится легко рядом с ним.

– Не-а, не могла.

– Что, прожорливый червяк в кошельке все деньги сожрал?

– Не угадал. Просто так паскудно на душе было, пап, хоть волком вой. Какое уж тут звонить, просто очень хотелось домой. К тебе.

– Танечка, – отец оборачивается ко мне и прижимает к себе. Сглатывает напряженно. – Что случилось? Тебя кто-то обидел? Ты только скажи, дочка, и папа всех вот этим самым ножичком искрошит в пыль, ты же знаешь!

– Знаю, пап.

– Так что произошло?

– Все хорошо. Точнее, не очень. В общем, взрослею, вот и все. Ничего глобального, кроме истраченных нервов.

– А-а, – он отстраняется, мягко усаживая меня на стул. Отрезает от пирога щедрый ломоть и укладывает его на тарелку, подсовывая мне под нос. – Тогда ешь давай, – привычно командует, опускаясь рядом, – набирайся сил. Это куда легче и безболезненнее, чем набраться ума.

Когда-то он кормил меня с рук, двадцатилетний парень, по сути еще мальчишка, пока его тридцатилетняя жена, бывший педагог, а нынче подруга по жизни, находила десятки причин, чтобы уйти из дома, и моя избирательная память сохранила это воспоминание из детства очень ярким фрагментом.

И я соглашаюсь, легко принимая его заботу.

– Это точно, пап.

Когда уже все новости рассказаны, пирог съеден, а за окном становится совсем темно, я подхожу к двери отцовской спальни и прошу, зная, что он не спит.

– Пап, ты позвони Элечке. Извинись за меня и все такое. Хорошо?

– Хорошо. Спокойной ночи, дочка. Я рад, что ты дома.

– И я люблю тебя, пап.

* * *

День рождения Алины Черняевой отмечали всей группой: первый курс, конец зимней сессии, впереди каникулы. Казалось бы, нет в мире вещи, способной омрачить лучшие дни студенческой жизни обычной провинциальной девчонки. Казалось… пока в этой новой, счастливой жизни не случился он. Слишком наглый, слишком развязный и слишком самоуверенный в себе тип, под глупой автомобильной кличкой Бампер. Двоюродный брат виновницы торжества.

Он появился в дверях загородной дачи семьи Черняевых, куда Алина пригласила нас в канун рождественских праздников отметить свой день рождения, с двумя друзьями и сразу же с порога заявил, что порядком изголодался. По хорошей жратве, по крепкой выпивке, по отвязному драйву и по горячему женскому вниманию. Особенно по женскому вниманию. Нас было семнадцать девчонок и пятеро парней, эти трое внесли заметное разнообразие в нашу шумную компанию, мы пили, танцевали и веселились, от души поздравляя именинницу, пока черт, а точнее Олька Попова, растолкав всех и рассадив по кругу, схватив со стола пустую бутылку из-под вина, не предложила сыграть в известную всем «бутылочку».

Мне было весело. В мои семнадцать лет я никогда не целовалась и не пользовалась успехом у мальчишек, лишь заручением в дружбе. Я и подумать не могла, что шанс получить свой первый поцелуй выпадет мне в этот глупый январский вечер с наглым, рыжим зубоскалом.

Он сидел, развалившись в кресле, притянув на колени очередную девчонку, без стеснения шуруя рукой под ее блузкой и потягивая пиво, когда тонкое горлышко винной бутылки неожиданно указало на меня, выбрав в качестве приза для уверенного в себе нахала. Помнится, первую минуту я улыбалась, не принимая выбор фортуны всерьез. Надеясь, что кто-нибудь из более смелых девчонок отметит шуткой факт моего смущения и нежелания продолжать игру, тут же позабыв о Таньке, пока друзья Бампера вдруг не стали подначивать его «на слабо».

– Надо же? – лениво заметил Рыжий, хлопком по заднице сгоняя подругу с колен, между длинными глотками пива смеряя меня любопытным взглядом. – Какое яркое платье и… носки в стрекозах? Детка, у тебя что, проблемы с гардеробом? Или я не в теме и здесь сегодня маскарадная вечеринка?

Кажется, я встала, вспыхнув от стыда, потому что почувствовала вдруг, как тело натянулось струной, а кулаки привычно сжавшись, зачесались, как чесались всегда в детстве, когда кто-то пытался меня обидеть. Рыжий отставил банку с алкоголем и удивленно присвистнул, цыкнув на кого-то из друзей.

– Ты издеваешься, Стас? Она?

– А почему нет, Витек? Прими, как должное, и не заставляй народ ждать. Мы все – само внимание. Правда, Серега?

– Давай, Рыжий, не тяни! Если сдох, тогда вали с фуршета, у нас договор. Мне эта малышка нравится. Чудная! На Пеппи Длинныйчулок похожа.

– Облезешь, Серый. Для коллекции сгодится. Ну, – оскалился Рыжий, хлопая себя по коленке, – иди сюда, Коломбина. Чего смотришь? Снимем с тебя заводскую пломбу и пустим по миру человеком. Так и быть, закрою глаза и представлю, что передо мной девушка, а не трагикомик в юбке. Кстати, девушка, у тебя под платьем есть за что подержаться? Или печально все?.. Тогда крикни Альке, что мне нужен стопарь!..

– …Тань, не молчи! Ну, куда ты собралась на ночь глядя? Мы же за городом гуляем, ты забыла? Завтра первым утренним рейсом все вместе уедем.

– Алин, иди к гостям, я хочу уйти.

– Да не обращай ты внимание на Витьку! Он еще тот дурак, все знают! У него мать модельер, а в прошлом известная модель, вот и выеживается. Воспитание «от кутюр» показывает. Он неплохой, правда, только с гонором и избалован вниманием, как любой любимчик семьи. Сколько помню, дядя только обещается его ремнем отлупить, а сам всю жизнь во всем потакает. Наплюй, Тань! Наши поймут, а он уже и забыл! Вон, смотри, с Поповой лижется!

Алина Черняева хорошая девчонка, симпатичная, умная и добрая, совсем не похожая на своего брата-остряка. Мне не хочется обижать ее и доводить до слез. Я и сама чувствую, что вот-вот разревусь от колющих спину насмешливых взглядов. От терзающего кожу, горящего на мне желтым факелом дурацкого платья в розово-синих ромбах, купленного вчерашним утром в комиссионке, еще час назад казавшегося таким красивым. От собственного безвкусия, от прилюдной буффонады, от охватившего меня вдруг косноязычия, совсем не присущего девчонке, выросшей на улице в мужской компании.

– Пятнадцать километров зимней просекой, Тань! Одна! Еще три по городу до общаги. Подумай! А наши мальчишки пьяные все!

– Плевать! Кажется, ты сама советовала. К утру дойду.

– Дай мне время хотя бы вызвать такси! Всего сорок минут. Крюкова, не дури, слышишь!

Но я решительно натягиваю на плечи полушубок «под зебру», сапоги, меховые наушники и шагаю к двери. Оборачиваюсь у выхода на несколько секунд, чтобы сказать:

– Извини, Алина. Еще раз с праздником. Все было замечательно, правда, кроме твоего брата. Пожалуй, передай ему, что он редкий мудак!

– Передам, – лепечет расстроенная именинница и грустно смотрит мне вслед, пока я торопливо сбегаю с крыльца и исчезаю за кованой калиткой. Кричит на кого-то вглубь дома, но я уже направляюсь заснеженной тропкой, а затем дорогой к городу вдоль автобусного маршрута. Все дальше удаляясь от праздника и от наглого рыжего гада, все-таки заставившего меня разреветься.

Он появился на моем пути меньше, чем через полчаса. Вышел из черной «тойоты», взрывшей носом снег на обочине, и загородил широкими плечами дорогу.

– Слушай, Коломбина, ну извини, если обидел, – заметил с неожиданным участием, поймав меня за предплечье и притянув к себе. Должно быть, клещи сестры добрались до яиц нахала, раз уж он оставил горячую вечеринку и поехал за мной, но сдавили их не достаточно сильно, потому что кривая самоуверенная ухмылка так и не покинула лицо Бампера. – Чего ты завелась-то? Подумаешь, платье! Я пошутил! Вырастет у тебя грудь, не переживай. Такие, как ты, поздно зреют, успеешь еще натискаться. Лопай шпинат с капустой, и все будет в норме. Пошли назад, а?.. Алька волнуется. Ну, Коломбина, чего молчишь?.. А хочешь, я тебя без свидетелей поцелую? Просто так, вместо извинения? Я не против. Ты, конечно, чудачка, и груди у тебя нет, но, знаешь… зато у тебя губы и глаза красивые.

Его лицо было так близко, а сам он так уверен в себе, что я решилась сделать то, что всегда умела делать на «отлично». То, что мне сейчас хотелось сделать больше всего: стереть наглый оскал с его лица.

– Иди сюда, – это было последнее, что успел сказать Рыжий, ухмыляясь, прежде чем я бросила сумку, развернулась на каблуках и зарядила обидчику кулаком в глаз. Отпустила сжатую до предела пружину гнева, встречая с болью, ударившей в пальцы, заметное душевное облегчение.

От неожиданности Бампер осел на одно колено и схватился рукой за лицо. Раньше ему не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, поняла я, потому что шок, на долгую минуту моего триумфа завладевший парнем, почти обездвижил его. Шумно выдохнув и чертыхнувшись, рыжий гад сграбастал широкими ладонями снег, приложил к месту удара и вспылил скорее растерянно, чем по-настоящему сердито.

– Твою мать! Ненормальная! С ума сошла!

Он поднялся на ноги и изумленно уставился на меня сквозь упавшую на глаза, рваную челку. Сплюнул раздраженно, впрочем, больше не наползая с объятиями.

– Коломбина, ты рехнулась? Что это было?

Вечеринка отшумела и стихла, оставшись в прошлом, а благодаря рыжему гаду, прилюдно давшему мне обидное прозвище, развеялась и магия вечера. Я больше не была скована интимностью момента, не пыталась произвести впечатление на незнакомых парней красивым платьем и стройными ногами, смущение покинуло меня, и настоящая Таня Крюкова, дочь улицы и своего отца, высунув голову из трусливого окопа самобичевания, решительно растоптала каблуком белый флаг вселенской скорби.

– Фонарь! Для прояснения сознания! Сам напросился, придурок! Еще раз ко мне подкатишь, и второй глаз так подсвечу, что без фар на свой фуршет поедешь! Понял?! Скажи спасибо, что нос не откусила, лезет он с поцелуями! Вот же коз-зел!

Я развернулась, схватила сумку и гордо потопала по дороге прочь, на прощанье сердито пнув носком сапога тихо урчащую на обочине сытым котом «тойоту». Поскользнувшись на повороте, упала, раскорячившись на четвереньках, вскочила на ноги и побежала, давая деру от сердито взревевшего где-то позади автомобиля.

– Козел?! – раздалось, казалось, у самого затылка, и вместе с визгом тормозов меня окатило снежными брызгами. Крепкая рука поймала воротник полушубка, развернула к парню и потащила по снегу. Бросила на теплый капот. – Клянусь, девочка, – рассердился Бампер, нависая сбоку, – ты у меня на беду напросишься!.. Садись в машину, – рявкнул в ухо, распахивая переднюю дверь, – кому сказал!

– Сейчас! – уперлась я рукой в твердую грудь, другой рукой пытаясь освободить воротник из цепкой хватки. – Разбежалась носом в песок! Только бантики в коски вплету и сяду! Вали на свою немаскарадную вечеринку, гоблин, чего привязался! Не стану я с тобой целоваться!

Должно быть, Бампер подавился, потому что голос парня зазвучал по-новому глухо.

– Размечталась! Нужна ты мне, ненормальная! Ночь на дворе, а мы за городом, потеряешься еще. Альку расстраивать не хочу, а так бы плюнул на тебя, бешеную! Катись, куда хочешь!

– Пошел к черту! Ты пьян!

– Пусть! А ты – дура!

– Металлолом конопатый! И вообще, гад!

– Коломбина!

– Рыжий!

– Отпусти, – я почти взмолилась, сообразив, что из хватки парня так просто не вырваться, оттянутый воротник полушубка сдавил шею, а Бампер дышит неожиданно близко у щеки. – Отпусти, дурак, задушишь.

Отпустил. Отошел, чертыхаясь, но прежде втолкнул в машину. Подобрал с земли сумку, бросил куда-то на заднее сидение и, хлопнув дверью, отвернулся, закурив сигарету, на две долгие минуты уставившись в ночь.

– К Алине не поеду! – упрямо сказала я, когда парень забрался в «тойоту» и завел мотор. – Лучше пешком! Если отвезешь на дачу, всем скажу, что это я подбила тебе глаз! А так соврешь что-нибудь.

– Очень надо, – сцедил Бампер. – Куда? – только и спросил, не глядя в мою сторону, но, услышав адрес, вернул на лицо так и не пропавшую ухмылку. – Общага?.. Надо же, Коломбина, – тихо засмеялся, до того обидно, что сразу захотелось придать его лицу буро-фиолетовую симметрию, – и почему я не удивлен?

* * *

И почему я не удивлена, что после двух с половиной счастливых лет душевного покоя судьба так жестоко шутит со мной, подсовывая все новые испытания? Сначала Серебрянский со своими критериями большой и светлой любви, желательно в пастельных тонах, как нравится его маме, потом отец со своей Элечкой, теперь вот Воробышек…

– Жень, скажи, что ты пошутила? Это же глупость какая-то.

– Почему глупость, Тань? Его все так называют – Бампер. Совершенно без шуток.

– Но ты сказала, что свидетель – хороший друг Ильи. И что зовут его Виктор.

– Все правильно. Зовут Виктор, но друзья называют – Бампер. А ты что, с ним знакома? Почему так удивилась?

– Я-то? – Я сижу за кухонным столом напротив подруги, в квартире ее жениха Люкова, уплетаю за щеку десятую конфету с миндалем и усиленно держу на лице маску честного человека. – Нет, конечно! Так, видела когда-то. Издалека. По-моему, ничего особенного. Классификация «Выпендрежник и бабник обыкновенный».

Воробышек звонко смеется, очень легко и счастливо, и я невольно ловлю себя на мысли, что завидую этой легкости. С удовольствием заражаюсь счастьем подруги, улыбаясь в ответ.

– Ясно, – кивает Женька. – Тогда мои страхи напрасны, и ты останешься с трезвой головой, потому что Илья уверен, что перед обаянием Бампера женскому полу трудно устоять, – тянется над столом, чтобы подлить мне чаю. Заботливо подсовывает под нос мясной пирог. – Ешь давай, Тань. Знаю я, как ты готовишь. Без меня, наверно, голодные с Вовкой сидите, да?

– Ну, – неопределенно пожимаю плечом, – да. – Как сказать счастливой подруге, что Серебрянский дал мне от ворот поворот, – не представляю. Особенно в минуту приближающегося торжества свадьбы. Не стоим мы с Вовкой того, чтобы переживания за нас сказались на настроении воробышка. Слишком я люблю эту девчонку. – Любовь-морковь, Жень, сама понимаешь, не до готовки. Да и кухню нашу общежитскую терпеть не могу.

– Знаю, Тань, – с серьезным видом поправляет очки Женька, – вот и предлагаю. Сама ешь и Вовке возьми, все равно пирог большой получился. Нам с Ильей никак не съесть. – Смотрит на меня пытливо, склонив голову. – Что-то на тебе, подруга, сегодня лица нет. Все хорошо?.. Если это Серебрянский ворчит по поводу того, что я попросила тебя быть моей свидетельницей, то скажи ему, что я все равно тебя ни на кого не променяю. Пусть не ревнует, Виктор с девушкой придет. Да и приятный он парень, Бампер, должен Вовке понравиться. Ох, – вздыхает грустно, – Тань, надеюсь, у тебя не будет с Серебрянским из-за нас проблем? Хочешь, я ему сама позвоню?

Все-таки прав отец, и я в душе невостребованная актриса. Потому что улыбаюсь подруге все время, пока топаю в прихожую и, собираясь уходить, целую воробышка в щеку.

– Не придумывай, Женька! – бравирую искусственным смехом. Сама знаешь, что Вовка мне не указ! Никуда не денется, нравится, не нравится – перетопчется! Береги себя, – показываю взглядом на уже заметно округлившийся живот. – И Люкову своему скажи, чтобы берег, не то будет иметь дело со мной!

– Беги уже, Крюкова! – отмахивается Женька. Поправляет на мне кофту. – Тоже мне – женщина-терминатор нашлась! Скоро совсем стемнеет, а тебе еще ехать на свидание. Могла бы и Вовку с собой привести. Чего это он упрямится? В следующий раз обязательно вместе приходите, ладно? Илья против не будет.

– Ладно, Жень, обязательно придем. Ну, пока! – сбегаю вниз по лестничному маршу, минуя лифт. – Звони! – нависнув над перилами, кричу вверх в туннель поручней. Спрыгнув с предпоследней ступеньки, поворачиваюсь к входным дверям подъезда… и утыкаюсь взглядом в улыбчивое рыжее лицо. Точно так же, как мое собственное, удивленным лемуром застывшее в янтаре.

– Коломбина?! Ты?

* * *

Знаю, глупо было просто сбежать. Но что я могла сказать? Надеюсь, Люкову не слишком важно оказалось мое «здрасьте», иначе быть мне вечной чудачкой, при виде которой здравые люди крутят у виска пальцем.

* * *

Женька с Ильей выходят из подъезда семьи Воробышек в Гордеевске самой красивой парой, какую я когда-либо видела в своей жизни. Лиля и Настя вопят в две глотки, подпрыгивая, как чумные, обсыпают молодых пшеницей и розовыми лепестками, и я воплю вместе с ними, локтями расталкивая сгрудившуюся у крыльца толпу гостей и просто любопытных. Командую проходом молодых к белоснежному лимузину, пуская слезу в искренней радости за свою счастливую подругу.

– Знакомься, Бампер, это Таня, подруга моей птички, – улыбается Люков, усаживая в лимузине Женьку к себе на колени. Откидывается в глубоком сидении, отчего пышные юбки невесты почти сразу же скрывают их лица от наших глаз.

– А это Виктор, Тань! Лучший друг Ильи! – добавляет Женька, и тут же пропадает для меня, утонув в объятиях пока еще своего парня.

Они не виделись день и теперь целуются, не в силах оторваться друг от друга, как встретившиеся любовники после двенадцати лет одиночества, и мне приходится самой протянуть руку Виктору. Первой пойти навстречу старому обидчику, не желая дальше оттягивать минуту официального знакомства. Чувствуя на себе внимательный взгляд, торопясь покончить с этой частью наших обязанностей, одним махом облегчив жизнь и себе, и ему.

– Привет! – я растягиваю губы в улыбке и поднимаю на Бампера глаза, усиленно изображая, что вижу высокого крепкого парня, усевшегося напротив меня, впервые. – Я Таня! Как ты слышал, подружка невесты. Приятно познакомиться.

Лимузин тронулся, и вместе с плавным ходом машины и веселым окриком водителя «Горько!», я тянусь за рукой вперед, пока лучший друг Люкова, откинувшись в кресле, медленно расстегивает на себе пуговицы дорогого пиджака и ослабляет узел галстука, отнюдь не спеша скрепить горячим приветствием предложенное рукопожатие.

Через минуту я так и сижу с протянутой рукой, как дура, с силой сомкнув голые колени, отмечая, с какой ленивой скукой их оценивают голубые глаза, надеясь, что платье на мне не слишком коротко, а сидение достаточно глубоко, чтобы этим бесстыжим глазам удалось смутить меня. Сижу, наблюдая, как сильная жажда, внезапно обуявшая рыжеволосого гада, гасится долгоиграющей бутылкой минеральной воды.

– Не нравится, не смотри! – наконец, не выдерживаю, поправляя юбку. Терпение никогда не было сильной стороной моей натуры, и сегодня, когда нервы с утра потряхивает от двухнедельного отсутствия звонков Серебрянского и предчувствия встречи с самоуверенным зубоскалом, выдержка напрочь изменяет мне, заставляя выказать слабость.

– Если честно, не очень.

– Ничего, переживешь.

– Платье. А вот грудь впечатляет. Вижу, шпинат с капустой пошли тебе на пользу.

И будто не было двух с половиной лет, и я снова слышу удивленно-нахальное: «Ты издеваешься, Стас? Она?»

– Слушай ты, как там тебя – Капот! Если сейчас же не пожмешь мне руку, я тебе этой самой рукой бутылку, как пустышку в рот впихну! Обещаю! Я все еще жду!

Ну вот, и не хотела грубить, а не сдержалась. Прав Вовка и мама его права: куда с такой в приличное общество? Надеюсь, хоть Женька не слышала.

Пожал. Не знаю, проникся ли угрозой, но на рукопожатие ответил.

– Все-таки это ты, Коломбина, – сказал со знакомой, расползающейся на пол-лица ухмылкой. – А я уже было подумал, что ошибся.

Я не обязана развлекать нахального бандерлога всю дорогу к ЗАГСу и еду дальше, пялясь по сторонам. Стараюсь, как могу, поддержать настроение праздника, во время остановок у памятных мест громче всех горланя «Горько!» и обсыпая молодых комплиментами. Обношу гостей шампанским и конфетами, выползая наперед, отдаваясь почетной миссии «свидетельницы», и строго слежу за тем, чтобы Женьку с Ильей не сильно донимали вниманием.

– Еще раз откроешь бутылку с игристым, Коломбина, и схлопочешь по заднице. Я не шучу! Я тут мужик, а ты так, просто рядом постояла, поняла?

– Еще раз назовешь меня «Коломбиной», мужик, и я тебе нос откушу. Я тоже серьезно!

– Ты специально вырядилась в оранжевое платье, как работник дорожной службы, чтобы у нас не было проблем с патрулем? Тогда зеленые босоножки здесь не в тему, тебе бы ломик и кирзачи. И фликер* на лоб! Хотя высокий каблук тебе идет.

– А ты назло мозолишь мне глаза своей конопатой физиономией? Чего прилип? Кажется, ты на мероприятии не один, а с подругой. Вот и дуй к ней, модник, проводи мастер-класс фешн-специалиста! А мне и без твоих советов нормально живется!

А он возмужал, пусть и был два с лишним года назад выше меня почти на голову. Плечи в добротно скроенном костюме кажутся еще шире, чем я запомнила, подчеркивая хорошую фигуру, руки в бицепсах крепче, шея мощней… Да и фирменный пиджачок на парне сидит, как влитой, говоря, что со вкусом у Рыжего все в норме, в отличие от меня, и его слова падают на незаживающую рану самооценки едкими крупицами соли.

– А я и провожу. Моя подруга на сегодня ты. С горя обрыдаться! И меня отнюдь не радует соседство с мигающим светофором. Представляю, что в завтрашних газетах напишут о твоем наряде. Шутка ли, свадьба сына самого влиятельного человека города, и тут такой… э-э, просчет в ближайшей свите молодых. Будь уверена, Коломбина, найдутся охочие попенять семье. Да хоть фотографы! Смотри, как стараются перед Боссом выслужиться! Давай, девочка, сделай им ручкой «хэй»! Им понравится.

Рыжий стоит, сунув руку в карман брюк, и нагло скалится в бокал с шампанским, а мне вдруг становится физически нехорошо. Господи, я ведь и не подумала. Одно дело репутация Таньки Крюковой, недофрика со стажем, то ли чудной, а то ли бесшабашной девчонки, и совсем другое Женька…

Эх, не надо было на себя надеяться, вот же дуреха! А все казалось таким красивым!

– Думаешь? – растерянно бормочу, подступая к парню ближе и заглядывая в голубые глаза. – Думаешь, напишут?

* * *

Кто бы мне сказал еще два года назад, когда я только вошел в дом сестры, что запомню ее нескладную гостью, – не поверил бы. Слишком угловатая и колючая, как на мой вкус. Слишком острая на язык и слишком смелая. Странная и живая девчонка в смешном платье героини комедии масок, не похожая ни на кого.

Она оказалась права, и история с подбитым глазом для друзей была рассказана совсем иная. А тогда, оказавшись с чудачкой вдвоем в лесу, я почти смеялся с того, как ловко у девчонки получилось отомстить мне за публичную насмешку. В два счета разозлить, расстроить планы и умело подбить глаз, на добрую неделю лишив женского внимания. Выставить дураком перед собой, отказавшись от предложенного ей поцелуя.

Чертова Коломбина!

Я узнал ее сразу в подъезде дома Люка, а сегодня, увидев рядом с невестой, рассмотрел, как следует.

Она обрезала волосы, и теперь ее темно-каштановая, почти черная копна непослушной волной лежала на плечах. Не знаю, воспользовалась ли она моим советом, или природа все же взяла свое, но грудь у девчонки появилась, а нескладные формы заметно смягчились, чего нельзя сказать об упрямом выражении лица и гордой линии подбородка, при виде меня, воинственно взлетевшего вверх. Мне хватило пары минут, чтобы отметить все эти изменения в старой знакомой, но так же, как и в первую нашу встречу, едва я увидел ее, моим вниманием полностью завладел яркий рот. Такой подвижный и чувственный, спелый, с четкими трещинками на пухлых губах, словно принадлежал искусной в соблазнении мужчин продажной жрице любви, а не обычной острословой, кареглазой девчонке. Которая с первой минуты нашего знакомства только и делала, что раздражала меня. И чьи длинные стройные ноги на высоких каблуках, то и дело мелькали между гостями.

– Витя, какая шикарная свадьба! Как хорошо, что ты меня пригласил! Людмила Карловна обещала, что это будет впечатляюще, но я и подумать не могла, что торжество соберет стольких людей! А ведь мы еще даже не приехали в знаменитое поместье Градова!

– Да, малыш, ты права. Тебя ждет незабываемый вечер.

– Вить? – высокая светловолосая девушка трется об меня, как кошка, пока мои пальцы гладят ее модельный зад, привлекая к себе. – Неужели тебе все время нужно быть возле молодых? Нет, я, конечно, понимаю, что ты свидетель, и все такое… но я так скучаю! А ты все время рядом с другой. Эта Таня смешная. Она тебе нравится? Подумать только, ну и наряд у подружки невесты! Твоя мама померла бы со смеху!

– Нравится? – я легко отыскиваю взглядом мелькнувшую в стороне оранжевым сполохом юбку и зеленый каблук. – Глупости, конечно, нет.

– А я? – тонкие пальцы ложатся на щеку, возвращая блондинке мое внимание.

– А ты, малыш, – мне ничего не стоит подарить спутнице улыбку, оскалившись Чеширским котом, – очень!

Я почти не вру. Мать знает толк в моделях, и девчонка хороша. Она старалась весь вечер, ночь удалась, и минет под первыми лучами солнца вышел просто отличный. Я все утро чувствовал сытость в теле, и не ее вина, что рядом с Коломбиной эта сытость вдруг сошла на нет. Я почти испугался, когда она предложила мне руку. Испугался непонятной реакции на простое рукопожатие. Словно девчонка своим присутствием окунула меня в дежавю.

Дурак. Неужели всему виной чертов фингал. Умора!

– Я старалась, Артемьев. Надеюсь, ты оценил.

– Еще бы! – Я игриво сжимаю упругую ягодицу, и девушка смущенно вскрикивает, оглядываясь по сторонам. – Ты заслужила сегодня быть здесь, детка.

– Вить, с ума сошел? Люди же вокруг! – довольно хихикает, поглаживая мое плечо, пока я целую ее в щеку и отпускаю, чтобы вернуться к Коломбине и Люку с его хорошенькой птичкой.

– Ну, давай, малыш, не скучай. Помни: я рядом.

Помни, говорю своей спутнице, а сам тут же о ней забываю, едва Коломбина выводит меня из себя уже тем, что дышит одним со мной воздухом.

… – Моя подруга на сегодня ты. С горя обрыдаться! И меня отнюдь не радует соседство с мигающим светофором. Представляю, что в завтрашних газетах напишут о твоем наряде. Давай, девочка, сделай фотографам ручкой «хэй»! Им понравится.

Я с усмешкой жду ответ на свой едкий спич, девчонка вывела меня из себя, и я готов злить ее дальше. Жду колкости, колючего взгляда, ругани, чего угодно… но только не того, что она вдруг опустит руки, побледнеет в лице и, сникнув в плечах, подступит ближе.

– Думаешь? – спросит доверчиво, распахнув глаза, заставив меня подавиться шампанским. – Думаешь, напишут?

* * *

Он допивает шампанское не спеша. Молча отставляет бокал в сторону, передает в руки кому-то из подоспевших девчонок и, не отрывая от меня взгляда, закуривает сигарету. Я стою от него слишком близко, всего в шаге, и встречаю неожиданно приятный запах его парфюма и мягкий – табака, с болезненным ожиданием вот сейчас, через секунду ударящей в лицо насмешки.

Но Бампер не смеется. Вместо этого он откровенно рассматривает меня, оглаживая щеку табачным дымом, говорит задумчиво, окончательно прогнав с лица улыбку:

– Не думаю, а уверен, Коломбина.

– Пожалуйста, не называй меня так. Кажется, я просила.

– Не могу. Ведь ты Коломбина и есть. Я прав?

Прав. Тысячу раз прав! К черту тебя! Я отворачиваюсь от парня, желая провалиться сквозь землю от этой правды. Злясь на него, что вновь заставил меня почувствовать себя беспомощной и уязвимой, как в зимний вечер нашего знакомства. Сетуя на невозможность немедленно исправить ошибку, убегая от самой себя в руки, вдруг оказавшейся прямо передо мной, белопенной Женьки.

– Таня, что с тобой? Что случилось?

Рука Люкова на тонкой талии подруги, Воробышек продолжает улыбаться, и мне бы трижды подумать, прежде чем сгонять улыбку с ее лица, но я едва ли улавливаю тень этой мысли, как уже бросаю в сердцах, не в силах сдержать в себе тревогу:

– Женя… Женька, ты скажи, я ужасно выгляжу, да? Я тебя позорю? Вот прямо сейчас перед всеми позорю, да? Может, мне лучше уйти?

Воробышек удивляется так искренне, что не дает и на секунду усомниться в правдивости ее слов и своем отношении ко мне. Хмурится, бросив взгляд на Илью, обнимая меня за плечи.

– Что за ерунда, Крюкова? С ума сошла? Откуда такие мысли?

– Не важно. А если завтра свадьбу поднимут на смех? Из-за того, как я выгляжу? Вдруг скажут, что нарядилась, как светофор?

– Ты выглядишь замечательно! Глупости! Мне все равно!.. Сама выбирай, какой ответ тебе по душе, но больше и слышать не хочу от тебя ничего подобного! Таня, ты поняла?

Строгость Женьке дается с трудом, и все же подруге хватает нескольких слов, чтобы привести меня в чувство, прогнав страх. За время нашего знакомства она привыкла к переменам в моем настроении и сейчас говорит, не допуская сомнения в голос. Своим уверенным ответом давая понять, что я важна для нее. Просто Крюкова, такая, как есть – яркая, несуразная, в коротком кричащем наряде. И я почти ненавижу себя за проявленную слабость. За то, что огорчила ее, и за то, что так легко позволила Рыжему проникнуть под наглухо застегнутый для всех панцирь.

Люков отстраняется, позволяя обнять невесту, и я тут же благодарно касаюсь губами ее щеки.

– Да. Спасибо тебе, Женька! Ты самая лучшая!

– Бампер! – слышу за спиной сердитый рык Ильи. – Твоих рук дело? Убью, партнер!

И неожиданно бесцветный голос Рыжего гада.

– Да ладно, Люк, остынь, я пошутил. Кто виноват, что подруга твоей птички такая впечатлительная.

Да уж. Впечатлительная. Что есть, то есть. Руки вновь сжимаются в кулаки от желания почесать их о чье-то наглое лицо, которому так идет кривая ухмылка. Я поворачиваюсь, чтобы высказать Бамперу все, что думаю о нем, но наткнувшись на пристальный взгляд, не произношу ни слова. Просто ухожу к гостям, нацепив на лицо улыбку, с мыслью, что мне не нравится, как он смотрит на меня. Так, как будто ему есть, за что меня жалеть.

Да пошел он!

Церемония бракосочетания Ильи и Женьки в ЗАГСе проведена по всем правилам, я рада за друзей, и улыбки, которыми мы обмениваемся с Рыжим, традиционно скрепляя таинство брака каждый своей подписью, искренни и сердечны. Бампер корректен и вежлив, я больше не слышу от него смешков с упреками и расслабляюсь, позволяя себе, пусть на время, забыть о переживаниях последних недель и просто наслаждаться праздником. Но настоящий праздник ждет всех, когда гости оказываются в загородном поместье отца жениха.

Большой Босс потрясает размахом щедрости и широким подходом к жизни. Дом к торжеству убран по-королевски, и я, пожалуй, как добрая сотня гостей, что оказались в поместье впервые, целый час просто таращусь по сторонам, от изумления забыв закрыть рот. Придя в себя, весь вечер исполняю почетную роль свидетельницы, развлекая народ криками «Горько», и только когда молодые вдруг исчезают, а вошедшее в пик торжество позволяет остаться наедине с собой, уединяюсь на балконе, с удивлением обнаружив в телефоне семь непринятых звонков от Серебрянского.

– Вова? Привет, – здороваюсь с парнем, две недели назад по доброй воле перешедшего в статус «бывший», когда он сразу же отвечает на звонок знакомым «Алло».

– Вовка, ты звонил? Я скучаю.

– Звонил. И я.

– Тогда почему? – между нами нет недомолвок, и так все ясно, но я снова задаю ему изводящий меня вопрос. – Почему ты не здесь, не со мной?

– Ты сама знаешь «почему».

– Но если тебе не все равно, если ты скучаешь, какая тебе разница? Пошли всех к черту!

– Не надо было обижать их, Тань.

– А меня? Меня, значит, можно было обижать?

– Но они ведь сказали правду.

– Какую? Что я невоспитанная хамка? Или что слишком глубоко засовываю язык в рот их сыночка?

– Что ты слишком много позволяешь себе прилюдно, и да, не следишь за своим языком.

– Но если мне хочется поцеловать тебя или просто обнять, почему я должна скрывать свои чувства? Это же твоя семья. Предполагается, что они тебя любят! И почему я должна бояться что-то сказать?

– Я объяснял тебе: в нашей семье не принято так бурно проявлять эмоции. Говорил не раз. Неужели так трудно было сдержаться? Всего каких-то полчаса, пока мы были в гостях! Я не против, чтобы ты лезла с поцелуями, когда мы наедине, но когда за столом, и отец пытается до тебя достучаться… Когда мать делает тебе замечание, а ты, вместо того, чтобы вежливо ответить на вопрос, просто его не слышишь…

– А если мне захотелось? И потом, он говорил ерунду! И мать тоже! Я нормально одеваюсь! Тебе же нравилось!

Серебрянский тяжело вздыхает, и крылья за моей спиной, едва встрепенувшись, тут же никнут в предчувствии необратимого.

– Тань, извинись, и все будет по-прежнему. Что тебе, трудно? Почему ты упрямишься?

– Не могу.

– Ты не хочешь, так и скажи.

– Не хочу.

– Я люблю тебя и прошу так мало. Если ты тоже меня любишь…

– Серебрянский, не начинай…

– Вот! Ты никогда этого не скажешь, Крюкова! Никогда.

– Не понимаю.

– Не скажешь, что любишь меня!

– Перестань говорить чушь! Ты же знаешь, что да. Просто я не люблю все эти сопли, вот и все!

– Не верю.

– Но я же говорила!

– Только когда я тебя просил. Ладно, Тань. Извини, что позвонил. Просто мне вдруг показалось, что сегодня может что-то измениться. Но нет.

– Вовка?

– Да, пусть лучше ты услышишь от меня. Я помирился с Наташей. Мы уже неделю как вместе, так что глупо дальше скрывать от тебя наши отношения. Надеюсь, ты не станешь донимать Сомову в университете? Не ее вина, что у нас все так вышло.

– Помирился с… Наташей? Но, как же…

– А вот так, просто. Позвонил, и она пришла. В отличие от тебя, Наташа всегда готова идти навстречу и простила меня. Простила, что уходил к тебе.

Я ничего не понимаю. Я отказываюсь что-либо понимать. День выдался не по-весеннему летним, шумным, полным впечатлений и забот. Солнце достаточно разогрело кожу, чтобы налетевший вдруг со стороны пруда прохладный майский ветерок застал врасплох подобно словам парня, и я непроизвольно ежусь от проступившего на коже озноба.

Неужели мужской голос, что доносится сейчас из динамиков, говорит всерьез?

– Ты же… Ты говорил, что она тебе просто школьный друг. Что было детское увлечение и прошло. Что ты не хочешь дальше притворяться, обманывая ее чувства надеждами…

– Это правда. Не хотел.

– Тогда я снова ничего не понимаю!

– Мне жаль, но я не стал скрывать от нее нашу ссору. Мне нужен был кто-то, чтобы забыть тебя, вот и все. А Наташа всегда была рядом. Как друг, конечно.

– Ч-что? Тогда… Тогда ты гад, Серебрянский! Потому что я была о тебе лучшего мнения!

– Таня, подожди…

– Сволочь!

– Ты просто не хочешь увидеть ситуацию моими глазами!

– Предатель! А я надеялась… Знать тебя не хочу! Слышишь!

– Я не обманывал тебя, мы расстались! И потом, я не сказал, что для нас все потеряно. Просто хочу, чтобы ты поняла, как для меня важно…

– Да пошел ты! Хромой клячей в задницу Сомовой! Хочет он!

Балконная дверь тоже в сговоре с Серебрянским и впускает меня в дом только с пятой попытки. Я распахиваю ее и несусь вниз по лестнице, затем по коридору огромного особняка Градова, стуча каблуками, как угорелая, стремясь убежать прочь от шумящего праздника, стараясь сдержать себя в руках и не разреветься.

Сволочь! Какая же сволочь! Значит, все это время, как друг! А еще говорил, что любит!

Ненавижу!

– Ого! Полегче на поворотах, девочка. Не заносись!

Крепкая рука останавливает мой бег и выдергивает из пелены злости, почти утопившей меня. Высокая фигура Бампера вдруг заслоняет плечами кругозор, переключая внимание с посеревшей реальности на белозубую, некстати широкую ухмылку лучшего друга теперь уже мужа моей подруги.

И снова этот не к месту приятный запах парфюма и табака. И глаза – голубые, наглые, всезнающие…

– Ты куда пропала, Коломбина? Полчаса ищу. Я что, один за нас двоих отдуваться должен? Разыскивать тебя по всему дому? Илюха с птичкой свалили, гости в пьяном угаре, теперь мы с тобой главная шоу-программа вечера. Еще раз слиняешь, наподдаю по упругому и симпатичному, клянусь!

…И пальцы, горячими обхватами впившиеся в голые предплечья… Непрошеным прикосновением вспугнувшие бьющий тело озноб.

Ну почему именно он? Видеть никого не хочу!

Господи, до чего же этот Бампер меня раздражает!

– Снова ты, Рыжий! – выдыхаю со злостью. Знаю – не вежливо, знаю, что он ни при чем, но сломаться в лице в его руках куда унизительней и страшней.

– Снова я, Коломбина.

Руки сами тянутся к парню, цепляясь в низко расстегнутый на груди ворот рубашки. Ноги делают шаг, а лицо поднимается навстречу взгляду, остановившемуся на моих губах.

– Я тебя просила. Я предупреждала! Обещала, что откушу нос, если еще раз назовешь меня этим дурацким прозвищем!

– Ну, обещала…

– Говорила, чтобы не вязался за мной, как веревка! Что без указок твоих обойдусь!

– Что-то похожее было, да.

– Прогоняла к подруге!

– Это ты зря. Я тебе объяснил.

– Плевать! Какого же черта ты снова рядом?! Зачем?

Не знаю, кто из нас делает первый шаг – я или он. Скорее всего, оба. Падать больно, но с первым же мгновением падения я чувствую, как в легкие входит свобода и забытье.

А дальше происходит то, что произойти не может. Не может, и все же случается. Не со мной, не сейчас и не с Рыжим. С кем-то другим, пустой оболочкой, недочеловеком. Это не я обвиваю руками крепкую шею, притягивая парня к себе, не он подхватывает меня под задницу, толкая к стене, проваливаясь в какую-то комнату. Не он грубо задирает платье, умелым движением стягивая с ноги белье, вскидывая вверх и ударяясь в меня сильными бедрами… Не я впиваюсь в требовательные губы с отчаянным стоном, почти кусая их в желании наказать за жадность. Не я, не я, не я…

О, Господи! Это и близко не похоже на любовь. Это похоже на голый спарринг-секс – бесчувственный и отвратный. Принесший такое быстрое, опустошающе-яркое наслаждение, что я немею в изумлении и шоке от того, что совершила. Что мы вместе совершили. Я и проклятый Рыжий.

– Че-ерт, милая, это было… Вау! До сволочного приятно!

Он отваливается от меня и отпускает, а может, это я отталкиваю его – неважно. Я просто пялюсь на свои голые ноги, на задранную вверх юбку и начинаю задыхаться, едва Рыжий уносит с собой тепло, и краски реальности меркнут, возвращая меня в серую безысходность вечера.

– Надо же, Коломбина, ты прокусила мне губу! Но я тоже хорош. Надеюсь, не сильно помял? Прости, что без цветов и презерватива, но, девочка, ты застала меня врасплох.

Сортир. Дорогой. В белом мраморе, со статуей голой нимфы у позолоченной кривоногой ванны и пухлыми ангелочками в виде фресок на потолке. Изысканная вульгарщина. Место, только с виду приличное, а на деле такое же отхожее, как я сама. Всего-то купюры на полу не хватает, чтобы пасть еще ниже, узнав себе цену.

– Я… на таблетках.

– Черт! Логично, – в голосе Бампера слышится облегчение. – Буду знать, милая. На мой счет можешь не переживать, все чисто. Обычно такие моменты я контролирую.

Я натягиваю белье, колготки, отвернувшись от парня, поправляю платье, не в силах взглянуть в его сторону. Не желая видеть в его глазах отражение той, кем только что для него стала. Даже голос предает меня, и все же я прошу. Стараясь сохранить в нем хоть толику твердости.

– Не называй меня милой. Это не так.

– Почему вдруг? – удивляется Бампер. – Очень даже так! – мне кажется, или я вновь за шумным вздохом слышу ухмылку в его словах? – Ты всегда будешь для меня милой, детка, когда мы будем делать «это».

– И деткой тоже. Что? – я все-таки смотрю на него. На довольную рыжую морду, в немом вопросе вскинувшую вверх темную бровь. – Ты издеваешься, что ли, надо мной? – замираю, полуобернувшись. – «Это» больше никогда не случится!

Все-таки взглянула. И не хотела, а глаза сами нашли теплый взгляд: сытый, довольный, почти урчащий. Кто знает, быть может, для Бампера подобный секс обычное дело, и только мне сейчас так гадко от самой себя?

Господи, дура! Какая же я дура!

И как только могла такое с собой сотворить!

– Не кори себя, Коломбина. Ну, случилось и случилось. Главное, что нам двоим было хорошо. Я такие моменты из виду не упускаю.

– И не думала даже. Много ты знаешь.

– Врешь! – Рыжий заправил рубашку, застегнул ширинку и теперь уверенно дергает пряжкой ремня, вгоняя последний в шлевку брюк. – Мы давно должны были сделать это. Еще два с лишним года назад, на даче у Альки. Тогда я мог стать для тебя первым. Я прав?

– Сделай одолжение, заткнись, а? – я оглядываюсь в поисках оброненной сумочки-клатча, вновь избегая смотреть на Бампера. Заметив ее, раскрытую у порога, сажусь на корточки, сгребая рассыпавшиеся по полу предметы. – Не твое дело.

– Не мое, Коломбина, – легко соглашается парень. – Просто жалею, что не узнал раньше, насколько ты горяча. Я бы к тебе подкатил иначе. А так глаз ты подбила заслуженно, было за что. Если надумаешь повторить – дай знать, милая, я против не буду.

Он подходит вплотную и останавливается, нависая надо мной. Садится на корточки, поднимая навстречу своему взгляду мой подбородок.

– Все хорошо?

– Это больше не повторится. Никогда. Просто сложный разговор с бывшим за минуту «до» и ты. Я просто использовала тебя. Не ты меня, а я, понял?!

– Уу… – моя бравада смешно звучит даже для меня, и он наигранно огорчается, проводя большим пальцем по моим губам. – Так мы не наставили никому рога, малыш? Хм, досадно.

– Прекрати! – Я вскакиваю на ноги, не в силах больше видеть его улыбку. Порываюсь уйти, но сильная рука уверенно ловит мое запястье.

– Подожди, Коломбина, – Бампер останавливает меня на пороге, разворачивая к себе лицом. – Не так быстро.

– Что еще? – раздражаюсь. Шум праздника, в какой-то момент сошедший на нет, возвращается с новой силой, и после всего случившегося ноги так и норовят убраться подальше от Рыжего и из особняка Градова, каким бы он ни был роскошным, в тишину общаговской комнаты. Чтобы, наконец, остаться наедине с покаянными мыслями и свершенными поступками. С тем, что заставляет меня сейчас отчаянно краснеть под спокойным голубым взглядом.

А Женька, надеюсь, меня простит.

Я смотрю на руку парня и медленно отцепляю от себя его пальцы, чертыхаясь в душе на то, как легко кожа принимает их прикосновение.

Но Рыжий сам отпускает меня. Возвращается в ванную комнату и поднимает сброшенный было на пол пиджак. Отряхнув для приличия, протягивает мне.

– Надень.

– Зачем это? – удивляюсь я непонятному жесту Бампера. – А-а, – разрешаю усмешке появиться на губах, – надоел мигающий светофор? Или хочешь испытать свою подругу на ревность?.. Не советую проверять, Рыжий, рискуешь не досчитаться волос. Я-то уж точно твоей Барби не по зубам. Лучше ей предложи, а я обойдусь, не маленькая.

– Скорее примелькался, – вновь тормозит он меня, останавливая в дверях. – Давай надевай, Коломбина! Не кочевряжься! – тычет одежду в руки. – Если не хочешь, чтобы народ сообразил, чем это мы с тобой здесь занимались, – многозначительно дергает бровью, показывая взглядом на разошедшуюся по среднему шву юбку, неприлично оголившую часть ягодицы. – Да не укусит он тебя, – давится смехом, глядя, как я, скрипя зубами, быстро вползаю в его пиджак.

– Сам виноват, увалень!

– Ой, напросишься, девочка…

– Я домой, а ты как хочешь! – даже в модном пиджаке с плеча Бампера я не намерена в отсутствие Женьки оставаться в доме, потому решительно направляюсь мимо гудящего ульем празднества парадного зала к выходу.

– Я отвезу.

– С какого чуда? Боишься, что стащу вещичку?

– Боюсь. А еще хочется отвязаться от тебя по-человечески.

– У тебя нет машины.

– Ничего, позаимствую. Нет желания получить нагоняй от новоиспеченной женушки Люка.

– Ты снова пьян.

– Разве? А мне казалось, что я не промахнулся.

– Дурак!

– Вампирша!

– Чертов Капот!

– Коломбина!

– Рыжий!

– Общага? – и снова темная бровь дугой, а зубы в оскал.

– Да!

Мне приходится прикусить язык и смотреть в окно всю дорогу, игнорируя выпады конопатого гада, пока он, сидя за рулем чужого авто, умело насвистывает известный всей стране рингтон, раздражая, кажется, своей импровизацией сам воздух. И только когда я вылезаю из задней двери «мерседеса», сбрасываю с плеч пиджак, и, кое-как прикрыв сумочкой вконец расползшуюся на платье дыру, мчусь к ступеням крыльца, я не сдерживаюсь и матерюсь, услышав вдогонку наглое и самоуверенное:

– В следующий раз, милая, надень чулки! Они меня страшно заводят!

Спотыкаюсь возле разом стихших у подъезда девчонок, задохнувшись от стыда, и, покрываясь пятнами, как жираф, тыча «фак» вслед сорвавшемуся с места автомобилю и скрывшемуся в нем водителю, на выдохе кричу:

– Да п-пошел ты, гоблин! Облезешь!

* * *

– Да, один билет до Роднинска. Спасибо.

Я снова возвращаюсь в город моего детства без предупреждения. Захожу в подъезд, открываю дверь своим ключом и переступаю порог родного дома, вдыхая полной грудью знакомый запах. Прошедшая неделя была одной из самых сложных в моей жизни, я с честью пережила ежедневные встречи в университете с Серебрянским и Сомовой, но извела себя упреками из-за своего необъяснимого поступка на свадьбе подруги, и теперь возвращаюсь домой в надежде хоть немного отдохнуть душой возле отца и забыться за любимым делом.

На часах двенадцать дня, обычно отец до позднего вечера находится в своей мастерской, и пока его нет, я рассчитываю принять душ, закатать рукава и приготовить для нас двоих нормальный ужин. По мере своих сил, конечно, здесь я иллюзий не питаю. Рассчитываю, но ожидаемую тишину квартиры нарушает неожиданное: «Дррр-дррр-хэннэннэн! Ррррр!», негромким бухтением доносящееся из родительской спальни.

Странно. Я спускаю с плеча сумку, бросаю у стены и осторожно приближаюсь к приоткрытым дверям, не зная, что и думать.

Мальчишка. Худенький, русоволосый, лет шести-семи. В одних колготках и растянутой футболке, в обнимку с красной пожарной машиной в половину его роста на полу и брошенными у ног фигурками игрушечных монстров. Присел на корточки возле отцовской кровати и отчаянно старается завести мотор пластикового автомобиля силой детского воображения и натужным рыком.

– Внимание! Включить сирену! У-а-у-а-у-а-у! Скорее, все на пожар! Домик монстров горит! Дррр! Дррр! Хэннэнэн! Спокойно! Салли, Рэндальф, без паники! Пожарная команда уже едет! Рррр…

В квартире совершенно точно кроме нас никого нет – слишком тихо вокруг, да и не настолько она большая, чтобы я не смогла заметить чужого присутствия. Я знаю, пугать детей нехорошо, но мое удивление от открывшейся глазам картины настолько велико, что сдержать сорвавшийся с губ вопрос не удается.

– Эй, пожарник, ты кто? Откуда здесь взялся?

Мальчишка вздрагивает и замирает. Вскочив на ноги, отпускает машину и пятится назад, прижимаясь спиной к деревянному поручню кровати. Хватает ртом воздух, поднимает голову, глядя на меня во все глаза.

Ясно. Похоже, чужим присутствием он удивлен не меньше моего. Вот так сюрприз!

– Ну, Снусмумрик, чего молчишь? – я переступаю порог, оглядывая комнату. – Не из воздуха же нарисовался?

– Н-нет, – он послушно мотает головой, испуганно моргая. – Я с м-мамой пришел.

– С мамой? Да ну! – упираю руку в бок, озадаченно поднимая бровь. – Как интересно.

М-да. Было-было, но вот детей в нашу квартиру Крюков, в отличие от женщин, еще не тащил. Дожились! Ай да папа!

– Д-да. К дяде Андрею.

Железная логика.

– Это я уже поняла. И кто у нас мама? – готовлюсь слушать. – Только не говори, что не помнишь, как ее зовут! – строго наставляю на мальчишку палец. – Все равно я тебя здесь с твоими монстрами жить не оставлю!

– М-м-мама Эля, – бормочет нежданный гость, а я не сдерживаю эмоций и чертыхаюсь. На последнем усилии про себя, но настроение на моем лице прочесть не трудно и мальчишка заметно огорчается.

– Замечательно! И стоило так громко возмущаться, что для нее «это» слишком. Для меня, может быть, тоже! Ну и где она, твоя мама Эля? Чего сидишь в доме один, как крот?

Мальчишка совершенно по-детски пожимает плечом и вдруг громко шмыгает носом, проводя по дрогнувшим губам кулачком.

Этого еще не хватало!

– Отставить реветь, пехота! Терпеть этого не могу! – хмурю лоб. – Лучше скажи, мама давно ушла?

Ребенок озадачен вопросом не меньше моего и, кое-как справившись со слезами, растерянно утыкается взглядом в пол, видно, так и не найдясь с ответом.

– Ясно, – устало выдыхаю. – Ну, хоть куда ушла, сказала? – спрашиваю осторожнее.

– Д-да, – мальчишка тут же кивает. – К п-папе.

– Чего?! – теперь я так таращу глаза, что пожарник снова готов разреветься. – К какому еще папе? Ты что, Снусмумрик, издеваешься?

– Н-нет, – дергает он головой, неожиданно обхватывая себя за плечи. – К п-папе Грише. Он п-приехал сегодня к нам пьяный и м-мама сказала, что нужно сходить в м-магазин за м-молоком для меня. А потом мы пришли к д-дяде Андрею, и м-мама п-попросила, чтобы я п-посидел тихо, пока она не придет, совсем немножко, потому что д-дядя Андрей не знает, что я тут и м-м-может рассердиться. А м-ма-ашину я нашел п-под кроватью. Я аккуратно с ней игрался, честное слово! Тетя, вы не расскажете дяде Андрею?

Тетя. Убиться веником! И с каких это пор мой отец, Андрей Крюков, покупает чужим детям подарки?

Черт, похоже, и правда, все куда серьезнее с Элечкой на этот раз.

– Так! А ну, одевайся, пожарник, живо! И смотри не реветь мне, а то покусаю!

Когда мальчишка выходит вслед за мной в подъезд все в тех же колготках, надев на себя лишь длинную кофту и сандалии, я понимаю, что дело рисуется нешуточное и, кажется, закулисная моль Элечка влипла в неприятности, пока ее новый бойфренд и по совместительству мой отец, ни сном ни духом не тревожен, чинит чужие машины в своей автомобильной мастерской.

– Адрес свой знаешь? Ну, где живешь?

– Д-да, мама научила, чтобы не п-потерялся, – лепечет мальчишка.

– Говори.

– Са-сазонова тридцать четыре, квартира ше-естнадцать.

Недалеко, от нашего дома третья улица, и я уже тарабаню кулаком в дверь соседней квартиры, усиленно скалясь в глазок.

– Теть Жанн! Да, Таня! Откройте, дело есть! Вот, держите нахлебника, ненадолго, скоро вернусь. А ты смотри мне, чтоб под чужими кроватями не ползал, здесь машин нет! Ну, пока!

Отец Снусмумрика оказывается немолодым, худым и хорошо поддатым мужиком. Он шипит на меня, как гусь, напирает хилой грудью, матеря во всю глотку, не пуская в квартиру, и мне приходится срезать его с пути пятикилограммовой авоськой с картошкой, приваленной к стене коридора. Да еще и закрепить аргумент недовольства отпечатком старого телефонного аппарата, тут же сдернутого с полки, в ухо, чтобы знал, на кого сунуться. Сбросить сверху с вешалки пару курток и хорошенько треснуть по трепыхающемуся пьянчуге кулаком, в ответ на выдернутый из хвоста клок волос.

Бог тоже не обделил меня глоткой, и, упав на оглушенного мужика сверху, я воплю во все луженое горло, пугая криком соседей, отыскивая глазами рыдающую Элечку.

– Полиция! При исполнении! Сейчас сядешь у меня в тюрьму на пятнадцать суток, урод, если не уберешься! Ты понял?! Вот же алкаш чертов! Прибить мало!

Дед, достаточно крепкий в плечах и руках, приходит мне на помощь и выволакивает все еще матерящегося, но притихшего мужика из квартиры, передавая в руки подоспевшим соседям, щедро отвешивая последнему тычки.

– Гришка! Снова к Эльке пришаландался, чтоб тебя! Не даешь людям жить спокойно, гнида! Мать в гроб загнал, сына заикой сделал, девке жизнь испортил и снова сюда дорогу торишь! Еще раз увижу – посажу! Клянусь! Ты меня знаешь!..

Элечка сидит на стуле в крохотной кухне и ревет, растирая ладонью и без того заплывший глаз. На полу осколки посуды, штора повисла на сдернутом карнизе… Увидев меня, замершую в дверях, она поднимает опухшее лицо и туже запахивает на груди разорванную блузку.

– Что с Павлушей? – тонко всхлипывает, вздрагивая в плечах.

– У соседки. Тебе не стоило оставлять ребенка одного в чужой квартире.

– Да, – кивает она, соглашаясь. – Не стоило. Но у меня в городе никого нет, а я не могу допустить, чтобы он был рядом, когда… Павлик достаточно насмотрелся на отца маленьким.

– Я поняла. Откуда у тебя ключи?

– Я иногда готовлю для Андрея. Он… помогает нам деньгами, вот я и благодарю его, как умею. Я не хотела, чтобы твой отец узнал эту сторону моей жизни. Мы не живем с мужем пять лет, а он все никак не хочет оставить нас с сыном в покое. Ты ведь не расскажешь отцу?

– Он купил твоему сыну подарок.

– Кто, Андрей?

– Да.

– Я не знала.

– Я тоже. Сюрприз, можно сказать.

– И что… – пальцы Элечки мнут светлую ткань блузки. – Как ты ко всему этому относишься? Осуждаешь?

В квартире тихо, соседей не слышно, и я поворачиваюсь к дверям, чтобы уйти.

– Какая разница. Одевайся, тебе надо к сыну. Я подожду внизу и заодно позвоню папе. Пусть Крюков тоже подключается.

– Тань! – Элечка останавливает меня в прихожей, вскочив со стула и поймав за локоть.

– Что?

– Приведи Павлушу. Очень тебя прошу! Я такая к Андрею не пойду.

Я знаю, что получится жестко, что, возможно, этой бледной женщине – избитой и сникшей, сейчас нужны слова утешения, но вместо них, чувствуя злость на ее нерешительность, помня наспех одетого Снусмумрика и движение детских плеч, в ответ на вопрос, как давно он остался один, говорю, перешагивая порог:

– Раньше надо было думать. Пойдешь, как миленькая! Любви захотела, все серьезно, теперь оба жуйте ложками. Вместе расхлебывать будете.

* * *

– Ты смотри! Етить твоё коромысло! Никак сама Закорючка к нам в гости пожаловала! Давно тебя не было, девочка. А папки-то твоего нет. Минут двадцать, как все дела на меня бросил и уехал. Только и сказал: лабай железо один, Егорыч, а я красиво домой. Дочь, мол, приехала, звонила, к обеду звала. А ты вот она, красавица, здесь нарисовалась. Что стряслось-то у вас?

Я захожу в широкое, кирпичное помещение частного автосервиса под названием «Шестая миля» и останавливаюсь возле главного механика отцовского гаража. Обняв за шею, прикладываюсь губами к испачканной мазутом щеке.

– Да ты с ума сошла, Танюха! – довольно кряхтит Егорыч, неохотно отстраняясь. Отирает о штанины рабочего комбинезона крупные мозолистые ладони, выставляя их вперед. – Я ж грязный, как черт! Иди вон лучше Мишку моего приласкай. Нечего меня, старика, волновать. Ишь ты, придумала!

Он улыбается, и я с готовностью отражаю его улыбку, наконец-то, счастливо расправляя плечи. Вместе со смехом отпуская из груди навалившуюся в последние дни тяжесть. Под добрым карим взглядом сбрасывая с себя ее остатки, словно сухую перепревшую шелуху.

– Что, девонька, по железкам соскучилась? – понимающе подмигивает мужчина. – Говорил я Андрею: не порть ребенка, отдай мне, а он – экономический, экономический… Тьху! Что толку для такой смышленой девки, как ты, за три копейки в офисе задницей вертеть? Другое дело – механика!

– Есть немного, соскучилась, – соглашаюсь я, пропуская мимо ушей слышанное десятки раз. – Потому и пришла. Привет, дядь Сень! А Мишку приласкаю, что мне, жалко, что ли? Только насчет старика, это вы Анне Петровне расскажите, она вас быстро в нужную форму приведет, а мне не надо, я своим глазам больше вашего доверяю.

– Ну-тк, Анютка у меня бодрячок! – ухмыляется Егорыч. – Всем молодым жару задаст! Только ты же знаешь: мы с сыном ее индусскую стряпню в гробу видали, будь она трижды заслуженный йог. Нам щи с мясом подавай, да борщец с салом, а голую капусту пусть кроли жрут. Что я, дефективный какой?.. – смешно вздергивает густые брови. – Вот дождаться не могу, когда тебя уже за Мишку просватаю, будешь нам котлеты рубить. Будешь, Танюха?

Я приставляю ко рту два пальца, демонстрируя мужчине рвотный рефлекс.

– Ага, только мел возьму и линию старта нарисую. Не дождетесь, Арсений Егорыч! Рубите сами!

Мы вместе смеемся, и я спрашиваю, указывая подбородком на новенькие трансмиссионные стойки, появившиеся в главном гаражном боксе, и мобильный передвижной кран. Все куда больше и мощнее имеющихся.

– Ого! Новые? Мы что, расширяемся?

– Есть такое. Как тебе? – сбивает кепку на макушку мужчина. – Полуторатонники!

– Солидно!

– Вот и я Андрею говорю, что солидно против того, с чего пятнадцать лет назад начинали. Ну так, заслужено же!

– Это точно, дядь Сень, – с готовность признаю. – Вы молодцы!

– А то! – важничает главный механик. – Вон, во втором боксе, гляди, под какого красавца мой Мишка залез, – тачка самого мэра! Плановый осмотр, мужик к нам прикатил, а мог бы и на фирменное СТО. Доверяют люди, что сказать, приятно. Ну да ладно, осматривайся тут, Тань, не буду мешать, – спохватывается, хлопая себя по карманам. – Где же накладная на детали? Только что была. Васёк! – кричит у меня над ухом, обходя с боку. – Ты инжектор с «Рено» снял? Следи, чтобы все аккуратно у меня!

Егорыч уходит, а я направляюсь в сторону второго бокса.

– Сан Саныч, привет! – машу рукой маляру в респираторе, проходя мимо покрасочной камеры, – работает компрессор, краска плавно ложится на грунтованный серый металл черным глянцем, и мужчине вряд ли до меня, – но он неожиданно коротко дергает в приветствии из-за дверного стекла подбородком, поднимая вверх большой палец.

Вот и хорошо!

Во втором боксе над смотровой ямой стоит белый «Лексус», на добрых двести пятьдесят лошадиных сил – большой, хромированный, глазастый. Я подхожу ближе, обхожу красавца по кругу и, не сдержавшись, присвистываю:

– Вот это монстр, я понимаю! Не то, что пожарная машина Снусмумрика.

Под машиной, в смотровой яме слышится движение и металлический скрежет, я присаживаюсь на корточки и окликаю своего старинного друга, которого не видела больше двух лет.

– Привет, Медвед! Как жизнь молодая? Слыхала, ты вернулся из Праги. Надеюсь, с красным дипломом? Чаяния родительские оправдал?

На мне ветровка, джинсы и кроссовки, и когда темная голова выныривает позади «Лексуса» у самых моих колен, я больше не смущаюсь, как случалось когда-то. Продолжаю широко улыбаться, разглядывая загорелое, чумазое лицо, короткий ежик волос, крепкие плечи… Карие глаза и золотую серьгу в правой брови.

Позер. Пробил-таки. А помнится, мечтал о пирсинге в другом месте.

Черт! О чем я думаю!

Мишка Медведев. Моя детская привязанность, мой самый лучший друг, мой боевой товарищ и… мой первый мужчина.

– Обижаешь, Закорючка. Все чин-чином, и я теперь инженер-механик европейского образца. Правда, вот с красным дипломом не срослось. Но только потому, что мне вечно мешало чье-то теплое тело. Или мечты о нем. Сама понимаешь, как одиноко Медведу было одному в холодной Праге. Приходилось выкручиваться.

– Бедный, бедный Медвед, – я почти проникаюсь сочувствием. Почти. – Уверена, ты выдержал испытание холодом с честью.

– А то! Тань, – мгновение и указательный палец чертит круги на моем колене, а карие глаза куда ближе всматриваются в меня. – Ты почему в сетях не отвечала? Я скучал.

Я жду. Вот сейчас должно случиться. Дрожь по коже или что-то очень похожее. Особенное. Мы были вместе, он уже познал меня, я должна что-нибудь почувствовать. Хоть что-нибудь…

Ничего.

– Ну, почему же. Отвечала.

Он фыркает и отстраняется, снова смотрит весело снизу вверх.

– Это не то. Видел я тебя на фото с твоим приглаженным женишком. Что, и правда, любишь?.. Он же скучный, как вобла, Крюкова!

Я пожимаю плечом, вместо слов отвечая Мишке улыбкой. Я действительно рада его видеть.

– Ну и черт с тобой! Буду на днях с друзьями в городе, рядом с твоим универом – загляну, познакомишь. Глядишь, от ревности морду этому Серебрякову набью, для разнообразия.

– Серебрянскому. Загляни. Будет даже интересно.

– Встань, Тань, – неожиданно просит друг, и я подчиняюсь. Встаю, клоню голову к плечу, упирая руки в бока.

– Что, хочешь убедиться, что твою подругу не подменили собой мерзкие зеленые человечки, пока ты грелся в Праге?.. Не подменили, Медведев, не надейся. Я по-прежнему хозяйка своему телу.

Мишка внимательно смотрит на меня, затем одним ловким движением подтягивается на руках и выпрыгивает из ямы, вытягиваясь рядом со мной во весь рост. Без смущения поднимает руки и разводит полы ветровки в стороны, упирая удивленный взгляд в грудь, обтянутую тонкой футболкой.

– Хочу убедиться, что мне не показалось, и тощая Закорючка подросла во всех значимых местах.

Вот теперь я злюсь, как бывало в наших отношениях не раз.

– Тебе не показалось, Медвед. Да, теперь даже у Таньки Крюковой имеется грудь. Так что убери руки, если не хочешь, чтобы я запечатлела ее снимок кровоподтеком на твоей удивленной физиономии.

Парень отступает, впрочем, не очень-то испугавшись, да я на то и не рассчитываю. Просто вспоминаю его руки на себе – несмелые, неуверенные от того, что это я и что пришла сама – и не помню. Все случилось слишком быстро однажды зимним вечером, на следующий день после вечеринки на даче Алины Чернявой, и так же быстро забылось.

Почти, как с Рыжим?

Нет, не так, как с Рыжим.

Ну, почему, почему я все время о нем вспоминаю? Да кто он вообще такой?! Пустое место! Наглый, самоуверенный, циничный тип! Да это вообще из-за него я тогда…

Господи, сколько еще в моей жизни будет вот таких вот безрассудных моментов, когда мысли после? Когда стыд накрывает так, что больно дышать, а изменить ничего нельзя? Когда совершенного не воротишь, а так хочется. Так хочется! Так же сильно, как хотелось верить в то, что с Вовкой что-то получится. Что-то настоящее. Искреннее. Надежное. Чтобы вместе и в унисон. Не вышло.

– Что, совсем не соскучилась по мне, Тань? – растерянно спрашивает Мишка, и я притягиваю его к себе, встаю на носочки и целую в такую же чумазую, как у его отца, щеку.

– Дурачок! Конечно, соскучилась, – признаюсь честно. – Скажешь тоже!

Мишка оттаивает и тоже обнимает меня – крепко, так, что перехватывает дух. Разворачивает от себя за плечи и, смеясь, подталкивает к дальней стене бокса, где под серым чехлом стоит низкий автомобиль. Мой автомобиль. Моя девочка – небольшая спортивная «Хонда». Года четыре назад купленная отцом за бесценок у одного моряка. Когда-то разбитая на наших дорогах до состояния металлолома, а сегодня почти восстановленная – отцом, Егорычем, Сан Санычем, мною. Почти.

Как много этих «почти».

– Ну, давай, Закорючка! Покажи, что ты сделала с Глашей за два года. Я едва сдержался, чтобы не посмотреть.

* * *

– Чарлик, вернись, я кому сказала! Чарлик! Ах ты ж, негодник такой! Куда грязными лапами побежал?!.. Максим! Ты почему собаку спустил с поводка?! Что, сложно было сначала в ванную зайти, привести пса в порядок? Он же теперь квартиру затопчет и студию, а у меня работа! Посмотри, какая грязь после дождя!.. Чарлик! Да что же это такое! Нельзя в спальню, слышишь! Нельзя…

Поздно. Дверь открывается, и я слышу, как паркет прогибается и скрипит под весом домашнего любимца, таранящего утреннюю тишину со скоростью упитанного урагана. Трехлетний английский бульдог в двадцать пять килограмм весом, громко сопя, запрыгивает ко мне на кровать и, пока я выплываю из сна, соображая, что к чему, успевает пройтись шершавым языком по щеке и глазу. Широко зевнув, с довольным хрюком увалиться сверху на грудь, выбив из легких воздух.

Твою мать…

– Все, Шрэк! – я с трудом освобождаю из-под одеяла руку и впиваюсь пальцами в толстый загривок. Оторвав голову от подушки, шиплю в наглую морду. – Ты покойник! Убью! – И тут же получаю мокрым языком по губам.

Тьфу! Чтоб тебя самого по утрам целовали любители лизать собачьи яйца!

– Ма-ать! Забери от меня свое чудовище, не то я за его жизнь не отвечаю! Еще раз, Шрэк, так сделаешь, – сажусь в кровати, поднимая пса перед собой под толстые лапы, – и я тебя кастрирую, клянусь! И не улыбайся мне, я зол!

Раздается стук каблуков, недовольное покашливание, и сама Людмила Карловна Артемьева, собственной родительской персоной, как всегда стройна и безупречна, даже в субботнюю рань с макияжем и прической, появляется на пороге моей комнаты, картинно упирая кулак в бок.

– Свое чудовище? – удивленно вскидывает тонкие брови. – Сынок, дорогой, а не ты ли три года назад принес это чудовище в наш дом, представив всем как нового принца Чарльза? Или я запамятовала?

Мне лень вставать, я вернулся из клуба в четыре утра, бульдог сам не уйдет, и я смотрю на мать с мольбой.

– Какая разница, Ма? Ты же его кормишь, значит, он твой! И потом, кто знал, что маленькая симпатичная зверюга превратится в такого людоеда? Ну, ма-ам, забери! Спать же не даст! Что, тебе совсем не жалко единственного и любимого сына? А как же чуткое материнское сердце?

Я стараюсь быть убедительно-несчастным, и мать сдается. Проходит в комнату и ловит пса за ошейник.

– Ну, знаешь ли, – ворчит, пытаясь вывести упирающегося Чарли за собой вон. – Я вот, может, тоже не знала, что ты из симпатичного рыжего карапуза превратишься в детину выше меня ростом и аппетитом сравнимым с крокодильим, но от тебя же не отказываюсь. Чарлик! Тьфу на тебя! – фыркает в сердцах, когда бульдог, ловко вывернувшись из некрепкого захвата, с радостным пыхтением возвращается ко мне, вновь запрыгнув на постель и облизав лицо.

– Мам, тебе стоит плотнее завтракать. Совсем нет силы в руках.

– А тебе, Виктор, стоит чаще бывать дома. Неудивительно, что за два дня твоего отсутствия пес так по тебе соскучился. Я вот тоже соскучилась…

– Только не надо меня лизать в нос, мам!

– И не подумаю! Захочешь спать – приведешь Чарли на кухню, там я с ним справлюсь. А постель будешь стирать сам!

– Договорились, – вздыхаю я в закрывшуюся дверь и притягиваю бульдога к себе. – Все, Шрэк, ты напросился! Держись! – обещаю в оскаленную морду, и начинаю бороться со зверем, посмевшим меня разбудить, дергая его за холку, уши и пузо. Бороться, пока вновь не засыпаю, обняв пса за шею и наплевав на сопящее в ухо соседство.

Ни черта себе! На часах почти три часа дня, бульдога рядом нет, я встаю и топаю босиком на кухню, пытаясь окончательно стряхнуть сон, чувствуя в желудке адский голод, а в голове тупую боль – отголосок вчерашней вечеринки. Добравшись до вожделенной кухни, открываю дверцу холодильника, отпиваю из начатого пакета молоко и откусываю от батона ветчины большой и вкусный кусок…

Уммм…

– Виктор? Кхм! Сын, я рада, что ты, наконец, проснулся, но вообще-то для начала не мешало поздороваться с девочками, ты тут не один.

Мать. На невысоком подиуме широкой кухни, за большим столом со своими моделями. Пьет чай и смотрит на меня. Точнее, смотрят на меня. Все шестеро пар глаз.

– Э-э, привет, мам. Привет, девочки, – я поворачиваюсь к гостьям и послушно скалюсь, салютуя компании пакетом с молоком, стараясь не подавиться. – Как оно ничего? Сейчас, еще раз откушу, – показываю взглядом на ветчину в своих руках, – и уберусь. Надеюсь, никто не против? Очень уж есть хочется.

На мне фирменные боксеры от «Кельвина Кляйна», я пять лет не вылезаю из спортзала, выматывая себя тренировками, если кому-то охота поглазеть на меня, что ж, я не против. Вот и сейчас, видя смущенную улыбку на губах матери, понимаю, что даже в таком виде, не подвел ее.

– Вить, подожди! – окликает меня Оля, когда я покидаю кухню, направляясь к себе, и добавляет: – Можно тебя на два слова?

– Привет, – я останавливаюсь и улыбаюсь девушке, нагнавшей меня у дверей спальни. – Как дела?

Дежурный вопрос, но о чем еще спросить девчонку, с которой пару раз отлично переспал, а потом бросил на свадьбе друга, просто забыв о ней – не знаю. Разве что напомнить, что все между нами было без обязательств. И признаться, наконец, себе, что Коломбина начисто снесла мне крышу.

Оля хороша, как никогда, – мать привлекает к показам лучших. Она подходит и обнимает меня, прижавшись к груди, целует в щеку. Ждет продолжения и отклика, а я просто стою, раздумывая с чего начать разговор и как закончить так, чтобы ее не обидеть, когда она понимает сама.

– Все закончилось, да?

– Извини.

– Да я без претензий. Просто легко было с тобой. Ни с кем так не было. И хорошо.

– Спасибо, малыш.

– Если что, я для тебя свободна.

– Окей, я запомню.

Вот и все, и я снова могу захлопнуть дверь спальни, и развалиться на кровати, вычеркнув девчонку их головы. Высокую светловолосую девчонку, одну из многих, а не ту, другую. С жадными руками, темными глазами и потрясающими губами, вкус которых невозможно забыть.

Чертову ненасытную Коломбину.

* * *

«… Согласно классической экономической теории, основным фактором, определяющим динамику сбережений и инвестиций, является ставка процента. Согласно же кейнсианской экономической теории основным фактором, определяющим динамику потребления и сбережения, является не ставка процента, а величина располагаемого дохода домашних хозяйств…»

– Та-ань! Ну, Тань, открой, это Лиля! Крюкова, ты уснула там, что ли? Эй!

Я снимаю с головы наушники плеера, откладываю в сторону учебник по макроэкономике и встаю с койки. От души потянувшись, топаю к дверям.

– Еременко, если бы ты знала, как ты мне дорога. Особенно в десять вечера! Ты время видела? – зевнув, встречаю взглядом выглянувшую из-за двери соседку по общежитию. – Чего тарабанишь? – ворчу, приваливаясь плечом к дверному косяку. – Нас что, снова японцы с верхнего топят? Чем обязана?

Но соседке на мой недовольный тон плевать.

– Танька, ты почему телефон отключила? – возмущается Лилька, странно пританцовывая на месте.

– А что? – удивляюсь я внезапному интересу согруппницы к такой ма-аленькой детали, как моя личная жизнь. – Надоел, имею право. И потом, звонят тут всякие без надобности, а у нас модуль на носу и сессия. Случилось что?

Лилька округляет глаза и тычет пальцем куда-то вниз.

– Случилось! Крюкова, там тебя такие парни спрашивают – зашибись! А ты тут спишь! И это в субботу вечером!

– Где? Какие еще парни? – не понимаю я.

– Внизу! На вахте! Их тетя Маня не пускает, охраной грозит, а они напирают. А к тебе не дозвониться! Хорошо, что мы с Настей из кино возвращались, как раз картину маслом и застали!

– Да кто напирает-то, Лиль? – факт, но «толстые» намеки соседки бьют мимо цели. – Серебрянский, что ли? Так я его еще два часа назад по телефону отшила. Не знаю, зачем пришел.

– Да какой Серебрянский! – возмущенно отмахивается девушка. – Тоже мне, нашла героя! Ему только Сомову бледным фэйсом и оттенять! Этот куда посимпатичнее будет, – кивает убежденно. – Точнее, эти!.. Ой, слушай, познакомь, а? Ну, Та-ань! Их трое, тебе же не жалко, нет?

– Посмотрим. – Я выпихиваю Лильку в коридор и захлопываю дверь. Включаю телефон, с удивлением обнаружив в уведомлениях десять пропущенных звонков от неизвестного абонента.

– Алло…

– Танюха? Закорючка, ну ты даешь! – Мишка Медведев! Возмущенный, но веселый. – Я тебе уже с час в рельсу наяриваю и все без толку! Едва не рычу от злости! Почему не отвечала? Я же обещал, что приеду! Что навещу!

– Вообще-то предмет учила к модульной. А ты откуда узнал мой номер? – понимаю, глупый вопрос, но это последнее, о чем я думаю. Просто заполняю паузу, стараясь сообразить, как быть и вспомнить, что мне там Мишка рассказывал по-поводу своих намерений и скорого дружеского визита.

– От верблюда! И где твой привет, спрашивается? Тань, ты что, мне не рада? Я соскучился.

– Глупости! Рада, конечно, – не лукавлю я. – Превед-Медвед!

И слышу радостное в ответ:

– Привет, Закорючка! Давай, одевайся и дуй вниз! Мы тебя ждем!

– Как дуй? Подожди, Миш, я не могу «дуть», – с сомнением оглядываюсь на темное окно, за которым вечер плавно перетекает в ночь. – Поздно уже и, вообще, мне учить много. У меня контрольные на повестке дня!

– Не нуди, Тань! Ну что ты со мной, как с чужим, а? Говорю же, соскучился! Покатаемся чуток по городу с друзьями, и доставлю тебя назад к твоим учебникам в целости и сохранности, не бойся.

– Я не боюсь, Медвед. Просто не могу вот так запросто…

– Ерунда! Очень даже можешь! Молодость скоротечна, Крюкова, наслаждайся пока можется!

– Но я…

– Свободна и не занята, как ветер! Мне подруги твои уже обо всем доложили! Поздравляю и одобряю! К черту жениха! Ну, давай, детка, жду! Обкатаем мои новые колеса!

Отбой. И острый нос Лильки Еременко в тонкой дверной щели.

– Ну что там, Тань? Берешь нас с Настей? Ну, пожалуйста! Классные же парни, а ты одна!

Я медленно выдыхаю, бросая телефон на койку. Оглядываюсь в сторону одежного шкафа, сбрасывая с себя пижамный халат. На счастье я успела принять душ, приготовившись учить курс макроэкономики до утра, воспользовавшись тем, что половина общаги разъехалась на выходные по домам и душевая в субботний вечер свободна, поэтому могу рассчитывать на внешний вид по собственной шкале приличий, как «удовлетворительный». И теперь стягиваю непослушную копну волос, еще чуть влажную на затылке, в высокий хвост и прохожусь тушью вдоль ресниц, считая нужным расставить «незначительные» акценты, раз уж я свободна, а внизу меня ожидает трое симпатичных парней.

– Тань, ты обиделась, да? – все еще канючит Лилька. – Так мы с Настей из лучших побуждений рассказали! Ты же нам не чужая, да и не пара тебе Вовка. А твой знакомый заладил: скажи да скажи ему, одна ты тут или с воблистым женихом трешься. Ой, не надо тигровый балахон, лучше надень желтый топ, ага, вот этот! У тебя руки красивые и кожа… Эх, мне бы такую! А может, джинсы?.. Нет, ну, можно и юбку, конечно, тебе виднее. Просто фиолетовые лосины, я подумала не очень…

– Еременко, заткнись! – я надеваю короткую узкую черную юбку с разрезом на бедре, поворачиваюсь к соседке и выпроваживаю ее, просочившуюся в комнату, за дверь. Коротко здороваюсь с притихшей у стены Настей. Отмахиваюсь рукой в сторону лестничного пролета, скрытого в конце коридора, где-то за спинами подруг. – Девчонки, спускайтесь вниз, через пару минут буду. И давай уже, Лиль, без битья покаянных голов. Надоело.

Девчонки уходят, а я замираю над полкой с обувью, раздумывая какой паре отдать предпочтение – выходным туфлям на каблуке или же высоким черным ботинкам на шнуровке. А на самом деле просто растерявшись от неясного чувства томления, а то ли беспокойства, проснувшегося в груди. Еще минуту назад мирно спавшего в глубинах души, а сейчас встрепенувшегося и поднявшего голову. Заставившего сердце забиться чаще.

Как глупо! И совершенно не ясно, что со мной!

Я поднимаю голову, встречая свое отражение в зеркале неуверенной усмешкой: Мишка, просто Мишка, старый проверенный друг. Так неужели дело в тебе?..

Я отворачиваюсь и надеваю обычные лодочки на низком ходу – простые и удобные. Поверх топа – короткую ультрамариновую куртку. Хотел покататься? Что же, покатаемся. Хорошую компанию несмолкающих трещоток я парням организовала, а собственное настроение спрячем подальше.

Это мотоцикл! Точнее, три спортивных байка-японца с агрессивно поднятым задом и яркими обтекателями по бокам. Приткнувшиеся нос к носу и привлекшие к себе внимание едва ли не всех прохожих и редких студентов во дворе. Я смотрю на них и не могу отвести глаз. Не могу поверить в то, что вижу.

– Медведев, ты рехнулся? Спортбайк?!

Мишка радостно улыбается и загребает меня в дружеские объятия.

– Привет, Танюха! Не скучно выглядишь, детка! – продолжает с удовольствием тискать бока, и мне приходится вернуть его к жизни невежливым тычком в грудь. – А что не так? – пожимает плечом. – Батя деньжат подкинул, вот и взял – давно мечтал. Кстати, знакомься, Закорючка, – указывает шлемом в сторону друзей, мирно болтающих с девчонками. – Это Ромыч, наш с тобой земляк. А это – Саня Лом. Мой кореш по универу и знаменитая личность, чтоб ты знала. Сейчас здесь обитает. Мы с Ромычем, по правде говоря, к нему и приехали. Хотим местные трассы обкатать, ну и вопросы кое-какие обмозговать по общей теме в одном клубе.

– Обкатать, значит? – я все еще нахожусь под впечатлением, а потому довольно грубо снимаю с себя руки забывшегося Медведа, не совсем по-дружески разгулявшиеся на талии. – Привет! – киваю, заставив себя улыбнуться парням, отсалютовавшим мне шлемами. Действительно, на радость девчонкам, оказавшимся довольно симпатичными.

– Да что не так-то, Тань? – наконец-то обращает внимание Мишка на мое настроение. – Ты чего сегодня колючая такая? Давай садись, погоняем! Смотри, твои подруги куда смелее тебя! – улыбается Лильке, взлетевшей птицей в седло синей «Ямахи» позади мотоциклиста, как только парень по имени Ромыч снимает спортбайк с тормоза, надевает шлем и дает добро едва ли не вопящей от восторга девушке вцепиться руками в его грудь.

– Медведев, я что, похожа на дуру? – я возвращаю друга в реальность, и плевать на его планы. – Ты всерьез приехал и час морочил всем голову, чтобы в итоге меня убить?.. Мои пятнадцать давно позади, и я не забыла, чем для нас с тобой закончилась поездка на речной карьер.

– То был старый дедов «Восход»», лопнувший тормозной трос, и я был до черта самонадеян.

– Там была Ритка Копичева в отпадном купальнике, и ты совсем не слышал моих просьб остановиться.

– Ты круче Ритки, детка. Во всем. Даже со шрамом на ягодице.

– Лесть от друга – хуже кулака в глаз.

– Я спал с ней. Ничего особенного, поверь Медведу.

Это так и вертится между нами, и я не выдерживаю.

– Со мной ты тоже спал. Ну, давай уже, Медведев, произнесем это вслух и забудем, наконец!

Сама не знаю, почему я сержусь, зачем ворошу прошлое, но взгляд парня становится жестче. В последнюю нашу встречу я так и не дала ему возможности поверить, что ни о чем не жалею.

– Не я это сказал, Тань.

– Черт, не ты, – сдаюсь я. – И даже инициатором был не ты, я помню. Ладно, Мишка, – вскинув руку, отступаю, оглядываясь на родную общагу. – Хорошо вам провести время, а я домой. Рада была тебя увидеть. Правда, рада, но для меня это слишком.

Я порываюсь уйти, однако крепкая рука ловит меня за локоть и возвращает на место.

– Стой! – На скулах Медведева обозначаются желваки, и он решительно преступает мне путь. – Что было, то было. Я не настаиваю, ты знаешь, о чем я, так какого лешего злишься?.. Это все еще мы с тобой, и просто прогулка двух старых друзей. Ну, давай, Закорючка, ты же любишь скорость, как никто! Какие-то плевые двести пятьдесят кубиков в двигателе под нами, и ветер на плечах. Ты останешься цела, я клянусь!

Я вижу, как для Мишки важно мое согласие – друзья ли тому виной, или любопытные взгляды девчонок, не знаю, – но смотреть в темные глаза почему-то трудно.

– Люблю. Когда чувствую под собой четыре колеса и ремень безопасности. Ладно, Медвед, поехали, уговорил, – уступаю этому взгляду. – Обкатаем твой чертов спортбайк! Иначе ведь не отвяжешься?

– Не-а! – тянет довольный Мишка и тут же громко присвистывает со значением, когда я остаюсь в одном топе, сняв с себя куртку и повязывая ее низко на бедрах. Светить на «Kawasaki» задранным задом в мини мне вовсе не улыбается.

Мишка шумно набирает в легкие воздух, собираясь что-то сказать, но я решительно обрываю его, честно предупреждая:

– Еще одно замечание про грудь я от тебя не протерплю, Медведев, так и знай! И вообще, мог бы сказать, что на мотоцикле. Я бы надела джинсы, как все нормальные люди, а теперь вот мерзни с тобой…

– Ну да, рассказывай, Крюкова! – ничуть не совестится друг, усаживаясь в седло спортбайка. – Хрен бы ты тогда ко мне вышла! Не бойся, со мной не замерзнешь, – смеется, сбрасывая с плеч короткую кожаную куртку, и вслед за ней вкладывает мне в руки свой шлем, а я и не думаю отказываться. В конце концов, это не мой пробег-парад. – Я парень горячий!

Горячий, кто спорит. Я чувствую это тепло даже сквозь грубую кожу, приваливаясь к мужской спине, только вот не волнует оно меня, и понимание данного факта скорее огорчает, чем радует. Так же, как собственное равнодушие к судьбе вчерашней симпатии – Вовке.

Господи, до чего же я черствая! Прав был Серебрянский: и совсем не умею любить.

* * *

– Кто это? – я затягиваюсь сигаретой, медленно опуская зажигалку в карман куртки. Этим вечером у входа в клуб слишком людно, и все же я сразу замечаю их.

– Где, Витек? – Стас оглядывается, снимая руку с крыши моего автомобиля, и я нехотя киваю ему на подъехавшую к клубу компанию молодых людей. Стараясь за показным равнодушием не выдать своего удивления и внезапно проснувшегося интереса.

– Парни на спортбайках. Знаешь их?

С парнями девчонки. Три. Но мне по большому счету на них плевать. На всех, кроме одной. Стянувшей с головы стальной шлем, под стать спортбайку, в куртке с мужского плеча, странно одетую во что-то болтающееся на бедрах. На длинную минуту зависшую в объятиях высокого темноволосого незнакомца.

– А как же, знаю, – усмехается Стас. – Это Саня Ломакин с друзьями. Я тебе, Витек, о нем пять минут назад говорил. Кстати, под ним тот самый спортбайк, на котором он в прошлые выходные сорвал бабки на чужой трассе. Он как раз с тобой дело о ставках приехал перетереть, и крыше. Если договоритесь, неплохо напару заработать можно. Я парню намекнул, что ты гибкий. Куда легче гнешься, чем Вардан. А с Люком ты сам поговоришь.

– Даже так? – вновь затягиваюсь, чтобы уже через секунду выпустить дым сквозь сжавшиеся зубы. Она. Коломбина. В моем клубе и не одна. Почему-то принятие этого, не касающегося меня никаким боком факта, неожиданно перехватывает горло. Сжимает кадык вместе с рукой парня, внезапно скользнувшей под наброшенную на плечи девчонки куртку. – Смотря в каких местах гнусь, Стас. Не везде и не всегда, ты меня знаешь.

– А то, Витек! – соглашается друг, не представляя на ком сосредоточенно мое внимание. – Конечно, знаю, – уверенно отвечает, – потому и взялся парней с тобой свести. За свой интерес ты шкуру спустишь, не спорю, ну так по справедливости же! У Сани после победы были проблемы с полицией. Два дня в кутузке просидел, и никто ничего не затер. Вардан бабки срубил и ушел в сторону. Лом сам права и байк возвращал, а договор, меж тем, был другой и куда серьезнее. Да и трасса за вами с Люком в раскладе Черехинская, новая, а это совсем другое бабло и другой уровень, ребята понимают… Опять же, менты у Большого Босса сам знаешь в каком кулаке сидят.

– Интересно…

– Ну, так что, Витек, – обращается ко мне Стас, а я наблюдаю, как Коломбина, прильнув к груди высокого темноволосого парня, что-то шепчет ему в лицо, подняв голову. – Общаемся по делу или как? Может, хочешь после поговорить? Смотри, каких девчонок парни с собой привезли. Дадим им прежде, как следует оттянуться?

– Успеется, – отвечаю и вижу, как бровь Стаса напряженно ползет вверх от грубой хрипоты, непривычно проступившей в моем голосе. – Позже о деле, а вот познакомиться можно и сейчас. Давай, Фролов, сюда своего Лома! Посмотрим, что за человек. Может быть, и состыкуемся в вопросе… Эй, малыш! – оглядываюсь в сторону знакомых девчонок, остановившихся у стены клуба всего в нескольких шагах, с интересом поглядывающих в нашу сторону, и, заставив себя улыбнуться, подзываю на выбор любую. – Не согреешь теплом одинокого и свободного?

* * *

– Приехали, Закорючка! Ты там жива?

Я размыкаю пальцы, сомкнувшиеся под грудью Мишки, отрываю голову в шлеме от твердой спины и наконец полной грудью набираю в легкие воздух.

– Чертов Медвед! Ты меня обманул! – не сдерживаю обиды, как только парень останавливает мотоцикл, глушит мотор и невежливо толкает меня, впившуюся в него пиявкой, локтем под бок. – Чтобы я еще когда-нибудь в своей жизни сошла с ума и повелась на твои уговоры обкатать колеса… Да никогда, Медведев, не бывать этому! Ветер на плечах, говоришь? – возмущенно цежу сквозь зубы, хлопая друга от злости ладонью по плечу, сползая каракатицей с задранного седла. – Да ты сначала в поворот входить научись, мазила! Чуть не сбросил нас к лешим в кювет! Лиль, ну ты хоть не молчи! – оглядываюсь на присмиревшую подругу, в свою очередь молча сползающую с синей «Ямахи». – Гонки они устроили на оживленной трассе! А на пассажиров плевать?

Еременко молчит, видимо, переживая первые в жизни эмоции от езды на гоночном мотоцикле, приглаживает ладонью торчащие дыбом волосы, зато довольный собой Ромыч усмехается за двоих:

– Это спортбайк, подруга! Он предполагает скорость. Боишься скорости – сиди дома, пеки пироги. Не все девчонки такие трусихи, как ты!

Меня так и подмывает встряхнуть умника, что вслед за Ломом задавал скорость проезда, за грудки и напомнить, кто был на его мотоцикле в шлеме, а кто без.

– Давай пересядем на четыре колеса и посмотрим, умник, кто из нас двоих «трусиха». Я не боюсь скорости. Я не понимаю глупой балансировки на грани, тем более с незащищенным пассажиром за спиной.

Я жду ответа, но за Ромыча отзывается Саня Лом. Единственный из всей тройки мотоциклистов уверенно державшийся на дороге, и вслед за другом оглядывается на меня с усмешкой.

– Балансировка на грани – наше все в этой жизни, детка. Не трудно было и догадаться, при взгляде на нас. Жаль, что ты не поняла этого раньше. С виду ты кажешься куда сообразительнее, чем есть на самом деле. – Он поднимает бровь и пожимает плечами, оставляя слова застыть обвинением в воздухе, но верный Мишка тут же вступается за меня.

– Осторожно, Саня! Не буди в моей подруге зверя. Поверь бывалому другу, она сообразительнее, чем ты можешь себе даже представить, и куда сильнее, чем кажется. Если хочешь уехать отсюда невредимым, лучше не зли эту девчонку. Ее разворотом плеч не впечатлить.

«Это точно!» – хочется сказать мне, я привыкла отвечать за себя сама, и уже цежу сквозь зубы, не проникнувшись смазливой физиономией парня и недоверчивым прищуром глаз.

– Понты – вот ваше все в этой жизни, и пиковый кураж! Ты когда выжимал сто сорок, смекалистый, вспомнил о том, что она без защиты? – киваю на Настю, вперившую в парня влюбленный взгляд. – Когда лихо лавировал между машинами, вспомнил? Нужен драйв – вперед, лихач себе на здоровье, но один. Незачем однажды оказаться тем самым придурком, кто лишит ее жизни.

– Ого! – присвистывает Лом, отпуская растерянный смешок, виновато оглядываясь на девушку у своего плеча. – Медведь, кажется, ты был прав.

– А мне понравилось, – тянет тихоня Настя. – Здорово было, правда, Лиль? – смотрит с надеждой на подругу, а я лишь отмахиваюсь от них, безнадежных, и отворачиваюсь к Мишке. Задираю голову, чтобы послать его с друзьями к чертям собачьим, когда он уже крепко обнимает меня, притягивает к себе за плечи, смеясь в макушку.

– Танюха, не ворчи! Ну, облажались, зато как красиво прошли центром города, зацени! Ты же у меня в шлеме была, чего ты?

Нет, он, и правда, дурак, и мне хочется еще раз хорошенько треснуть его по затылку, на этот раз проверив на крепость закипевшие от самоуверенности мозги.

– Я-то да, Мишка! Но ты-то нет! Ты хороший механик, но никудышний водитель, и это новое увлечение однажды может для тебя плохо кончиться. Чтоб ты так ходовую чинил, как в поворот входишь! – не сдерживаюсь я. – Я б тогда тебе с отцом с чистой совестью руки бы оторвала! А заодно и Егорыча пропесочила! Чем он вообще думал, покупая тебе спортбайк? Ты же после нашей поездки к карьеру месяц в гипсе с переломом обеих ног и ключицы лежал? Так неужели тебе мало?

– Ну все, успокойся! – еще сильнее прижимает меня к себе Медвед, не давая возможности пошевелиться. – Смотри, как бьется сердце, – запускает руку под куртку и неожиданно прикладывает ладонь под самой моей грудью, на миг пробуя ее тяжесть, просто ошарашив нескромным прикосновением. – И стоило так заводиться? Ерунда ведь, – продолжает смеяться, а я так и ахаю, когда он невзначай касается большим пальцем груди, спуская губы к уху. Собираюсь честно возмутиться, но тут кое-что посерьезнее фривольного дружеского объятия привлекает меня. Клуб «Бампер и Ко» – яркая неоновая вывеска над широкой дверью входа приковывает к себе внимание и я, наконец-то, понимаю, куда по собственной глупости этим вечером попала.

– Мишка, прекрати! С ума сошел, что ли? Нарвешься на кулак, я не шучу! – сержусь на друга не на шутку, немея от мысли, что могу прямо сейчас встретить здесь рыжего гада, который вот уже две недели прочно засел в голове и от одного воспоминания о котором у меня предательски подкашиваются колени. От того, какой я была с ним. То ли от страха, то ли от стыда… а то ли от предвкушения встречи.

– Извини, Тань, первобытные инстинкты срабатывают, ничего не могу с собой поделать. У меня на тебя…

– Заткнись, гоблин! И слышать не хочу, что там у тебя на кого! Или я тебя сама заткну!

– Все-все! Понял, Закорючка! Замолкаю! – Мишка отнимает от меня руки и шутливо поднимает ладонями вверх. Отступает на шаг, разводя в сторону, но теперь уже я сама останавливаю его, вешаясь на шею.

– Медвед, родненький, поехали отсюда, а? – с чувством заглядываю в лицо, осторожно оглядывая боковым зрением многочисленную толпу у входа. Не хватало еще, чтобы хозяин этого чертового клуба застал меня у себя в гостях! Плевать я на него хотела! Плевать, с высоты небоскреба! На наглого рыжего зубоскала, что бы внутри ни чувствовала!

– И не подумаю! – словно издевается друг. – После того, с каким трудом тебя сюда вытащил… Нет, Тань! – честно заявляет, ощериваясь довольной улыбкой. – Сегодня я намерен хорошенько повеселиться. Да и дела серьезные нас сюда с друзьями привели, так что потерпи, Закорючка. Вот решим, чуток потусим за знакомство и разъедемся по углам. Доставлю домой в лучшем виде, не переживай!

Делать нечего, друзья Медведа и так обо мне не самого лучшего мнения, девчонки наверняка покрутят у виска пальцем, и я поднимаюсь на носочки и шиплю Мишке в лицо. Не думая, насколько глупо выгляжу со стороны:

– Сейчас же, Медвед, отвези меня домой! И девчонок тоже! Я их здесь одних с твоими безбашенными друзьями не оставлю!

– Да почему, Тань? Что случилось-то? – наконец, проникается моим волнением друг, сгоняя с лица улыбку. Подхватывает широкими ладонями под локти, заглядывая с беспокойством в глаза, когда резкий свист и вслед за ним громкий окрик «Эй, Саня, давай толпой к нам!» привлекают наше внимание.

Это он. Рыжий. Нет, не тот, кто подзывает к себе, а тот, кто стоит с ним рядом, спокойно наблюдая на шумное действие со стороны. Я вижу его сразу, как только удосуживаюсь обернуться, и тут же понимаю, что он узнал меня.

– Кажется, нас зовут, ребята, – отваливается от мотоцикла Саня Лом и топает, кивком приглашая парней последовать за ним, в сторону входа. Утаскивает за собой девчонок, а я так и стою, пойманная на крючок цепким взглядом, не в силах под ним пошевелиться, пока Мишка не обнимает меня за плечи и с радостным возгласом: «А вот и дела подвалили! Пошли, познакомимся с местной братией, Закорючка!», увлекает за собой. За разговором с друзьями упуская из внимания то, как непослушно передвигаются мои ноги.

С Рыжим девушка – темноволосая и стройная, повисшая осьминогом на крепкой шее. Она оценивающим взглядом встречает нашу компанию и что-то шепчет на ухо довольно ухмыляющемуся парню. Откинув голову, громко смеется собственной шутке, привлекая к себе внимание спутника, и вновь приваливается к нему так плотно, словно не в силах устоять на ногах.

– Ты не права, малыш, – озвучивает Бампер ее мысли. – Я всегда рад гостям. Особенно таким, как сегодня. Как жизнь, парни? – лениво бросает слова приветствия, и вот уже руки новых знакомых тянутся к нему, а голоса девчонок щебечут глупости, встречая внимание хозяина клуба.

– Бампер.

– Миша. – И странно-долгое рукопожатие Рыжего, будто проверка на прочность.

Он отпустил меня и больше не смотрит в мою сторону, и, глядя на то, как легко ему это удается, как легко Рыжий теряет ко мне интерес, едва я оказываюсь рядом, вдруг утверждаюсь в мысли, что все, что было в последней минуте, мне просто показалось. Привиделось от неожиданности, не иначе. И узнавание, и цепкий взгляд, и напряжение в мужской фигуре… Почему? Не знаю. Может быть, потому, что мне так хотелось?

Хватит! Вот дура, и придумала же себе!

Я смотрю на довольного Мишку, на кокетливо распушивших перышки подруг в кругу парней, на гнущуюся ивой незнакомку у груди Бампера, на его руку, уверенно лежащую на бедре девушки – поглаживающую, спокойную, и понимаю, что мне не нравится то, что я вижу и то, как себя чувствую. Как будто меня предали. Странное ощущение, не спорю, совершенно неуместное и непонятное, неприемлемое для той, кто до сих пор казнит себя за совершенную ошибку, но, тем не менее, в отличие от Рыжего избавиться от сковавшего меня при виде него напряжения – не могу.

Потому что забыть не могу нашей сумасшедшей близости и понять: почему он? Не Мишка, не Серебрянский в мыслях, а он, почему?

Разве Бампер не тот, кого я ненавижу? Не самый наглый тип, которого повстречала, и кто дважды высмеял мой внешний вид, давая понять, что думает обо мне? О похожей на дешевую комедиантку девчонке?.. Даже сейчас, в обычный вечер у своего клуба он держится слишком самоуверенно, – одетый дорого, без нарочитой простоты, – чтобы даже такая деревенщина от моды, как я, не смогла усомниться в его вкусе. Во всем. И в том, что касается холеной брюнетки у крепкого плеча.

И снова девичий шепот на ухо, и громкий смех, и одобряющий взгляд Бампера скользнувший по смазливому личику.

– Конечно, малыш, я все помню.

И длинные пальчики, ласкающие сильную шею.

– Не сомневаюсь, даже не мечтай!

И мужской разговор, моментально отхлынувший на задний план.

Ему все равно. Абсолютно. И я, и та, что в его руках, и та, что будет после. Глаза Рыжего, при взгляде на девушку, слишком пусты и безразличны, чтобы суметь обмануть меня. Но разве я не знала, что так будет? Что для Рыжего ничего не значит пустой перепихон? Разве на что-то надеялась? Неужели не призналась себе, что сама виновата и плевать на него хотела?.. Так почему при взгляде на парня я чувствую обиду? Только вот за что, на него или на себя – не понятно.

– Отлично, как скажешь! Обмозгуем все после, а сейчас бы выпить не мешало, тем более что за знакомство сам Бог велел, – слышу я голос Ромыча и радостный писк Лильки:

– Я так и знала, ребята, что с вами вечер удастся! Правда, Тань? А ты еще ехать не хотела, – обращается ко мне подруга, а я все смотрю на руку, застывшую на девичьем бедре. Поймав себя за этим занятием, медленно отвожу глаза в сторону входа, где два квадратных вышибалы флиртуют с компанией девчонок. Пытаюсь на них сосредоточиться, когда слышу внезапное и негромкое, обращенное ко мне:

– Привет.

И сразу же за приветствием Бампера, удивленный вопрос Мишки:

– А вы что, знакомы?

Мое твердое «нет». И его уверенное «да».

– И все же? – это снова любопытный Медвед. Ну что он ко мне пристал?

– Немного, – я поднимаю глаза на Рыжего, встречаясь с ним взглядом. – Так, виделись пару раз.

– Это правда. Зато как виделись. Не думал, что ты забыла.

– Черт, парень, ты меня напрягаешь, – верный Мишка все еще улыбается, отражая ухмылку Бампера, но я чувствую, как твердеет его рука, лежащая на моей талии. – Надеюсь, все было прилично?

Медвед не дурак и уловить намек на подтекст в словах Рыжего не трудно. Прилично? Ха! Да ни черта приличного в наших встречах не было, но Мишке знать об этом совсем не обязательно!

– Миш, брось. Это была свадьба наших лучших друзей, вот и все, – отрезаю я, не желая продолжать. Не видя смысла держать отчет ни перед одним из них.

– Как скажешь. – И снова великодушный Бампер, слишком уверенный, чтобы ответить моему другу. – Вот так, стараешься для вас, а вы все забываете, правда, милая? – еще ближе притягивает к себе девчонку и та сразу же игриво протестует коротким смешком.

Милая…

Нет, я помню.

Хорошо, что здесь неяркое освещение и не видно каким жаром наливает мои скулы стыд, – вспоровший защитную оболочку и затопивший меня. Рыжий все еще смотрит и его взгляд – наглый и открытый, говорит о том, что он знает, о чем я думаю. Мало того, хочет, чтобы я понимала…

– Тань, дай-ка я достану бумажник. Бросил во внутренний карман. Вот так…

Я все еще держу тяжелый взгляд Рыжего, не отворачиваясь и не отводя глаз, когда Мишка распахивает на мне куртку и подходит слишком близко, чтобы закрыть собой ото всех. Запускает пальцы во внутренний карман, а потом вдруг урчит сытым котом, заводя руки за мою спину. Мягко толкая к себе на грудь.

– Как горячо, обжечься можно. Ты у меня горячая штучка, Закорючка. Люблю жарких девчонок.

Что? Я утыкаюсь носом в теплую шею и не сразу понимаю, что происходит. О чем толкует друг детства и что пытается изобразить перед компанией, шаря по моему телу руками. Но чтобы ни пришло Мишке на ум, насколько бы он ни забылся в своей игре, одно знаю наверняка: подобные развлечения не по мне и принимать участие в дешевой импровизации «близких отношений» я не стану.

Я говорю тихо и холодно, почти леденея от злости, намереваясь остудить вконец вскипевшие мозги Медведа, решившегося в одночасье сменить привычный статус друга на непробиваемого, обнаглевшего придурка. Надеясь, что он все же услышит меня перед тем, как я забуду, что нас связывает, и намеренно его покалечу.

– Медведев, немедленно убери от меня свои бесстыжие лапы, иначе я расквашу коленом о пах твои возбужденные яйца. Клянусь. Кому сказала, удод, отвали!

– Танюха, ты что! – тут же меняет Мишка тональность прикосновений, но из рук не выпускает. Смеется наигранно, бормоча в ухо. – Это же шутка, ты не поняла? Просто вечер сегодня такой – располагающий. Ну и ты – горячая и близкая, а я говорил, что соскучился. Мы ведь с тобой старые друзья. – И совсем уж шепотом. – А может, больше, чем друзья.

Это слишком даже для старого друга. Для того, с кем рос и взрослел, а однажды шагнул за черту. Но с Мишкой я надеялась сохранить прежнюю дистанцию, знала что будет непросто снова взглянуть в глаза друг другу, но после двух лет молчания, у нас как будто все получилось… Как будто.

И ведь нет у него ко мне чувств никаких, я же чувствую! Так, мужское самолюбие играет. Однажды задетое за живое тем, что выбрала именно его, а после оттолкнула.

Но ведь объяснила, как смогла. Все честно сказала, и он согласился.

И я согласилась, что после ни в чем не упрекну. Не предъявлю претензий.

Не влюблюсь и не стану ныть, как последняя дура…

Господи, какими же глупыми мы были!

А сейчас разве поумнели?.. Ничуть!

Чтобы не ударить парня, я отталкиваю его прочь сама. Сдергиваю с себя мужскую куртку и бросаю ему в грудь, сцеживая с губ обидное, чувствуя на оголившихся плечах шепот вечерней прохлады:

– Значит, горячая штучка, да, Медвед? Да пошел ты…

И хриплый голос Рыжего, вслед за Мишкиным «Та-ань!»:

– Подожди!

– И ты тоже, милый, – рычу, так и не обернувшись. Вскинув к плечу средний палец. – Оба – пошли к черту!

– Танька!

– Крюкова, ты куда?

А это уже девчонки. Ничего, захотят – не потеряют. Недалеко топать!

Вечер решительно располагает к подвигам и я, сорвав с бедер куртку, размахивая ею при гордом шаге, направляюсь к входу в клуб, намереваясь, раз уж карта легла быть мне нынче изгоем, отпраздновать свое одиночество на всю катушку. Тем более, что настроение подкатило – удавиться, а устроить праздник самосожжения, с последующим отрезвляющим самоедством, я себе в два счета и сама могу!

– Эй, Макс! Пропусти ее!

Снова проклятый Рыжий и грозный охранник-гризли тут же послушно пятится в сторону на окрик хозяина, уступая путь.

Ну уж нет. Нам с барского плеча подачек не надо, это к брюнетке под боком. Дешевой комедиантке сегодня вполне по силам заплатить за вход и даже купить себе пару хороших коктейлей – спасибо родному папе и привычному режиму рядового студента «экономь экономно!». Я достаю из куртки деньги и вкладываю купюры вышибале в руку.

– Держи, родной! Не люблю быть должна.

– Понял!

Дожидаюсь, когда громила широким жестом распахнет передо мной дверь, вхожу в клуб, и застываю на пороге, оглушенная обилием народа, грохотом музыки и гудящего перед глазами, в лучах вертящихся над головами вертушек-фаерболов, танцпола.

«Бампер и Ко» – клуб дорогой. За ним стоят две влиятельные семьи. Здесь девочек «уважают» бесплатным входом только по праздникам. Я была в клубе пару раз с друзьями, оба раза больше года назад, но где находится бар – не забыла.

Я нахожу глазами площадку со столиками, за ней – широкую барную стойку с рядом высоких стульев, и, увидев парочку свободных в конце, решительно направляюсь к симпатичному бармену за своей не выпитой порцией двойного «Скрюдрайвера»*.

– Всм… стб… зы-ы… ик! … накомы, детка? – едва опускаюсь на стул, как парень по соседству отрывает немигающий взгляд от стакана с алкоголем, разъезжается в пьяной улыбке, и тянет ко мне ладонь. – Ф-федя! – представляется и тут же уважительно присвистывает, разворачиваясь ко мне лицом и сползая со стула. – Ниф… ик!.. игасе, какая ты… Одинокая, да? Ка-ак я?

У-у. Еще и полночи нет, а, кажется, кому-то пора выключить свет и уложить на боковую.

– Отвали. – Я даже не поворачиваюсь. Просто протягиваю руку и утыкаю палец в накренившуюся ко мне грудь. – Застрелю! Двойную «Отвертку» можно? – оскаливаюсь взглянувшему на меня бармену. – Так, чтобы не ждать?

– Конечно! – улыбается парень. – Сделаем! Слышь, Федь, – обращается к отмаргивающемуся на меня соседу, удивленно бормочущему: «Охо! Сы-серьезно, что ли, зы-застрелишь?». – Иди проветрись, а? Пора. Захочешь, после продолжим, а сейчас иди. Не задирай девушку.

– Я? Да она сама…

– Иди-иди, Федь, – выпроваживает гостя в сторону выхода, после чего возвращается и, глядя вполне приветливо, виновато вздергивает плечами. – Не обращай внимания. Нормальный парень. Просто его девушка оказалась сукой, вот и наливается.

Едали без масла, знаем.

– Бывает.

– Точно. Ничего, переживет.

– Спасибо, – я забираю коктейль из рук разговорчивого бармена, оставляя без внимания приветливую улыбку. Да пошли они все – смазливые. В тундру! К моей матушке! Заправив за ухо выбившуюся из хвоста прядь, отворачиваюсь к танцполу и молча цежу апельсиновый фреш с водкой, глядя на танцующую публику, когда на соседний стул опускается расстроенная Еременко, держа за руку хмурую Настю.

– Тань, эти придурки, что на улице, чуть не подрались, представляешь? – сообщает огорченно. – Оказывается, этот Бампер хам, каких поискать! Как только ты ушла, он сказал твоему парню, что тот может искать себе новую подружку, потому что ты к нему явно охладела. Вот же дурак, да?

– Надо же? – почти равнодушно отзываюсь я. – А Мишка, что же? И, Лиль, – замечаю подруге очевидное, – если что, он не мой парень. Просто друг. Бывший друг, надо полагать. Так что там Мишка? – снова цежу коктейль.

– А что Мишка? – вскидывает Лилька тонкую бровь. – Ты же этого рыжего видела, что такому скажешь? Он себя ведет так, как будто у него в штанах вместо обыкновенных яиц – закованные в броню фамильные «фаберже». Только попроси и потрогать даст, так выпирают. Твой Мишка его за грудки схватил, а он его к стене припер, мальчики разняли, вот и весь разговор. А дальше нас с Настеной сюда отправили. Как думаешь, не поубивают они там друг друга?

Я смеюсь почти со злостью. Кто бы мог подумать! И главное: зачем это Рыжему?

– Размечталась, – говорю подруге. – Было бы из-за кого! Расслабься, Лиль, раз уж мы попали в клуб, – показываю взглядом в сторону бармена, – пользуйся моментом. А мальчики взрослые, сами разберутся. Если кому и прилетит по куполу, значит, заслужил.

– Точно! – грустно вздыхает Настя. – Да пошли они! Уверена, этот Саня Лом меня даже в лицо не запомнил, не то, что мое имя! Все детка, да детка… А только что Наташкой назвал. Вот же козел!

– Козел! – соглашается Лилька, и с этой минуты вечер «одиноких девчонок» объявляется открытым.

Девчонки проверенные, их долго уговаривать не надо. Нам хватает полчаса, чтобы за смехом и двойным «Скрюдрайвером» нагнать нужный градус настроения, а через час мы уже так лихо отплясываем в центре танцпола, дружно горланя вместе с Эми Уайнхаус, какие же мы плохие и с нами одни неприятности, что на душе становится почти легко…

– I cheated myself,

Like I knew… I would,

I told you… I was trouble,

You know that I’m no good…**

* * *

Это что-то новое, уже проснувшееся, но еще не обретшее названия. Непонятное чувство, очень похожее на сильный голод. Оно царапает, а следом обжигает меня изнутри, сжимая крепкой хваткой желудок и выкручивая нутро, при взгляде на Коломбину в чужих руках.

Она приближается к нам со Стасом в окружении друзей, и я несколько раз нервно сглатываю, наблюдая растерянный вид девчонки. Замечая, с какой неохотой несут ее ноги в мою сторону.

Она не рада мне, это ясно. Было ясно всегда – с нашей первой встречи. Так почему именно сейчас это так заводит? То, что я неприятен Коломбине? Может потому, что я завис на ней, как дурак?

Мне стоит больших усилий не смотреть, как уверенно обнимает ее незнакомый парень и как уютно ей в куртке с чужого плеча. Должно быть, куда уютнее, чем в пиджаке, прикрывшем дыру на юбке, – результат нашей общей несдержанности. Или желания. Хочется, все же, верить в последнее.

Я переключаюсь на теплое тело у своего бока, и даже, кажется, что-то отвечаю девчонке – прости-малыш-я-забыл-твое-имя – на невнятный лепет, раздражающим смехом ударивший в ухо…

– Новенькие? Не помню их по клубу. Смотри, какие заискивающие лица! Что, Витюша, снова просят в займы твое внимание? Не надоели подобные гости?

…Здороваюсь с парнями и дольше обычного задерживаю в ладони руку темноволосого типа, борясь с зудящим желанием заехать тому кулаком по морде. За то, что привез Коломбину сюда. За то, что трогал на моих глазах. За то, что был с ней… это легко читается во взгляде, пока я, как последний придурок, все эти дни вел жизнь конченного монаха, снова и снова, словно герой фильма «День сурка», возвращаясь мыслями к нашей последней встрече. Еще не понимая до конца причину, держа девчонку на расстоянии, но не желая нечаянной связью стереть воспоминание о смелых, жадных, потрясающе-требовательных губах, сведших меня с ума. И горячем, опалившем висок дыхании, оборвавшемся неподдельно-довольным стоном…

Чертова Коломбина! Мне хочется взять ее за шиворот и вытрясти из нее душу, потому что то, что я сейчас чувствую, глядя, как уверенно, по-собственнически перехватывает ее талию мужская рука – меня до сволочного злит.

Малыш-я-не-помню-кто-ты что-то весело бормочет у плеча, отвлекая на себя внимание, и я тут же, практически со свистом втягиваю воздух сквозь зубы, с удивлением встречая понимание, что впервые в жизни пытаюсь обуздать проснувшийся во мне, подобного рода гнев.

Какого черта, парень! Ты ведь никто для нее! Она просто использовала тебя, помнишь?

Помню. Как помню и то, с какой поспешностью Коломбина оттолкнула меня, получив свое. Как будто ужаснулась совершенному…

– Конечно, малыш, я все помню, – какая разница, что не ей, все равно ответ для нее.

– Не сомневаюсь, даже не мечтай! – не важно, что не она, я и не думал сомневаться.

Я отвлекаюсь на компанию, раздаривая нежданным гостям дежурные фразы хозяина клуба. Выслушав резоны Стаса и Лома – обещаю спорт-байкерам позже деловой разговор и свое время… если не сорвусь к черту и не уберусь подальше от бесстыжих карих глаз, прожигающих во мне дыру, прихватив с собой выпивку и безымянную кажется-я-был-с-ней-пару-раз девчонку. И к монахам и церковному уставу воздержание! А Коломбину – к дьяволу!

Сейчас, когда я не смотрю на нее, она смотрит на меня сама, греясь в объятиях темноволосого типа. Я чувствую на себе ее взгляд и, не в силах терпеть его прямоту, поворачиваюсь к ней, собираясь сказать…

Что? Что ты – чертов придурок – собираешься ей сказать, а? Какого черта ты здесь делаешь с этим козлом?

Неважно. Поздно. Она уже отвернулась, и мое удивление остается неразделенным. Я ожидал увидеть в ее глазах что угодно: раздражение, равнодушие, даже ненависть… А увидел обиду – хватило мгновения, чтобы понять. Не жгучую обиду. Другую. Неясного толка, очень похожую на разочарование…

Неожиданно.

– Я смотрю, сегодня здесь полно народу – стоянка забита. Если это обычное положение вещей, то твоей предприимчивости, Бампер, стоит позавидовать. Слышал, раньше на месте клуба был ресторан? – Темноволосый дружок Коломбины слишком разговорчив и слишком доволен происходящим на фоне своей хмурой подружки, чтобы ему захотелось ответить.

– Скорее занюханный пивбар с упитой алкашней. Правда, Витек? – скалится Стас, но я уже успел сдвинуть его и остальных на периферию, вглядываясь в тонкий профиль интересующей меня девчонки.

– Привет, – мне нужно еще раз заглянуть в карие глаза, чтобы понять, в чем я ошибся.

– А вы что, знакомы? – Черт, до чего любопытный. Так и хочется растолковать, что к чему, заткнув вопросительный знак жирной точкой.

Ее слишком поспешное «нет!». И мое, почти злое в ответ: «да».

И вот теперь глаза в глаза, впервые так долго после нашей встречи.

Значит, забыла? Виделись пару раз?.. Просто свадьба друзей?.. Не ожидал. Я почти чувствую, как злость на Коломбину, зудя в груди, поднимается к горлу, тугим кольцом перехватывая дыхание.

А я-то, дурак, устроил себе натуральный целибат, пока она времени зря не теряла, кувыркаясь со своим любознательным дружком и, наверняка, так же ярко кончая, как со мной.

Твою мать!

И мою! Со всеми ее любимыми модельками, так щедро рассыпанными по квартире, что только протяни руку и возьми… И ведь брал же! Черт! Так почему сейчас застопорил?

Я вспоминаю темперамент Коломбины, то, как требовательно ее пальцы впивались в мои плечи, а ноги сжимали бедра, и с неожиданной досадой дергаю на себя подружку – малыш-какая-разница-как-тебя-зовут-не-хочешь-развлечься? – забираясь ладонью под край короткого платья. Да, представляя на ее месте другую, но кому сейчас есть до этого дело?

– Как скажешь, – скалюсь Коломбине на все тридцать два заточенных клыка. – Вот так, стараешься для вас, а вы все забываете, правда, милая? – намеренно даю понять, как обстоят дела в отношении ее и моей сегодняшней пассии, и она понимает. Вот и хорошо, умная девочка. Смотрит на меня с холодом и злостью, заливаясь румянцем, и это, клянусь, дорогого стоит!

Не знаю, что ее дружок углядел в нашем бодании взглядов – со стороны все выглядит слишком невинно, но он вдруг наваливается на девчонку, сминая в своих руках. Доводит меня до белого каления пошлыми фразами о том, насколько она у него горячая и отзывчивая, все ниже склоняя голову к ее лицу…

Я жду от Коломбины показного урчания в ответ и, возможно, смеха – я слишком увлекся в линчевании ее самолюбия, зайдя за черту, – но, клянусь, дальнейшее становится для меня полнейшим сюрпризом. Как, впрочем, и для ее дружка.

– Значит, горячая штучка, да, Медвед? – Она не только отказывается играть роль внимательной подружки, она отталкивает парня от себя так, как будто он ей до лешего осточертел, шипя рассерженной кошкой. Снятая куртка летит темноволосому в лицо, обнажая слишком открытые для прохладного вечера стройные плечи и неожиданно нежные, как для такой порывистой девчонки, руки. – Да пошел ты…

Его виновато-растерянное «Та-ань!», и мое внезапно-запоздалое вслед Коломбине: «Подожди!», наткнувшееся на ядовито-едкое, приправленное недвусмысленным жестом:

– И ты тоже, милый. Оба – пошли к черту!

И твердым шагом к клубу. Туда, где выпивка и веселье.

– Эй, Макс! Пропусти ее! – охранник выполняет команду безукоризненно, но девчонка решает за себя сама. И новый «фак!», как удар ниже пояса.

– Впечатляет. – Я все еще улыбаюсь, раскуривая сигарету, сплевывая горькую слюну в сторону темноволосого, явно озадаченного поведением подруги. – Похоже, парень, – замечаю контрольным в голову, – тебе стоит поискать для своего дружка в штанах новую горячую штучку. Твоя девчонка к нему явно поостыла.

Малыш-не-пошла-бы-ты-куда-погулять звонко смеется, и парень Коломбины срывается с тормозов, оказавшись отнюдь не робкого десятка.

– Закрой рот, ты, урод! – метнувшись ко мне, сцеживает сквозь зубы, встряхивая меня за грудки. – Не зря ты мне сразу не понравился! Что у тебя было с ней, а, Бампер? Какого хера ты лезешь к Таньке с приветами? Что за фигня с намеками, мать твою?!

Как много вопросов. Не уверен, что хочу отвечать. Вместо ответа мне приходится прижать парня спиной к стене клуба, протащив на себе несколько метров, напугав, вскрикнувших в унисон от нашей внезапной потасовки, девчонок.

– Какие намеки, спортсмен? Обижаешь! Тебе ясно дали понять: не твое дело. Довольствуйся, или иди нахрен, пока я тебе подробнее не разжевал! Очень меня злит твоя унылая рожа!

– Эй, ребята! Вы чего? – нас разнимают шестеро рук, оставляя тяжело дышать, глядя друг на друга.

– Медвед, какого черта? Мозгами тронулся? Это же Бампер! Дело решил завалить? Нахрена тогда ехали?

– Да хоть задний привод! Мне похер! Хочет мужской разговор – он его получит! Я тоже люблю разжевывать непонятливым.

– Ой, нарвешься, пацан…

– Витек, ты рехнулся? – тормозит меня Стас, толкая в плечо. – Что с тобой? Завелся вполоборота не пойми с чего. Не хочешь иметь дело с парнями – так и скажи! Я им вмиг растолкую расклад. Зачем с пустого-то наезжать? Ты же сам попер, я свидетель!

– Стас-с…

– Что?

– Не пошел бы ты…

– Взаимно! – невозмутимо отрезает друг. – И тебе, Витек, дальней прогулки! Что с девчонкой? – оглядывается на оставшуюся в одиночестве подругу малыш-ты-все-еще-здесь? Растерянно теребящую в руке дамскую сумочку.

– Впусти в клуб, а там – свободна. Этих, – киваю головой в сторону набычившейся троицы, – запустишь, как только поостынут. Пусть пока проветрятся. Если не передумают, разговор о деле останется в силе. Позже, – я сбрасываю с себя руку друга, одергиваю на плечах куртку и решительно шагаю к входу в клуб. Один. – Не сейчас.

* * *

Музыка заводит. Мне кажется, я танцую уже так давно, что теряю счет времени. Волосы растрепались, хвост съехал набок, но мне все равно. Охочих познакомиться хватает, и я легко дарю медленные танцы одному, второму, третьему… даже не запоминая имен… Снова накачиваюсь с девчонками коктейлем и разгоняю алкоголь по венам диким драйвом субботнего вечера на танцполе.

– Йухху! Давай, Настена! Давай! – полупьяно орет Лилька, размахивая над головой руками, и тут же повторяет за подругой неприличные движения, во всю виляя задницей и строя глазки парням. – Танька, не старайся, у меня все равно лучше всех получается! – громко смеется, и я смеюсь вместе с ней, и не думая вытворять нечто подобное. Мои ноги и бедра вполне послушны музыке, руки вскинуты над головой, но мне до черта долгое время мешают голубые глаза. Его глаза – проклятого Рыжего, нашедшие меня и не отпускающие ни на минуту.

Файерболы под потолком вспыхивают желтым светом, и я вновь вижу высокую фигуру Бампера в просвете между танцующими. Ухожу от его взгляда, забываясь в чужих руках, проклиная про себя, вспоминая, как его ненавижу, но снова и снова сама возвращаюсь к нему, отыскивая глазами в толпе.

Это как наваждение. Как тоска. Как голод. Внезапно проснувшийся голод по человеку, что находится от тебя в десяти шагах, и которому ты противостоять не в силах… Вот уже в пяти шагах… двух…

– Убирайся! Видеть тебя не хочу! – но сильные руки отрывают меня от незнакомого парня и притягивают к груди Рыжего.

– Тогда просто закрой глаза, – уверенно, без права выбора. Как будто эта мелочь все решит.

Черта с два! Но глаза послушно закрываются, а язык немеет, едва щека касается твердого плеча, а теплая ладонь Бампера – голой кожи спины, обжигая прикосновением.

И снова этот одуряющий запах дорогого парфюма и табака. У самого изгиба шеи. Там, где отчетливо бьется пульс…

Да, это он. И вот уже мир под ногами рушится в бездну, выпуская на волю из-под разломов языки пламени, что вновь – я чувствую это – сожгут меня. Оставив душу плясать на пепле.

– Отпусти.

– Нет.

– Сволочь.

– Знаю, – так близко у виска, не позволяя взглянуть друг другу в глаза.

Руки Рыжего куда смелее рук Мишки. Они ищут, вспоминают, сминают кожу, а тело отказывается протестовать против их прикосновений. Напротив, само льнет к этим наглым рукам, бесстыже изучающим меня, обещая и позволяя. Предавая…

Я чувствую напряжение в его широких плечах и скрытую дрожь в нетерпеливых пальцах, ползущих по моей спине. Слышу учащенное дыхание, спустившееся к уху, будоражащее проснувшееся желание похлеще откровенных слов…

Черт, мне не нравится эта власть Рыжего надо мной! Сейчас! Я должна сказать ему все прямо сейчас! Как глубоко его ненавижу. Как он мне неприятен и чужд! Омерзителен в своей вечной самодовольной ухмылке! Бабник, гад, и просто наглая морда! Но губы со вздохом размыкаются, чтобы вместо слов коснуться мужского подбородка чуть слышным предательским стоном…

Нет! Я просто пьяна и сошла с ума. Это не может повториться.

– Пойдем! – и больше ничего. И вот я уже иду за его рукой, поймавшей мое запястье, послушно переставляя ноги, пробираясь сквозь толпу танцующих тел в темный коридор, и дальше – в незнакомую комнату. Слышу, как громко хлопает за нашими спинами входная дверь, и вдруг оказываюсь распластанной на стене. Так быстро, что едва ли успеваю сделать вдох и податься навстречу встречающему мои губы рту…

Все-таки стол… Нет, диван… Черт, не знаю! Топ слетает с меня, застежка бюстгальтера рвется в нетерпеливых пальцах, а следом я сама стаскиваю с Рыжего куртку, стягиваю футболку, встречая голой грудью навалившуюся на меня горячую тяжесть сильного тела. Наш поцелуй настолько крепок, что не разорвать, и я спешу помочь жадным рукам Бампера обнажить себя. Обнажить его. Чтобы встретить, пустить, почувствовать… Еще раз пережить самую яркую в своей жизни кульминацию…

– Коломбина, – жаркое дыхание на запрокинутой шее обжигает, как и скользящие вдоль линии скул губы. – Почему так долго?

– Что? – не понимаю я, а он уже со стоном входит в меня, дергая за бедра себе навстречу. Вжимаясь, толкаясь, насаживая… Фиксируя руку, в неосознанном жесте метнувшуюся к нему, над головой крепким захватом.

– Ты меня так измучила, девочка. Чуть не сдох!.. Да, вот так, милая, вот так, – царапает щетиной щеку, находит губы, жестким давлением требовательных бедер заставляя шире развести ноги для него и для нашего общего с ним схлестнувшегося желания.

Не слышу. Не хочу слышать. Это не обо мне. Не со мной. Я крепко закрываю глаза, прогоняя мысли, разрешая себе лишь чувствовать… Сама прогибаюсь навстречу и встречаю. Требую внимания от Рыжего еще и еще, не позволяя ему вести самому, каждым движением все увереннее заявляя о себе, да он и не хочет. Он играет со мной, умело уступая лидерство… Вновь отбирая… Распаляя непрошенным поцелуем грудь, встречая укусом, взлетевшие в вялом протесте к его щеке пальцы.

– Давай! – милостиво разрешает взойти на пик, и сам тут же поднимается следом, с хриплым стоном ударяясь в меня, запечатывая поцелуем рот, почти бесчеловечно продлевая вспоровшее меня надвое удовольствие. Прижимая к себе так сильно, что я едва ли могу дышать…

И после всего тихое. Не ко мне, к себе:

– Проклятье, Коломбина, что к чертовой матери происходит?

За дверью гремит музыка, удары пульса стихают, и все, о чем я могу думать, это о том, что вновь совершила глупость. Я или все же не я? Другая, сумасшедшая и незнакомая мне, охваченная слепой похотью девчонка?

Поцелуй Рыжего в плечо, уже без страсти – спокойный и ленивый, смущает и кажется фальшивым. Как и взгляд голубых глаз, остановившийся на моих голых ногах. Рука, вдруг вернувшаяся на бедро, скользнувшая между ног и собравшая на ладонь все, что он во мне оставил, довершает дело…

– Перестань. Уже… уже все, слышишь! Не надо больше.

– Ты покраснела, Коломбина.

Какая к черту разница? Это слишком даже для меня. Мои руки все равно отталкивают его.

– А ты делаешь все только хуже.

– Почему?

– Потому что.

– И все же? – напрасно он поднимает к себе мое лицо, я больше не смотрю на него, отдернув подбородок. – Мне казалось, мы хотели «этого» оба.

– Потому что ты уже все получил. И я… – я должна сказать это, иначе распишусь под собственным лицемерием. – Я тоже… получила.

– Коломбина, послушай… – Черт, до чего упрямый!

– Я просила тебя не называть меня так!

– Не могу, – и вновь ухмылка на пол-лица. – Ты Коломбина для меня, милая.

Это слишком. Хотя, скорее видится правдой, чем ложью. Я все же поднимаю лицо и стараюсь смотреть на Бампера прямо.

– Что, такая же до жалкого смешная? Или дешевая и доступная, как бульварная комедиантка? А-а, ну да, – делаю шаг в сторону, чтобы поднять с пола свой желтый топ. Прикрыв им грудь, одергиваю на бедрах, вздернувшуюся было к талии юбку. – Девчонка без вкуса. Не чета тебе – завидному парню. Посмешище всех местных газет. Ну давай, скажи уже, Бампер, что обо мне думаешь? Или я даже твоего ответа не стою? Оскалься так, как умеешь только ты, чтобы я от стыда провалилась сквозь землю!

И он говорит, больше не улыбаясь. Просто и зло. Отворачивается к стене, чтобы голым пройти к умывальнику и помыть руки, оставив меня с открытым ртом обозревать его бесстыже-упругий, мускулистый зад. И крепкую, развернутую в плечах спину:

– Дура.

– Что?

– К тому же глухая и пьяная.

– Да п-пошел ты…

Мы одеваемся молча. Не гладя друг на друга, и больше не касаясь словом. Мой бюстгальтер безнадежно испорчен, и я бросаю его в мусорное ведро, уже не надеясь отыскать в том бедламе, что мы с Рыжим устроили, вихрем пройдясь по его рабочему кабинету, нижнюю часть своего белья. Натягиваю одежду и обещаюсь себе тотчас же убраться в общагу, едва переступлю порог этого чертового клуба, хозяин которого умеет не только удовлетворять женщину, не хуже Казановы, но и читать мысли, как долбанный Калиостро.

– Я сам отвезу тебя. Черта с два ты поедешь со своим хлыщем на его спортбайке.

– Попробуй, помешай мне.

– Сомневаешься?

– А ты нет?

– Нет, – твердо отвечает Рыжий, открывает дверь, чтобы выпустить меня в полутемный коридор, шагает следом… а уже через секунду, резко обернувшись, рушится у стены, как подкошенный, сраженный в висок точным ударом кулака. На моих глазах теряя сознание от удара головой о дубовый косяк двери…

– Медвед! Ты… Ты… С ума сошел?!

Мишка пьяно шатается, и даже сотворенная им подлость не приводит парня в чувство.

– Вот и поговорили. Ну и сука ты, Танька. Не хотел вам мешать. Тебе хоть понравилось? – хищно скалится, смерив меня брезгливым взглядом, намекая на мою шалавную сущность, а мне плевать. Я не успеваю подумать, как заряжаю Медведеву кулаком в ухо.

– Еще как! Придурок чертов! Ты что натворил?! – ошалело кричу и тут же командую, вталкивая его – оторопевшего – за рукав в кабинет. – Быстро! Звони в скорую! Если ты его убил, я тебя сама без суда линчую! Ну! Чего пьяным бараном встал? Живо звони, кому говорят!

– Тань…

– Потом, Медвед! Все потом! А сейчас звони!

Мишка уходит, я падаю на колени возле Рыжего и всматриваюсь в его лицо. Протянув ладони, осторожно ощупываю голову…

Нет, вроде бы крови нет, но мало ли о чем это может говорить? Я ничего не смыслю в оказании первой помощи, парень без сознания, и, чувствуя, как под моими пальцами опухает висок, наливается гематомой бровь и верхнее веко, я понимаю сердцем, что такое липкий страх и вина.

– Ммм, голова… Кажется, меня сейчас вырвет.

– Не вздумай подниматься! Если у тебя сотрясение мозга, тебе нужна профессиональная помощь! Слы… слышишь?

Но как только я подхватываю Бампера под плечи, осторожно опуская его голову к себе на колени, он снова теряет сознание.

Когда проходит долгие полминуты, а он все так же молчит, кажется, я реву.

– Чертов слабак! Ну, давай уже, блевани, что ли! Или я тебя сейчас сама так растрясу, что мало не покажется!

* * *

– Девушка, шли бы вы домой, а? Время – почти восемь утра, через двадцать минут я сдам дежурство непосредственно лечащему врачу. Уверен: после осмотра пациента он скажет вам все то же самое! Все будет хорошо, не переживайте! Повреждений костей черепа нет, внутричерепного кровотечения нет, утраты памяти нет, реакция на раздражители присутствует… Да, с учетом клинической картины случившегося, но присутствует! А как вы хотели? Сотрясение мозга – это вам не шутки! Травмы – дело серьезное! Так что на ближайшие три дня ваш парень – наш пациент! Мы таких молодцов здесь в травматологии пачками штопаем и латаем каждый день! Ничего, справимся!

– А…

– Консультация невролога, обезболивающее, успокоительное, покой и сон. Много сна и покоя. Здоровый, крепкий организм быстро пойдет на поправку, вот увидите! Он у вас парень дюжий!

– Но, как же…

– А вот это к лечащему врачу – за назначением и прочим. Всю необходимую помощь на данный момент я оказал, дальше, как уже сказал, под наблюдение к Валерию Яковлевичу. Так что, давайте-ка, милая моя, поезжайте домой! Нечего здесь торчать, смущая болезных бледным видом и голыми плечами. Давайте-давайте! Вот компресс любимому обновите – пузырь со льдом на уже известные нам с вами десять минут, а дальше сестрички сменят…

– Спасибо. – Я смотрю вслед доктору, открываю дверь в палату и возвращаюсь к Рыжему. Пройдя между койками с проснувшимися больными, сажусь на стул в изголовье постели тревожно спящего парня, беру сложенное в несколько слоев полотенце, захваченный из сестринской пузырь со льдом и заново прикладываю компресс на лоб и висок Бампера, взглядом отмечая новый ход стрелки настенных часов.

Десять минут… девять минуть… восемь… За эту ночь я успела рассмотреть Рыжего со всех сторон, несколько раз вынести за ним ведро, дать лекарство и даже заново раздеть, наслушавшись ругани и стонов… Чуть не подраться с полубессознательным дураком из-за телефона и желания позвонить его родным. Даже вздремнуть, чуть не свалившись со стула.

«Тоже мне – любимый!» – негромко хмыкаю, удивляясь словам мужчины. Хотя сама виновата, никто за язык не тянул, когда в скорую лезла, уверенно назвавшись его девушкой. Да и после, уже с медсестрами и врачом…

Черт, как холодно! Рука, не выдержав, вздрагивает, роняя пузырь на подушку, – эта ночь была слишком насыщенной для меня.

– Мама?

Голос хриплый и скрипучий, но уж какой есть. Больной на соседней койке – совсем мальчишка – еще спит, и я не удосуживаюсь прочистить горло.

– Нет. Но мама тоже скоро здесь будет. Извини, я все-таки позвонила.

– Таня? – он говорит это как-то слишком чисто для данного момента, чуть приоткрыв глаза, тут же скривившись от ударившего в них света, и я на миг немею от удивления, встречая его настоящего. Почему-то решив, что он вновь спутал меня с другой.

– Нет, не Таня. Коломбина. – Нависнув над парнем, возвращаю пузырь со льдом на место, находя на подернутом болью лице голубой взгляд.

– Шутишь?

– Очень надо. И не думала даже.

– Мне хреново, Коломбина.

– Я вижу.

У него не получается улыбнуться и он тихо рычит сквозь зубы, вдруг ловя пальцами мое запястье.

– Что? Тебе холодно? Убрать?

– Нет. Посиди так со мной, – просит, и я сижу. Пять минут… четыре… три…

– Отпусти. Время вышло. Если не убрать лед, можно запросто обморозить мягкие ткани. Слышишь? Я серьезно.

Конечно, слышит. Но поступает странно. Убрав лед, возвращает мою ладонь на висок, уверенно накрывая ее своей рукой и закрывая глаза.

Он не совсем в себе, я должна об этом помнить, и все же подобное действие Рыжего, далекое от бессознательного, вызывает во мне чувство неловкости, заставляющее скулы заалеть, а губы приоткрыться в протесте. Который, впрочем, так и не слетает с них, едва я чувствую насколько рука, накрывшая мою ладонь, горяча. Слыша бьющийся под кожей виска участившийся пульс. Понимая, что, кажется, у Рыжего вновь поднялась температура.

Чтоб его!

– Эй, – я осторожно окликаю парня, зависнув над ним, все больше сползая со стула.

– Я замерз.

– Сочувствую, но мне неудобно. Я могу упасть на тебя.

– Валяй, – милостиво разрешает Бампер, лениво махнув рукой в приглашающем жесте. – Падай на меня, Коломбина, так будет по-честному. Я-то на тебе уже полежал, теперь твоя очередь.

В палате шесть коек с больными, из-за спины в этот утренний час доносится движение и разговор, и все же в комнате достаточно тихо, чтобы слова парня не смогли достичь любопытных ушей.

– Дурак, – шепчу я себе под нос, досадуя на Бампера за то, что он не очень избирателен в словах. – Пойди еще в окно покричи.

– Я все слышал, – ворчит Рыжий, и не думая меня отпускать. Напротив, приоткрыв глаз, надвигает мою ладонь на лицо, став похожим на раненого пирата. – Я полудохлый, детка, но не глухой. Что, все настолько плохо? – спрашивает вдруг, что-то прочитав в моем взгляде. – Жалко Рыжего?

– Есть немного, – неохотно признаюсь я. – Медвед поступил подло, но ты тоже хорош. Кто тебя за язык тянул с твоими намеками? Зачем конфликт спровоцировал? Мне девчонки рассказали. Он же слишком прост для тебя – Мишка.

– Ого, – Бамперу все же удается изобразить ухмылку. Недобрую, ну и ладно. – А ты меня, Коломбина, смотрю, зауважала.

– И не мечтай. Просто говорю очевидное.

– Тогда скажи своему ревнивому хлыщу, что я верну должок. Пусть не надеется, что отшиб мне память.

– Он не мой хлыщ. – Я пробую убрать ладонь, но Рыжий не позволяет.

– Ну да. Я сам видел, как он тебя лапал. Не сочиняй, девочка.

– Ты меня тоже лапал. И даже больше, – как можно равнодушнее замечаю я, чуть понизив голос. Чувствуя какую-то острую необходимость принести себе боль этим признанием. – И что это меняет в наших отношениях?

Я жду, что мои слова смутят парня. Или, по крайней мере, заставят отпустить, отвернуться, закрыть глаза… тем самым избавив меня от приковавшего к себе голубого взгляда, – такого яркого, почти пронзительного в это солнечное утро. Но Бампер предпочитает ответить загадкой.

– В наших отношениях, Коломбина, это меняет все.

Я молчу, долго, просто рассматривая его, пока вдруг не говорю то, за что тут же готова откусить себе язык. Едва ли контролируя сказанное. Оправдывая после свои слова сильной усталостью и временным помутнением рассудка.

– Не карие и не зеленые, почему?

– Что? – не понимает Бампер.

– У тебя глаза, как небо. Почему? Разве такие бывают у рыжих?

– Не знаю, – он умудряется в растерянности пожать плечом. – А что, нравятся?

– Нет. – Я отвечаю слишком поспешно для правдивого ответа, и он успевает распознать ложь.

– Врешь.

– Иди к черту со своими шарадами! – наваждение прошло, я отворачиваюсь и тяжело вздыхаю, чувствуя навалившуюся на плечи усталость. Пройдясь рукой по распустившимся, спутанным волосам, убираю их за ухо, отыскивая глазами оброненную у ног заколку.

– Ты ужасно выглядишь.

– Не смотри.

– Не могу. Как только закрываю глаза, меня мутит.

– Сам виноват, нечего кого-то винить.

– И все же я спрошу с твоего дружка. После. Не обессудь.

– Спроси. Лет через пять.

– Почему это?

– Потому что Мишка сейчас сидит в кутузке, и, если ты не опровергнешь его пьяное признание в покушении на твою жизнь, выйдет оттуда не скоро. Сам он ни за что не отступится от своих слов, я его знаю.

Теперь молчит Бампер, изучая меня из-под длинных темных ресниц, – еще один контраст в его внешности, так поразивший меня в нашу первую встречу.

– Жалко его, да, Коломбина? – спрашивает тихо, медленно отрывая от виска мою ладонь, но не отпуская. И я отвечаю, поднимая лицо. Почти с вызовом.

– Да.

– Что, не достаточно согрела вчера? Или любишь упрямых?

Парень грубо наступает на шаткий мост моих совершенных ошибок, широко растянувшийся подо мной, и мост тут же шатается, раскалываясь на острые щепы. Заставляя терять равновесие.

– Люблю погорячее, под стать себе. Чтобы сразу и к делу. Я, знаешь ли, вообще многих люблю. Очень активно.

Я отвечаю неожиданно зло и едко, но парень и не думает покупаться на мое ехидство.

– Для «активно» ты слишком честна, Коломбина, – вновь хмурится от боли, закрывая глаза, запросто возвращая мою ладонь на свой висок. – Все же ты никудышная артистка.

– Много ты понимаешь.

– Поверь, милая, куда больше, чем ты.

– Отпусти, – вновь прошу Бампера, когда он, отвернув голову к подушке, кажется, собирается уснуть. – Мне пора домой.

Он тут же с неохотой возвращает взгляд, отпуская руку.

– Ты замерзла. Пальцы, как ледышки.

– Я просто устала.

– Надень мою куртку. Здесь полно мужиков, а ты почти раздета. В кармане деньги и телефон – возьми себе такси.

Ну надо же! Какая трогательная забота в благодарность за две минуты бешеного секса! Рыжий поднял мне настроение, и я почти с улыбкой смотрю на него, вставая со стула. Подобрав с пола упавшую заколку, подтягиваю на груди топ и одергиваю юбку, оголившую в разрезе бедро.

– Обойдусь, кабальеро. Извини, пришлось заглянуть в твое увесистое портмоне – отстегнуть врачам за помощь, так что деньги тебе еще пригодятся. Не уверена, правда, насчет остального содержимого, – намекаю на ленту аккуратных фольгиевых пакетов, затесавшихся между купюрами, – но мало ли. Ты у нас парень не промах. А телефон найдешь под подушкой – я поставила на беззвучный.

– С ума сошла… – устало бросает Бампер, и не думая смущаться по поводу найденных в его бумажнике презервативов.

– Что?

– Ты себя в зеркале видела?

– Нет. Не удосужилась как-то. Не до того было, знаешь ли.

– Вызови такси, Коломбина, будь человеком. И куртку надень, не выкаблучивайся. Даже я – полудохлый – свой засос на твоей груди вижу, не говоря о большем. Ткань на кофточке – дерьмо. Хочешь доехать с приключениями?

Я опускаю голову, и тут же прикрываю грудь руками, с опозданием скрывая то, что уже и так давно выдано с головой. Моя куртка осталась где-то в клубе, лосины сидят на голой заднице… и все же это последнее, о чем я думала, отвешивая Медведу отрезвляющие тычки, отбивая его у охраны, влетая вслед за Рыжим в карету скорой помощи.

– Ой, как мне хреново! Умираю! – голосом издыхающего монарха хрипит парень, бледнея, и я спешу наклониться к нему, разом теряя весь свой боевой запал.

– Что? Тебе хуже? Тошнит? Позвать врача?.. Лед? Воды? Грелку? Что нужно? Говори!

И он говорит. Обхватив меня за плечи и притянув к себе, Рыжая сволочь шепчет в ухо без зазрения совести и не смотря «на»:

– Прежде чем ты уйдешь, а я умру, Коломбина, я признаюсь, что у тебя не только вкусная грудь, но и потрясающий рот! Сил нет смотреть! Если бы ты знала, какие мысли мне – умирающему – сейчас приходят на ум, пока ты тут нарочно дуешь губы, нечестно играя со мной, а парни на тебя пялятся… Посмотри, девочка, я одеяло не сильно приподнял? Где ниже пояса? Все прикрыто, как следует? Все же люди вокруг, а я больной, неудобно…

– Что?! – Я отшатываюсь от парня, как от прокаженного, изумленно распахивая глаза и сбрасывая с себя его цепкие руки. – Играю? Нечестно играю? – потрясенно спрашиваю, отступая на шаг. Все еще не веря, что он сказал это всерьез. – Я?!

– Ну да, – невозмутимо дергает уголком рта Бампер, тут же демонстрируя хриплым стоном свою немощь. – Вот и сейчас надула губы, – тычет в лицо обвиняющим пальцем, – как будто тебе вчерашнего мало. Провокаторша!

Ну, все! С меня хватит! И переживаний, и бессонной ночи, и общества этого клинического дурака!

Я разворачиваюсь и хватаю первое, что попадается под руку – чужую подушку с соседней койки. Занеся ее – тяжелую и сбитую – над головой, примеряясь, как бы поточнее, с первого раза, чтобы не мучился, прибить ею ухмыляющегося, полудохлого гада, шиплю взбешенной кошкой, выдыхая сквозь зубы:

– Ах ты… идиот чертов! Морда Рыжая! Капотищще Ржавое! Нарочно, говоришь?.. Я тут за него переживаю, а ему, видишь ли, мысли приходят на ум! Кофточка ему моя не нравится! Да я тебя сейчас сама отправлю в бессознательное и вечное! Вместе с приподнятым одеялом! Понял?!

– Тш! Тш! Спокойно! Держи себя в руках! – парень выставляет перед собой руку, но в этот раз он зря надеется на мое сочувствие! Я и не думаю отступать от своих слов.

– Держи себя в руках? Ну уж нет, Рыжий, доигрался!

Я надвигаюсь на него, намереваясь привести угрозу в действие, когда Бампер вдруг неожиданно легко отмахивается от меня.

– Я не тебе Коломбина, – говорит, с усилием отрывая голову от подушки. – Мам, все нормально! Все хорошо, слышишь? Это я виноват! Только я! Успокойся!

* * *

Это было неожиданно – удар в висок из-за плеча и тьма в глазах. И все же, прежде чем потерять сознание, я успел увидеть довольную ухмылку на лице дружка Коломбины и услышать испуганный вскрик девчонки.

Твою мать! Клянусь, если не сдохну, за эту подлость, парень, я оторву тебе яйца!

Я прихожу в себя долго. Голова раскалываясь надвое, к горлу подкатывает тошнота, но прежде, чем открыть глаза, чувствую на своих висках руки.

– Господи, я убью этого Медведа. Чертов дурак, что натворил! А ты тоже хорош, Рыжий. Старается он… Слышишь? И что теперь делать?..

Шепот Коломбины больше похож на вздох. Он первым планом проходит на фоне приближающегося шума, а сразу же следом за ним:

– Девушка, не мешайте! Да отойдите же! Позвольте мне осмотреть пострадавшего.

Нет! Свет такой яркий, что стон выходит особенно громким и протестующим в образовавшейся вдруг тишине.

– от-твали…

– В машину и в клинику!

– Доктор…

– Разберемся на месте!

Вместо мыслей – пустота. Вместо черепной коробки – жестяное ведро. Перспектива смещается, и вот с грубого зеленого сукна, вставшего перед глазами, в ведро с грохотом один за другим скатываются бильярдные шары. Один… второй… третий. Они гулко ударяются о тонкую жесть, перекатываются костяными боками, заставляя пустоту стонать и греметь от боли, а желудок вывернуться наизнанку.

Бах. Бах. Бах.

Твою мать! Выключите этот долбанный звук!

Игла вгоняет в вену обезболивающее, и я засыпаю.

Холодно и мутно. Но куда легче, когда виска вновь касается рука, убирая волосы.

– Мама? – Я так много раз звал ее, зову и сейчас. Ту, что всегда была рядом.

– Нет. Но мама тоже скоро здесь будет. Извини, я все-таки позвонила, – знакомо, и все же несколько неожиданно.

Коломбина? В моей спальне?.. Когда я успел привести ее в дом?.. И почему Шрэк не пыхтит над душой, привычно забравшись в постель?

– Таня? – Сиплый, уставший голос девушки вырывает меня из полусонного забытья, заставляя открыть глаза и убедиться, что ее голос мне не приснился.

Не приснился. Как и смутный образ больничной палаты, дежурный врач с воскрешающими манипуляциями, салфетки у рта и накрывшая покрывалом головная боль, – бьющая в виски, пульсирующая, не позволяющая, как следует сосредоточить на девчонке взгляд.

– Нет, не Таня. Коломбина.

Глаза щурятся от яркого света, девчонка наклоняется ко мне, возвращая холод на пострадавший висок, а я, как первобытное животное, вместо холода, встречаю обострившимися чувствами тепло ее полуголого тела, задаваясь вопросом: неужели мне не показалось, и все это время она была рядом?

– Мне хреново, Коломбина. – Прости, детка, что предстаю перед тобой вот таким дохляком, но изменить положение вещей сейчас вряд ли возможно.

– Я вижу. – Она говорит прохладно и устало, как будто действительно видит меня насквозь. Почти ощутимо отпуская с плеч гнетущую ее тяжесть, и я вдруг понимаю, что именно сейчас она захочет уйти.

Не знаю, что изображаю в лице – чертова боль почти лишила меня нормальной мимики, я просто нахожу ее руку, заставив Коломбину с беспокойством податься навстречу:

– Что? Тебе холодно? Убрать?

– Нет, – крепко обхватываю тонкое запястье, обещая себе, что не отпущу. – Посиди так со мной. Просто посиди.

Я прошу, и она сидит. Терпеливо, не отводя взгляд. Мне еще не приходилось видеть ее такой – молчаливой, без привычного вызова в глазах, и я изучаю черты ее лица, запоминая их даже сквозь качающую меня на волнах тошноты боль.

– Отпусти. Время вышло. Если не убрать лед, можно запросто обморозить мягкие ткани. Слышишь? Я серьезно.

Нет. Я убираю лед, возвращая ладонь Коломбины на висок. Закрываю глаза, вжимаясь лбом в эту ладонь, чувствуя, как она оттягивает боль на себя.

– Эй?

– Я замерз. – Да, я чертов эгоист, знаю. Но если мне так легче, тебе, девочка, придется потерпеть.

– Сочувствую, но мне неудобно. Я могу упасть на тебя.

– Валяй, – о да! Я бы сейчас не отказался спрятать голову куда-нибудь поглубже в ее тело. Я на миг приоткрываю веки, встречая мягкий свет карих глаз – удивленный и неожиданно смущенный. Провоцировать Коломбину – одно удовольствие, жаль, что последние несколько часов я слегка не боеспособен. Хотя румянец на щеках девчонки доказывает обратное.

Она бормочет и злится, но ее злость приправлена растерянностью и жалостью, и я, не выдержав оценивающего взгляда, интересуюсь:

– Что, все настолько плохо? Жалко Рыжего?

– Есть немного, – неохотно признается она, и вдруг вздергивает подбородок. – Медвед поступил подло, но ты тоже хорош! Кто тебя за язык тянул с твоими намеками? Зачем конфликт спровоцировал? Мне девчонки рассказали. Он же слишком прост для тебя – Мишка.

Ого! Неожиданно. Я оказываюсь не готов к эху чужого имени, внезапно вставшему между нами. Не тогда, когда Коломбина от меня так близко, а вчерашний вечер еще свеж в памяти картиной обнимающейся парочки.

– Скажи своему ревнивому хлыщу, что я верну должок. Пусть не надеется, что отшиб мне память.

– Он не мой хлыщ, – спокойно и уверенно, пусть это и разнится с тем, чему я стал свидетелем.

– Ну да. Я сам видел, как он тебя лапал. – Мне вдруг совершенно плевать на выражения и на то, как глохнет мой голос. Даже на боль таранящую висок – плевать. Я просто не хочу это держать в себе. – Не сочиняй, девочка.

– Ты меня тоже лапал. И даже больше. И что это меняет в наших отношениях?

Бравада Коломбине не удается. Какой бы стеной равнодушия она не отгородилась от своих слов и от меня, ее не умеющие лгать глаза говорят о том, что девчонке больно от совершенных поступков.

Мудак – вот кто я. Трусливый мудак, не знающий, что он хочет. Точнее, знающий, но признание слишком отрезвляет, чтобы с готовностью принять его. И все же, в отличие от девчонки, я позволяю себе быть хоть отчасти честным:

– В наших отношениях, Коломбина, это меняет все.

Она смотрит на меня так, как будто пытается распознать в моих словах ложь и не может. Внимательно, задумчиво, отпуская мысли, невольно открываясь в своем молчании. Еще никогда я не был ближе с девушкой, чем в этот момент с Коломбиной, и это открытие удивляет и завораживает меня. Так же, как она сама.

– Не карие и не зеленые, почему?

– Что? – ее вопрос застает меня врасплох.

– У тебя глаза, как небо. Почему? Разве такие бывают у рыжих?

– Не знаю. А что, нравятся?

– Нет, – приходит она в себя, наткнувшись на мою ухмылку, невольно скользнувшую на губы после ее слов.

– Врешь. – Врет и, в отличие от Коломбины, мне это знание по душе.

– Иди к черту со своими шарадами!

Она отворачивается и прячет взгляд. Запускает пальцы в спутанные волосы, мягкими прядями упавшие на лицо. Неуверенным движением заправляет их за ухо, открывая моим глазам шею, оголяя плечо…

Такой должна быть женщина после ночи любви – уставшая, томная, без грамма косметики, одним лишь присутствием притягивающая к себе. И я не могу не смотреть на нее, замечая следы своего нетерпения на ее шее… ключице… груди. Черт, эта желтая штуковина на теле Коломбины сидит так низко, что я могу видеть нежные полукружия грудей, натянувшие ткань между острых вершинок, да и сама кофточка мало что скрывает. Только вот девчонке, похоже, все равно. Не видно, чтобы она намеренно дразнила меня.

Только не она.

Да, тот, кто придумал подобную одежду, – был чертовым развратником. Совершенно определенно! Я что-то треплю Коломбине про ее внешний вид, обещаюсь вспомнить подлому дружку обиду, а сам, развивая мысль дальше, прихожу к выводу, что красивее голых женских плеч может быть только такая же голая и нежная женская задница. Желанная задница, если уж честно. Солнечный луч светит в спину Коломбине, и кожа на плечах и руках девчонки кажется прозрачной. Словно в ответ на мои мысли, она вновь убирает волосы за ухо, обнажая шею, заставляя тут же почувствовать себя мнимым больным. Потому что даже в таком виде – дохлой, гулкой жестянки – я реагирую на ее близость так же, как в нашу первую встречу – знакомо натягиваясь в паху желанием.

– Много ты понимаешь, – ворчит сердито, когда я отказываюсь участвовать в ее самобичевании, и со вздохом закусывает уголок нижней губы, уходя в себя…

– Поверь, милая, куда больше, чем ты.

Губы.

Губы.

Губы.

Ее губы…

Они раскрываются – до сих пор вспухшие от наших поцелуев, яркие от прилившей к ним крови, потрясающе-манящие рисунком обветренных трещинок, – и вот я уже ни черта не слышу. Словно жалкий озабоченный голодом сопляк, я смотрю на них и рисую себе картину, где позволяю этим губам самым бесстыжим образом ласкать меня. Снова и снова. Изучая и согревая. Приручая. Я представляю это себе слишком живо, неожиданно учащаясь в дыхании, выключая боль, принимая прикосновение руки девчонки к виску, как обещающую наслаждение ласку… и тут же, опомнившись, отворачиваюсь к стене, чтобы дать боли возможность встряхнуть меня. И, вместе с тем, успокоить.

– Отпусти. Мне пора домой, – очень тихо. – Правда, пора.

Да, я последний эгоист, не понимающий, что он хочет, но отпустить девчонку непросто.

– Ты замерзла.

– Я просто устала.

Это правда. Разрозненные картинки прошлой ночи все ярче вспыхивают в голове, возвращая память. Коломбина не умеет играть, она действительно все время была рядом, и сейчас, когда я вновь смотрю на нее, когда понимаю, что если бы и умела, она бы и вполовину так не влекла меня, во мне просыпается новое чувство, далекое от первобытных инстинктов.

– Надень мою куртку. Здесь полно мужиков, а ты почти раздета. В кармане деньги и телефон – возьми себе такси. И ради Бога, избавь меня от пристального внимания волчьих глаз, рассматривающих твой зад!

Я предлагаю девчонке деньги, но она смеется, наконец оставляя меня.

И когда с ней было легко?

Устало поправляет на себе одежду, едва не обнажаясь тем еще больше, и без стеснения замечает мне по поводу качественных резинок, бесхозно валяющихся в моем бумажнике со времени свадьбы Люка. Дурость, привычка, глубоко засевшая в мозгах, но каждый раз задумываясь о близости с не-прочь-разделить-время-на-двоих-девчонкой, в сравнении с Коломбиной все кажется серым и пресным.

– С ума сошла…

– Что? – поднимает она на меня глаза, поправляя волосы.

– Ты себя в зеркале видела? – Я слишком увлекся вчера ее левой грудью и теперь даже сквозь тонкую ткань топа вижу пятнышко – у самой кромки – очень похожее на родимое. Не говоря уже о шее и губах, где вспышки засосов на нежной коже девчонки так и кричат о том, что у нее была бурная ночь. А в партнерах – сущий придурок, которому стоило бы быть куда сдержаннее и дальновиднее в своем напоре.

– Нет. Не удосужилась как-то. Не до того было, знаешь ли.

Все верно, не до того. Но я виновен в том, что мы оба оказались здесь, лишь отчасти. От той части событий, когда увидел Коломбину, а после шел за ней, как цепной щенок за поводырем, не в силах отвлечься ни на что иное.

Девчонка растерянно оглядывает себя и закрывается руками, в смущении сжимая губы. На щеки наползает румянец, но глаза загораются знакомым блеском, и этот горделивый блеск говорит о том, что она не примет мою заботу ни под каким соусом. А, возможно, и пошлет к черту. И правильно сделает! О приключениях – это я зря сказал. И про кофточку – тоже. Уже зная Коломбину, подозревая в ней склонность к самоедству, стоит предположить, что после сегодняшней ночи, после всех сказанных нами слов, она попытается вычеркнуть меня из своей жизни, гордо убравшись подальше хоть нагишом!

Чтобы вернуться к хмырю. Как вариант. Почему нет? Сочувствия в Коломбине к болезным и сирым – хоть отбавляй! А посочувствовать парню можно. Авансом на будущее.

Я прибегаю к хитрости просто потому, что не могу так просто отпустить ее, а удержать не в силах. То, что движет нами – мучает нас двоих, и она должна признать это. Я не намерен оставаться на игровом поле один, пусть не надеется спустить с рук все случившееся и забыть. Насколько бы хреново я себя сейчас ни чувствовал, моих сил хватит, чтобы дотронуться до нее, заглянуть в карие глаза, и еще раз напомнить о вчерашнем. Оставив пожар полыхать дальше. Это самое малое, что я могу и что должен сделать для нас.

– Прежде чем ты уйдешь, а я умру, Коломбина, я тебе признаюсь, что у тебя не только вкусная грудь, но и потрясающий рот! Сил нет смотреть! Если бы ты знала, какие мысли мне – умирающему – сейчас приходят на ум, пока ты тут нарочно дуешь губы, нечестно играя со мной, а парни на тебя пялятся… Посмотри, девочка, я одеяло не сильно приподнял? Где ниже пояса? Все прикрыто, как следует? Все же люди вокруг, а я больной, неудобно…

Я произношу это все девчонке, крепко держа ее у своего лица, вдыхая теплый запах тела, и от неожиданности Коломбина немеет. Отшатывается от меня, словно ожегшись, отталкивая от себя и отступая.

– Играю? Нечестно играю? – спрашивает нетвердым голосом, удивленно моргая. – Я?!

– Ну да. – Мои слова звучат слишком грубо и откровенно в этот утренний час в больничной палате, а хитрый прием с «последним вздохом» – жалок и почти театрален. Я чувствую, что меня заносит, но остановиться не могу. Дразнить Коломбину, лбом прошибая ее упрямство, куда приятнее, чем ждать боль, готовую в любую секунду взрезать висок. И куда легче, чем поверить в возможное равнодушие девчонки. – Вот и сейчас надула губы, как будто тебе вчерашнего мало. Провокаторша!

– Что?! – выдыхает она, опуская руки. – Ну знаешь…

Она зажигается быстро, как спичка. Все же темперамент у девчонки – огонь, а я пережал пружину ее терпения – факт! В одно стремительное движение Коломбина срывается с места и хватает с соседней койки подушку. Занеся ее – ущербную и сбитую – над головой, нависает надо мной, раздувая от гнева щеки, сверкая глазами, а я, как последний дурак, вместо того, чтобы срочно вымаливать у девчонки прощение, любуюсь перед смертью ее голыми руками и упругой грудью. Потому что она почти наверняка сейчас придушит меня, просто упав с подушкой сверху.

– Ах ты… идиот чертов! – Больше не стесняясь любопытных ушей и глаз. – Морда Рыжая! Капотищще Ржавое! Нарочно, говоришь?.. Я тут за него переживаю, а ему, видишь ли, мысли приходят на ум! Кофточка ему моя не нравится! Да я тебя сейчас сама отправлю в бессознательное и вечное! Вместе с приподнятым одеялом! Понял?

«Понял», – только собираюсь ответить я под робкий смех соседей, как вдруг слышу удивленный вскрик и замечаю мать, вошедшую в палату и остолбеневшую у порога. В редкую минуту шока и изумления потерявшую дар речи. Женщину, как всегда идеально красивую холодной осенней красотой, пусть и не успевшую как следует уложить волосы в прическу, зато надевшую привычные каблуки и новый, цвета спелого персика костюм из своей последней коллекции, так идущий к ее темно-рыжим волосам и любимой, нежно-коралловой сумочке «Шанель», привычно переброшенной через согнутый локоть.

Она стоит и смотрит на взъерошенную Коломбину, осмысливая представшую ее глазам картину, а я понимаю, что у меня есть две секунды, чтобы предотвратить надвигающийся цунами, потушить прометеев огонь, вспыхнувший праведной искрой в голубых глазах матери, и спасти от возмездия – и дорогого французского маникюра – честное лицо девушки, которая мне – я признаюсь себе в этом, наверно, в полной мере именно сейчас – небезразлична.

– Тш! Тш! Спокойно! Держи себя в руках! – Я стараюсь быть убедительным, несмотря на боль, выбравшую подлый момент, чтобы прострелить висок насквозь. – Мам, все нормально! Все хорошо, слышишь? Это я виноват! Только я! Успокойся!

Но Людмила Карловна уже стоит напротив Коломбины, по другую сторону койки, и цепко смотрит в глаза незнакомке, посмевшей замахнуться на ее единственного, горячо любимого сына. Нелицеприятно, но справедливо обозвавшей его идиотом, надменно раздувая тонкие ноздри, как и положено особе благородных кровей, чья прабабка расстаралась вовсю, чтобы выйти замуж за польского дворянина.

– И как я должна расценить ваше поведение, уважаемая? Как нападение на тяжелобольного? Или просто неподдающуюся здравой оценке выходку?.. Вы, милочка, видимо, забыли, где находитесь! – она смеряет Коломбину критическим взглядом, и я вижу, как он тут же с брезгливым фырком цепляется за ужасные фиолетовые лосины и короткую юбку девушки, вздернувшуюся на бедре. На миг закрывается, прячась за длинными ресницами, наткнувшись на желтый топ. – Немедленно отойдите от постели моего сына, слышите, иначе я за себя не ручаюсь!

– Ма, тормози!

– Витя, помолчи!

– Кому сказал, Карловна, не лезь! – да, мне приходится повысить голос, но когда на тебя мчит тепловоз, следует применять экстренные меры.

Коломбина стоит, выронив подушку, обхватив голые плечи руками, и смотрит куда-то мимо меня в угол комнаты. Отстраненно и холодно.

– Таня, – мне не удается поймать ее руку. – Извини. Я дурак.

– Сынок, пусть девушка сама объяснится!

– Мам, пожалуйста, не начинай, а? Я же сказал, что сам виноват. Тань…

Но Коломбина молчит. Словно сжавшись вся под нашими взглядами, она отступает к двери, отворачивается… но вдруг останавливается и возвращается назад. Осторожно наклонившись, чтобы не коснуться меня, избегая смотреть в глаза, говорит так безразлично и тихо, что от ее слов ползет мороз по коже:

– Никогда. Никогда не попадайся мне на глаза, слышишь? Не подходи ко мне и не заговаривай. Никогда. Не то… Клянусь, Артемьев, я возненавижу тебя еще больше. И себя… – уже отвернувшись и ускорив шаг. – Себя тоже возненавижу!

Коломбина ушла, и в палате стоит тишина, пока я осознаю услышанное, а больные делают вид, что им нет дела до суеты наступившего дня и коснувшегося их слуха разговора. Мать осторожно садится рядом, опуская руку на мой лоб, – аккурат на то место, где лежала рука Коломбины, – накрывая меня облаком дорогих духов и знакомым чувством покоя. Убрав волосы, замечает тревожно:

– Ну вот. Кажется, у тебя поднялась температура. И этот ужасный синяк… Врач сказал, что все обойдется, но, сынок, как же так, а?

– Вот так, мам. Бывает.

– Что, действительно виноват?

– Похоже на то.

– Это было неприятно. Я твоя мама, ты должен меня понять.

– Согласен. Но я заслужил, поверь.

– Она… необычная – эта девушка.

– Наверно.

– Это она звонила?

– Да.

– По телефону была очень вежлива. Сказала, чтобы я не волновалась, объяснила ситуацию и пообещала, что пробудет с тобой до моего приезда.

– Как видишь, обещание выполнено. Можно сказать: сдала тело с рук на руки.

– Вить, перестань! Не то не посмотрю, что бугай, наподдам по заднице! Скажи спасибо, что отец не слышит! Не стала ему в Германию звонить, у него и без нас с тобой хлопот хватает с партнерами. Завтра прилетит – узнает. Сначала хотела сама убедиться, что ты жив-здоров.

– Как видишь. Да все нормально, мам, – спешу улыбнуться дорогим глазам, хотя на душе паскудно. – Выживу. В первый раз, что ли?

– Не в первый, но, дай-то Бог, сын, чтоб в последний! Мало мы с отцом в семнадцать от твоих драк натерпелись! Пора бы уже и повзрослеть! Так кто эта девушка? – спрашивает между прочим госпожа Артемьева, напрягаясь в лице. – Не знаю, кто из вас виноват, но мне она показалась крайне неуравновешенной особой. А ее внешний вид…

– Ма, не начинай, пожалуйста.

– И все-таки.

– Мне нравится. Ясно?

– Что? – вот теперь мать удивлена по-настоящему. – Что нравится, Витя?

– Не что, а кто, – возражаю я, закрывая глаза. Желая, чтобы этот разговор быстрее закончился.

– Сынок, ты, видно, шутишь?

– Ничуть, – я вдруг чувствую обиду за Коломбину и накатывающее на меня раздражение.

– Но как же Оля… Сынок, я думала, вы понравились друг другу. Такая утонченная и перспективная девушка. Да это смешно! Ты просто слишком серьезно воспринял помощь своей грубиянки, уж не знаю, что там между вами произошло! Я надеюсь, мы к вечеру оба достаточно остынем и придем в себя, чтобы больше не вспоминать о ней, о том, что здесь произошло, и уж тем более, никогда не видеть.

Имя любимой модели матери заставляет меня вспылить. Каждый раз одно и то же! Единственное, что я могу сделать для Карловны, это сказать все достаточно тихо, чтобы слова рассеялись, едва просочившись сквозь зубы.

– Наташенька, Лерочка, Леночка, Лиза… Мать, кого я еще должен трахнуть, чтобы ты, наконец, самоудовлетворилась, оставив меня в покое? Чтобы осталась довольна своим сыном? Я сам буду решать, кого видеть, а кого – нет. Я давно вырос из сшитых тобой портков. Извини, но это моя жизнь и мой выбор, нехрен их на меня натягивать!

– Виктор, ты с ума сошел? – в голубых глазах матери больше изумления, чем обиды. Я всегда был слишком непослушным и неуправляемым, чтобы по-настоящему задеть ее. – Ты как с матерью разговариваешь? Знаешь, вот прав Максим, когда говорит, что мы избаловали тебя. Бессовестный! Никакого уважения к родителям!

Я молчу, и мать тихо выдыхает, опуская плечи:

– Витя, сынок, ты меня пугаешь. О каком выборе ты сейчас сказал? Это ведь не то, о чем я подумала? Это просто еще одна девушка, так ведь? Так? – переспрашивает меня через минуту, когда я тяну с ответом. – Ну, скажи?

* * *

Нет, не так. Почему у меня все не так, как должно быть у нормального человека? Семья, отношения с другом, расставание, даже близость… Почему? В чем я постоянно ошибаюсь?

Как же все глупо и до обидного нелепо в моей жизни. Так же нелепо, как нелепа я сама – безголовая, смешная Коломбина! Которой легче отрезать себе голову, чем отмерить сто раз по волоску!

Я снова вспоминаю сцену вчерашнего «знакомства» с матерью Бампера, ее приход в палату к сыну и свои дикие действия в отношении «больного», не важно, чем спровоцированные, и тут же закрываю глаза, прижимая холодные ладони к вискам – вот же дура! Так опозориться! Да на ее месте, я бы себя пристрелила! Да захоти я специально выставить себя в худшем свете – так удачно не вышло бы! И пусть я триста раз, уговаривая себя, повторю, что мне плевать на Рыжего, на его мать и на весь мир в придачу… поверить в это не получается.

Но, почему, почему мне не все равно? Я же помню, как эта женщина смотрела на меня. Как на пустое место. Как на использованную жевательную резинку, прилипшую к ботинку ее сына. Как на странное недоразумение. Насмешку злого дня! Я ведь не идиотка, сразу поняла, что шокировала ее своим внешним видом. Вот только до того, как эта оценка отразилась в ее красивых глазах, мне совершенно точно было чихать на то, как я выгляжу, а потом… А потом стало стыдно. За себя. Снова.

Лучше бы я не смотрелась в это чертово зеркало в больничном холле! И лучше бы никогда в глаза не видела мать Бампера! Тогда бы контраст не стал таким ярким и тошнотворно мучительным. Особенно болезненным и обидным.

Потому что сама виновата. Сама. Как всегда. И дело вовсе не в Рыжем.

Но, все же, какая красивая женщина. Как Джулианна Мур – холеная, изысканная, состоявшаяся. Знающая себе цену, не то что некоторые. А сын так похож на нее. Те же губы, волосы, глаза, даже взгляд… Я знаю, как он умеет смотреть. Я все еще помню нашу первую встречу и его слова. Да и потом – у клуба, с Мишкой. Такой взгляд передается по праву рождения и только любимчикам фортуны, не иначе. Я просто ошиблась. Ошиблась, когда подумала, когда мне показалось, что вчера его взгляд был другим. Теплым. Как мои руки, к которым он тянулся и не отпускал. А оказалось…

Доступной девушке, доступные выражения. И, собственно, заслуженная благодарность. Так что тут без взаимных претензий. Просто обидно, что не сдержалась и что напоследок выдала себя. Зачем-то взяла и узнала у Женьки фамилию Бампера. А она еще посмеялась и напомнила слова Ильи о том, что Рыжий всем нравится.

Нет уж, не нравится. Только не мне. Ведь не может то, что между нами происходит, быть симпатией? Это просто помешательство тела и разума, какой-то неконтролируемый нами химический процесс, и пусть сердце хоть трижды барабанит в ребра. Так не бывает!

К чертовой матери все! Хочу домой, к отцу! К тому, кто принимает меня такой, какая я есть. Кто никогда не отвернется и не осудит, потому что любит. И ждет.

Хочется верить, что ждет.

– Танька! Крюкова! Держи зачетку! – кричит Лилька, спрыгивая с лестницы, протискиваясь навстречу сквозь шумную толпу студентов. – Все, Демченко всей группе автограф поставил, так что об эконометрике можно забыть! Здорово, да? Терпеть не могу этот предмет! Муть полнейшая!

– Просто отлично, Лиль. – Я отбираю у подруги зачетку и прячу в сумку. Поприветствовав взмахом руки знакомую девчонку с параллельного потока, направляюсь по коридору в сторону учебной аудитории, где ожидается лекция по «Финансовым рынкам» и подготовка к очередному коллоквиуму.

– Тань?

– Что?

– Ну, не молчи! – вновь канючит за плечом девушка, ускоряя шаг, легко возвращаясь к закрытой мной теме. – Чего как гусыня надутая!

– Ты снова за свое, Еременко? – я даже не оборачиваюсь. – Я же сказала, что не в настроении. Поболтаем как-нибудь в следующий раз. Хорошо?

– Не хорошо! – упрямо возражает Лилька. – Изменений в твоем настроении, Крюкова, можно ждать семь лет и три года, а меня любопытство распирает так, что мочи нет терпеть прямо сейчас! Смилуйся, а? Неужели так сложно рассказать подругам, куда из клуба пропала и с кем? Это что, тайна?

– Считай, что да, – невежливо отрезаю я, изрядно устав к концу второго дня динамить любопытную соседку. Ни Бампера, ни Мишку после всего случившегося девчонки не видели. Все решила охрана клуба – быстро и оперативно, воспользовавшись черным ходом.

– Ну, хорошо, – соглашается девушка. – Не хочешь говорить – не надо. Слава Богу, цела и невредима вернулась. Между прочим, если бы не мы с Настёной, – повторяет в десятый раз, – ты бы лишилась куртки и телефона! А так… Та-ань, ну, скажи! – впивается в локоть, прижимаясь к плечу. – Это же он, да? – семенит рядом, заглядываясь на мой подбородок. – Вот это, на шее, – без стеснения тычет пальцем, – Бампер?.. Я же видела, как вы друг на друга смотрели!

– Еременко! – я сержусь, натягивая высокий воротник футболки на самое горло. Как можно выше. – Тебе что, поговорить не о чем?

Мы останавливаемся у широких дверей аудитории и смотрим друг на друга. Скрыть что-либо от общежитских девчонок непросто, и я стараюсь держать лицо.

– Не-а, – ничуть не смущается Лилька, игриво ероша свой хвост. – О чем я должна говорить по дороге на нудную лекцию, Крюкова? – устало закатывает глаза. – О теории экономического развития аграрного сектора? Или о статистическом анализе?.. Нет уж, уволь! Это пусть наш Генрих Азарович перед студентами разоряется. Он у нас сейчас на повестке дня первый сказочник. К тому же, при ученой степени и на приличной зарплате!

Кто-то толкает меня в плечо, пробираясь к входу в лекционный зал, и я, буркнув подруге дежурную отговорку, увязываюсь следом. Молча поднимаюсь между рядами парт к привычному месту и вдруг замираю, заметив сидящего там Серебрянского. При виде меня улыбнувшегося и предусмотрительно отодвинувшего стул.

Какого черта?

Он смотрит на меня и ждет, когда я спрошу, что побудило его вернуться на старое место, но у меня слишком плохое настроение и мне слишком безразличен ответ, чтобы докапываться до сути интриги. Я просто сажусь за парту, отворачиваюсь, раскрываю сумку и готовлюсь к лекции – очень серьезно и обстоятельно.

– Добрый день, уважаемые студенты! Рад видеть вас бодрыми, полными сил и, что немаловажно, присутствующими в данной аудитории. Прежде чем я озвучу тему сегодняшней лекции и непосредственно приступлю к работе, хочу еще раз заострить ваше внимание на проблеме посещаемости. Вынужден даже! Напоминаю вам, мои дражайшие молодые коллеги, и попрошу передать всем отсутствующим на сегодняшнем занятии студентам, что Генрих Азарович – крайне занятой человек! И не факт, что у него найдется время для внеурочных консультаций по предмету, а уж тем более для выслушивания ваших жалких оправданий и фантастически интересных историй на тему: «Как я потерял память» или «Миссия сдачи сессии – невыполнима».

Итак, на чем мы остановились в прошлый раз? Правильно, Захарова – «Финансы и финансовая система». Сегодня мы шагнем дальше и более детально рассмотрим такое понятие, как «Финансовый рынок». Что он собой представляет и как работает организованная система торговли финансовыми инструментами. Вспомним элементы структуры финансового рынка и формы движения капитала. А так же определим функцию, роль и задачи последнего в воспроизводстве рыночных отношений.

Уважаемые! Взяли ручки, я, в свою очередь, мел, и потрудимся еще раз зачернить конспект и забелить доску всем нам известной и детальной схемой…

Генрих Азарович замечательный лектор, мне интересен предмет, и через пять минут тщательного конспектирования я почти забываю о сидящем рядом Серебрянском, старательно следуя требованиям преподавателя.

– Хорошо провела выходные? – голос Вовки звучит холодно, лицо повернуто ко мне, рука, лежащая на столе, сжата в кулак, и мне вновь хочется задернуть на шее воротник повыше.

– Не жалуюсь.

– Я вижу. Быстро же ты… нашла мне замену, Крюкова. – Мое молчание говорит само за себя, и парень решает, что вправе продолжить. – Всего ничего, как расстались, и на тебе – сюрприз. А еще говорила, что любишь…

Странно, но упрек абсолютно не трогает меня, как и волнение – голос.

– Ты тоже много чего говорил.

– Ты сама виновата. Я просил, помнишь? – не стесняется напомнить Серебрянский. – У меня дома и раньше. Неужели так сложно было понять и прислушаться? Ничего бы не случилось, и мы были бы вместе, если бы ты…

Это слишком и все еще больно – обида, предательство Вовки, его отказ от меня. Не отрывая взгляд от конспекта, чувствуя в душе просыпающееся раздражение, я честно предупреждаю свою недавнюю симпатию, чтобы держал свои мысли при себе:

– Еще одно слово, Серебрянский, и пожалеешь, что сел рядом. Ты меня знаешь.

Знает, а потому молчит. Достаточно долго, чтобы я успела исписать два чистых листа предметной информацией прежде, чем он вновь решился затронуть меня. Но Серебрянский не был бы сам собой, если бы не напомнил, чем он взял меня в первый раз. Как только я успокаиваюсь и с головой ухожу в спектр использования денежного капитала и его влияния на социально-экономические отношения, на мою половину парты ложится свернутая в трубочку записка.

Смешно! Неужели это когда-то развлекало и умиляло меня?

Только не сегодня. Не тогда, когда я перевернула страницу своих ошибок, а следом еще одну, безуспешно пытаясь найти оправдание своим поступкам и выбросить из головы одного наглого рыжего типа. С такими яркими голубыми глазами, что в них можно смотреться как в небо до бесконечности, думая о всякой ерунде.

Я продолжаю писать, и через пять минут рядом с первой запиской ложится вторая. Еще через время к ней добавляется третья… четвертая… и я уже еле сдерживаюсь себя от того, чтобы не вскочить и не заехать Серебрянскому сумкой или чем покрепче по лбу, напомнив тем самым о нашем последнем с ним разговоре.

Проходит пятнадцать минут, прежде чем Вовка решается заговорить. Но в этот раз его голос звучит надтреснуто и глухо.

– Таня, можно я сегодня приду к тебе? Пожалуйста.

Я даже не делаю вид, что удивляюсь.

– Нет.

– Я хочу. Я скучаю, Тань. Я был придурком, признаю. Просто вся эта ситуация с моей семьей и твоя несдержанность… В общем, я жалею, что так поступил. Я был не прав и никогда не думал расставаться с тобой по-настоящему. Просто хотел, чтобы ты поняла, как важно для меня, как важно для нас, чтобы ты изменилась. А ты такая равнодушная. Да еще и вот это… – Палец Вовки неожиданно касается моего подбородка. – Это больно.

Вот теперь я вскидываю голову.

– Больно? – выдыхаю куда горче, чем мне бы того хотелось. – Больно, Серебрянский, это когда твой близкий человек напрямую говорит, что ты его разочаровала и уходит к другой. Когда отворачивается от тебя, не дав опереться о плечо, зная, что ты в этом плече так нуждаешься. Когда его «вдруг» смущают нормы поведения, которые он до этого вполне себе лицемерно принимал, и ты сама. Ты всегда знал, какая я. Я никогда не играла с тобой. Не подхожу? Не надо. Вали к монахам, праведник! Переживу! Но подачки за закрытыми дверьми мне больше не нужны!.. А вот это, – отдергиваю воротник футболки, полностью обнажая шею, – это не больно, Вовка. Это – теперь не твое дело, понял?

Не понял. Судя по тому, как обиженно поджались губы, и засопел нос – не дошло.

– Вот. Ты снова так поступаешь с нами, Таня. Как всегда. Сама ставишь рамки, за которые боишься перешагнуть.

– Что? – не понимаю я.

– Ты сказала – близкий человек. Слово «любовь» ничего не значит для тебя, Крюкова, потому тебе и не понять, как больно, когда твой не близкий, а любимый человек упрямится, вместо того, чтобы понять и пойти навстречу. Ты зациклилась на своей обиде и дальше носа ничего не видишь!

– Знаешь что, Серебрянский, я не собираюсь все это слушать. Вали к своей Сомовой! Кстати, а чего это твоя пассия сегодня ни кует, ни мелет? Ее не смущает то факт, что ты тут расселся?

Удивительно, но Вовка стыдливо краснеет, быстро скользнув взглядом по уткнувшейся в конспект подруге детства. Замкнутой, тихой девушке, но если отбросить личную неприязнь, то вполне себе симпатичной.

– Наташа… понимает меня. Она хороший человек, но она мне больше друг, чем, э-э, чем…

– Чем кто? – я не жалею его. Подобные высокие отношения далеки от моего приземленного понимания.

– Я не люблю ее. А в качестве своей девушки – едва терплю и ничего не могу с этим поделать. Хотя старался, честно старался, но не могу.

– Зато она нравится твоим родителям.

– Да, – соглашается парень, – нравится. Всегда нравилась. А я, каждый раз, когда… – мой взгляд слишком прямолинеен, и все же он заставляет себя договорить, – когда я с ней, думаю: почему она – не ты. Почему тебя нет рядом? Когда мы расстались, я был уверен, что ты позвонишь. Одумаешься. Мне казалось, что я хорошо тебя знаю, Таня, ведь мы так долго были вместе.

– Зря стараешься, Серебрянский, – я отворачиваюсь и умудряюсь что-то писать под несмолкаемый голос лектора. – Я не приемлю шантаж ни в каком виде, так что ты изначально выбрал провальный вариант моего перевоспитания. Я верила тебе и ждала, до определенного момента. И простила бы тебе родителей, ты знаешь, как болезненно я воспринимаю свои недостатки. Но только до того момента, как ты вернулся к Сомовой и преподнес вашу связь, как выбор.

– Если бы ты только любила, ты бы меня поняла. И простила.

– Черт! Заткнись, а! Что ты разнылся, как девчонка! Я тебе не твоя Наташка, сопли не подберу, и не мечтай! Нечего меня взвешивать с ней на чаше весов, кто лучше и достойнее! Я – это я, и точка!

– Да, ты не она.

– Я хуже, – я отбрасываю ручку, больше не в силах делать вид, что слежу за темой лекции. – Хуже и когда-нибудь ты это окончательно поймешь. Я не прощаю предательства. Никогда, никому. Ни себе, ни даже собственной матери, не говоря уже о тебе, Серебрянский.

– Ты тоже, Крюкова, не была паинькой, – отрезает зло Вовка. – Я не слепой. И как он? – наклоняется к моему лицу, повышая голос. – Лучше меня знает, что тебе нравится и как? Тот, кто был с тобой? Я его знаю?

Это удар ниже пояса. Я достаточно корю себя сама, чтобы терпеть упреки, касающиеся моих поступков, от кого бы то ни было еще. Тем более от бывшего парня.

Я молчу, бледнея от злости, когда рука Серебрянского неожиданно ложится на мою шею, а большой палец касается щеки, поглаживая ее. Спустившись на подбородок, поглаживая след чужого внимания.

– Я подожду. Даже после всего – дам тебе время подумать, Таня. Понять, что мы оба погорячились.

Я вскакиваю стремительно, опрокинув стул. Не зная, что во мне вскричало больше – возмущение или тоска. Не так по Вовке, как по тому, что было так привычно и понятно. Очень близко сердцу, моим, пока его у меня не отобрали.

– Еще одно слово, и ты не достанешься даже Сомовой, Серебрянский, клянусь!

– Татьяна! – осторожно окликает меня лектор, когда я, сбросив в сумку учебные принадлежности, несусь к двери между рядами парт. – У вас что-то случилось?

И я отвечаю честно, прежде чем покинуть притихшую аудиторию:

– Случилось, Генрих Азарович. У меня случился жизненный коллапс!

* * *

Неразбериха. Тупик. Разочарование. Полная задница! А мне все никак не удается нащупать под ногой твердую почву, чтобы просто оттолкнуться и идти дальше. Все равно куда, лишь бы с целью и высоко поднятой головой.

Который день я так и топчусь на месте, тщетно запрещая себе копаться в себе, просто дрейфуя по течению, с головой ныряя в спасительный омут учебы и подготовки к сессии, но мысли снова и снова то тут, то там подстерегают меня, заставая врасплох.

Я не могу дождаться выходных и сбегаю в свой город уже в четверг днем, купив билет на трехчасовую электричку, оставив Лильку с Настей без своей компании в походе в кино. Этим утром из разговора с Женькой, выстроив целую цепочку обходных путей и вопросов, я узнала, что Рыжий в порядке – жив, бодр и замечательно здоров, и теперь даю себе полное право и настоятельный приказ выкинуть парня из головы. Забыть! А если честно, то хотя бы попытаться, потому что забыть его не получается. Никак! Как и его слова, адресованные матери. Только сейчас пожелавшие обрести свой собственный смысл в моей голове. А именно, что сказаны оказались не в оправдание чьей-либо вины, из-за которой парень оказался в больнице, а в мою защиту. Словно Рыжему важно было защитить меня.

Глупость! Ерунда! И придет же в голову!

Родной Роднинск полон зеленой листвы, майской суеты и шума. Я иду по улице с рюкзаком за спиной, разглядывая дома, чувствуя тихую знакомую радость от того, что вернулась домой. Туда, где мне столько лет было просто и легко за широкими надежными плечами отца. Пусть иногда и немного одиноко без вечно отсутствующей мамы.

Я застаю Снусмумрика на детской площадке у своего подъезда, играющего с детьми. Рассекающего песок в старой песочнице колесами красной пожарной машины, бурчащего под нос знакомое: «Дррр-дррр-хэннэннэн! Ррррр!», – и только заметив худенького мальчугана, вспоминаю, что снова забыла предупредить отца о своем преждевременном возвращении домой.

Мысль о том, что он дома с Элечкой, заставляет меня застыть на месте и, сделав нетвердый шаг в сторону, опуститься на скамейку, поставив рядом с собой рюкзак.

– Здравствуй, Танечка! Приехала на выходные? – интересуется, бегущая по дальней аллейке с авоськой соседка, в приветствии взмахнувшая мне рукой, и я согласно киваю головой в ответ.

– Да, Марин! Приехала…

И затихаю на какое-то время, уйдя мыслями в себя. Сижу, слушая щебет вечернего двора, наблюдая за мальчишкой и перелетающей по площадке стайкой детей, размышляя о том, как все зыбко в этой жизни и непостоянно – симпатия, чувства, отношения… даже родительский дом и внимание. Уже жалея о том, что поддалась порыву и не осталась в общежитии. Что не задержалась еще хотя бы на ночь.

Отец подходит незаметно и совсем не с той стороны, с какой я могла ожидать. Опускает теплые ладони на плечи и, наклонившись, целует меня в щеку. Не удержавшись, в крепком объятии приподняв со скамейки, расплывается в радостной улыбке:

– Таня! Танюшка, ты приехала! Вот молодец! А я уже успел соскучиться!

На отце джинсы, кроссовки и наброшенная на футболку рабочая куртка, сказавшая мне, что он только что вернулся из своей мастерской, а вовсе не из объятий Элечки.

Он перешагивает скамейку и садится рядом, не отпуская меня. Впрочем, ему не нужно стараться, он такой знакомый, любимый и родной человек, а я так соскучилась, что сама впиваюсь в него руками. Тянусь к отцу, чувствуя вдруг подзабытое с юностью желание забраться к нему на колени, как делала в детстве, и закричать на весь мир, что этот красивый и сильный мужчина – мой. Мой папа, мой друг, моя Вселенная. Самый лучший и добрый, только мой!

– Папочка, привет! – мне удается сказать это по-настоящему радостно, и он не замечает задавленного в последний момент всхлипа. Неожиданно вставшего в горле колючим комком.

Что-то я стала совсем уж раскисшей нюней.

– Давно приехала, дочка? – Отец проходится рукой по моим волосам, заправляя за ухо выбившуюся их хвоста непослушную прядь волос.

– Не знаю. Наверно, с час назад.

– А почему сразу домой не поднялась? Что здесь сидишь? Неужели меня караулишь? – радостно удивляется. – Помнишь, как в школе? Ты никогда не хотела идти домой одна, если знала, что я на работе. Так ко мне в мастерскую и бегала, пока не выросла.

Мне бы согласно кивнуть в ответ, а я отвожу взгляд и смотрю на Снусмумрика.

– Нет, пап. Просто вот увидела его и подумала, что ты с Элей. Не хотела вам мешать. Ты ведь просил, а я забыла. Забыла тебя предупредить звонком, что приеду раньше.

Отец смущается. Даже не знала, что он умеет вот так растерянно отводить взгляд, поднимая его то на окно нашей квартиры, то переводя на мальчишку. Кусая губы, избегая смотреть мне в глаза.

– Таня, те мои слова… Забудь, дочка. Это твой дом, прости меня дурака. Ты должна приезжать в него, когда захочешь. Мне бы следовало подумать, прежде чем говорить. Как-то сгоряча получилось. Просто я так часто был один, а ты у меня совсем взрослая стала. А Пашка… Эля, должно быть, забрала сына из детского сада и зашла ко мне. Она приходит по вечерам. Я, вроде как, не против, – теперь, когда ты о нас знаешь. Хочешь, я попрошу ее уйти? – он с надеждой смотрит на меня. – Она поймет.

– Нет, – я говорю это искренне, пусть мой голос и глохнет от взгляда Снусмумрика, заметившего нас.

Обернувшись, мальчишка вскидывается и, позабыв о машине, кидается навстречу отцу. Но в пяти шагах, словно споткнувшись о неуверенность и стеснение, останавливается, садится на корточки и сухой веточкой принимается что-то чертить у своих ног, поглядывая на нас исподлобья. Заставляя колючий ком в горле болезненно провернуться.

– Нет, пап. Просто… Просто дай мне время привыкнуть, вот и все. Я слишком долго владела тобой единолично.

– Ох, Таня…

Я встаю и стягиваю со скамейки рюкзак. Стараюсь сделать вид, что я в порядке. Но отец слишком хорошо знает меня, чтобы поверить. И чтобы пуститься в объяснения. Он просто говорит, поднимаясь следом:

– Ну что, пойдем домой, дочка?

А я отвечаю:

– Пойдем. – Пусть ноги и не несут меня.

Элечка все-таки уходит, оставив после себя запах вкусного ужина и особого женского тепла, никогда прежде не витавшего в этом доме. Мы говорим с отцом весь вечер – о нашем прошлом, моей учебе и всякой ерунде, и к тому времени, когда я ложусь спать, когда он заходит в комнату пожелать мне спокойной ночи, а после, забыв о времени, до полночи рассказывает о своей работе, присев на край кровати, – я вновь чувствую себя единственной и любимой.

Я ничего не говорю о Вовке, и он замечает это.

– Расстались, пап. Бывает, – признаюсь нехотя, не желая огорчать отца. Не мне упрекать его в нехватке материнского внимания и, как следствие, вылезших на поверхность комплексов. С тем, что меня тревожит и мешает жить, – я справлюсь сама, а сейчас стараюсь, чтобы новость прозвучала ровно и спокойно. Как проходной свершившийся факт.

– Бывает, Тань. Правда, жаль, что мы с ним так и не познакомились. Но все наладится, дочка, не переживай. Обязательно наладится.

И я соглашаюсь:

– Конечно, пап.

Следующий день я просто сплю – крепко и без сновидений, незаметно уплыв за отметку «полдень». Даже не думала, что меня так убаюкают родные стены. Я выплываю из сна медленно и неохотно, разбуженная тонким голоском Элечки, доносящимся из глубины квартиры, и папиным смехом: скупым, коротким, жаляще-искренним, – я тоже хорошо знаю его и долго лежу, глядя в потолок. Обводя глазами, вдруг разом поблекшую, сжавшуюся до размеров серой унылой каморки комнату. Словно не мою, чужую. Слишком незнакомую и одинокую.

Этим двоим хорошо вместе. По-человечески хорошо и комфортно. Как может быть комфортно мужчине с приятной ему во всех отношениях женщиной. Отец не из тех людей, кто станет притворяться, а мне не нужен пример счастливой семьи, чтобы понять это. Я ничего не могу с собой поделать и представляю, как они воркуют друг с другом за закрытыми дверьми кухни, отрешившись от всего мира, забыв обо всем и всех, хватаю подушку и, накрывшись, отворачиваюсь к стене, желая выкинуть из головы, вставшую перед глазами тихую картину чужого счастья… Когда неожиданно слышу еще один звук – звук трусливой мышиной возни и усердного сопения.

Он стоит у моей двери – русоволосый худенький пожарник, потупив взгляд, прижав к груди небольшую игрушку, и скребет ногтем стену.

– Чего тебе? – интересуюсь сухо, но тут же раскаявшись выдыхаю, заметив, как от резко прозвучавшего вопроса у мальчишки поджимаются губы и опускаются плечи.

– Ну же, Снусмумрик, ты что-то хотел? – гость молчит, и мне приходится смягчить тон. Не на много, но у меня до черта плохое настроение. – Может, незаметно подкрасться ко мне и через ухо высосать мой мозг? Ведь это соломинка у тебя в кармане? Или проверить, не живут ли под моей кроватью монстры? А, Снусмумрик, отвечай!

У мальчишки такие большие глаза и так смешно, по-рыбьи, открывается рот, что я нехотя становлюсь человеком.

– Может, хотел просто зайти в комнату? Посмотреть, что у меня, да как?

– Н-нет, – он нерешительно, но все же мотает головой.

– Тогда что же?

– А у м-меня н-новая м-машина. Вот, – героически отвечает, отрывая игрушку от груди, протягивая ее мне на руках. – Гонка!

– Вау, – я округляю глаза, заставляя себя искренне удивиться. – Здорово!

– Д-дядя Андрей п-подарил.

– Да ну? – не сдерживаюсь я.

– П-правда, – смущается малыш, в силу своих лет не заметив колкости, прокравшейся в мой голос. – Хотите п-поиграть? Она быстрая.

– Не хочу, – отвечаю, и он огорчается. Переминается в ногах под моим взглядом, собираясь уходить (да, он тоже слышит смех Элечки и отца за дверьми кухни, чем бы от него не откупились), когда вдруг снова с надеждой вскидывает глаза. – А п-пожарной? Х-хотите?

Не хочу! И откуда ты только взялся на мою голову – сопливый и любопытный! Но вместо этих слов, я неожиданно интересуюсь:

– Ты ел, Снусмумрик?

– Д-да, – теряется мальчишка. – З-запеканку.

– Еще есть хочешь?

– Н-нет, – уверенно мотает головой. – Ни к-капельки не хочу.

– Вот и отлично! – Я не знаю, зачем это делаю, и все же предлагаю, делая шаг вперед, опускаясь перед незваным гостем на корточки. – Пойдешь со мной?

– К-куда? – он поднимает навстречу лицо.

– К Глаше, – сообщаю я. И тут же поправляюсь, вспомнив об Элечке. – Но это, если только мама позволит.

– К д-девочке? – потрясенно спрашивает Снусмумрик, и мне приходится признаться:

– Почти. К очень красивой девочке.

Это признание вносит сумятицу в желания Снусмумрика, и он осторожно отвечает:

– Н-не знаю. А если она н-не захочет со мной играть?

В этом искреннем ответе-полувопросе скрыто кое-что еще, помимо неуверенности, но я не собираюсь копаться в чужой детской душе. Я просто убежденно заявляю, разом обрывая оплетшие Снусмумрика нити сомнения:

– Захочет, поверь мне, – и добавляю, – марш одеваться! – прежде чем захлопнуть перед мальчишкой дверь комнаты и выдохнуть уже в одиночестве, не понимая себя:

– Ну и дура.

* * *

Элечка разрешает – странно, если бы отказала. Соглашается сразу и кажется куда менее удивленной, чем отец.

– Конечно, – кивает сдержанно, – если Павлуша хочет, я не буду против.

– Таня, ты уверена, что Паша тебе не помешает? – а это Андрей Крюков, и в ответ на его вопрос я только пожимаю плечами.

– Нет, не уверена, но какая разница. Все равно мальчишка один в комнате сидит, пока вы тут… разговариваете. Спасибо, очень вкусно, – сдавшись уколу совести, бурчу в румяное лицо Элечки, засовывая в рот кусок сочной отбивной, которую новоявленная подруга отца минуту назад опустила на мою тарелку.

Она справилась с готовкой и теперь сидит на краешке кухонного табурета, как школьница, сложив руки на коленях, пряча глаза от моего взгляда. С последней нашей встречи Элечка заметно похорошела и расцвела в красках, и я сейчас скорее рассматриваю эту молодую женщину, нежели испытываю ее терпение.

Серая моль, готовая превратиться в бабочку. Надо же!

Ее неловкость передается отцу, и у него начинается нервное покашливание: да, определенно на этой кухне сегодня кто-то лишний.

– Эм, дочка, а как ты смотришь на то… – но о чем он собирается спросить, я так и не узнаю, потому что в дверях появляется запыхавшийся Снусмумрик. Взволнованный, одетый и даже причесанный.

Странно, в его возрасте я понятия не имела, где в нашем доме лежит расческа. Так и носилась по улице перемазанным зеленкой чертенком. Хотя чему я удивляюсь? Мы же к девчонке идем!

– Мама, а м-можно мне п-пойти с т-тетей Таней?

Снусмумрик гораздо смелее своей матери, – взгляд Элечки затерялся в парах остывающего чая, как и не случившийся разговор, – и только я поворачиваюсь к нему, он тут же обращает свою надежду на меня. От ожидания едва ли не подпрыгивая на месте.

– Можно?

И я отвечаю, вставая из-за стола, отодвигая стул, – раз уж в этой комнате только у меня, похоже, развязан язык:

– Можно, пошли! – этим коротким ответом разрешая нам двоим сбежать оттуда, где все грустно, не очень уютно и непривычно.

* * *

Я задерживаюсь в своей комнате минут на пять, чтобы надеть джинсы, ветровку, кепку и захватить в рюкзак рабочий комбинезон. Все это время юный пожарный покорно ждет меня в прихожей, и когда я появляюсь, безропотно топает следом по лестнице, а после – по улице, не отвлекая лишними расспросами и не путаясь под ногами. Лишь когда мы подходим к перекрестку и останавливаемся, пережидая красный сигнал светофора, в мою руку вплетается маленькая ладошка, крепко обхватывая пальцы.

Ладонь мягкая и теплая, а мальчишка у моего бока – совсем ребенок, и мне становится стыдно, что я сама не догадалась обнять его. Пусть за руку, но все равно.

– Если хочешь, не отпускай, – говорю Снусмумрику, когда мы выходим на тротуар, и он несмелым взглядом спрашивает разрешение держаться за меня. – И зови меня Таней, хорошо? Никакая я тебе не тетя.

– Хорошо, – кивает мальчишка, послушно топая рядом, и вдруг подпрыгивает, удивленно вскрикнув, вскинув в сторону указательный палец. – См-мотри, Таня! М-машина! На крыше! Н-настоящая!

Улица закончилась, и мы сворачиваем в производственный проулок, направляясь мимо стоянки с машинами к распахнутым настежь широким воротам отцовского автосервиса. Реакция мальчишки более чем неожиданна, и я удивляюсь: неужели Крюков никому не показывал свою Элечку? И, что самое главное, зная любовь ее сына к технике – не привел мальчишку сюда, чтобы просто потешить любопытство пацана?

М-да. Ай-да папа. Как же все запущено-то у тебя, оказывается. Пусть мне и показалось обратное.

– Это макет, Снусмумрик. Хотя и очень точный макет знаменитого «Серебряного Призрака». Первого шедевра компании Роллс-Ройс, на котором ездили настоящие короли и королевы! Ты знаешь, что такое «макет»? – Мальчишка потрясенно вертит головой, и я объясняю: – Не настоящий автомобиль, а игрушечный, вроде твоей пожарной машины. Только все равно впечатляет, правда?

– Да-а! – тянет восторженно малыш, и я, не удержавшись, сознаюсь. – Это подарок отца на моё пятнадцатилетие. Я в школе увлекалась историей автомобилестроения, вот и выпросила, чтобы максимально похоже получилось. Зато теперь наш автосервис вся округа знает! Если бы ты знал, Снусмумрик, сколько людей над этим макетом трудилось… Как-нибудь обязательно расскажу! Я уже и не рада была, что уперлась рогом, но такой уж у меня характер. Сначала требую – потом думаю. Кстати, у нас с отцом есть собрание старинных коллекционных машинок – почти шестьдесят штук! Вот придем – покажу. Хочешь?

– Очень! – кивает Снусмумрик.

Мы прошли двор и останавливаемся перед входом в широкий гараж. Вскинув голову, я спрашиваю, указывая взглядом на стильную вывеску рядом с «Серебряным Призраком»:

– Ты читать умеешь?

– Н-немного, – признается мальчишка.

– Тогда читай! – командую. – Это гараж дяди Андрея, и все, что здесь находится – тоже его, кроме машин клиентов. Теперь ты будешь здесь часто бывать, так что хорошо бы тебе запомнишь не только дорогу сюда, но и название автосервиса. Ну!

– А т-ты не б-будешь см-меяться? – неожиданно смущается мальчишка.

– Почему это?

– Я же з-заикаюсь.

– Буду! – совершенно серьезно заверяю я. – Поэтому давай сразу красиво, Снусмумрик, а то будем читать до посинения, а нас Глаша ждет.

И он читает, очень серьезно и старательно, вспомнив о «девочке»:

– Ше-еста-я ми-ля. Ав-то-сер-вис.

На этот раз Егорыч занят клиентами, и я лишь коротко приветствую Мишкиного отца рукой, проходя мимо мужчин и проводя следом за собой мальчишку. Зато Сан Саныч свободен, и в редкую минуту отдыха маляр читает журнал, развалившись на стуле, попивая кофе, закинув ноги в забрызганных краской до бурого цвета ботинках на рабочую стойку.

– Здрасти, Сан Саныч! – останавливаюсь возле мужчины, чтобы поздороваться. – Как дела?

Этот человек, так же, как Егорыч, проработал бок о бок с отцом больше десяти лет, знал меня сопливой девчонкой, и я искренне рада встрече с ним.

– О! – вскидывается мужчина. – Наша Закорючка пожаловала! Привет-привет, Танечка! Отлично! А это кто еще с тобой! – интересуется, щурясь. – Эй, малец! – хлопает себя по коленям, широко расставляя ноги, наклоняясь к мальчишке. – Ты кто?

Снусмумрик молчит, глядя исподлобья, крепко сжав мою руку, и я толкаю его в бок.

– Кажется, это тебе. А ты у нас не немой.

Я уже поняла: несмотря на сегодняшний шаг Снусмумрика и наш с ним разговор, для него затруднительно общение с людьми. Сыну Элечки спокойнее всего наедине со своими вымышленными монстрами и молчаливыми игрушками, но делать нечего, я не всегда буду рядом, а оставлять его наедине с собой в нашей квартире, – пусть даже из-за стены звучит не крик, а родительский смех, – жестоко. У отца и Элечки, если у них действительно все серьезно, конечно, в будущем найдется время на мальчишку, но не сейчас. Слишком долго они оба были по-настоящему одиноки.

– Я П-павлик П-пе-етров.

– Петро-ов?! Пашка, значит? – подхватывает мужчина, протягивая Снусмумрику крепкую ладонь для рукопожатия. – Здоров, Пашка! А я – дядь Саша! Будем знакомы! А ты чего сюда пришел, Пашка Петров? На машины посмотреть?

– Н-нет, – мотает головой Снусмумрик. – Мы к Глаше.

– А-а, – с пониманием подмигивает пацану мужчина, растягивая рот в улыбке. – Ну, это конечно! Это понятно! Глаша у нас оригинал! Особенно теперь, когда приоделась в цвет!

Для первого раза достаточно, и я снова забираю внимание Сан Саныча.

– Спасибо, дядь Саш! Я в прошлый раз видела, все замечательно получилось! Ваша работа, как всегда выше всяких похвал! Правда, спасибо вам большое!

– Андрей говорил, что тебе понравилось. Ну, еще бы, девочка, краска – эталон! Лучшее немецкое качество! Скажи спасибо отцу. Каждый раз бы с такой работать!

– О! Это точно!

– Осталась работа с трафаретом, но это ты уже сама. Здесь я к тебе в подсобники пойду. А то еще сделаю, что не так, испорчу нашу красавицу.

– Сан Саныч, – смеюсь я, – мне кажется, или вы, старый лис, напрашиваешься на комплимент?

– Иди уже, Танечка, иди! А то заговоришь меня! – довольно хохочет мужчина, возвращаясь к журналу и чашке с кофе, а я утягиваю Снусмумрика за собой ко второму боксу.

Сегодня здесь тихо и темно. Смотровая яма свободна, Мишки нет, я захожу и включаю яркий верхний свет, закрываю за нами дверь, отгораживаясь от лишних голосов, чтобы оставить Снусмумрика наедине с первым впечатлением от встречи с Глашей. То, что автомобиль мальчишке понравится, я совершенно уверена. Я еще хорошо помню себя в его возрасте и на его месте. И отца, вот так вот приводившего меня в свой первый гараж, чтобы познакомить с машинами.

– Ну как тебе? – спрашиваю через пять минут, расчехлив «Хонду», обхватив Снусмумрика за плечи и поставив перед собой. – Нравится? Это – моя Глаша!

Мальчишка молчит. Долго. Раскрыв от удивления глаза и рот. Команда отца здорово постаралась, я тоже все это время не была в стороне, и сегодня перед нашими глазами, вместо кучи покореженного аварией металла, стоит небольшая и аккуратная двухдверная спортивная «Хонда». Снежно-белая, с черным верхом, стальными хромированными накладками на бамперах и дверях, блестящими как зеркало дисками на угольно-черных колесах, со стильным двойным черным спойлером-крылом на багажнике.

Сумасшедшая любимая красавица! Самая лучшая и быстрая!

Снусмумрик так онемел, что я уже не надеюсь вытянуть из мальчишки хоть слово. Поэтому просто говорю, наклонившись к его уху, сообразив, что он и дальше намерен стоять столбом:

– Хочешь, покатаемся? – и получаю в ответ восхищенный вздох.

Ну, еще бы!

Наверно, мне это нужно сейчас гораздо больше, чем ему, – оказаться внутри машины и почувствовать жадным нервом истомившее ее ожидание. Удостовериться, что она жива, дышит, скучает и ждет меня. Верит мне так же безоглядно, как я когда-то поверила в то, что «Хонда» достойна новой жизни. Моя Глаша. Моя гордость. Только моя и ничья больше.

На месте водителя лежит автомобильный шлем, и я, как доспех, водружаю его на голову затаившего дыхание в ожидании чуда Снусмумрика, усаживая мальчишку на пассажирское сидение, регулируя механизм, защелкивая на худенькой груди крепкие, двойные ремни безопасности. Я не намерена лихачить, сегодня в нашем распоряжении только лежащий за гаражом объезженный пустырь, но вот обставить нашу поездку по-серьезному мне ничего не мешает, и я сообщаю обалдевшему Пашке, чтобы готовился к настоящим испытаниям. Потому что сегодня мы с ним будем учить Глашу рисовать. Настоящие фигуры. Все, что только сможем придумать.

Глаша умница, она урчит довольной кошкой, шутя и лениво объезжая расставленные мной дорожные колпаки, а я невольно отвечаю смехом на восторженный хохот мальчугана и довольные хлопки в ладоши, когда мы виртуозно замыкаем восьмерку, выползая на новый круг. И снова, в который раз, разрешаю Снусмумрику огласить тишину пустыря высоким звуком клаксона.

– Таня! Еще! Пожалуйста! Давай еще! Ну, хоть разочек!

– Давай!

Намного позже, когда мальчишка, вволю налюбезничавшись с Глашей, доставлен домой к Элечке, а отец под моим взглядом обещает рассказать ее сыну о «Серебряном Призраке», я уезжаю за город и долго гоняю по автомобильному треку с такими же, как я, одержимыми техникой и скоростью гонщиками. А после до ночи вожусь с Сан Санычем в гараже – приводя мою девочку в порядок и просто болтая о своем.

* * *

– Серебрянский, я же тебе только что русским языком сказала – не звони! Ты что, издеваешься?! Ну, не могу я вечно телефон из-за тебя отключать! Угомонись уже, а? Не нужно ко мне приходить ни сегодня, ни завтра, никогда! На носу экзамен, а ты меня отвлекаешь!

– Привет.

Голос в динамике совсем не Вовкин. Я отрываю взгляд от учебника, чтобы посмотреть перед собой в темное окно, за которым спустился вечер, и в которое слабо барабанят первые капли дождя.

– Медвед?

– Ну, я, Закорючка. А ты, смотрю, от одиночества не страдаешь. Такое горячее приветствие.

– Не жалуюсь. Тебе что надо, Медвед? – Наш короткий разговор на следующий день после Мишкиного задержания был всего в три предложения и оборвался на его словах: «Все в порядке, я дома». Рыжий не выдвинул против Мишки обвинение, история с поездкой в клуб закончилась, но обида на старого друга осталась, так что говорить с ним совсем не хочется.

Как и заново вспоминать случившееся.

– Поговорить.

– Извини, но у меня куча дел. Правда. Да и ухо горит, как у телефонистки Смольного. Давай как-нибудь в следующий раз.

– Тань…

– Слушай, Мишка, будь человеком. Один желающий поговорить только что нервы вытрепал, теперь ты… Приеду к отцу, может быть, и забегу в гости, а сейчас…

А сейчас мне вовсе не хочется тебя слышать. Совсем! Особенно после твоих слов и недвусмысленных объятий.

– Просто выйди, Тань, я рядом с твоим домом. Не превращайся в зануду. Обещаю, что надолго не задержу.

– Возле общежития, что ли? – удивляюсь я. – А что ты здесь делаешь?

Но Мишка, гад, уже вешает трубку, не собираясь объяснять причины своего появления в городе, и мне остается только порычать в телефон в бессильной злости на него. И на себя тоже. Потому что мы оба знаем: я не смогу отгородиться от старого друга четырьмя стенами и несколькими лестничными пролетами. Как бы ни обижалась и как бы ни злилась. Слишком много между нами было разного: хорошего и не очень.

Сегодня в университете был трудный день, завтра предстоит день не легче, и последние три часа я усиленно штудирую учебник по макроэкономике, рассчитывая выучить за вечер две новые темы. В комнате горит настольная лампа, тихо работает телевизор… Всю прошлую неделю мне было не до косметики и полноценного сна, но я все равно включаю верхний свет и подхожу к зеркалу, чтобы лишний раз удостовериться, что выгляжу достаточно уныло и непричесанно для Мишкиных глаз.

Леший его забери!

Я выхожу из подъезда в домашнем халате и наброшенной на плечи куртке и сразу же замечаю в нескольких метрах от крыльца Саню Лома и Ромыча, в полной экипировке сидящих в седлах своих мотоциклов. И Мишку, остановившего «Kawasaki» у самых ступеней. Он коротко кивает мне, не вставая со спортбайка, не снимая шлема, и я отвечаю ему таким же сухим и коротким приветствием, подходя ближе:

– Ну, привет, Медвед.

– Привет, Закорючка.

Вечер давно сгустился, дождь моросит все настойчивей, но Мишка молчит. Я тоже не в настроении болтать ни о чем, пусть мои волосы и мокнут под холодными каплями, а ветер обдувает голые ноги, а потому плотнее запахиваю куртку на груди и продолжаю ждать, отсчитывая секунды своего терпения.

– Обижаешься? – наконец, осторожно спрашивает Мишка, и я признаюсь, не играя:

– Да.

– Ненавидишь?

– Не говори глупости.

– Тань, ты права. Это не мое дело, с кем ты спишь.

– А вот сейчас лучше заткнись, Медвед! Даже не начинай.

– И все-таки я дурак. Прости меня, Закорючка. Сам не знаю, что на меня нашло. Поверь, мне самому противно от того, как я поступил. По большей части с тобой поступил, чем с ним.

– Ты был пьян.

– Это не оправдание. Все должно было случиться не так.

– Не так.

– Но почему, Танька? Почему он? Ты хоть знаешь, что о нем говорят?

– Осторожно, Медвед. Кажется, я просила.

– Че-ерт! Как все сложно с тобой, Закорючка!

Мишка стягивает шлем, раздраженно ероша пятерней отросший ежик волос. Сплюнув в сторону, вскидывает голову, смеясь…

– Что с твоим лицом? – я спрашиваю это быстрее, чем на самом деле понимаю причину толкнувшейся в груди тревоги.

– А-а, это? – парень с улыбкой проводит тыльной стороной ладони по разбитым губам. Поворачивает голову, демонстрируя наливающийся багровым цветом кровоподтек под левой бровью и заплывающий глаз. – Это должок, Тань, который мне вернули полчаса назад. Только и всего.

– Кто вернул? – не понимаю я.

– А ты догадайся. Он сказал, что предупреждал тебя, так что ты не должна сильно удивиться. Кстати, этот Бампер, кажется, деньги любит не меньше, чем симпатичных девчонок, – не думай, подруга, что я не видел, как он оглаживал ту брюнетку у клуба. Но я дал себе слово не лезть в твою жизнь и не буду. В конце концов, каждый из нас волен совершать свои собственные ошибки. Не замуж же тебе за него выходить! Так что личное бизнесу не помеха. Мы с ребятами уже в деле и сегодня ночью выжмем Черехинскую трассу по-серьезному. Ты не представляешь, Закорючка, сколько людей готовы платить хорошие деньги за зрелище. Такие ставки, грех не рискнуть! Может, через пару-тройку удачных заездов, когда меня узнают, – в меня поверят так же, как в Сашку Лома! А почему нет? Даже первоклассному механику наличный капиталец не лишний, если у него есть совершенный спортбайк.

– Постой, – я пропускаю замечание Медведа насчет совершенных мной ошибок мимо ушей и сосредотачиваюсь на последней новости. – Ты решил принять участие в нелегальной мотогонке? Я правильно поняла?

– Правильно, Тань, – криво улыбается Мишка. – Не все же тебе одной по треку гонять. Кстати, поздравляю с последней победой, – салютует друг, – мне Сан Саныч рассказал. Похоже, ты была права, и Глаша действительно способна на большее, чем все мы думали. Жаль, что ты ограничила себя рамками дружеского заезда на уровне провинциального городка. Когда в деле пахнет интересом, это совсем другие ощущения, поверь мне, детка!

– Не хочу! К черту, Мишка! Ты что, вчера родился или сошел с ума? – искренне удивляюсь словам Медведа. Он что, шутит? – Я что-то не пойму? Ты на трассу посмотри! Она уже сейчас скользкая от дождя, а что будет через пару часов? Убьешься! Какие гонки в такую погоду?

– Риск тоже стоит денег, – невозмутимо отвечает Медвед. – А я в своем спортбайке уверен на все сто!

– В спортбайке – возможно. А в себе? В себе ты уверен? – заглядываю в карие глаза, подходя к парню. – Думаешь, погонял с месяц по колдобинам с друзьями и уже спец?.. Да, какой из тебя гонщик, Мишка? Ты даже на велосипеде никогда не мог обогнать меня! А на мотоцикле едва не убил нас обоих!

Вокруг поздний вечер, и все же я вижу, как бледнеют щеки друга, мокрые от дождя.

– Ну, спасибо за прямоту, Тань, не ожидал.

– Да возьми с довеском, пожалуйста! Для дурака не жалко! – возмущаюсь я. – Ты хороший механик. Дай время и станешь лучше, чем наши отцы вместе взятые! Но трасса… Оставь ее в покое, Медвед, послушай меня. Да вот хоть своему Лому! Он не убьется. И Ромыча с собой прихвати! Похоже, сегодня вам обоим жить надоело!

Вот дура! Знаю, обидела. Признаю, перегнула палку. Ну так ведь не чужой же человек! И двумя руками на месте так просто не удержать!

Медведев меняется в лице, отводя взгляд. Надев шлем, включает зажигание тут же взревевшей «Kawasaki».

– Мишка, – я делаю шаг в сторону, понимая, что натворила. Тщетно пытаясь поймать стремительно ускользающую от меня руку. – Только посмей уехать, ничего не сказав! Только посмей, и ты мне больше не друг! – кричу вслед, холодея сердцем… Но он уезжает. Бросив короткое «увидимся», дав команду друзьям сорваться с места, оставив меня одну мокнуть под дождем.

– Крюкова, эй! Выручи с конспектом? Нужна теория отраслевых рынков! Всего часа на два, не больше. Мне бы на последнюю лекцию Мартыненко хоть глазочком взглянуть! Я свой конспект Ленке Куяшевой дала, а она его дома у Димки забыла, представляешь? А тот дрозд найти не может! Короче, засада полная! Выручай!

– Что? – Я останавливаюсь на пороге своей комнаты и поднимаю глаза на Лильку, высунувшую голову из-за соседней двери. – Какой конспект?

– Говорю же, по теории отраслевых рынков! Тань? – окликает меня соседка через минуту, следом за мной входя в комнату, когда я, застыв у стола, тщетно пытаюсь сосредоточить внимание на стопке с тетрадями. – Что с тобой? И почему ты вся промокла? Делать, что ли, нечего – под дождем стоять?

Я все-таки нахожу конспект и отдаю девушке. Сажусь на кровать, снимая с плеч куртку.

– Мишка приезжал, Лиль. Вышла поговорить. Как видишь, неудачно.

– Да ну? – удивляется подруга, опускаясь рядом. – Это тот, который с Ломом и Ромычем? На спортбайке?

– Он самый.

– Еще один дрозд! А как люди под навесом нельзя, что ли, было поговорить? И вообще, Тань, я думала: ты с ним порвала. Еще тем вечером, у клуба.

Еременко не отличается тактом, а я – душевной субтильностью. Жизнь в общежитие лишает лишней шелухи, сдирает верхнюю одежку, оставляя тебя перед глазами соседей почти нагим, так что я вовсе не удивляюсь словам девушки.

– Если бы все было так просто, Лиль, то не было бы на душе так гадко. Мы с Мишкой друзья детства, говорила же. А теперь вот и не знаю даже кто. Как-то сложно все выходит.

– Что-что? Вот это место, где про дружбу – это ты нашей Насте в уши залей, она, быть может, и поверит, – фыркает соседка, вскидывая к лицу указательный палец, – а мне не надо! Я сама видела, как твой Мишка к тебе подкатывал. Тоже мне, друг.

– Дурак, – вздыхаю я.

– Вот это точно! – кивает Лилька. – А ты дуреха! – беззлобно замечает, утаскивая со стола конфету.

– Это еще почему, Еременко? – Нет, я, конечно, согласна, но знать все равно интересно.

– Потому, Крюкова, что ты еще после Вовки своего не перебесилась. То к одному тебя кидает, то к другому. Вот что хочешь про меня думай, а я знаю, что той ночью из клуба ты с хозяином уехала. Как его, Бампером, кажется. Хоть и не признаешься, но мы с Настей не слепые, видели, как вы глазели друг на друга. Представляю, что твой Мишка, который типа друг, – Лилька хитро подмигивает, – подумал. Он же тоже в зале был, видел, наверно. И дураку ясно, что он Бамперу не соперник. Ромыч мне трепался, что они к Рыжему по делу приехали, а ты карты смешала. На ровном месте как петухи завелись… Эй, Танька! Ты куда?

Но я уже вскакиваю на ноги и несусь к дверям.

– В клуб! К Рыжему! Не спрашивай! Прямо сейчас!

– В халате?! – Не знаю как, но Еременко ловит меня, возвращая назад. – Точно дуреха!

Думать некогда, и я тут же сбрасываю халат, доставая из шкафа джинсы. Запутавшись в штанине, падаю на пол.

– Не вздумай! – орет Лилька, вырывая брюки из рук.

– Лилька, отдай! – я тоже ору, но руки так дрожат, что подруга легко побеждает.

– Фиги две! Не знаю, Танька, что у тебя вдруг стряслось, но я тебя в брюках не пущу! Тем более в «Бампер и Ко»! Посмотри на себя, Крюкова! Бледная худая немощь! И так, как кошка мокрая, а в штанах – чистый детсад! Да тебя никто в приличное место не пустит! Давай платье какое-нибудь! Ноги у тебя что надо, а на каблуках – так вообще звезда!

Я стараюсь, но, как назло, попадается все не то.

– Еременко, я тебя убью! – кричу девушке, когда она выдергивает из рук оранжевое платье, а я со злостью натягиваю на себя первую схваченную с полки вещь – оказавшийся в руках «везучий» желтый топ.

Вот же гадство! Но Лилька молчит, а искать что-либо другое нет времени.

Длинную цветастую юбку, до середины икры, расклешенную и немодную, под натуральный шелк, купленную в комиссионке за три копейки из-за дикой расцветки, я выбираю сама. Сдергиваю с вешалки короткую черную куртку, впрыгиваю в туфли на каблуках, хватаю сумку и, выбегая из комнаты, прошу Лильку быть человеком и вызвать к подъезду общежития такси.

Когда машины нет спустя пять минут, дождь сыплет крупной моросью, забытый зонт пылится на полке, а у меня заканчиваются слова ругательств, я подхватываю прилипший к ногам подол юбки и припускаю в беге к остановке, завидев вывернувший из-за угла автобус…

– Я же сказала! Мне нужен Бампер! Срочно! Читай по губам, парень: прямо сейчас! И нет, красавчик, ты мне никак не подойдешь!

Я сама не знаю, почему меня не пустили в клуб, а задержали у входа, – надеюсь, не по той причине, что неслась, как шальная, и из-за моего мокрого вида? – но я стою возле двухметрового детины уже добрых десять минут и не могу сдвинуть это каменное изваяние и на шаг.

– Удивила, девочка! – невозмутимо рокочет Халк*, глядя на меня сверху вниз веселыми глазами. Верзила явно заскучал и наслаждается беседой, но развлечение упрямых вышибал сегодня не входит в мои планы, и я все больше склоняюсь к мысли лишить его жизни стопервым ударом сумочки. – Он всем нужен. Кому больше, кому меньше. Так почему именно ты? Давай, убеди меня, детка.

– Нам надо с ним поговорить!

– Да-а? И, наверняка, очень серьезно?

– Не твое дело! Слышь, ты, Громобой, не зли меня! В последний раз предупреждаю!

– Даже не начинал, глазастая. Ты все еще меня не убедила.

– Я не пойму, тебе что, позвонить трудно? Просто взять и набрать номер? Тык-тык-тык! Или Рыжий специально ставит сюда шибко «умных» парней, для которых освоить телефон – непреодолимая сверхзадача? У тебя что, от приема стероидов серое вещество рассосалось?

– А вот теперь ты меня не зли, девочка. Могу ведь нечаянно и помять.

– Давай, Бинго-Бонго*! Рискни здоровьем! Может, и сделаем из тебя человека! Только я за последствия не отвечаю!

Я отступаю на шаг, занося главное оружие девушки – сумочку, над плечом, но вдруг громко вскрикиваю:

– А вот и Бампер нарисовался, собственной персоной! Ой! – испуганно прикрываю рот ладонью. – Кажется, там, чья-то тачка горит! Точно! Смотри, Громобой! Черный мерс!

Из меня плохая актриса, но отвлечь внимание верзилы все же удается. На короткую секунду, не больше, но мне и ее вполне хватает, чтобы проскользнуть под рукой вышибалы, распахнуть массивную дверь и юркнуть в клуб. Сразу же в гущу толпы трясущегося танцпола.

– Пропусти! И ты! И ты тоже! Да, пропусти же!

Я пробираюсь сквозь толпу, отыскивая взглядом в мелькающих лучах света полутемный коридор, в котором мы с Рыжим скрылись в прошлый раз, и не нахожу.

Черт! Кажется, кому-то для памяти не хватает нужного градуса!

– Хорошо, Виктор! Как скажешь! Я все сделаю! – едва приближаюсь к трем дверям, замирая перед ними в нерешительности, как тут же из-за одной из них выпархивает незнакомая девчонка и, гордо тряхнув длинной гривой волос, с улыбкой цокает мимо меня в зал. Оставляя наедине с больно кольнувшем в сердце воспоминанием: голый Рыжий, отвернутый лицом к умывальнику, неспешно споласкивающий руки… А минутой раньше – целующий мое плечо. Не в страсти, а просто потому, что ему так хотелось…

Так неужели он и правда такой со всеми?.. И почему это меня волнует? Почему я вообще думаю об этом именно сейчас?!

Я почти готова увидеть его таким – голым и праздно-удовлетворенным, не зря Мишка упоминал о витавших вокруг парня слухах, а девчонка казалась такой довольной. Да я и сама видела его с блондинкой на свадьбе, и потом уже здесь, с брюнеткой, у клуба… И неожиданно, подумав об этом, не могу переступить порог. Смотрю перед собой на дверь, кусая губы.

Что? Что значит: она все сделает? И «как скажешь»?

– А! Вот ты где, проныра! Я тебе сейчас покажу «тачка горит»! Дай только до тебя добраться, зараза глазастая! – раздается низкий рык за спиной, и я уже ни о чем не думая прыгаю в комнату. Со стуком захлопываю за собой дверь, проворачиваю ключ в замке и, тяжело дыша, приваливаюсь к деревянной панели спиной, роняя к ногам сумочку.

Он сидит за письменным столом перед включенным ноутбуком, непривычно сосредоточенный и серьезный, и для разнообразия что-то настукивает на клавиатуре, держа перед собой в руке только что отпечатанный на работающем принтере лист бумаги.

Я вошла слишком шумно, в дверь стучат, и ему приходится поднять на меня взгляд.

– А ну открой, коза мокрая! Не то пожалеешь! Снесу замок к чертям и собственноручно ноги вырву! Бампер, ты там в порядке?!

Мы смотрим друг на друга долго, пока дверь ходит ходуном, и, наконец, я не выдерживаю первой:

– Если твой громила меня хоть пальцем тронет, я буду кричать! Громко! И защищаться!

Полдела сделано, я его нашла и теперь не намерена уйти так просто.

Рыжий откидывается на спинку стула, оценивая ситуацию, рассматривая незваную гостью на своем пороге, затем встает из-за стола и не спеша направляется ко мне. «Сейчас он вышвырнет меня за дверь!» – неожиданно проносится в голове, когда он подходит слишком близко и на мгновение замирает, едва не коснувшись широкой грудью, но вместо этого он уверенно отодвигает меня в сторону, открывая замок.

– Бампер, я пытался ее остановить, честно! Но она пёрла, как таран, а я девушек не бью, ты же знаешь.

– Все нормально, Антон. Это ко мне. Запомнил в лицо?

– Да.

– В следующий раз пропускай.

– Понял.

И все. Тишина. Но от меня не укрывается тот факт, что Рыжий оставляет нас за закрытой дверью, проворачивая ключ в замке.

Он поворачивается ко мне и сует руки в карманы брюк, оказавшись вновь слишком близко. Смотрит внимательно, не спеша говорить. Не замечая, как его близость обезоруживает меня, заставляя сердце гулко стучать, а дыхание окончательно сбиться от коснувшегося ноздрей тонкого запаха табака, чистого мужского тела и дорогого парфюма. Обездвиживая и подчиняя себе.

Я вдруг отчетливо понимаю, как неприглядно выгляжу со стороны на его фоне, и касаюсь мокрых волос рукой, отводя взгляд, поправляя на груди распахнувшуюся было куртку.

– Я думал, ты не хочешь меня видеть.

Мы стоим молча, снова глядя друг другу в глаза, прежде чем мне удается упрямо ответить, наперекор затапливающему меня знакомому чувству голода и жаркой пустоты, путающей мысли, заставляющей глубже дышать.

– Не хочу.

– Но ты здесь.

– Да, – мой голос странно глохнет под голубым взглядом. – Здесь.

– Чем обязан, Коломбина?

Он сегодня собран и сух, совсем не похож на себя прежнего, и я теряюсь. Наклоняюсь за сумочкой, выгадывая необходимую мне паузу, чтобы собраться с духом и начать разговор. Вспомнить не пальцы Рыжего, пробирающиеся меж моих бедер, не сказанные на прощание слова, смущающие и обещающие одновременно, а то, зачем я сюда пришла.

Просить за Мишку.

– Я пришла поговорить с тобой.

– Вот как? О чем? – о его прямолинейность сегодня можно ровнять углы, но я готова к тому, что признание будет стоить мне гордости.

– Я пришла тебя просить.

Вот теперь в его глазах отражается удивление. Только теперь. Не тогда, когда он меня увидел.

– Как интересно, – и снова взгляд цепляется за мои губы. Обветренные и сухие, забывшие о помаде. – Надеюсь о том, о чем я подумал?

– Нет! – я отвечаю слишком стремительно для того, чтобы сыграть в непонимание и успешно скрыть свои мысли. – Не об этом, – смотрю на него прямо, но меня выдают пятна румянца, вспыхнувшие на щеках, и голос, от его давящей близости упавший почти до шепота. – Совсем не об этом.

– Жаль. А я уж было подумал, что ты по мне соскучилась.

Ручка замка за моей спиной внезапно щелкает, раздается стук в дверь, и растерянный женский голос, принадлежащий длинноволосой девице, не так давно покинувшей кабинет Бампера, произносит, спасая меня от ответа.

– Виктор?.. Извини, но ты просил. Я так поняла, что ты хотел сейчас.

Что просил и что хотел? Неужели…

Неважно! Оглянувшись на стук, я поднимаю на Бампера глаза.

– Если я не вовремя, и ты занят, я подожду! Могу на улице, чтобы не злить твоего вышибалу. Но мы должны поговорить.

– На улице дождь, а судя по твоему внешнему виду – ты пришла без зонта. Одна.

Я снова для него слишком прозрачна, но мне плевать.

– Подумаешь! Я спешила. И потом, мне все равно.

– Даже так?

Он открывает дверь и берет из показавшихся в проеме девичьих рук чашку кофе.

– Спасибо, Неля! – закрывает дверь на замок, протягивая мне дымящийся напиток.

– Держи, Коломбина! – предлагает без права выбора. – Еще чихать начнешь. Избавь меня от жалкого зрелища тебя сопливой.

Эта чашка кофе ему до неприличия идет. Даже зубы сводит от картины уместности. Рабочий кабинет, вечер, уверенный в себе молодой мужчина. Дорогая обувь, ремень, часы… Расстегнутый ворот закатанной до локтей рубашки. Только девушки не хватает рядом ему под стать. Такой же вылизанной и красивой, как его мать. С такими же глянцевыми манерами.

– Издеваешься, да? – я чувствую, как шелк юбки змеей ползет по моей голой ноге, а мокрые волосы щекочут шею, когда тщетно пытаюсь вернуть себе приличный вид.

– Пытаюсь быть обходительным, милая. Жалею. Возвращаю долг. Сама в нужном месте поставь галочку.

Ну вот, он снова натягивает струну, но я не дам ей сейчас так просто порваться.

– Мне ты ничего не должен, Бампер. А Мишке ты долг отдал. Я знаю.

– Бери, кому сказал! А то вылью на голову! Хоть так согреешься! – реверансы закончились, и парень, ловко подхватив меня под локоть, уводит к столу. Огибает его – массивный, из темного дерева, опускаясь в кресло, со стуком ставя передо мной чашку. – Знает она…

– Не буду!

Пошел к черту! Только попробуй вылить, и я тебе покажу, где у Колобка плешивое место! И милую вспомню, и вообще… Все вспомню! Но я молчу, помня о Мишке, глядя, как меняется взгляд парня, вновь становясь из раздраженного равнодушным.

– До свидания, Коломбина. Как-нибудь встретимся. Сама найдешь выход или тебя проводить?

– Черт! – я знала, что Рыжий крепкий орешек, но это же сущая глупость, честное слово! Упрямство чистой воды, на которое и отвечать смешно! – Ну, ты и гад!

Я беру чашку с кофе и подношу ко рту, делая жадный, обжигающий горло глоток. Горько-сладкий, но неожиданно приятный, пусть и излишне демонстративный. С удовольствием повторяю, раз уж хозяин клуба сегодня такой щедрый к своей гостье.

– Уж чья бы буренка мычала… Ну вот, присосалась она. Вампирша! Оставь хоть глоток! Все же Нелечка для меня старалась.

Он заставляет меня поперхнуться и едва не разбить чашку о его лоб, возвращая полупустую на стол.

– Нет, все-таки издеваешься! Я с тобой с ума сойду!

Я упираю ладони в стол и смотрю на него сверху вниз, – в самоуверенное, породистое лицо любимчика фортуны, – но его ничуть не смущает моя нахохленная поза. Напротив, Рыжий спокойно допивает кофе, подхватывает со стола зажигалку, пачку сигарет и спокойно закуривает, откинувшись на спинку кресла, удерживая мой взгляд. Я жду, что вот сейчас он выдохнет дым мне в лицо, наказывая за упрямство, но он в последний момент отворачивается.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю подумать, есть ли мне дело до его привычек, как и до него самого. Он снова молчит, – мне просто необходимо хоть что-нибудь сказать!

– Терпеть не могу курящих мужчин!

Если Рыжий и удивляется, то виду не показывает.

– И много их у тебя было – курящих? – лениво интересуется, затягиваясь дымом, и я тут же уверенно отвечаю:

– Ни одного!

– Лгунья, – его глаза смеются, но я вижу в них непонятную злость. – Ну, один-то был точно, Коломбина, – поднимает бровь с намеком. – Печально, что ты обо мне упорно забываешь. Да и хлыщ твой ревнивый тоже не прочь сигареткой побаловаться, – замечает с подтекстом, – значит, уже два. Сегодня пришлось даже в зубы вставить болезному, чтобы не скулил. Если бы не подвернувшиеся интересы, может, и по-серьезному поговорили бы с ним за жизнь, а так… Впрочем, еще не вечер, чтобы судить.

– Он не мой хлыщ, я тебе говорила.

– Ну да, – ухмыляется Бампер. – Что же ты тогда здесь делаешь, милая? Заявляя, что все знаешь? – Прикрыв глаза, парень откидывает запястье, бросая взгляд на часы. – Разговор был чуть больше часа назад… Что, уже прибежал к юбке жаловаться на меня? Так я ему, вроде, палки в колеса не вставлял. Пусть живет, если он для тебя так важен. Кстати, милая, мы в большом городе живем. Здесь девушке одной ходить поздним вечером – чревато. Даже с просьбами. Особенно в клуб. Опоздай ты на десять минут, и меня могло здесь не оказаться.

– Прекрати. Прекрати называть меня милой. Пожалуйста, – неожиданно прошу я, чувствуя, как к горлу подкатывает обида. – Уж лучше Коломбина. Тем более что тебе все равно.

– Как скажешь, – отвечает он отрывисто и сухо, сквозь дым. Так отстраненно, что я уже не надеюсь быть услышанной.

Я опускаю руки, отстраняясь от стола. Тянусь к мокрым лацканам куртки, чтобы одернуть их – неприятно льнущие к коже, дав себе чуть больше свободы для вздоха.

– Мишка мне друг. Друг детства. Близкий и дорогой, хоть и дурак. И он не ябеда и не трус, чтобы бежать ко мне с нытьем. Я не знаю, какое тебе дело до того, есть между нами что-то или нет. Да, было! Давно! И что?.. Было один раз и то только потому, что кто-то обозвал меня безгрудой комедианткой в юбке! На которую без стопаря и не взглянешь. Смешной Коломбиной! Самой вспоминать не хочется! Хотелось доказать себе, что могу быть хоть кому-то интересна.

Рыжий тушит сигарету о пепельницу и вновь прячет руки в карманах брюк, откидываясь на высокую спинку кожаного кресла. Смотрит прямо в глаза, напрягая скулы.

– Да, ты прав, я пришла просить за Мишку. Полчаса назад он приехал ко мне в общагу и сказал, что намерен участвовать с друзьями в мотогонке на трассе под твоим прикрытием. На ваши с ним личные долги мне плевать, разбирайтесь сами, не маленькие, но мне не все равно, если с ним сегодня что-то случится. Да и завтра тоже! Потому что он не гонщик! От слова «совсем»! Даже имея первоклассный спортбайк, он может не удержать под собой на скорости мокрую трассу, ориентируясь на Лома, а его «Kawasaki» не так уж и хорош, как Мишка мнит себе. Если он разобьется к чертям собачьим, как я буду смотреть в глаза его отцу и матери? Зная, что не остановила? Не помешала? Пожалуйста, Артемьев, будь человеком, я тебя очень прошу. Помоги. Даже если тебе плевать.

Бампер поднимается на ноги, отворачиваясь к окну. Вновь чиркает зажигалкой, выбив из пачки сигарету, но вдруг бросает ее, так и не подожженную, вместе с зажигалкой на стол.

– Нет, – отрезает почти грубо, напрягая плечи. – Это мужские дела, не лезь, Коломбина. Твой друг уже достаточно мужчина, чтобы решать за себя сам.

– Ты не понимаешь! – Я сама не замечаю, как обхожу стол, приближаясь к нему, гулко цокая по полу каблуками.

– Нет, это ты не понимаешь. Я сказал – не лезь.

Он так и не оборачивается, а я не верю, что передо мной сейчас стоит Рыжий. Тот самый Рыжий, наглый и беспринципный тип, с вечно играющей на губах ухмылкой, которого я знала все это время. Настолько в парне от прежнего Бампера не осталось и следа.

– Черта с два я стану тебя слушать! – Но это всего лишь жалкая бравада, и она теряется в ответном молчании. – Эй! – я останавливаюсь за его спиной. – Ну как мне тебя еще просить?

– Не проси.

– Не могу, – признаюсь я. – Потому что знаю Мишку. Сам он ни за что не отступится, а я сегодня здорово сглупила, спровоцировав его. Пожалуйста. – Я поднимаю непослушную руку и опускаю ее на напряженную спину Бампера. – Пожалуйста… Витя, помоги.

– Ч-черт!

Он впивается руками в подоконник, но я уже одергиваю пальцы и отступаю, почувствовав, как от моего прикосновения под тонким хлопком рубашки отвердели мышцы. Испугавшись непонятного желания прижаться к этой сильной, теплой спине щекой, обвить талию руками, позволив Рыжему освободить меня от душащего, сдавившего грудь беспокойства, мешающего во всю силу вздохнуть.

– Коломбина, – он почти выплевывает, – ты просишь невозможного. Я не люблю, когда мне связывают руки. Какого черта, девочка, ты вообще забиваешь голову всякой хренью! Зачем тебе?

– Я же сказала. Потому что знаю Мишку и потому что не хочу… – но он перебивает меня.

– Видимо, не достаточно хорошо, раз пришла ко мне! Меня, получается, ты знаешь лучше.

Он прав. Я не знаю, что на это ответить и в накатывающем отчаянии кусаю губы. Если Бампер сейчас откажет, идти за помощью мне больше не к кому, а взывать к Медведу, после моих опрометчивых слов, – бесполезно. Разве что лечь под колеса спортбайка, опозорив парня окончательно.

– У меня есть условие, – наконец разрывает Рыжий затянувшуюся между нами паузу, вскидывая голову. – А скорее, два…

– Я согласна! – выпаливаю, не дождавшись, когда он закончит говорить.

– Что, даже не интересно какое? – Бампер снова стоит, расправив плечи, сунув руки в карманы брюк, глядя перед собой в задернутое жалюзи окно.

Сейчас, в его кабинете, мой ответ прозвучит куда как самонадеянно, но я должна это сказать, пусть и выгляжу, как мокрая кошка на фоне уверенного парня с глянцевой обложки журнала «Успешные люди». Даже после хорошенькой и угождающей хозяину Нелечки, отирающейся под рукой. Даже после данного себе, так легко нарушенного обещания никогда не видеться с ним. Чтобы убедить себя. Обезопасить. Доказать, что могу… Могу контролировать этот проклятый голод, от близости парня шевелящийся в животе змеей. Контролировать дважды захватившее меня прежде помешательство.

– Спать с тобой я не стану! А все остальное неважно для меня.

Я сказала это достаточно уверенно и убежденно, но с губ Рыжего почему-то срывается горький смешок.

– Спать? Не станешь?.. Коломбина, – он поворачивается и смотрит на меня с удивлением, говорит спокойно, справившись с раздражением в голосе, но так и не убрав его из глаз, – ты все еще не поняла, как это между нами происходит?.. Не думаю, что я могу заставить тебя спать со мной. Впрочем, так же как ты… – эта пауза прошивает меня насквозь, нанизывая на холодный как лед голубой взгляд, – отказать мне.

Господи, он снова прав и знает это. Напряжение уже здесь и вновь звенит между нами. Такое же острое, почти болезненное, как и прежде. Я чувствую, как натягиваются нити в нашем молчании, как прерывается в ожидании встречи и без того уже учащенное дыхание. Я почти вижу, как делаю этот последний, разделяющий нас до освобождения шаг навстречу. За которым накроет волной уже знакомое нам двоим удовольствие. Томительно сладкое, яркое в своем долгожданном исходе, полноценное, потому что он знает, потому что умеет, потому что он… это он.

И неважно, что будет после.

Не важно.

Не важно.

Все это будет потом, завтра, где-то там. Не сегодня и не сейчас.

Потому что ожидание длинною в шаг стоит раскаяния и стыда…

Я с усилием закрываю глаза, отворачиваясь от парня. Прийти сюда было не лучшей идеей.

– Так где собака зарыта, Коломбина? – возвращает меня к разговору вновь хмурый Бампер. – В чем сила твоей преданности другу? Может быть, скажешь, в обмен на мое «да»? Здесь есть что-то еще, не хочу ходить в дураках. Поверь, это будет непросто – удовлетворить твое желание, милая. Так как?

Я пропускаю обращение, сказанное со смыслом, понятным нам обоим, мимо ушей. В конце концов, я получила обещание, а не верить Рыжему у меня причин нет.

– Я тебе уже все объяснила.

– Не убедила.

– Но больше ничего нет! – Я снова смотрю на него, не понимая, что он имеет в виду. Что ждет услышать? – Я просто боюсь за Мишку, вот и все.

– Я видел его сегодня на трассе. Да, до некоторых парней твоему приятелю далеко… – губы парня вдруг сжимаются добела, словно сдерживая готовое сорваться с них ругательство, – опыта маловато, но он вполне себе уверенно держится в седле и умело ведет спортбайк, как мне показалось. Иначе я бы не стал включать его в тотализатор.

Я молчу, не зная, что сказать, как еще объяснить свою просьбу.

– Если тебе будет легче, считай, что во мне говорит шестое чувство, – предлагаю Рыжему удовлетворить любопытство предложенным вариантом. – Я просто знаю, что Медведа нельзя допускать, и все. Во всяком случае, сегодня точно.

– Хорошо, Коломбина, как скажешь.

Бампер резко обходит меня, возвращаясь к столу. Садится в кресло, включая потухший было экран ноутбука. На его мобильном срабатывает световой индикатор звонка, и он коротко отвечает в трубку:

– Да, Люк? Я в курсе, Кира звонила. К черту такую рекламу! Согласен. Нет, все пришло отличного качества. Давай.

Теперь исходящий звонок:

– Привет, Стас. Нет, еще в клубе. Будь через полчаса на месте, я сам подъеду, нужно кое-что утрясти по сегодняшнему разговору.

И снова включенный экран ноутбука, и заново защелкавший принтер.

Похоже на то, что мне пора уходить, хозяин кабинета занят, и я делаю несколько неуверенных шагов в сторону двери. Но на полпути останавливаюсь и возвращаюсь к столу, чтобы все же спросить у Рыжего, пусть я уже и вышла из зоны его внимания:

– Извини, но ты не сказал про условия, а я не сказала тебе спасибо. Спасибо, Артемьев. И… что ты хотел? Что я должна сделать для тебя в обмен на мою просьбу?

– Не сейчас, я занят. – Он даже не смотрит на меня. – После как-нибудь поговорим. – У стены стоит еще одно кресло, и Бампер рукой указывает на него. – Сядь, Коломбина. Дай мне пять минут, и я отвезу тебя домой.

Он злится на меня, имеет полное право. Мишка никто для него, впрочем, так же, как я. Если он хочет услышать подробности, я расскажу, только вряд ли они что-то добавят к сказанному.

– Когда Мишке было двенадцать, и мы гоняли с ним по улицам на велосипедах, как сумасшедшие, он умудрился однажды врезаться в забор и сломать себе руку, набив на лбу здоровенную шишку и потеряв сознание. Бывает, не спорю, но в шестнадцать он разбил машину своего отца, видавший виды «Опель», слетев с друзьями в кювет и только чудом никого не убив, отделавшись сотрясением мозга, сломанной ключицей и обещанием все самостоятельно восстановить. В семнадцать был мотоцикл его деда, – старенький, надежный «Восход». Он взял его без спроса в родительском гараже, чтобы прокатиться к речному карьеру и пофорсить перед девчонками. Мне было пятнадцать, я была с ним, и этот мотоцикл мы разбили вместе. Для Мишки эта поездка закончилась новыми переломами – ног и ребра, и месячным пребыванием в больнице в гипсовом бандаже, а для меня – распоротой ягодицей и памятным шрамом на заднице. Вот почему я так не хочу, чтобы он участвовал в этой гонке. Понимаешь? Нет ничего глупее, чем раз за разом испытывать судьбу! Я пыталась сегодня сказать ему, пусть не очень удачно, – не было времени подбирать слова, но он меня не услышал. И я пришла к тебе. Это все! Больше нет никаких секретов!

Вот теперь Рыжий смотрит на меня внимательно, закрыв крышку ноутбука, выключив принтер, с новым, странным блеском в глазах.

– Ты пережила аварию?

Невероятно, но, кажется, он тоже меня не услышал. Причем тут я? Я удивленно наблюдаю, как парень поднимается с кресла, отодвигая его в сторону.

– Я же сказала, со мной все обошлось, в отличие от Мишки. Но в рваной ягодице тоже мало приятного, знаешь ли, – объясняю, глядя, как он подходит. – Особенно, когда тебе пятнадцать, за окном гудит лето, а ты целый месяц спишь кверху попой, кусая подушку, потому что сначала мешает дренаж, а потом швы болят так, что… что… Что ты делаешь?

Мои последние слова больше похожи на лепет, потому что Рыжий вдруг оказывается прямо передо мной. Так близко, что я могу слышать его рваное дыхание и чувствовать тепло широкой груди, оттеснившей меня к столу.

– Я хочу посмотреть, Коломбина.

– На что? – не понимаю я, вскидывая голову навстречу горящему взгляду, наконец-то растерявшему всю холодность.

– Шрам, на твоей заднице. Я хочу посмотреть.

Бампер заявляет это без тени улыбки, внимательно изучая мое лицо, и я изумляюсь, не веря собственным ушам:

– Ты серьезно? Или шутишь? Я что-то не пойму.

– Вполне серьезно, Коломбина, – выдыхает Рыжий, наклоняясь ко мне, вновь играя голосом, превращаясь в себя прежнего. – Считай это моим первым условием.

Он издевается, не иначе. Платит мне разменной монетой моего унижения, спрашивая за наглость явиться к нему в клуб, оторвать от дел, и я разом забываю все свои обещания, все слова, Мишку, вскипая праведным возмущением. А может, вспыхивая от жара мужской груди, коснувшейся моего плеча, и прочесавших висок губ.

– Еще чего! Облезешь! Нашел дуру задницу ему демонстри… Эй! С ума сошел? А ну пусти, Капотище Ржавое! Ты что себе позволяешь?!

Но рука Рыжего уже ложится на талию, притягивая к себе, а вторая задирает подол юбки, скользя вверх по голой ноге. Забираясь под кромку белья, обхватывая ладонью низ оголившейся ягодицы. Внезапно отпускает, чтобы тут же пройтись по коже пальцами, куда осторожнее и внимательнее.

– Нашел! Коломбина, – в висок, – кажется, он совсем небольшой.

– Я тебя убью!

– Согласен, милая, позже. А сейчас покажи! – как жаль, что он меня совсем не пугается. – Уговор есть уговор.

И я пытаюсь показать ему вместо задницы кукиш, сопровождая жест соответствующими словами, но рыжая сволочь ловит мои руки и легко сжимает в охапку одной ладонью. Развернув от себя лицом, наклоняет меня к столу, вздергивая мокрую юбку к талии…

– … чертов Капот! Я тебя прикончу! Придушу! Только попробуй посмотреть, и я за себя не ручаюсь! Я тебе сейчас принтер разобью к монахам, понял! Твоей пепельницей! Дай только до нее дотянуться!

– Черт! Да стой ты спокойно, юла! – рявкает Рыжий, и тут же добавляет – мягко, на выдохе, не допуская в голос и малейших сомнений: – Никогда не видел ничего сексуальнее. Коломбина, если ты сейчас хоть каплю двинешься, я не выдержу и трахну тебя. Не мучь меня, милая. Просто постой спокойно. Мне надо успокоиться.

Голос Бампера глух и более чем серьезен. И я стою. Понимая, насколько нелепо выгляжу в позе распластанной на столе черепахи с задранным задом. Полулежу, послушно терпя горячую ладонь на своей пояснице, медленно сползающую вниз и сжимающую ягодицу. Поглаживающую ее, ласкающую шероховатыми подушечками пальцев под прожигающим кожу взглядом голубых глаз… Под звуком приближающегося шумного дыхания и прикосновения крепких бедер…

Рыжий сделал свое черное дело, и мои пальцы больше не сопротивляются. Они царапают дорогую полировку стола, отвечая на мучительный жар нестерпимым желанием, пульсирующим в животе. В минуту слабости медленно затапливающим сознание. Я помню, что он просил, помню, что нельзя, но это выше меня… и когда в пальцы Рыжего ударяет нетерпеливая дрожь, я сдаюсь. Отзываюсь на нее всем телом, прогибая спину, неосознанно подаваясь навстречу взвывшему волком желанию.

С губ Бампера срывается грубое ругательство, и сразу же следом за ним слышится звук разъезжающейся молнии и щелчок пряжки ремня.

– Только посмей, Рыжий, – на последних крохах противоречия, – и я тебя… я тебя, клянусь… умм…

– Не могу. Не могу, Коломбина… Че-ерт!

Сначала горячие губы на шее, потом опустившаяся на живот ладонь, тут же поползшая вниз. Притянувшая крепче рука…

– Ох…

Губы ласкают ухо, и я уже едва ли способна говорить. Едва ли способна здраво мыслить уже с первым нетерпеливым ударом бедер, толкнувшихся в меня. С теплом ладони, ласкающей мою кожу.

– Да, моя хорошая? Что ты меня? Договаривай, ну…

– Ты… Рыжая ты сволочь… Я не разрешала тебе…

– Но ты хотела. С самой первой минуты хотела, я знаю. Тебе это нравится. То, что происходит между нами.

– Нет…

– Врешь, нравится. Я чувствую это по тому, как ты отвечаешь мне. Как подаешься навстречу. Ну, давай же, признайся, Коломбина. Скажи, что тебе нравится, как я люблю тебя.

И вновь толчок, куда увереннее, и я снова таю под его наглыми руками, сдернувшими с меня куртку, пробравшимися под топ и сжавшими грудь. Под осторожными пальцами, перекатившими отвердевший сосок. Отвечаю на выдохе, почти шепотом от накатившего на меня возбуждения.

– Ты не любишь. Это называется по-другому. Трахать, пользовать, но не любить. Не любить.

– Пусть так.

– И я не слышала звука разорванной пачки из-под презерватива.

– Ты на таблетках. А я стал слишком переборчив и избирателен, чтобы любить, – он с нажимом произносит это проклятое слово, нежно прикусывая линию моих скул, словно вбивая его в мое затуманившееся от его ласк сознание, – ох, извини, моя хорошая… Пользовать кого-то еще. Не думаю, что ты сильно против.

– А если я…

– Перестань, Коломбина, – он обрывает меня поцелуем в висок, – не надо. Я не хочу знать.

Я тоже чувствую его прямо сейчас. В себе. Чувствую то наслаждение мигом, что наконец пронзает нас обоих.

Откуда в нем эта нежность – убивающая наповал, пробирающаяся под кожу, вспарывающая защитную оболочку и проникающая в самую душу?.. Не знаю. Рука Рыжего гладит оголенную грудь, губы целуют затылок… Уже все закончилось, а мы так и стоим, качаясь на волнах удовольствия, не в силах оторваться друг от друга. Он не отпускает, а я не вырываюсь, все еще пребывая под властью тепла его рук.

– Мне нравится… – слышу невнятный шепот.

– Что? – выдыхаю чуть слышно, еще не до конца понимая все, что между нами произошло, чувствуя на виске жадное дыхание Рыжего и его пальцы, откинувшие с моей шеи влажные волосы.

– Все… Ты… Ты, Коломбина.

– Не говори так. – Даже после всего, ему удается смутить меня. Потому что признание срывается с его губ слишком легко, и потому что прямо сейчас мой рассудок спит, а гулко стучащее сердце готово поверить во что угодно.

– Почему? Снова скажешь, что я свое уже получил? – его бесстыжие руки вновь жадно гуляют по мне, а лицо зарывается между шеей и подбородком.

– А разве нет? – И почему я не могу унять дыхание? – Да, скажу.

– До чего же ты упрямая, Коломбина, – Рыжий урчит сытым котом. – Нет, не все. Я бы еще столько всего заманчивого хотел сделать с тобой. С твоим телом и твоими губами. С твоей…

– Замолчи…

– Мы можем повторить, перебравшись в уютное местечко. Я все организую. Но только после того, как увижусь кое с кем и попробую решить твой вопрос. Ведь ты за этим ко мне пришла? Ты только что повязала меня обещанием, милая, а обещание, согласно условиям, надо выполнять. Тем более, после такой благодарности. Скажи, ты знала, что это снова произойдет между нами?.. Поэтому так оделась? Я не против, девочка, мне нравится, что ты всегда доступна для меня. Видит Бог, я старался держаться, но тебе под силу растопить любой лед, Коломбина, ты знаешь?

Я замираю под его руками от ощущения внезапного холода, овеявшего меня. В одно мгновение с ударившими в сердце словами Бампера, остудившего разлившийся под кожей жар, словно окунувшего мою глупую голову в ушат с ледяной водой.

Рыжий спрашивает, как ни в чем не бывало, все так же крепко вжимаясь в меня своим телом, касаясь губами, но я знаю, что от него не укрылась перемена во мне.

– Что случилось, милая? Чего напряглась? Я же сказал, что решу вопрос. Не видать твоему Мишке трассы, как собственных ушей. Во всяком случае, сегодняшней ночью точно. А там посмотрим.

– Убери… – горло вдруг перехватывает стыд, замешанный на гневе, и жгучая досада на себя. На собственную дурь и похоть, что когда-нибудь таки сбросят меня в пропасть самоуничижения, ударив о дно так сильно, что не смогу подняться. На Рыжего, в который раз заставившего потерять голову, и на его слова – отрезвляющие, правдивые, как бы больно ни прозвучали. – Убери руки, мне трудно дышать. П-пожалуйста…

Он позволяет мне оттолкнуть его, и я отворачиваюсь. Стремительно одергиваю вниз задравшуюся к талии юбку, натягиваю на бедра, сползшие к щиколоткам простенькие бикини – ни капли не сексуальные, что бы там Рыжий себе ни думал насчет одежды, выбранной специально для него. Поправляю на груди топ, шаря по столу одеревеневшей рукой в поисках куртки.

– Спасибо за помощь, – сцеживаю благодарное сквозь зубы. – Мне надо идти.

– Куда? – кажется, парень удивляется. Странно, если брать во внимание тот факт, что совсем недавно он сам спешил на встречу.

Куртка лежит на полу, рядом с брошенной сумочкой, и я наклоняюсь, чтобы поднять ее. Натягиваю мокрую на себя, тщетно пытаясь ухватить непослушными пальцами тонкий кожаный ремешок.

– Эй, Коломбина, я задал вопрос.

Я молчу, одеваясь, стараясь не смотреть на парня, и Бампер притягивает меня к себе за локоть. Поворачивает за плечи, не одернув рубашку, но успев застегнуть брюки.

– В чем дело? Что я не так сказал?

– Все так. Пусти! – я напрасно пытаюсь сойти с места, направляясь к двери. Руки Рыжего легко удерживают меня на месте.

– Нет.

– Артемьев, не заставляй меня еще раз напомнить тебе, что мы в расчете. Надеюсь, я хорошо подмахивала своей благодарностью, чтобы ты выполнил все, согласно условиям? «А там посмотрим», – это ты верно сказал. Я еще и не на такое способна, чтобы добиться своего. Так что жди на кофе, явлюсь как миленькая.

Я смотрю на него прямо, и у парня дергается кадык.

– Что ты несешь?

– Всего лишь повторяю твои слова. Открой, – я знаю, что ключ от замка лежит в кармане его брюк, а потому указываю подбородком на дверь, – я хочу уйти.

В этой комнате не только я одна упрямлюсь, становясь серьезной.

– Куда, Коломбина? Ночь за окном. Сказал же, что отвезу.

– Какая разница куда? – вспыхиваю я, не в силах терпеть его близость теперь, когда он еще раз показал, как дешево я стою. – Да хоть на панель! Кажется, у меня талант добиваться своего, торгуя доступностью и голыми ногами! Чего добру пропадать!.. Открой, Рыжий, не то выпрыгну в окно!

Мы оба молчим, глядя друг на друга, пока Бампер не отвечает, удерживая меня на месте ледяным взглядом:

– Не выпрыгнешь, на окнах решетки.

– Выпусти.

– Нет.

– Я буду кричать.

– Кричи. Это клуб, девочка. Вряд ли тебя кто-то услышит. Ты уйдешь отсюда только со мной.

Я чувствую, как у меня дрожат ноги от вползающей в тело слабости. От беспомощности, непривычной и незнакомой мне, от обиды, кислотой растворяющей панцирь защиты, которым я всегда укрывала себя. От того, насколько я внезапно оказалась перед ним слабой.

Наша пауза в диалоге взглядов затягивается, и я вдруг понимаю, что плохо вижу стоящего передо мной парня. Бампер словно размывается, стирается в появившемся между нами мутном стекле, и я не сразу догадываюсь, что видеть его мне мешают слезы, предательски выступившие в глазах. Сорвавшиеся на щеки по-детски крупными горошинами.

Мне хочется крикнуть, так громко, чтобы он услышал, чтобы понял насколько мне сейчас больно и тошно от самой себя, но голос тоже предает меня, прозвучав откровенно жалко и тихо:

– Я не разрешала тебе… не разрешала…

У меня так и не получается договорить, Рыжий догадывается сам.

– Когда это касается тебя, мне не нужно разрешение, Коломбина.

Зато пощечина выходит хлесткой и звонкой. Такой сильной, что у меня тут же немеет ладонь, а у Рыжего багровеет щека и закрываются глаза.

Я все-таки ухожу, достав из кармана ключ и оставив его одного в кабинете. Бреду одна по городу под дождем, давая волю слезам, понимая, что не добилась своим визитом ничего – не спасла ни себя, ни Мишку, пока чьи-то руки не находят меня и не толкают в машину. А знакомый голос шипит в ухо зло, насильно усаживая в кресло, щелкая у бедра замком ремня безопасности:

– Дура! Какая же ты дура у меня!

* * *

Я возвращаюсь в клуб часа через два, – утрясти дело с новичками оказалось не так просто, как и предполагал, но в целом мой ответ был ясен. Мы заходим с Люком в кабинет уже за полночь – разделить долю в деньгах, закрыть добро в сейф и обговорить рабочие моменты, и только тут он решается спросить меня.

– Что с тобой, Рыжий? Мы виделись днем – все было нормально, а сейчас ты сам не свой. Что-то случилось?

Я не привык играть с другом в дешевые игры, мы знакомы не первый день, так что юлить не имеет смысла. Да и он из тех людей, кому легче сознаться, чем соврать.

– Случилось, Люк, – я опускаюсь в кресло, вытягивая перед собой ноги. – Кажется, я сегодня здорово облажался.

– Нужна помощь? – Люков садится на стол, кладя рядом с собой кейс с деньгами и поднимая на меня заинтересованный взгляд. – Если туго материально – скажи, помогу. Хотя на твою лисью морду это совсем не похоже.

– Если бы, – усмехаюсь я. – Ты же знаешь, деньги меня любят. В личном туго, Илюха, а здесь ты мне не помощник.

Люков стягивает куртку и бросает в кресло. Потянувшись над столом, наливает в стакан воду из графина, только что принесенного официанткой.

– И все-таки, Бампер, скажешь, в чем проблема? – настаивает, поднося стакан ко рту. – А вдруг.

– Ну, если только вдруг… – Я чиркаю зажигалкой, подхватывая зубами сигарету. С жадностью затягиваюсь дымом, щуря глаза. – В Коломбине.

– В ком? – удивляется Илья. – Рыжий, ты что, пересмотрел комедий?

И я, пожав плечом, соглашаюсь: а почему нет?

– Пожалуй, да. Не поверишь, до звезд в глазах.

На моей щеке до сих пор горит след от ладони девушки, и друг неохотно признает:

– Заметно, судя по тому, как ты хреново выглядишь. Хорошо хоть причина не в Пьеро.

– Кто бы говорил, птицелюб, – беззлобно огрызаюсь я, но Люков всегда умел ловить с полуслова и сейчас понимает меня правильно.

– Уточни. Верно ли я понял, Рыжий? Ты что, влип?

– Всерьез, – признание срывается с губ неожиданно легко, как будто давно просилось. – Так же, как ты со своим воробышком. Сам поражаюсь, что так зацепило. Ты же меня знаешь.

На губах друга появляется редкая улыбка.

– Знаю. Так в чем беда-печаль, парень? – он отставляет стакан в сторону, разворачиваясь ко мне. – Не дает? Или не любит? Не поверю, что ты настолько невезуч.

– Издевается, – я тоже умею скалиться.

– Даже так?

– Над собой. Считает, что у нас с ней похоть. Как тебе?

Темные глаза друга смотрят с интересом.

– А точно не похоть, Бампер?

Я задумываюсь, глядя на медленно исчезающее у его плеча кольцо дыма.

– А черт его знает, Люк. Я сегодня впервые в жизни изменил своим интересам, и все из-за нее.

– Этого мало, Рыжий.

– Когда ей больно, я чувствую себя последним мудаком.

– А вот это уже кое-что.

– А еще мне хочется… Всегда хочется…

– Только с ней, да? Желательно часто и много.

– Че-ерт! Люк, да пошел ты! – огрызаюсь я, когда улыбка на лице друга становится шире. – Устроил, мать твою, допрос с пристрастием!

Илюха смеется, а я вбиваю сигарету в пепельницу, отворачивая кресло к окну. Встав с него, запускаю пальцы в волосы и тут же роняю ладонь к бедру, шумно выдыхая:

– Я ей тоже небезразличен, уверен, только она хрен признается. Слишком памятным было наше знакомство, да еще и Карловна моя постаралась. Самооценка у девчонки равна нулю, а вот гордость зашкаливает.

– Опасное сочетание, Бампер. Трудно тебе придется. Но здесь я тебе, и правда, не помощник, – откликается Люков. – Разве что йодную сетку на синяк наложить, чтобы не отсвечивал.

Когда в Люкова летит схваченный с подоконника теннисный мяч, он легко ловит его и тут же посылает мне в ответ. Мы давно практикуем с ним подобные игры, но сейчас я беру молчаливую паузу, чтобы оборвать ее спокойным:

– Ничего, справлюсь, Люк. Как прежде я уже не хочу.

– Лучше скажи – не сможешь, и я, так и быть поверю в то, что Рыжего всерьез проняло.

– Хорошо, не смогу. Но ты, клянусь, сам напросился!

* * *

Чертова муха! Она залетела в комнату через открытую форточку и битый час кружит под потолком, мешая спать. Я натягиваю одеяло на голову и утыкаюсь носом в подушку, отворачиваясь к стене.

– Т-таня? М-можно к тебе? – из-за двери раздается тонкий голос Снусмумрика. Третий раз за утро.

– Нет!

– Ну, Та-ань! А я к-кушать хочу! – с накатившей обидой. – А дядя Андрей с м-мамой ушли!

– Ч-черт! Кыш, Снусмумрик! Засолю, как гриб!

– Та-ань!

– Иди и ешь! Кто тебе мешает, не маленький!

– А мне одному скучно!

– А мне – нет!

Видимо, я все же озадачиваю мальчугана, потому что какое-то время он молчит. Но вот снова начинает скребтись в стекло.

– А мама п-пиццу сделала. Т-ты любишь пиццу?

– Не канючь, Снусмумрик! Все равно не выйду!

– Почему?

– Потому что мне плохо – раз! – я отбрасываю одеяло и откидываюсь спиной на подушку, вновь отыскивая взглядом надоевшую муху. – Я никого не хочу видеть – два! И три – я решила умереть от голода!

– Так не бывает, т-ты шутишь.

– Почему это? – возмущаюсь я осторожному ответу мальчишки. – Очень даже бывает. Вот сейчас на часах час дня, а у меня уже одна рука отмерла, и глаз не открывается. Еще немножко полежу – и ноги сами отвалятся!

Я слышу, как дверь приоткрывается, и в тонкую щелку раздается полное трепетного ужаса и сопереживания:

– П-по-честному?!

– Спрашиваешь! Конечно!.. Смотри, – я пускаю в голос нотки страдания, слыша легкий топот ног, проскользнувшего в комнату мальчишки. – Видишь, склеился? – поворачиваю к ошарашенному Снусмумрику лицо, прикрыв один глаз веком и расслабив мышцы. – Намертво! Никак не открыть. Хочешь потрогать?.. Может быть, у тебя получится.

Изумлению Снусмумрика нет предела. Я подставляю ему щеку, и он тут же тянется рукой к моему лицу, открыв рот и позабыв о дыхании в исключительной тишине. Когда почти касается века пальцами, мой глаз открывается, и мы оба с криком подскакиваем от прозвучавшего в дверь звонка – настойчиво-длинного и громкого!

– У твоей мамы что, нет ключа? – я слышу как сердце бьется о ребра. Так громко я давно не визжала.

– Е-есть, – удивленно шепчет мальчуган.

– Странно. У моего отца тоже есть. Как думаешь, Снусмумрик, – я тоже понижаю голос до шепота, – кто бы это мог быть?

Я практически уверена, что это наша добрая соседка – тетя Жанна, как всегда заглянувшая проведать меня, – я встретила старушку ранним утром, когда приехала домой пятичасовой электричкой, выгуливающую на поводке кота, но мальчишке об этом знать совсем не обязательно. За всю жизнь она привыкла к моим причудам, а сыну Элечки будет интересно.

Глаза юного пожарного распахиваются:

– Б-бандиты! Да, Тань?

– Хуже! – я приближаю лицо к Снусмумрику, глядя в распахнутые глаза.

– Тогда кто же? – удивленно моргает он.

– Настоящие зомби-дохляки!

– Точно!

– Есть пистолет?

Мальчишка с готовностью кивает.

– Есть! Игрушечный, с пульками…

– Годится, Снусмумрик! Заряжай и тащи! А я за сковородкой! Встретимся у входной двери!.. Полундра! К бою готовсь!

Мы разбегаемся по комнатам и с визгом несемся к двери. Бедная тетя Жанна! Надеюсь, она не всыплет мне за самодеятельность, как не раз бывало в детстве, и не примет сказанное на свой счет, но отступать уже поздно, и я громко шиплю, открывая замок, вскидывая к плечу сковороду, широко распахивая перед нами дверь.

– Карамба! Руки вверх, дохляки!

На мне пижамные шорты и майка. Волосы, после утреннего душа, резко перетекшего в сон, торчат во все стороны… На ногах тапки с заячьими ушами… Когда я вижу перед собой Рыжего – при полном параде, глянцево-свежего, с привычной ухмылкой на губах, – я замираю, от изумления смешно открыв рот.

Рядом у бедра щелкает пистолет Снусмумрика, и сразу же за щелчком мальчишка испуганно и робко пищит:

– Ой! И-извините! Я не-нечаянно!

Рыжий не был бы Рыжим, если бы мгновенно не проникся интонацией момента.

Он хватается рукой за сердце и медленно оседает на одно колено, роняя голову к плечу.

– Ох, меткий стрелок! Ты… меня… убил…

– Та-а-ань!! – кажется, сейчас со Снусмумриком случится истерика. Мальчишка впивается кулачком в мои шорты, дергая за них, неприлично оттягивая резинку на ягодице.

– Кыш к себе, Пашка! Не волнуйся! Я его одна прикончу! – бросаю за спину, спасая положение, и юный пожарный тут же с радостью скрывается в отцовской спальне, припадая глазом к смотровой щели в двери.

– Вставай и не паясничай, – командую гостю, когда мы остаемся с ним одни, а он по-прежнему остается стоять в неловкой позе коленопреклоненного Дон Кихота.

Парень легко поднимается. Отряхнув джинсы, смотрит на меня удивительно спокойно после всего случившегося между нами, как будто зашел повидаться со старым другом.

– Я думал у вас игра.

– Так и есть. У нас. А ты что здесь забыл? – мне не нужно притворяться, чтобы встретить Рыжего более чем прохладно. Мы расстались у общежития слишком злыми друг на друга, чтобы сказать на прощание хоть слово.

– Да вот, приехал поговорить. – Бампер внимательно пробегается по мне взглядом, останавливая его на моих ногах. – Значит, зайцы? – задумчиво приподнимает брови. – Коломбина, кто бы мог подумать…

– Не нравится, не смотри! – Будь я проклята, если покраснею!

– Ну, почему же, нравится, – парень скалится еще шире, как будто не замечая моего тона. – Мило. Я бы даже сказал: тебе идет. Пустишь гостя?

– Еще чего! Размечтался! А чайку за шиворот не налить?

Он оказался куда приветливее меня, и сейчас мы оба это понимаем, меряясь взглядами.

– А если так? – не желая отступать, Бампер достает из-за спины руку, протягивая мне веточку белой сирени. – Держи, Коломбина! Сорвал рядом с твоим домом. Теперь пустишь? Дело есть…

Внизу хлопает входная дверь, и я с ужасом узнаю отцовский шаг, знакомо чиркнувший каблуком о ступени, и вижу русую макушку семенящей рядом с Крюковым Элечки.

– С ума сошел, Артемьев? А ну быстро спрячь! – хмуря брови, прыгаю на парня, представляя, что за картина сейчас откроется родительским глазам. Но Рыжая сволочь вскидывает руку с сиренью над головой, так высоко, что мне не достать. Подхватив меня под голую спину, возвращает обижено знакомой интонацией:

– Еще чего? И не подумаю!

Поздно. Отец уже на площадке, а на моей талии лежит рука Рыжего. Я почти стираю зубы в крошево, когда ветка сирени повисает над моим ухом, торжественно вдетая в волосы наглой рукой.

– Я тебя убью! Клянусь, – успеваю сцедить сквозь стиснутый рот, прежде чем на губах отца появляется удивленная улыбка.

– О, Танюша! Да к тебе никак гости приехали? Что, помирились, дочка?

Отец отпускает Элечку и протягивает Бамперу ладонь для приветствия.

– Давно пора было, парень, к нам пожаловать! Познакомиться по-мужски! А то отпускаешь ее сюда, лететь как угорелую. Нехорошо. Владимир, надо понимать? Серебрянский?.. Слышать я о тебе, слышал, но честно скажу, иным себе представлял. Вот что значит: послушай дочь и умножь надвое!

Если я надеялась, что Рыжего смутит отцовский напор, то зря. Парень с удовольствием пожимает руку, не спеша признавать за отцом ошибку.

– Приятно познакомиться, – дает себя хлопнуть по плечу, после чего все же заявляет. – Фантазерка она у вас.

– Еще какая! – соглашается отец, неожиданно польщенный данным признанием, и поворачивается к притихшей за его спиной Элечке. – А это Эля. Ну что, ребята? – произносит радушно. – Чего на пороге-то стоим, как чужие люди? Пожалуйте в дом! И это, дочур, ты бы оделась, что ли, – добавляет с легкой укоризной. – И причешись уже для приличия, а то неудобно. Вон у тебя парень какой видный!

Что? Пожалуйте в дом?

Хрен тебе, папа, а не причешись! Вместе со свиньей! Такой же толстой, как ты мне подложил!

Я мечусь по своей комнате, из угла в угол, и не думая одеваться, пока Элечка суетится на кухне, обхаживая незваного гостя.

– Дочка? А ты чего не сказала, что твоего друга Виктором зовут? – смеется отец, ловя меня за плечи и усаживая рядом с Рыжим за стол, когда я через полчаса пытаюсь проскользнуть мимо кухни в прихожую. – И фамилия у него Артемьев. Отличная фамилия! Мы же взрослые люди, сказала бы, что с другим парнем встречаешься, неужели бы я не понял? А так за свой промах чувствую себя перед гостем неловко.

Есть хочется ужасно, Элечка, как всегда, превзошла себя, и я, недолго думая, очутившись за столом, сую кусок голубца в рот, закусывая пиццой, и не собираясь проникаться к отцу сочувствием.

– А мы и не встречаемся. Больше нет! – делаю ударение на последнем слове. – Он, па, страшный изменщик! Ты на лицо его смазливое посмотри! Изменяет мне, направо и налево! Зачем он мне такой нужен? – стараюсь правдиво фыркнуть. – Приехал еще…

– Э-э, – теряется отец. – А вот это нехорошо.

– Врёт! – уверенно заявляет Рыжий, хрустя огурцом. В оправдание моим словам даже и не думая краснеть. – Предан ей, как собака! Вы, Андрей, не слушайте дочь. Придумала, потому что ревнует. К каждой юбке ревнует, шагу ступить не дает. Доказывай ей чувство – то конфетами, то цветами. А один раз вообще, в переходе петь заставила! Эту, как ее, – серенаду!.. Видели бы вы, как я старался. Нищие подавали! И потом, я что, виноват, что девчонки мне деньги стали бросать? Я, между прочим, на них Таньке полные карманы сникерсов купил, на зависть всем, а ей все мало!

– Ну-у, кхм… – откашливается отец, почему-то стыдливо глядя на притихшую Элечку. – Танюша у нас сладкоежка. Ты, доченька, смотри, на сладости не сильно налегай.

– Вот-вот, и я говорю: не налегай, – нагло тычет в меня вилкой Рыжий, тут же подхватывая с моей тарелки, отвалившийся от пиццы кусок начинки, так и не попавший в открытый от удивления рот. – Мне не жалко, так попрыщит же! И снова меня виноватым сделает! Что, мол, не смотрю с любовью на ее прыщи.

– А вот это она может! Характер у нас! И в детстве так бывало: ни за что не уступит, любой спор за ней! Тань, ты коней-то попридержи. Видно же, что Виктор не шутит.

Я тоже не шучу, а потому бросаю вилку с ножом на тарелку и встаю. Ну все, с меня хватит!

– Спасибо, Эля, спасибо, пап, было очень вкусно, но мне пора, – заставляю себя сказать, прежде чем уйти в прихожую, чтобы натянуть на ноги кеды.

Я уже оделась в футболку и джинсы, завязала волосы в хвост. Все, что осталось – это схватить кепку, сумку на плечо и отчалить из дому, и я спешу убраться до того момента, как брошусь собственноручно душить Бампера, неожиданно прокравшегося на мою территорию.

– Танюша, ты куда? – кричит вдогонку отец, и я честно отвечаю:

– К Глаше. Как с Артемьевым закончите мои прыщи обсуждать, так и вернусь!

Бампер догоняет меня на ступеньках крыльца. Натягивает на широкие плечи куртку, подстраиваясь под мой шаг.

– Ты куда, Коломбина? А как же я?

– У меня дела, а ты как хочешь.

– Давай подвезу? – предлагает, показывая кивком на припаркованный у аллейки черный «BMW», так и кричащий своим видом о том, что его хозяин – наглый, уверенный в себе тип, но я лишь коротко отрезаю:

– Спасибо, обойдусь! Дошагаю на своих двоих, – намекая на то, что гостю следует пойти другой дорогой, желательно в противоположную от моей сторону, но Рыжий уверенно заявляет:

– Тогда и я с тобой!

Я не пойму его игру: зачем он вообще приехал? Как он меня нашел? Но я не собираюсь докапываться до причины, как бы ему ни хотелось, да и в людном дворе устраивать истерику – последнее дело, вот и предпочитаю оставить троеточие там, где нет места словам.

– Я надолго.

– Ничего, я подожду. – И уверенным шагом рядом, как будто у него больше дел нет и просто в удовольствие вот так ходить. Хотя это и видится до чертиков странно.

Мы так и не обмениваемся с Рыжим ни словом, молча шагая к автомастерской, и лишь у входа в широкие ворота гаража где-то за плечом парень удивленно восклицает:

– Коломбина, ты серьезно?.. Ого! Классная здесь фишка с тачкой в стиле ретро на крыше! Эй, ты видела? – Но я не считаю нужным на это замечание отвечать.

Сегодня в отцовском автосервисе короткий рабочий день, и большая часть персонала «Шестой мили» уже разошлась по домам, и все же в гараже до сих пор кипит работа.

– Арсений Егорыч, Вась, привет, это я! – войдя в знакомое помещение главного бокса, пропахшее металлом, машинным маслом и бензином, спешу поздороваться с механиком, вместе с помощником разбирающим внутренности покореженного «жигуленка». – Второй бокс свободен?

– О! Привет-привет, Танюш! Какие люди к нам пожаловали! Там Сан Саныч тебя уже с утра заждался! Такого с рисунками наваял! – мужчины, не отрываясь от дела, кивают мне, а старший механик от себя добавляет, умело орудуя внутри кузова слесарным ключом. – Свободен, девонька, только час назад «Ниссан» ушел. Я уже и не стал другую машину на яму загонять, узнав от Андрея, что ты к вечеру будешь. Кстати, не знаешь, папка-то сегодня еще придет, нет? Там Петрович из РЭСа звонил, насчет новых кабелей интересовался. Все ему, малохольному, не так.

– Думаю, забежит еще! – я пожимаю плечом, направляясь к запертому боксу, чтобы открыть замок. – Он мне новый компрессор обещал показать. Тот, что из Германии под заказ пришел. Не думала, что эта штука вам так дорого обойдется.

– Главное, чтобы маляр остался доволен! И клиенты тоже! Об остальном не переживай, дочка, отбашляем с довеском в карман! Долго ли умеючи? – Егорыч отпускает хриплый смешок с покашливанием. – Кстати, вы к нам по делу, молодой человек? – утерев кулаком висок, поднимает лицо к Бамперу. – Или с Закорючкой на Глашу пришли полюбоваться? Она у нас редкая красавица! Все парни от нее без ума!

– Нет, я с Коломбиной! – совершенно серьезно отвечает Рыжий, с интересом оглядываясь вокруг. Сунув руки в карманы куртки, спокойно расправляет плечи. – Больше никаких красавиц. Мне только вашей Глаши для полного счастья и не хватало!

Если я и вижу, как отвисают челюсти у Егорыча и его подмастерья, то старательно делаю вид, что занята замком. Сейчас нет нужды вгонять металлическую дверь в раздвижной паз, чтобы загнать или выгнать машину, и я открываю лишь узкую дверцу в железном щите, заходя внутрь относительно небольшого бокса, не желая уточнять мужчинам, кого именно имел в виду забредший вместе со мной гость.

Здесь темно и тихо, прохладно от скопившегося вокруг металла. Мне приходится пройти к стене и включить свет. Рыжий по-прежнему торчит рядом, с интересом наблюдая за мной, охватывая помещение взглядом… я бросаю сумку на стул, продолжая игнорировать его присутствие.

– Выйди! – прошу, слегка повысив голос, распахивая шкафчик с рабочей одеждой.

– С чего это вдруг? И не подумаю, – получаю самоуверенное в ответ. Уж кто бы сомневался!

Он останавливается в двух шагах за спиной, молча наблюдая за мной, и я сдаюсь: ну и черт с тобой! Не желая играть роль невинной Коломбины. В конце концов, моя задница со вчерашнего вечера мало изменилась, а судя по умелым рукам Рыжего и лукавым глазам, он видал еще и не такое. Даже при всем желании, вряд ли у меня получится смутить его сегодня своей полуголой фигурой.

Отвернувшись, я снимаю кепку, куртку, футболку, сдергиваю с бедер джинсы… Чертыхнувшись под нос тому, что загодя не достала из сумки захваченную для работы старую рубашку, возвращаюсь в одном белье к стулу, сердито дергая в сторону язычок молнии… Вот же дура! Подумает еще, что я перед ним намеренно полуголой дефилирую!

– Могла бы и сказать…

Поздно. Я уже натянула на себя рабочий комбинезон, ботинки, перчатки… и теперь прячу волосы под кепкой, закрывая шкаф.

– Послушай, Коломбина, может, хватит? Что за цирк, мать твою, происходит? – первым не выдерживает Бампер давящей тишины. – Ты, вообще, что здесь делаешь? Ты специально меня сюда привела, да?

Это заявление более чем самоуверенное, впрочем, как все в парне. Мне совсем не хочется с ним говорить, но удержаться от едкого замечания «по теме» выше моих сил, и я отвечаю, подходя к смотровой яме, спрыгивая в нее, чтобы разобрать для удобства работы, оставленный здесь ранее механиком инструмент.

– Сбрось давление в шарах, Рыжий, а то неприлично выпирает в паху. Много чести для тебя дешевую клоунаду устраивать.

– Тогда, может быть, просто поговорим? Без впечатляющего антуража? – спрашивает Бампер. – А, Коломбина?.. Зачем нам гараж?

– Я здесь работаю, если ты еще не понял. Всегда, когда бываю в городе.

– То есть, подрабатываешь? Прибираешься?

В голосе парня не слышно пренебрежения, только удивление, и я заставляю себя ответить:

– Верно. Можно и так сказать.

– Но, автосервис? Что за место для девушки? Здесь же полно мужиков, а ты одна. Да я только шестерых во дворе насчитал, не считая этих двух, что за дверью. Думаешь, их остановит какая-то Глаша, пусть и красавица? Неужели тебе это место и правда нравится? И часто ты здесь ходишь вот так, как только что передо мной?

Намек прозрачен, как слеза, и я вскидываю голову, шумно роняя к ногам металлический скребок.

– Что ты хочешь этим сказать? Что я здесь под кого-то стелюсь? – сжимаю ладони в кулаки, хмуро глядя на Бампера, но он уже тычет в ответ пальцем:

– А вот этого я не говорил!

– Но подумал!

– Подумать – еще не значит сказать, Коломбина.

– Вот и молчи! Не твое дело, понял!

Где я и с кем! Но я не произношу последних слов, потому что и так все предельно ясно: чертовы последние недели только с ним! Я просто смотрю на него, просто смотрю в голубые глаза Рыжего, присевшего на корточки у края смотровой ямы, и вновь вижу себя и вчерашний вечер. Как пришла к нему и просила. Как касалась спины, чувствуя твердые мышцы под рукой. Как удивлялась тому, каким разным он может быть. И как снова, в очередной проклятый раз уступила своему желанию и как жалко перед ним разревелась.

Слабая бесхребетная Коломбина. Так стоит ли удивляться, что ее слабостью может воспользоваться каждый? Любой из отирающихся в автомастерской парней.

Он тоже вспоминает нашу встречу, а может быть, прощание, – след от пощечины неясным пятном темнеет на щеке, но говорит парень совсем другое:

– Иногда мне хочется вымыть твой рот с мылом. Возможно, тогда ты задумаешься о том, что говоришь.

Я оставляю это признание без ответа. Да пошел он! Тоже мне – святоша!

– Руку дай! – прошу, протягивая Рыжему ладонь, больше не глядя в его глаза, и он легко поднимает меня из ямы, отступая в сторону. Отпуская пальцы еще до того, как я сама собираюсь сделать это.

Надо же. Эта маленькая деталь почему-то неожиданной тоской отзывается в сердце, ноткой разочарования, и я спешу прогнать неловкое чувство прочь. Я пришла сюда к своей девочке, так почему не она, а наглый Рыжий, явно остывший ко мне, занимает все мои мысли?

Я подхожу к стене, где стоит накрытый автомобиль, и уверенно сдергиваю с него серый чехол. В последнюю гонку я здорово задела днище «Хонды», намеренно занеся на решающем повороте хвост, чтобы не дать «Тойоте» Фьючера себя обойти… пришла пора осмотреть мою красавицу, как следует.

– Че-ерт! Вот это тачка!

Рыжий оказывается рядом в одно мгновение, нависая над плечом. Присвистнув от удивления, подходит ближе.

– Зашибись! Просто нереально крутая!

– Да, – здесь радостно соглашаюсь с ним, расплываясь в улыбке. – Глаша лучшая! Привет, девочка, – произношу очень нежно, как всегда только с ней, пробегаясь осторожными пальцами по белоснежному крылу. Встречая гордым стуком сердца вполне предсказуемое, пусть Рыжий и не может видеть моего лица:

– Что? Как Глаша? Вот это чудо – Глаша? Коломбина, ты не шутишь?!

Он продолжает удивляться и изучать машину, даже когда я открываю дверь и забираюсь внутрь кожаного салона. Когда включаю зажигание, заводя враз отозвавшийся на щелчок тумблера утробным урчанием мотор.

– Эй, девочка, ты куда? – беспокойно сводит вместе темные брови. – А как же хозяин, точно против не будет? Ты хорошо подумала? Ну, посмотрели и хватит. Давай, Коломбина, не дури! Это дорогая машина!

Бампер кудахчет, как наседка, с тревогой поглядывая на дверь бокса, и только чтобы позлить его я отвечаю, трогаясь с места, аккуратно загоняя машину на смотровую яму. Подумав вдруг, что он наверняка мало что смыслит в технике, хотя и может лучше других дать толк деньгам:

– Хозяин? А кто его спрашивать станет? Пусть скажет спасибо, что машиной вообще занимаются!

Я выбираюсь из «Хонды», закрываю дверь салона и спускаюсь в яму. Включив фонарик, внимательно осматриваю днище. Еще в прошлый раз мы с Сан Санычем поставили Глашу на подъемник и убедились, что серьезных повреждений нет, но прежде чем заняться частичным ремонтом, я вымыла днище с пеной и дала возможность просохнуть, чтобы сегодня ничего не пропустить.

Ржавого налета нет, а вот противокоррозионное покрытие от удара стесалось до металла. Взяв в руки щетку-скребок, я тщательно зачищаю поверхность от остатков грунтовки и мастики, чтобы после нанести новый слой. В месте сварных швов виднеется тонкая полоса наметившейся ржавчины, и я, выглянув из ямы, как всегда кричу, уже успев позабыть о Рыжем.

– Вась! В боксе ты работал? Дрель с насадками у тебя? Мне бы насадочку новую!

– Сейчас принесу, Тань!

– Давай! Только не тяни.

– Окей!

Но вылезти из смотровой ямы все же приходится, чтобы развести жидкий концентрат антикоррозийки и зарядить пульверизатор. И снова спуститься: сначала аккуратно обработать швы дрелью, а после уже покрыть раствором и сам металл.

Время движется, я позабыла о растворившемся в тишине парне, привычно напевая под нос устаревший хит, и через два часа работы заканчиваю подсушивать феном второй слой грунта, думая перейти к мастике, когда неожиданно чувствую запах сигаретного дыма, коснувшийся ноздрей.

– Артемьев! – подскочив на месте, больно ударяюсь головой о крыло «Хонды», выглядывая из ямы и округляя глаза. – Ты что, с ума сошел! А ну, дуй курить на улицу, дурачина! Сейчас же взлетим к чертям! Здесь одних баллонов с газом под давлением в углу десять штук! Не успеем маме с папой крикнуть «Помоги»!

Лицо Бампера хмуро и бесцветно, а глаза слишком темны за прищуренными веками, чтобы я догадалась, о чем он думает.

Он уходит, раздавив носком ботинка так и недокуренную сигарету, хлопнув дверью так громко, что я сразу понимаю: ушел. По-настоящему ушел. Так и не сказав, зачем приходил.

– Ты гляди, какой нервный… Закорючка, ухажер твой, что ли? – в бокс заходит озадаченный Сан Саныч, оглядываясь за плечо.

Ушел…

Я молча утираю грязной перчаткой нос, поднимая на мужчину остекленевший взгляд: что это с Рыжим?

– Да вроде как… – поджимаю губы и тут же прихожу в себя. – Чего?! Какой еще ухажер? Скажете тоже!

– Обыкновенный, Тань, – пожимает плечом маляр. – Как у всех, пора бы уже. Ты у нас барышня видная, да еще и при умелых руках… Не то что всякие фифы! – важно крутит у плеча пальцами. – Тут Мишка на нервах болтал, что возле тебя в городе какой-то рыжий объявился, вот я и подумал…

– Сан Саныч!

– Ась? – вздевает бровь мужчина.

– Меньше думайте, крепче спать будете! Ясно?! Идите вы… в тундру! Вместе с Мишкой! На всю полярную ночь!

– А что я такого сказал, Закорючка?

Но я уже ныряю под днище «Хонды», макаю кисточку в банку с мастикой и покрываю новым слоем подсохший грунт.

– Эй? – Я все еще дуюсь, только непонятно на кого больше: на него, на Бампера или же на себя, и Сан Саныч что-то разворачивает у ног, стуком костяшек о крыло, привлекая мое внимание. – Гляди, Тань, как тебе? – говорит весело, заставляя поднять на него глаза.

Это бумажный шаблон будущего рисунка, что вскорости ляжет на бок и капот Глаши, в этот раз очень точно повторяющий мой чертеж, и я не могу сдержать восхищенную улыбку, проглянувшую сквозь накатившую на меня грусть.

– Ой!

– Ну что, так хотела? – на мой показавшийся из ямы нос опускается легкий щелчок пальцев.

– Да! Отлично, Сан Саныч! Это даже лучше, чем я себе представляла!

– Тогда заканчивай и загоняй Глашу ко мне! Обмозгуем вместе, что и как, и на днях наведу твоей девочке достойный ее лоск!

* * *

Уже прошло три часа с тех пор, как Рыжий ушел. В гараже только Сан Саныч с Егорычем и отцом, и когда я снимаю с себя рабочий комбинезон, заталкиваю грязную одежду в сумку, натягиваю кеды и распускаю надоевший хвост, я думаю о том, что парень, должно быть, уже давно в городе. Торчит с какой-нибудь блондинкой в обнимку в своем клубе, попивая коктейль, позабыв о чудаковатой Коломбине.

Которой надо меньше бегать под дождем к симпатичным парням.

Меньше распускать руки.

И которой просто необходимо как следует вымыть рот с мылом.

Ну и дура же ты, Танька!

Я выхожу не спеша. Вскинув на плечо сумку-рюкзак и махнув на прощание «Призрачному гонщику». Пересекаю двор автосервиса, покидаю ворота гаража, и вдруг останавливаюсь, услышав сбоку от себя звук хлопнувшей двери, заметив темную фигуру парня у припаркованного в нескольких метрах «BMW».

Неужели он все это время был здесь?

Бампер не окликает меня, просто смотрит, но я подхожу сама. Останавливаюсь перед ним, сунув руки в карманы куртки, так и не придумав, что сказать.

– Долго же ты «прибиралась», Коломбина, – он заговаривает первым, и голос его звучит обманчиво равнодушно. В нем звенит что-то еще, очень похожее на злость или досаду, но вот что, я до конца понять не могу. – Я уже было решил, что ты обо мне забыла. Или ушла, как заяц черными тропами.

– Я думала, ты уехал.

– А ты бы хотела?

Ложь срывается с губ слишком привычно, и я до конца стараюсь выдержать внимательный взгляд:

– Мне все равно.

Нет, не все равно! Еще минуту назад я готова была от обиды разреветься, а сейчас… а сейчас я делаю вид, что не слышу в груди стука радостно забившегося при виде парня сердца.

Бампер вдруг улыбается, запрокинув голову. Сбрасывая с плеч серьезность, которая ему так идет, несмотря ни на что, но я привыкла видеть его с ухмылкой и невольно засматриваюсь на это преображение.

– Ну и к черту тебя! Упрямая ты Коломбина! – говорит в сердцах. – Дурачина, он и есть дурачина!

– Извини. Мне не стоило говорить.

– Да ладно, сам виноват. Стоило просто подумать.

– Вот поэтому я и не люблю курильщиков.

– И давно не любишь?

Я пожимаю плечом.

– Лет пятнадцать. С тех пор, как отец едва не сгорел от одной неаккуратно брошенной спички.

Мы снова молчим, глядя друг на друга, пока подбородок Рыжего не указывает в сторону гаража.

– Я видел его здесь – твоего отца. Он механик?

– Да.

– Теперь ясно.

Что ему ясно – непонятно, но настроения докапываться до сути – нет.

– Ты странная девушка, Коломбина. Я все еще не могу понять тебя.

А я не могу прочитать его взгляд. Не хочу, боясь увидеть там разочарование или скуку. Такую же явную, как блуждала в голубых глазах тем вечером, у клуба, когда руки парня обнимали брюнетку. Уж лучше досада. Да и вообще…

– Как все.

– Ну да? – он позволяет себе усомниться в моем признании, и вот теперь его ухмылка совсем уж прежняя. – Знакомые мне девушки чаще всего пахнут духами и предложением, а ты, Коломбина, – краской. А еще растворителем, и вообще… не пойми чем. – Он чуть склоняет голову. – Дустом, что ли?

Я удивленно моргаю. Что он сказал?

– Не нравится, не нюхай! Да уж, не розами!

– Очень надо! Да от тебя на три метра химикатами разит! Хоть сейчас в санстанцию отправляй работать. Зашла в помещение – и тараканы дохнут!

– Ну, знаешь! – Мы снова замираем, неожиданно оказавшись слишком близко, и я сердито поджимаю рот, чтобы не наговорить лишнего.

– Что, снова будем кусаться, Коломбина? – спокойно интересуется Бампер, пока я, запрокинув голову, кромсаю его взглядом на мелкие кусочки.

– Ты зачем сюда приехал, Артемьев? – мне все же удается сказать это почти ровно. – Кто тебя звал? Что, совесть замучила?

И вновь самоуверенный росчерк губ, и приподнятая в вопросе бровь.

– С чего бы вдруг, милая?

– С того, что сказал правду. О моей доступности. Так не волнуйся! Переживу как-нибудь! – моя рука вздрагивает, когда я отвожу от лица брошенную на щеку ветром прядь волос, никак не желающую быть послушной. – Уж какая есть! Еще бы ты оказался подальше… и вообще… вообще все было бы замечательно. – Заканчиваю не так уверенно, погружаясь в глубину немигающих глаз. Понимая, что горожу сейчас одной мне понятную чушь.

– Размечталась! – одним словом обрывает мой спич Рыжий, становясь серьезным. – Кажется, у нас с тобой уговор, девочка, или ты забыла? Вчера ты нашла способ заставить меня внимательно тебя выслушать и пойти на поводу, уверен, сегодня у меня получится не хуже. Не думай, что мне ничего не стоило наступить на горло собственным интересам. Для этого я слишком корыстная сволочь. Однако же, – он зло кусает губы, оценивая меня, – я удивлен, какая короткая у тебя оказалась память.

Я тоже холодею в голосе, вспомнив вчерашний вечер.

– Мне казалось, ты вдоволь насмотрелся на шрам. И даже больше.

– Не лги себе, милая. «Даже больше» – оказалось приятным бонусом к встрече для нас двоих, я подобные мелочи замечаю. А вот условий было два, и со своей стороны я часть сделки выполнил. Кстати, Коломбина, – Бампер выдерживает паузу, – днем твой друг снова приезжал ко мне. Вчера я сослался на партнера, сняв ставки, а вот сегодня… Поверь, однажды он легко найдет того, кто захочет проверить, что значат его слова в деле. И не думаю, что с другим ты окажешься настолько же убедительной, как со мной. Когда-нибудь тебе придется позволить другу самостоятельно решать за себя. Прими это к сведению.

Он возвращает мне пощечину, пусть словом, но с лихвой отмерив силу удара, и я произношу тихо и глухо:

– Чего ты хочешь?

– Согласия. Ничего смертельного, милая. Мне просто нужна твоя помощь в обмен на услугу, только и всего.

– Я же просила, не называй…

– Буду. Ты милая, когда злишься. И я не люблю, когда меня просят, это связывает руки. Я привык решать сам.

– У тебя все милые.

– Ревнуешь? Или не нравится быть, как все?

– Нет, – я убираю со щеки прядь волос, пряча глаза. – Констатирую факт. Ты мне ничего не должен.

Бампер достает сигарету, щелкает у лица дорогой зажигалкой.

– Хорошо, что понимаешь, – соглашается, лениво затягиваясь дымом, опуская руку в карман брюк. – Не должен, Коломбина. В отличие от тебя. И данный факт – та причина, по которой я здесь. А ты водишь меня за нос не один час, как своего Мишку, показывая, насколько осталась верна вчерашнему слову. Судя по всему: тебе плевать. А время идет, и оно для меня дорого.

Я вскидываю голову, с новым вызовом глядя на парня.

– Не правда! Я не сказала «нет», а ты молчал!

– Я не привык просить, следовало бы догадаться! Или моей ошибкой была та ветка сирени? Поэтому ты решила продинамить меня?.. Я не приехал просить о свидании, девочка. Не стоит убегать. И я больше не намерен спать с тобой, даже если ты очень попросишь. Дважды фокус: «Помоги, Витя!» – не пройдет.

В этом месте мне стоило бы отвести глаза и залиться румянцем, – если честно, слова укора больно ранят, но я помню другие слова парня, прозвучавшие однажды не менее уверенно.

– Дважды? – неужели это я улыбаюсь, с удивлением глядя в серьезные глаза? – Однако же, Артемьев, какая короткая у тебя память. Мне кажется, для «дважды» мы уже слегка увлеклись. Твое счастье, что я не стану на деле проверять правдивость твоих слов.

– О чем ты, Коломбина? – К черту! Он прекрасно понимает суть вопроса!

– Не думаю, что могу заставить тебя спать со мной, даже если очень попрошу. Ты не похож на того, кто спит с девушками из жалости. И дело не в сирени, ты же понимаешь.

Рыжий посылает затушенный о зажигалку окурок точно в мусорный бак.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Коломбина, – польщено скалится, одергивая на плечах куртку. – Конечно, я мог бы обратиться к другому человеку, но зачем… когда у меня есть ты.

Он только что был так серьезен, до холода в глазах, и вдруг произносит конец фразы слишком интимно, даже нежно. Настолько многообещающе, ласково огладив меня взглядом, что у меня пропадает всякое желание улыбаться.

Мне не устоять перед ним. Не устоять, если он вздумает играть со мной, как кот с мышью.

Остается только с досадой отвернуться, спрятав лицо за распущенными волосами.

– Я могу заехать домой принять душ? Или времени нет совсем?

– Конечно, можешь, Коломбина, – Бампер обходит машину, распахивая для меня дверь черного «BMW», – я же не зверь. И, раз уж мы заедем к тебе, – наклоняется к уху, когда я, опускаясь в кожаное кресло, касаюсь его плечом, – быть может, ты меня даже накормишь? Есть хочется – жуть!

– Обойдешься! – жаль, что я не прищемила дверью какую-нибудь важную часть его тела. – И я тебя не приглашала!

* * *

Не приглашала. Но как только автомобиль тормозит у подъезда ее дома, а я намереваюсь, выпустив Коломбину, свернуть к дальнему краю тротуара, снова приготовившись ждать, она возвращается и бросает коротко, прежде чем уйти:

– Поставишь машину и поднимайся. Номер квартиры ты знаешь.

Да, знаю. Навел нужные справки, спасибо вечнозеленой купюре и доброте разговорчивого коменданта общежития. А она так и не спросила, кто сказал и как нашел. Зачем приехал? Почему прождал ее, как дурак, столько времени, удивляясь собственному терпению и смеясь над собой. Потирая ладонью след на щеке, так и не остывший от ее обиды.

Черт! Если бы я сам до конца все понимал! Просто не смог в новом дне без девчонки, так и не сомкнув ночью глаз, а она… «Мне все равно». Неласковая, колючая, равнодушная Коломбина. Запавшая в душу так глубоко, что без нее уже не вздохнуть полной грудью, как ни пытайся. Не забыть и не забыться в другой, но слова подобрать так трудно.

Я смотрю на нее, на ее сомкнутые в молчании губы, на упрямую линию подбородка и упавшую на щеку прядь темных волос, небрежным движением пальцев заправленную за ухо, на тень от ресниц, затенившую глаза, на красивые руки, пока она нарезает хлеб, включает микроволновку, чайник, ставит на стол один прибор… и понимаю, что сегодня не усну один. Без того, чтобы она просто была рядом. Даже если это будет стоить мне очередной пощечины.

Потому что вчера мы оба шагнули за грань, откуда вернуться не просто.

– А ты? Разве не поужинаешь со мной?

– Я не хочу.

Что ж, как скажешь, милая. Умерим на время гордость. Поужинаю в одиночестве, пока ты плещешься в душе так близко от меня за тонкой стеной, заставляя сглатывать слюну, представляя твое голое тело под горячими крепкими струями воды. Вспоминая затянутые желанием карие глаза и раскрытые на жадном вздохе губы. Которые, знаю, когда-нибудь произнесут мое имя так, как я хочу.

Ради такого зрелища я бы согласился остаться голодным.

Коломбина выходит из душа полностью одетая. Оставшись в джинсах, переодев футболку, вытирая полотенцем густые, непослушные волосы…

Я иду на звук включенного фена и вдруг замираю на пороге небольшой комнаты. Такой яркой, в цветных пятнах постеров, что на мгновение теряю дар речи, не сумев справиться с отразившемся на лице удивлением, – я никогда не видел ничего подобного.

Ее хозяйка замечает меня и выключает фен. Вслед за мной обводит комнату взглядом, в котором растет смущение и испуг. Останавливает его на оранжево-фиолетовых стенах… на голубом, обклеенном фотообоями «под перистое небо» потолке… на зеленых в золотой орех портьерах…

– Я редко бываю дома, – говорит негромко, суетливо отвернувшись к книжной полке. Опустив на нее фен, растерянно поправляет корешки давно прочитанных книг. – Здесь не менялось ничего со времени школы. Отцу некогда, а мне… А мне когда-то это казалось красивым.

– Ну-у… у тебя очень мило, Коломбина, – я кусаю губы, чтобы не растянуть их в улыбке. – Уютненько так.

– Не ври! – она поднимает лицо, дерзко вздернув подбородок, но румянец выдает ее с головой. – К черту! Можешь смеяться, Артемьев! Я же вижу, что тебе не нравится!

– Не придумывай! – Слава богу, мне удается сохранить серьезность. – Я ничего подобного не говорил. Да, необычно, как для девушки, ну и что? В этом вся ты…

Она смотрит на меня, не зная, верить сказанному или нет, а я прохожу в комнату, с интересом оглядывая стены, с которых на меня смотрят фотографии старинных автомобилей. Увидев среди них фотографию маленькой девчонки в шортах с растянутыми хвостиками, забравшуюся на ржавый кузов автомобиля, улыбающуюся в объектив камеры во весь щербатый рот, я спрашиваю:

– Кто снимал тебя?

И слышу глухое:

– Отец.

– А этот снимок? – показываю подбородком на фотографию, где маленькая Коломбина, в платьице в горох и белых сандалиях, с бантом на макушке, стоит возле парковой фигуры диснеевской Белоснежки, нахмурив брови и поджав рот. Спрятав руку – ту, что должна лечь в ладонь сказочного персонажа, – за спину.

– Мама. Отцу нравится, потому и висит. Платье – ее подарок.

– Почему же нахмурилась?

– Я в детстве не любила наряды. А еще… она попросила отца отойти.

Голос Коломбины лишен эмоций, сама девчонка, отвернувшись, что-то наспех бросает в сумку, и я понимаю, что коснулся скользкой темы. И дураку ясно, что сегодняшняя подруга ее родителя, куда моложе возможной матери. Да и держались они друг с другом слишком отстраненно, чтобы быть близкими людьми.

– Ты очень любишь его, да? – я задаю первый пришедший на ум вопрос, чтобы сойти с неудобной темы.

– Да, – она на миг замирает, но вот уже вновь принимается складывать сумку. – Очень.

– Вы похожи.

Она только пожимает плечом.

– Знаешь, ты сегодня смогла удивить меня, – признаюсь, забирая из тонких рук сумку, когда она застегивает ее на молнию, собираясь отнести к дверям. – Никогда бы не подумал, что ты хоть что-то смыслишь в технике.

– Ну, спасибо!

– Пожалуйста, Коломбина, – отвечаю предельно честно. – Скажи, ты действительно можешь отличить карбюратор от коробки передач? Мне не показалось?

Она смотрит на меня с тихим вызовом. Как будто ожидая, что я вот-вот отпущу насмешку.

– Действительно. И не стоит меня проверять, Артемьев. В твоей машине стоит инжектор.

– Какая разница…

– Большая. Если ты хочешь выжать скорость и сэкономить горючее. Разве что сам не заглядываешь под капот и не видишь отличия. Ведь не видишь?

Она тоже умеет бить по больным местам. Еще недавно признание далось бы нелегко, но сейчас я позволяю себе быть открытым.

– Если честно, Коломбина, я не силен в технике. Хотя в чем разница карбюратора и инжектора знаю. В теории. Вопросы с машиной я решаю на СТО, как все нормальные люди. Ой, вот только не надо…

Но, поздно. Коломбина уже задирает нос.

– Послушай, Бампер! Я не собираюсь перед тобой оправдываться! Да, я люблю технику и машины. Люблю с детства! Не трудно догадаться, раз уж ты оказался в этом доме и влез в мою жизнь! Но это не значит, что я…

– Давай, еще диагноз себе придумай самостоятельно. У тебя хорошо получается.

– … ненормальная. Что? – вспыхивает девчонка. – Да иди ты к черту!

Коломбина выходит из комнаты и идет в прихожую. Молча обувает кеды, натягивает короткую куртку, щелкает собачкой замка… Ее дорожная сумка в моих руках, и когда мы выходим из подъезда дома и подходим к машине, я бросаю сумку на заднее сидение «BMW», наткнувшись на сердитый взгляд.

– Я еще ничего не сказал, – на всякий случай предупреждаю девчонку, распахивая перед ней дверь. – Садись!

Но она не спешит отвечать на приглашение.

– Артемьев, я знаю, что сама согласилась на условие, но… Ты по-прежнему уверен, что тебе нужна я? – спрашивает хмуро. – Для твоего дела?

И мне приходится успокоить ее хищным оскалом:

– Не сомневайся, детка. Уверен!..

* * *

Она смыла с себя запах бензина и растворителя. Сейчас ее волосы пахнут зелеными яблоками и свежестью. Мне нравится этот аромат: простой и знакомый. Нравится шелест дороги под колесами бумера, и нравится девчонка, сидящая рядом. Только силой воли я сдерживаю себя, чтобы часто не смотреть на нее.

Я включаю тихую музыку и тянусь за сигаретой.

– Не помешаю, Коломбина? Час терплю, знаю, что не любишь.

Она отворачивается от окна и смотрит на меня. Пожимает плечом.

– Кури, если хочешь.

– Что, так ни о чем и не спросишь? – чиркнув зажигалкой, приоткрываю боковое стекло. Темные волосы Коломбины тут же подхватывает ворвавшийся в салон ветер, заставляя девчонку вскинуть руку к лицу.

– Нет. Надеюсь, ты не заставишь меня грабить банки.

Две затяжки, и сигарета летит в окно – мне не нравится, что Коломбине неуютно.

– А ты бы согласилась?

– Не знаю, – она удивляет меня ответом и прозвучавшей в нем серьезностью. – Возможно, если бы нашлись отмычки от всех замков. Но ведь нет? – ловит мой взгляд, прежде чем вновь перевести внимание на дорогу. – А одного обещания мало.

Она настроена сдержать слово, какая бы блажь не пришла мне в голову. Дело в обиде и гордости. Что ж, тем лучше. Надеюсь, я достаточно завел ее, чтобы девчонка не дала деру, поджавши хвост при виде Карловны. Хотя подарить ей цветы – было большим искушением. Если бы только чувствовал, что примет…

Перед въездом в город я замечаю знакомую вывеску сети ресторанов и останавливаю машину у входа в заведение. Отлучившись на пару минут, возвращаюсь, всучивая Коломбине в руки стаканчик с горячим кофе и бутерброд.

– Подержи-ка! – завожу мотор, выруливая на дорогу. – Покормишь меня, милая? Что-то есть хочется, – говорю без шуток и слышу в ответ изумленное:

– Чего?.. Облезешь, Рыжий! Вот еще!

Но вернуть кофе не получится. Слишком сытным был ужин, и слишком голодная пассажирка сидит рядом, чтобы я не чувствовал укора совести.

– Так и знал. А еще плела про отмычки. Ну и ешь сама, а то выкину! Или согрею… доведешь.

* * *

– Приехали, Коломбина!

Когда мы подъезжаем к моему дому – вечер давно спустился, однако автомобильная площадка как всегда ярко освещена. «Парадиз-холл» – самый дорогой жилой комплекс в городе, здесь не экономят на электричестве и не скупятся на охрану. Я салютую охраннику, распахнувшему ворота, и ставлю бумер на привычное место.

– Один звонок, милая, и я весь твой! – говорю девчонке, выбираясь из машины, оставив ее зло прожигать мой затылок.

Все-таки глаза у Коломбины – огонь! Очень живые и говорящие. Никакой тайны за такими не утаишь.

– Привет, Уфимцева!

– Привет, Артемьев!

– Ты помнишь наш уговор?

– Ха! Еще бы! Что, уже актуально?

– Как никогда. Я у подъезда.

– И?

– Сейчас дуй ко мне, в двух словах обработай мать, и чтобы через пару минут встречала меня, как родного!

– Не волнуйся, сделаю все в наилучшем виде, Ви-итенька! Ха-ха!

– Светка, только без поцелуев и фанатизма, поняла? Ты моя должница! Смотри, припомню тебе твоего Франца так, что полгода икать будешь!

– Бррр… Ты жесток, Артемьев! Не Франца, а Феликса. Но ты был убедительно-неподражаем! У такого ухажера отбил, ай-яй-яй! Ладно, так и быть, посмотрю на твое поведение.

– Свет, ну ради нашего общего прошлого…

– Школьного прошлого, заметь! А то звучит как-то двусмысленно.

– Хорошо! Ради нашего общего школьного прошлого – выручи соседа, а? Мне, правда, не все равно.

– Неужели это ты, Витька? Я тебя не узнаю.

– Я. Неважно. Сделаешь?

– Да я уже у твоей квартиры стою, чудак! Куда же денусь! Причесалась и вся готова к встрече потенциального жениха, три ха-ха! Только вот боюсь, что Людмила Карловна наш юмор не оценит! Вдруг ей не понравится то, что она увидит?

– Уфимцева, ты о своей задаче помни, а с матерью я сам разберусь, не переживай. Ты, главное, в двух словах объясни человеку, в чем соль, пока мы поднимаемся.

– Ловлю тебя на слове, Артемьев! Смотри, все на твоей совести! Очень надеюсь на дальнейшее обеление в глазах всеми уважаемой Карловны. Мне с ней ссориться не резон. Мне еще в Ниццу ехать отдыхать, себя показывать!.. Ой! Здрасти, теть Люд! А я к вам!.. – И снова в трубку. – Отбой, Артемьев!

– Ну что? Не успела по мне соскучиться, а, Коломбина? Как и обещал, теперь я твой.

Я открываю дверь бумера, выпуская девчонку наружу. Встречаю смехом недовольный хмык.

– Разомни ноги, пока я покурю по-человечески, – предлагаю, подхватывая зубами сигарету и щелкая зажигалкой. Глубоко затянувшись дымом, с удовольствием выдыхаю. – Чуть не сдох с тобой!

Коломбина отходит от машины, чтобы я мог закрыть дверь, и сует руку в карман куртки. Другой – привычно заправляет за ухо прядь волос.

– Я тебе не запрещала.

– Зато как смотрела. Думал – убьешь.

– И снова врешь! – вот теперь растерянность отступает, вместе со вскинутым подбородком. Хорошо.

– Еще скажи, что эта дрянь убьет меня когда-нибудь, как пресловутую лошадь, – я улыбаюсь, глядя в серьезное лицо. Дразнить девчонку – одно удовольствие.

– Конечно, убьет! Хотя скорее уж, как жеребца.

– Во-от! – мне хочется дотронуться до нее, и я делаю вид, что поправляю на нежной шее загнувшийся воротник куртки. – Я же говорю, что ты желаешь мне зла.

У Коломбины так и крутится на языке ругательство, я почти слышу, как оно слетает с упрямо поджатых губ, но она сдерживает себя. Оглянувшись на дом, поднимает голову.

– Сколько здесь этажей?

– Двадцать четыре.

– А…

– Нам нужен пентхаус, детка. Орлиное гнездо.

– Шутишь?

– Почему? – Я тоже могу быть серьезным. – Вовсе нет. – Докурив, отбрасываю сигарету прочь, наблюдая за девчонкой.

– А кто там живет?

– Родители.

– Чьи? – она все-таки теряет голос, развернувшись ко мне. Смотрит распахнутыми в испуге глазами, застыв в ожидании ответа.

– Мои. А еще я.

– Что?! – Коломбина отступает к машине, роняя руки. Смотрит загнанно по сторонам. – Бампер, ты зачем меня сюда привез? – шипит кошкой, но я готов к такой реакции девчонки, а потому отвечаю, не давая ей и малейшей надежды на отступление.

– Посчитал нужным и точка! Это – мое второе условие! Кажется, я сказал, что мне нужна твоя помощь.

– Но ты не говорил…

– А ты не спрашивала!

И ведь действительно не спрашивала, иначе я бы сказал. Девчонке только и остается, что с досадой обхватить себя за плечи.

– Хорошо! Черт тебя возьми! Чего ты хочешь?

– Ну, наконец-то, дельный разговор, детка.

Я открываю заднюю дверь машины, достаю сумку Коломбины и ставлю «BMW» на замок, чувствуя, что держу ситуацию в руках.

– Сначала смени тон, милая, – замечаю, подходя к девчонке вплотную. – Ты мне нужна послушная. А уж потом поговорим о деле. Что касается помощи… Ничего смертельного, Коломбина. Мне просто нужен щит от девушки, которая находится у меня дома. Такой надежный, чтобы навсегда отбить охоту у кого бы то ни было окольцевать Рыжего.

Коломбина смотрит с опаской, недоверчиво, и мне приходится разъяснить:

– Понимаешь, какое дело… Мы со Светкой встречались когда-то. Очень давно. Я никогда не давал надежды, но… человеку ведь не запретишь верить, правда?.. Светкин отец – друг моего отца и давний партнер по бизнесу. У них общий гостиничный бизнес на побережье, да и вообще много чего связывает. Логично предположить, что наши родители, как, впрочем, и сама Светка, спят и видят наше совместное будущее и объединение капиталов. Завтра у отца с матерью серебряная свадьба, в город съехались друзья и родня… Ну и моя, в кавычках, невеста тоже пожаловала. И не в гостиницу, как все нормальные люди, а в наш дом. Твоя задача, Коломбина, наша с тобой задача: разуверить их всех в ожиданиях.

Голос все еще предает девчонку.

– Твоя мать меня возненавидит.

– Если ты будешь при ней вот так же смотреть на любимого сына, как сейчас, – то да. Постарайся быть убедительной. Я в тебя верю.

– Я… Я не могу! Я не смогу! Ты не понимаешь!

– Мне что, тоже показать тебе шрам? – мне приходится оцарапать ее холодом. – Знаешь, он у меня есть. Конечно, не такой сексуальный, как у тебя, и не на заднице, а практически в паху, но за последствия я не отвечаю.

– Прекрати! – на обреченном выдохе, сдаваясь на милость гадкому мне.

– Вот, уже лучше. Не бойся, девочка. Я не оставлю тебя и не отдам на растерзание, обещаю. Ну что, пошли?

Чуть позже, когда мы минуем консьержа, поднимаемся лифтом и останавливаемся у дверей, я шепчу Коломбине в затылок, подхватывая под напряженную, одеревеневшую спину:

– А еще, хорошо бы тебе называть меня по имени.

И слышу в ответ тихое:

– Черт! Как же я тебя ненавижу!

* * *

Кольцо с ключами на пальце. Домашние дома, во всяком случае, мать, я открываю дверь, но прежде чем переступить порог, нажимаю кнопку звонка.

– Люблю, когда меня встречают, – считаю нужным заметить Коломбине, понукая сделать первый несмелый шаг. – В этом я первобытный эгоист. О! А вот и Карловна! Привет, мам! Извини, что задержались, но, поверь, мыслями я давно уже дома.

У Карловны прямая спина, платье и каблуки. В этот вечер в ее мастерской кипит работа, – завтра ей предстоит показать гостям часть новой коллекции, и мать заметно нервничает, как всегда перед подобным шоу, до последнего собственноручно оттачивая и проверяя детали. Показ не ее прихоть, а желание отца, и зная, как он любит эту женщину и гордится ею, как она любит его, я не удивлен, что они оба выжмут из себя соки до последней капли, желая доставить друг другу удовольствие.

У матери слишком бледный вид и встревоженные глаза. В наш последний разговор я был с ней предельно честен, и все же случай с госпитализацией заметно напугал ее, так же, как мой сухой отказ наказать виновного, чтобы она смогла надолго оставить сына без внимания. Только загруженный заботами день дал ей забыть обо мне, но Светка только что напомнила, с моей подачи добавив переживаний к усталости…

«Я познакомлю вас ближе. Обещаю. Коломбина тебе понравится.

– А если нет, Витя?

– А если нет, мать… – Я запускаю пальцы в волосы и сжимаю их до боли, поднимая лицо к потолку больничной палаты. – Если нет, тогда останется писать друг другу письма и надеяться на свидание».

– Сынок, ты пропал на весь день, ничего не сказав… Мы с папой думали: тебя задержали дела клуба. У меня девочки, примерка, мне позвонить некогда, а тебя все нет и нет.

– Мам, все в порядке. Я уже дома. Просто уезжал из города за…

Но договорить не успеваю. Светка неподражаема. Прыгнув откуда-то сбоку, соседка наваливается на меня полной грудью, оттолкнув от Коломбины и прижав к стене.

– А! Витюнечка! Зая! А я приехала! Приве-ет! – с радостным воплем вешается на шею, оторвав ноги от пола, повиснув на моих плечах, как жадная макака на банановом дереве.

– Я так соскучилась! Так соскучилась! – продолжает голосить, с громким чмоком прикладываясь к щеке, намеренно размазывая помаду. – Ты почему на звонки не отвечал? У-у, мой славный котик! А я тату на груди сделала, хочешь покажу?

Что?

– Светка! – шиплю соседке в ухо, пока она изо всех сил душит меня. – Ты белены объелась или нарочно переходишь границы? Я же просил…

Но бывшей однокласснице не привыкать быть в центре внимания, и она, нисколечко не смущаясь, щипает меня в бок.

– Терпи, Витька! Когда я тебя еще потискаю! А твоя-то, твоя, – хихикает, оглядываясь за плечо, – так на меня смотрит, будто сейчас съест!

– Правда?

– Ха! Даже рот открыла от моей наглости!

Это что-то новенькое, совсем не похоже на Коломбину, но Светка не стала бы врать, и я позволяю девушке мучить меня дальше.

– Ну, тогда еще потискай, пока я добрый, – открываю шею. – Только не долго!

– Ммм… Артемьев, ты одуренно пахнешь. Таким мужчиной, знаешь… И как я тебя до сих пор не охмурила? Так бы и съела, к черту Ниццу!

– Но-но! Руки прочь, детка! Это тело больше не знает искушения и принадлежит другой.

Я не шучу, и девушка понимает. Незаметно вскидывает большой палец, подмигивает, позволяя взять ее за плечи и отстранить от себя. Но вдруг снова прыгает на шею:

– Слушай, а мне долго здесь торчать?

– Нет. Наведаешься чуть позже в спальню и гудбай в свой хаус. Но утром, чтобы была как штык! Уболтаю Карловну на презент для тебя.

– Ааа! – вопит Светка. – Сделаю! – шепчет в ухо. И снова громко и так искренне: – Моя ты За-ая!

Обмен реплик шпионов состоялся, и я могу говорить громко.

– Здравствуй, Света. Рад тебя видеть, но, хм… Увы, не твоя. Если ты не заметила, – демонстративно снимаю с шеи руки девушки, – я пришел не один.

В лице Уфимцевой умерла великая трагикомическая актриса. Подбоченившись, соседка дует губы, надменно вскидывает бровь, пока я отхожу к двери, вслед за успевшей отползти Коломбиной.

– Мам, – поймав гостью за плечи, вновь увлекаю за собой к Карловне. – Знакомься, это Таня. Та самая Таня, что вернула твоего сына к жизни, пожертвовав нервами и бессонной ночью.

– Таня? – высовывается от стены Светка, окидывая соперницу ревнивым взглядом. – А ху из зис у нас Танья? – живо интересуется.

Это легко. Это тот вопрос, на который я наконец-то могу ответить, не уколовшись об иглы Коломбины.

– А Таня у нас – большая симпатия. Искренняя и сердечная.

Едва ли девчонка слышит меня. Уставившись распахнутыми глазами на мать, она почти не моргает, добела сцепив губы.

– Ну же, – я прижимаюсь грудью к ее спине, заключая в кольцо своих рук, чувствуя, как она напряжена. Коснувшись носом волос, шепчу где-то за ухом, дурея от аромата яблок и ее тепла. – Давай, девочка, познакомься по-человечески, это не трудно.

– Зы… Здр… Здра…

* * *

Мне кажется, я никогда не выговорю это проклятое слово. Эта красивая женщина передо мной стоит так прямо, смотрит внимательно, что я боюсь даже вздохнуть.

«… И как я должна расценить ваше поведение, уважаемая? Как нападение на тяжелобольного? Или просто неподдающуюся здравой оценке выходку?.. Вы, милочка, видимо, забыли, где находитесь! Немедленно отойдите от постели моего сына, слышите, иначе я за себя не ручаюсь!..»

– Тань, – тормошит меня Бампер за плечи где-то в другой Вселенной. – Моя мама не кусается, клянусь! Для этого у нас есть Шрэк. Но даже он привит от бешенства.

– Кто? – я поднимаю лицо, оглядываясь на парня, стараясь понять, о чем он говорит, заново переживая стыд перед этой женщиной за свое поведение, за свою одежду… И вдруг понимаю, что Рыжий сошел с ума.

Потому что находится слишком близко. Потому что обнимает меня. Потому что на глазах у всех сунул пальцы за ворот куртки и гладит мою шею.

– Что ты делаешь? – я надеюсь, что Бампер слышит мой задушенный шепот. – Не надо, пожалуйста. Пусти…

– Почему?

– Твоя мама смотрит!

Но если я надеюсь этим очевидным фактом смутить Рыжего, то напрасно.

– И что с того? – Бампер обхватывает ладонями мои виски и мягко поворачивает голову, возвращая взгляд к хозяйке дома. Отвечает таким же шепотом на ухо: – Не пущу! Я же к тебе не в лифчик залез. И потом, если помнишь, обещал быть рядом. Вдруг ты сбежишь, а я страшно меркантильный гад!

– Я не могу!

– Тань, ты же помнишь, о чем я тебя просил? Давай не будем портить друг другу вечер. Познакомьтесь, ну что тебе, трудно? Ты мне, правда, нужна сегодня. Очень нужна. Ты же видела Светку, так неужели хочешь моей смерти? Она же меня до утра задушит? Пощади, Рыжего, а?

Девушка по имени Света – невысокая, привлекательная блондинка с эффектными, чуть полноватыми формами и ревнивым взглядом. Она так и прожигает меня им насквозь, пока я вспоминаю про условие Бампера и то, зачем я здесь. Затем, чтобы убедить ее в своих чувствах к парню, и затем, чтобы лишний раз не усложнять ему жизнь.

Хотя такая может усложнить жизнь кому угодно, здесь я на стороне Рыжего. Страх страхом, но был момент, когда я чуть не бросилась ему на помощь.

– Витя, отпусти девушку. Я не медведь, а Таня не бочонок меда. Вы со Светой, как хотите, а я отказываюсь принимать участие, сам знаешь в чем.

Невероятно, но мать Бампера первой делает шаг навстречу, протягивая руку.

– Здравствуй, Таня! – еще не улыбается, но и не окатывает холодом голубых глаз.

– Здравствуйте. – Кажется, в моей потной ладони лежит кирпич – с таким трудом я поднимаю ее.

– Людмила Карловна. Можно, тетя Люда. Обычно Витя именно так представляет меня своим друзьям. Он у нас шутник.

Тетя Люда, она серьезно? Я смотрю на женщину, к которой прикоснуться страшно, не то что подумать так назвать, настолько она эстетически красива и уверенна даже в домашней обстановке, настолько громко звучит ее имя в городе, что окончательно теряюсь от семейного чувства юмора.

Наше первое знакомство было крайне неудачным и неприятным, я просто не понимаю: почему она изменилась? Что произошло? Я ожидала шока и колкого презрения при виде меня в своем доме. Даже, возможно, крика… Если такие женщины вообще повышают голос. Но не спокойного: «Здравствуй, Таня», – совсем не этого.

Кажется, я сплю.

– Т-таня. Спасибо, очень приятно.

– У нас сегодня немного людно, Таня. Не знаю, говорил ли Витя, но завтра мы с мужем отмечаем праздник, так что извини, если помешает шум. Я хочу еще пару раз провести моделей под музыку.

– М-м… – Я чувствую, что снова немею от прозвучавшего из уст хозяйки дома извинения.

– Мам, не парься, – рука Бампера крепче обнимает меня. – Какой шум? Мы так устали, что до кровати бы добраться… Ч-черт, Шрэк!.. Эй, только не вопи, ладно?

Это он мне? Кажется, да.

Я отрываю взгляд от Карловны, поворачиваю голову и вижу несущегося через огромную гостиную пса – рыжего в белых пятнах бульдога, с упитанной холкой и клоунской улыбкой на доброй морде. Войдя в квартиру, я не успела оглядеться вокруг и только сейчас замечаю насколько она большая и светлая, с такими элементами декора и красивой мебелью, что впору лицезреть на титульных страницах журнала «Интерьер». Увидеть здесь пса – неожиданно для меня, но я всегда любила собак и расцениваю его появление, как добрый знак, наконец-то позволяя себе выдохнуть.

– Чарлик, нельзя! Свои! – повышает голос хозяйка дома, заступая пыхтящему псу дорогу. – Не бойся, Таня! – говорит, оглянувшись, неверно истолковав мой взгляд. – Чарлик еще ни разу никого не…

– Съел! – вставляет Рыжий и командует строго: – Коломбина, живо лезь мне на шею, а то этот людоед отгрызет тебе пятки!

– Очень смешно.

Я грозно смотрю на него, и он недовольно вскидывает бровь, чтобы не забывалась.

– Э-э, Витя? – поправляюсь, заметив внимательный взгляд Карловны.

– Максим, ты зачем выпустил собаку? Я же закрыла Чарлика в спальне! У меня девочки в студии в костюмах, финальная примерка, не хватало еще, чтобы он до них добрался! Тогда вся работа, считай, насмарку!

Пес уже крутится у ног, и я позволяю ему спокойно себя обнюхать, замечая пересекающего видимую часть гостиной мужчину: высокого, темноволосого, одетого в рубашку и джинсы.

Это, несомненно, хозяин дома. Сын похож на мать, но стоит мужчине улыбнуться, и я понимаю, от кого Рыжий унаследовал ухмылку и уверенный взгляд.

– Да мы на улицу собрались, Люд, не рычи. Ты время видела? Твои примерки раньше полночи не оканчиваются, а я устал сегодня, как черт. Сейчас вот выгуляю трагладита и спать… О! Сын вернулся! Света? Здравствуй. А кто это у нас тут на пороге стоит? Что за гостья такая, что ты, Витька, как петух гребень поднял? Неужели…

– Важная гостья, пап, – перебивает отца Рыжий. – Татьяной зовут. Познакомься, Таня, – говорит, прижав меня к своему боку, – Максим Аристархович Артемьев. Глава семейства и просто толстый жук по жизни. Родная кровь, в общем.

Мужчина отсмеивается, ни капли не смутившись такому представлению.

– Что толстый, это ты, конечно, Витька, хватил! – замечает с нажимом в голосе. – Не бедствуем и ладно. А вот насчет родной крови… Я тебя, сын, так редко вижу, что смотри, однажды не признаю, будешь по два дня пропадать. Только и останется, что тест на ДНК делать.

Пес с любопытством заглядывает в глаза, и я коротко треплю его за щеку – грубовато, но кажется, ему нравится. Оглядываюсь на дверь, все еще чувствуя потребность бежать со всех ног.

– Тань… – снова Рыжий, черт бы его побрал! Еще чуть-чуть, и вцепится в ворот куртки.

– Здравствуйте, Максим Аристархович. Приятно познакомиться.

С отцом выходит куда смелее, чем с Карловной, и Бампер довольно скалится.

– Молодец! – хвалит негромко. – Говорил же – это не трудно. Никто тебя кусать не собирается, даже Шрэк! Ну, кроме Светки, конечно, – бросает выразительный взгляд на странно поджавшую губы девушку – то ли с обидой, а то ли с насмешкой. – Этой акуле палец в рот не клади – по локоть отхватит!

– Здравствуй, Таня, – здоровается мужчина. – Так вот ты какая? – задумчиво смотрит, улыбаясь. – Наслышан-наслышан. Люда говорила! Рад тебя видеть у нас дома и приятно познакомиться.

Он протягивает руки, обхватывая мою ладонь, а я вновь удивляюсь: нет, у членов семьи Рыжего точно какой-то свой, особенный юмор, недоступный для понимания простому человеку. Как он может быть обо мне наслышан? Разве что жена рассказала о выходке в больнице, но тогда почему он так вежлив со мной? Я бы на его месте себя немедленно из дому выгнала!

– Не обращай внимания! – объясняет Бампер, верно расценив мое молчание, как оторопь, когда хозяин дома отпускает меня. – Отец, видно, спутал тебя сейчас с кем-то из моделей. У матери вечная смена фавориток, и она трещит ему о них без умолку! Сутками! Не прерываясь на обед и ужин, так что…

– А-а, понятно.

– Батя, ты ничего не забыл? – резковато кидает отцу.

– А что?

– Ты, кажется, гулять собрался с псом? Вот и иди, а я уж как-то сам Тане объясню, кто здесь о ком наслышан и почему, лады? А с рестораном еще с утра все последние вопросы закрыты, не переживай. Осталось благополучно дожить до завтрашнего вечера. Ну что, Тань, пойдем ко мне? С родителями познакомилась, теперь можешь чувствовать себя у нас, как дома.

– А что я такого-то сказал, Люд?

Мне тоже интересно «что», но ответ Карловны уже не слышу, потому что Рыжий уводит меня вглубь квартиры, мимолетом коснувшись губами материнской щеки:

– Спасибо, мам!

Даже завидно, насколько они близки.

– Совсем не обязательно было грубить отцу.

– А я и не грубил. Просто обозначил территорию, только и всего.

Мы пересекаем широкую гостиную, где пол устилает светлый ковер, а мебель цвета слоновой кости смотрится особенно выгодно на фоне большого темного камина в мраморном оформлении и фигурной ковке, черного рояля и огромного домашнего кинотеатра.

Камин, рояль… как это возможно в городской квартире? На двадцать четвертом этаже?.. Как вообще возможно, что именно я оказалась сегодня здесь? Хотя… обыкновенным этот фешенебельный пентхаус назвать сложно, да и людей в нем живущих тоже, в отличие от одной глупой девчонки.

– Что?

– Коломбина, не напрягай извилины. Во второй половине дня это не лучшим образом сказывается на цвете лица. Просто забудь!

Бампер толкает дверь, и мы заходим в комнату. После того, как над зеркальным декором стен зажигается мягкий свет, освещая спальню в бежево-кофейных тонах, я вижу, что она такая же просторная и красивая, как все в этом доме.

Неожиданно, со вкусом, и очень по-мужски. Даже я способна это понять. И никаких фотообоев в перистых облаках и портьер с золотыми орехами.

Я так и стою у порога, рассматривая спальню Рыжего, пока он ненадолго оставляет меня, чтобы вернуться в прихожую за моей сумкой.

– Что застыла, Коломбина? Проходи, не стесняйся. На сегодня и завтра этот шалаш твой, со всем барахлом и хозяином в придачу. А там, глядишь, Светка уедет, и мы с тобой ударим по рукам в расчете. Ну, чего язык проглотила? Как тебе моя святая святых?

Я смотрю на парня, сбрасывающего с плеч куртку, проходящего в комнату, и только сейчас окончательно понимаю, что он не шутил.

– Красиво.

Рыжий подходит к большой двуспальной кровати и садится на край, запуская пальцы в волосы.

– Черт, ну и денек! – выдыхает устало. – Знаешь, не только мой отец сегодня порядком вымотался, похоже, я тоже. Прошлая ночь была нескучной, да и ты на край света забралась… Насилу нашел.

– Но ведь нашел же.

– Нашел, – он смотрит на меня, спокойно глядя в глаза. – И дальше бы отыскал, Коломбина, не сомневайся.

Я отворачиваюсь, рассматривая комнату. Не желая чувствовать странные иголочки, зашевелившиеся в сердце от такого признания.

– Ты не сказал мне разуться. У вас что, все гости ходят по квартире в обуви?

Рыжий пожимает плечом, приподняв уголок губ.

– Насчет всех не замечал. А насчет тебя… Не волнуйся, я проследил, чтобы твои кеды были чистыми. Кстати, можешь их снять.

– Послушай, – я все еще топчусь у порога. – Но это же глупо!

– Что именно?

Я обвожу пространство рукой.

– Вот это все.

– Коломбина, не начинай…

– Не могу! Что подумают твои родители, Артемьев? Слушай, может, я все же пойду домой, а? Теперь, когда твоя девушка увидела, что ты не один, быть может, все не так страшно?

Почва под моими ногами так и не стала твердой, и я отчаянно пытаюсь выскочить на кочку.

– Родители? Я давно уже вырос и это не тот вопрос, над которым бы на твоем месте задумался, – холодно отвечает Бампер. – Но если хочешь знать ответ… Надеюсь, они отправят Светку домой. И если ты будешь очень убедительна – навсегда. И она не моя девушка. Моя девушка – ты.

Я не узнаю Рыжего. Последние полчаса он сам на себя не похож, и мне приходится подойти к нему, чтобы положить ладонь на лоб, проверяя, не поднялась ли у парня температура. Слишком серьезно звучит его голос, и смотрят глаза.

– Просто хотелось убедиться, что ты здоров.

Прикосновение обжигает, и я спешу убрать руку, но Бампер легко ловит мое запястье.

– Не надейся слинять, Коломбина. Сегодня и завтра у меня на тебя все права, помнишь?

– Звучит нерадостно.

– Согласен, – ну вот, снова скалится хитрым чеширским котом. – Как и перспектива застать Светку ночью в своей постели. А она попытается выманить меня даже у тебя из-под носа, посмотришь. И в отличие от провинциальной девчонки, сумеет извлечь из ситуации настоящую выгоду вместе с родителем. Так что располагайся, Коломбина, и от меня ни на шаг.

Бампер встает, расстегивая часы. Опустив их на прикроватную тумбу, берется за пояс брюк. Стягивает с себя рубашку… Оставшись в одних джинсах, спрашивает внезапно, словно мысль только что посетила его.

– Коломбина, ты есть хочешь? У нас кухня-студия, там сейчас мать с модельками, но если хочешь, я принесу тебе что-нибудь сюда. Кофе? Бутерброд? Или что посерьезнее? Не стесняйся, раз уж навязался на твою голову, готов к эксплуатации по полной.

– Нет. Не хочу.

Он что, серьезно собрался идти туда, где полно девчонок, полуголым? Играя прессом и крепкими бицепсами? Когда пуговица на джинсах расстегнута так, что брюки держатся на бедрах на одном честном слове?

Хотя «честное слово» у Бампера впечатляющее, стесняться нечего. Позер – чтоб его! Но разве это повод так открыто себя демонстрировать?

Боже мой, о чем я думаю! В конце концов, он у себя дома!

Я закрываю глаза, чтобы не смотреть на него, не чувствовать тепло тела незаметно приблизившегося ко мне Рыжего, остановившегося в жалком полушаге.

– Точно?

– Точно.

– А что же ты хочешь? – И снова эти рокочущие нотки в хриплом шепоте наглого, хитрого котяры, что знает все свои шаги наперед. Загнавшего глупую мышь в угол. – Может, чего-то другого?

– Ничего! – ответ выходит неожиданно резким. Пусть я и зла на него – это слишком. Слишком явно в сочетании с предательским вздохом и ладонями, упершимися в голую грудь. Как будто я сама испугалась того, чего и вправду хочу.

Свободы для своего проклятого тела! Без условностей и оглядки! Даже ценой расплаты и стыда. Пусть с нашей близости прошло так мало времени, я снова чувствую в себе пульсацию токов спящего до поры желания, так и заискривших при приближении парня.

– Это не страшно, Коломбина. Мы справимся, вот увидишь.

Он осторожно снимает с груди мои руки и отходит назад, а я могу открыть глаза.

– Ну, раз ты ничего не хочешь, – говорит спокойно, даже равнодушно, как будто не было этих последних слов, – значит, хотеть буду я и сразу за нас двоих. Поверь, я смогу. А сейчас я хочу просто побыть с тобой, даже если ты против. После твоего ответа, желания моей гостьи не обсуждаются. Итак, – он сбрасывает с себя джинсы, оставшись в одних боксерах. Играя на губах улыбкой, сгребает в охапку вещи, указывая рукой в сторону окна. – Вон там, вредная моя, балкон, – он скрыт портьерами. Здесь, – поднимает большой палец, указывая за спину, – ванная комната. Я сейчас туда направлюсь, чтобы, как настоящий ковбой пересекший прерию, смыть с себя пыль дороги. А вон та крайняя дверь – гардеробная. Ну-ну, Коломбина! Не стоит так явно удивляться, не такая уж она и большая. Захочешь примерить рубашки – не стесняйся, пользуйся. Решишь сбежать – держать не стану, но разочаруюсь, честное слово. Ты мне обещала.

Обещала, он прав, здесь не поспоришь. Как только Бампер закрывает за собой дверь ванной комнаты, оставляя меня в спальне одну, я снимаю кеды, толкаю сумку к стене и обреченно бреду к кровати. Закрыв лицо руками, опускаюсь на мягкий край, чтобы тихо и горько рассмеяться: ну и попала ты, Танька!

Кровать подо мной мягкая и удобная, я устала, и мне неожиданно в удовольствие, раскинув руки, упасть на спину, уставившись глазами в зеркальный лепесток потолочного декора, отразивший в мягком свете светильников темноволосую девушку с заметно отросшими в эту весну волосами. Уже не угловатую, какой я себя знала когда-то, а с тонкой талией, высокой грудью и… нормальными бедрами под низко сидящими джинсами, не хуже, чем у других. Я не привыкла себя рассматривать вот так – долго, пристально и некритично, и вдруг думаю о том, сколько еще девушек, подобных мне, видело это зеркало? И даже куда красивее, будем откровенными. С талией тоньше, грудью больше, а ногами длиннее?.. Хотя… Нет, Крюкова, на ноги тебе пенять – грех. Бывают, конечно, красивее, но твои – очень даже ничего.

Диагноз ясен: временное помешательство. А Рыжий – извращенец! Это же надо такое придумать – наблюдать за собой во время…

Нет, не стану об этом думать! Прочь из головы! Уж лучше перистые облака с Херувимами и здоровый сон!

– Вить! А, Ви-ить!

В дверь требовательно стучат, и я вдруг слышу голос бывшей девушки Бампера:

– Зая, мне скучно, можно войти? Вы там ничем «таким» не занимаетесь? Ты же знаешь, какая у меня нестабильная психика и тонкая душевная организация, мне психологические стрессы противопоказаны!.. Ну, Ви-ить, чего молчишь?

В ванной работает душ, рассчитывать на Бампера не приходится, я вскакиваю с кровати и оглядываюсь: стукнуть ее чем-нибудь, что ли, эту нестабильную неврастеничку, чтобы никакой психологии, а одна физика?.. Вот ведь прилипала! И ведь войдет же! Такая, как эта Света своего не упустит, ясно, как день. В прихожей в Рыжего вцепилась, что тот клещ! Даже жаль парня стало. Действительно, самостоятельно от такой не отвяжешься!

– За-занимаемся! Вот прямо сейчас! Не вздумай заходить!

– А тебя, дорогуша, не спрашивали! Я, между прочим, приехала за тридевять километров к своему близкому другу! О-очень близкому, по которому страшно соскучилась! Так что давай, слезай с него, я намерена войти, ясно? Даю вам две минуты! Надеюсь, Витенька, ты управишься? Раньше тебя и на минуту не хватало, так заводился!

Че-го? Вот ведь сучка крашенная. Нашла, чем уесть! Дешево, а бьет по мужскому эго не слабее пощечины. Хорошо, что Рыжий не слышит!

Тааак! Гардеробная… Гардеробная…

Я сдергиваю куртку и расстегиваю джинсы, выпрыгивая из них на ходу. Распахнув дверь гардеробной комнаты, – к слову, не такой уж и маленькой, – протягиваю руку и снимаю с вешалки первую попавшуюся рубашку. Натянув ее на себя, кое-как застегнув пуговицы и одернув, только успеваю выскочить в спальню, как девушка тут же входит в комнату, важно цокая каблуками и крутя задом.

– Хм. Дорогуша, а где Витя? – оглядевшись, спрашивает, уперев руки в бока, вскинув в недоумении густо подведенную карандашом бровь.

Фух. Успела. Главное теперь, не уступить блондинке в напоре.

– В ванной Витя. Взопрел бедный. Ты так тарабанила, что управился за тридцать секунд.

Вот теперь и вторая бровь девушки ползет вверх, доказывая, что она удивляется всерьез.

– Надо же, какой шустрый!

– А то! Темперамент, стараемся.

Я скрещиваю руки на груди и вздергиваю подбородок. Смотрю на гостью с явным вызовом, не собираясь перед ней юлить. Эта Света вошла, чтобы остаться, моя задача выставить ее вон. Зря, что ли, Рыжий помог с Мишкой. Да и вообще… Не нравится она мне.

– Послушай, девочка, если ты думаешь…

– Нет, это ты послушай, – я решительно перебиваю ее. – Тебя что, не научили в чужие спальни входить строго по приглашению? Ты видела, что Виктор пришел со мной, так зачем беспокоишь?

– И что? – мои слова совсем не задевают блондинку. Напротив, сверкнув накрашенными глазками, девушка в смешке поджимает губы. – Даже с тобой, дорогуша, эта спальня не стала для меня чужой. Я бывала здесь много раз «до» и буду «после», не сомневайся!

– Да хоть пропишись, если получится! После! А сейчас, пока я здесь, чеши за пределы! Сегодня в эту спальню тебя не приглашали!

Мы смотрим друг на друга упрямо и с вызовом. Я почти уверена, что девушка уйдет. Очевидно и дураку, что ее не настроены здесь видеть. Конечно, дело Рыжего избавляться от осады и внимания подобных Свет, но будь я его девушкой по-настоящему, я бы закончила этот бабий холивар в один момент, просто выкинув блондинку из комнаты за шкирку. Еще бы и пинком под зад наподдала для ускорения. Подобные разговоры не по мне. Пустая трата времени и сил.

Но Света не сдается. Демонстративно задев меня плечом, девушка проходит в комнату, садится в кресло и, сбросив туфли, закидывает ногу на ногу. Дотянувшись до пульта дистанционного управления, лежащего на прикроватной тумбе, спокойно включает плазменный телевизор и принимается смотреть какой-то фильм, скучающим видом демонстрируя свое безразличие.

Вот это наглость! Еще больше стало жаль Рыжего!

– Это мы еще посмотрим, дорогуша, приглашали или нет! – замечает, постукивая ноготками по кожаной обивке кресла. – Пусть Зая сам скажет! Думаю, моему папе очень не понравится, если меня выставят из этой комнаты, а значит из дома уважаемых им людей, как какую-то дворняжку. Зря я, что ли, приехала?

Я так и стою посреди спальни с голыми ногами, в криво застегнутой на груди чужой рубашке, изумляясь человеческой наглости и всей абсурдности сегодняшней ситуации, когда Бампер, наконец, выходит из ванной комнаты.

– Света? – спрашивает удивленно, остановившись рядом со мной. – Что ты здесь делаешь?

Слава Богу, он одет. В свободные домашние брюки и узкую черную футболку, выгодно подчеркивающую крепкий поджарый торс. Взгляд Светы тут же прикипает к парню.

– Кино смотрю! Кстати, Вить, мы с твоей Таней практически подружились! Очень милая девушка. Вот, пригласила меня в гости. Я упиралась, а она: заходи, заходи! Так что не хотела, а пришлось заглянуть к вам, так сказать, на огонек. Ты ведь не против?

– Что?

– Ой, да ладно тебе, Тань. Я только кино досмотрю и уйду. Обожаю Шерлока! Это же предпоследняя серия нового сезона! Тебе жалко, что ли?.. Ви-и-и-ить!

Невероятно. Прав был Рыжий: хватка у Светы акулья. Такими темпами она его к утру на себе женит, невзирая на помеху в моем лице.

– Ну, знаешь… – Я поворачиваюсь к Бамперу, желая объяснить последние слова. – Я ее не приглашала!

Он отвечает мне одними губами, наклонившись к лицу и улыбнувшись.

– Знаю.

Знает? Странно. Что веселого-то? Когда, можно сказать, решается его судьба?

– Ты это сама придумала, да? – шепчет на ухо, скользнув рукой по спине, пока я стягиваю на груди рубашку и хмурю лоб, не понимая причины веселья Рыжего. – Умница! Я знал, что не ошибся в своей Коломбине.

Он говорит это тихо и мягко. Довольно. Сердце пропускает длинный удар, прежде чем я вспоминаю, что мы играем роль и поднимаю на него глаза. Но Бампер уже отворачивается к гостье.

– Света, я рад, что моя девушка тебе понравилась. Мне она самому по душе, поэтому надеюсь, что с фильмом ты не задержишься. Не маленькая, должна понимать, чего мы хотим, раз уж остались одни.

Его рука на моем плече, и я стараюсь дышать ровно. Близость Рыжего заставляет сердце стучать слишком громко.

– Да знаю я, Витюша! Помню твой темперамент. Правда не знала, что теперь по тебе секундомер плачет. И про девушку твою не знала. Ну да ладно. Так я досмотрю? Интересно же, Вить! И потом, всегда можно сказать папе, что ты был мил со мной. В память о нашем прошлом? Ты же знаешь, как он тебя любит и дорожит нашей дружбой. А если учесть, что ничего нет вечного, и я так легко не сдамся… Да и родителей расстраивать не хочется…

– Черт с тобой, Светка! Смотри! Когда-то же этот Шерлок закончится!

Рыжий отходит и падает на постель почти бесшумно. Я все еще надеюсь, что блондинку посетит здравая мысль, но напрасно. Громко фыркнув, свысока оглядев мои босые ноги, девушка отворачивается к телевизору и включает звук, не оставляя мне выбора, как тоже сесть на край кровати, стиснув ладони голыми коленями, и уставиться взглядом в широкий экран.

Ну и вечерок! А еще… я совсем не помню, куда бросила джинсы с футболкой и куртку. Кажется, скинула просто на пол гардеробной.

– Нет, Тань, так не пойдет! Что ты как неродная? Иди сюда, я замерз!

Я даже не успеваю спросить «куда?», а руки Рыжего уже сгребают меня, затаскивают на постель и укладывают на привалившегося к стене парня. Прижимают спину к горячей груди, крепко обхватывая за плечи… Скользнув под мышки и ниже к талии…

– Тихо, Коломбина, не съем я тебя! Полежи спокойно, что о нас Светка подумает? Этой акуле только дай повод усомниться – раскусит в момент! И потом… мне и, правда, холодно.

Внезапная близость Бампера лишает сил, дыхание обжигает затылок, и я едва могу пробормотать, впившись пальцами в его ладони:

– Врешь.

– Вру, – легко признается он. – Но тебя не отпущу, пока она здесь. Ты мой щит, помнишь?

– Да.

Я отпускаю его руки, глубоко вздохнув, и он тут же шепчет в ухо:

– Верни, Коломбина, мне понравилось. – Но у меня хватает сил упрямо качнуть головой.

– Нет.

Я еще не касалась его рук вот так, просто чувствуя их тепло и силу, поглаживая кожу, запоминая форму костяшек, вплетаясь пальцами… Прикосновение бьет по мне обнаженным нервом и кажется очень интимным. Практически мигом близости. Потому что приятно, потому что горячо и потому, что уже первым касанием сводит с ума.

– Нет, – я тоже та еще лгунья.

Но Рыжий смелее меня, а может быть опытнее в подобных играх.

– Упрямица. А ладони холодные. Дай сюда.

И снова в ухо, когда его ладонь накрывает мою, и я теряю способность к дыханию со звуком хриплого шепота, прокравшегося, кажется, в самую душу.

– Да, Коломбина! Я обещал хотеть за нас двоих.

Шумный выдох, удар сердца, пробежавшая позвоночником дрожь, и руки Бампера подтягивают меня вверх, крепче прижимая к груди.

– Не надо. Я не сбегу.

– Знаю. Просто хочу, вот так…

Хочет. Это кипит в нас обоих, и Рыжему уже не скрыть своего желания. Я слышу, как он вздыхает, поймав открытым ртом воздух, когда я пробую отстраниться.

– Ты…

– Это чистая физиология, Коломбина, не обращай внимания. Здесь я ничего поделать не в силах.

Ну да, не обращай, как же. Ему почти удаются несколько минут покоя, и вот уже пальцы Бампера проскальзывают в прореху застежки рубашки и выводят вокруг моего пупка круги, поглаживают живот, стягивая в узел почти неподконтрольное желание, все больше искалывающее меня изнутри.

– Моя любимая…

– Что? – Спазм перехватывает горло и мне требуется дважды сглотнуть, прежде чем найти в себе силы пробормотать, каменея в руках Рыжего: – Ч-что ты сказал?

– Рубашка на тебе, говорю, моя любимая. Долго выбирала? А ты что подумала, Коломбина?

– Н-ничего.

Он смеется мне в шею, скользнув рукой выше, под самую грудь, но все равно получается расслабиться. Вот же чертов шутник! Чуть сердце не остановилось. Даже для Рыжего, это было бы слишком жестоко.

– Теперь ты врешь. – Я молчу, и он легонько тормошит меня. – Но ни за что не признаешься, да? Ну, скажи, Коломбина, о чем ты подумала?

И почему так обидно? Ведь скажи он всерьез – не поверила бы. Ни за какие коврижки не поверила бы. А сейчас, словно пустота души коснулась. Непонятно все.

– Еще хоть слово, Артемьев, и я…

– Что ты? – Бампер аккуратно кусает меня за ухо, продолжая развлекаться. – Что ты сделаешь? Один раз отдал дань твоему вкусу, а она уже иголки выпустила. Ежиха!

И снова сказал так мягко, что и не обидеться на него, пусть и со смехом, щекочущим висок.

– Смотри не заиграйся, игрок.

– А может, я не боюсь заиграться. А ты?

– Это не так увлекательно, как ты думаешь. Люди не воланчики и не мячики, им бывает больно.

Он на мгновение замирает… и вот уже снова шепчет, на этот раз серьезно. Или мне только так кажется.

– Ох, Коломбина, как же трудно с тобой… И слов не подобрать, и самому не подобраться. Вся колючая, как елка. Почему, м-м? Почему именно ты…

Бампер не договаривает, касаясь губами кожи за ухом, – сначала осторожно, словно пробуя ее на вкус, но с каждым прикосновением все настойчивее, – и мне приходится додумать мысль самой, с трудом ухватившись за тень уплывающего сознания.

– Ты облизываешь меня уже чертову уйму времени, не похоже, чтобы ты поранился.

Мне никогда не удастся смутить его. Вот и сейчас он только глубже забирается ладонью под рубашку, закрыв нас от Светки плечом и почти уложив на постель.

– О, я поранился, вредная моя. Ты даже не представляешь насколько глубоко. Так глубоко, что все кровоточит и болит, но от твоих колючек не откажусь, не надейся. Здесь даже реанимация не поможет, только искусственное дыхание рот в рот…

– Прекрати! – я всхлипываю с внезапным вздохом и жаром, обдавшим меня изнутри, когда чертовы губы Рыжего очерчивают линию моих скул, все больше увлекаясь и увлекая меня в свою игру. – Это слишком! Слышишь?.. Артемьев, пожалуйста…

И неожиданно очень честно, крепче обхватив руками под грудью, уткнувшись лбом в мой затылок:

– Я попробую.

Какой к лешему фильм! Сердце бьется так сильно, что, кажется, эхо его биения слышно в соседней комнате, а на планете наступило кислородное голодание, и вообще, остановилось время. В этой спальне судьба Шерлока интересна лишь девушке Свете, и когда Бампер то ли стонет, а то ли кашляет, блондинка нервно вздергивается в кресле.

– А что такого-то, Вить? Чего ты? Интересно же!

– Светка, – на полурычании, – уйди!

– Подожди! Здесь три финальные минуты все решают, – скороговоркой. – Уже всех укокошили, осталась одна графиня. Сейчас вот обыграют ее смерть, найдут документы и сразу же станет ясно, кто убийца…

Мне надо немедленно прекратить это. Все это. Иначе я прямо сейчас вылечу за грань, возвращение откуда будет еще болезненнее и ужаснее вчерашнего. Потому что сегодня одним разом мы с Рыжим не обойдемся. Голод, живущий в нас, слишком силен, чтобы насытится скромной порцией, а прелюдия была непозволительно обещающей. Нет, если мы продолжим так двигаться дальше, я осмелею и сама возьму то, что хочу.

А после упаду на самое дно.

– Всего три минуты, Витюш! Это же новый сезон, а я так ждала…

Три минуты – очень много для того, кто на последнем шаге готов отступить, и для того, чтобы получить ответ на вопрос. Я могу назвать убийцу блондинки прямо сейчас, просто ткнув в себя пальцем.

– Пусти!

Руки Бампера цепки, но я вырываюсь из их хватки и сползаю с кровати. Подойдя к девушке, глядя Свете в глаза, стягиваю ее за предплечье с кресла, надеясь, что она поймет все без слов.

Не понимает. Плевать. Я не намерена слушать кошачий визг.

– Давай, подруга, чеши к себе или где ты там обосновалась! Кинозал закрыт!

Вот и все. Нет Светы. И, кажется, легче дышать стало.

Она так и не забрала туфель. Ладно, я не гордая, выставлю за порог сама.

– Эта чертова дверь закрывается?

– Э-э, нет.

– Если она войдет, я выйду. Серьезно. Я уже отыграла на сегодня свою роль.

– Да я без претензий… Черт! – похоже, мне удалось удивить Рыжего. – Ну, ты и фурия.

– Не нравится? Выгони – переживу.

А вот переубедить – нет.

– Размечталась! Только попробуй уйти, Коломбина, выброшусь из окна. А здесь высоко, между прочим, никакая скорая не спасет. Лучше смерть, чем Светка.

Интересно, я когда-нибудь увижу его настоящего?.. Впрочем, отпускать он меня не намерен, здесь все без шуток.

– Ты такой дурак, Рыжий.

– Так я и не спорю.

Бампер садится на постели, спуская ноги с кровати, и я тут же упираю в него палец, с ужасом представив, что будет, если он только приблизится и коснется меня. Сейчас, когда мы остались одни.

– Не подходи!

– И не думал даже.

– Я… я спать хочу. Мне можно куда-нибудь лечь?

Уже поздно, мы оба порядком устали и… мне просто необходимо сбежать. Не видеть, не смотреть, не чувствовать Рыжего, даже находясь рядом! Если бы только получилось забыться сном в чужом доме.

– Конечно, Коломбина, – отвечает он, пожимая плечом. – Я же тебе не зря сказал про шалаш. Вся левая сторона кровати твоя. А хочешь, можем валетом лечь. А? Как тебе такой вариант?

И почему сегодня все его слова звучат так пошло?

Я подхожу к сумке, сажусь на корточки и открываю ее. В сумке пижама – штаны с футболкой, не в зайцах и ладно. А то, что далеко не новая, с растянутым розовым рюшем, – а ну и пусть! Быть может, мне в такой лучше спится!

– Отвернись.

Я почти уверена, что Бампер не послушает меня и придется так же, как в гараже, плюнуть на гордость и приличия, но парень ложится на постель, закидывает руки за голову и закрывает глаза. Слова не сказав против.

– Ты уже, Коломбина? – спрашивает через время, когда я мнусь возле сумки, отпихнув ее ногой прочь, вместе со сложенной сверху рубашкой. – А то боюсь усну, так и не запечатлев в памяти на сон грядущий твой неземной образ.

– Уже.

Да. Знаю. Остаться ночевать у парня и надеть старую пижаму – это нонсенс, абсурд и просто-напросто глупо! Но рубашка Рыжего… Даже с Серебрянским я не вытворяла ничего подобного. Не хотелось. В голову не приходило! Да и не действовал на меня так Вовка! А тут… словно голая оказалась в руках Бампера. И никаких ширм и полутеней, вся на виду. Даже запах хозяина, кажется, проник под кожу…

Понять бы еще, в чем дело? Неужели в нервах, близости Рыжего и любительнице смотреть фильмы в чужих спальнях? Но ведь меня никто не заставлял разыгрывать перед Светой спектакль настолько достоверно?

Нет, это оказалось совершенно ошеломляюще. Уж лучше старая проверенная территория. Принадлежащий мне островок – надежный и знакомый, – в рюшах или без, какая разница! – что удержит от возможной ошибки и позволит сохранить себя. А пижама… ну что пижама? Переживем! Пусть видит конопатый Одиссей, какую себе отхватил Пенелопу!

Бампер привстает на локте, с улыбкой оглядывая меня.

– Что? – ну вот, я снова начинаю сердиться. Господи, бывают моменты, когда Рыжий не скалится?

– Хм, мило. Хотя в рубашке было сексуальнее. Ну и чего ты, Тань? Могла бы в ванную комнату пойти. Не обязательно было переодеваться у порога.

Стоп! Какая же я глупая. А все Рыжий виноват, задурил голову! Скоро заикаться с людьми стану и штаны снимать на раз-два!

Так и не дождавшись от парня колкости, я отступаю под пристальным взглядом в ванную комнату, а выйдя из нее, осторожно обхожу стороной все еще сидящего в той же позе Бампера, – поигрывающего в руке дистанционным пультом и не сводящего с меня глаз. Откинув со своей стороны одеяло, ныряю под него – под такое холодное в этой незнакомой постели, что тут же хочется свернуться клубком, – и натягиваю до подбородка, утопив щеку в мягкой подушке.

Бампер тоже укладывается спать. Шумно вздохнув, выключает телевизор, тушит свет… Со стороны окна портьеры задернуты во всю стену, и в комнате сразу же становится так темно, что мне не удается разглядеть даже его силуэт, опускающийся рядом…

– Коломбина…

– Полезешь обниматься – получишь в глаз!

– Да я и не хотел. Очень надо.

– Вот и отлично. – И почему мне не хочется ему верить? Поговорили, называется.

– Или хотел… – еще один шумный вздох, и я догадываюсь, что он прячет руки под головой. – Подумал тут: вдруг тебе холодно, а долг, как говорится, платежом красен. И ты у меня в гостях…

Надо же! Какие мы, оказывается, гостеприимные!

– Мне хорошо, спасибо. А хочешь кого-то согреть, так я у тебя сегодня не единственная гостья в доме. Сказал бы, я бы вместо акулы себя за двери выставила.

– Жестокая ты. И спишь, между прочим, на моей любимой подушке.

– Могу вернуть, если очень надо.

– Спи уже. – И после паузы. – Послушай, Коломбина, а ты что же, совсем не ревнуешь меня? Ну хоть чуть-чуть?.. Как-то даже обидно за себя.

Не знала бы Рыжего, поверила, что он серьезен, а так… плуту плутовское.

– А с чего я вдруг тебя должна ревновать?

– Ну, во-первых, с того, – он поворачивает ко мне голову, – что ты моя девушка, а на меня, вроде как, претендуют?

– Не смеши!

– И я целуюсь лучше всех, да и вообще… Никто не жаловался.

Мне стоит сказать ему, пусть хоть сейчас честно, хотя заявление Бампера звучит очень самоуверенно, в отличие от моего голоса.

– Я тоже не жалуюсь, если ты об этом.

Ну вот, даже в темноте ясно, что он улыбается. Ну, еще бы. С самооценкой у Рыжего все в порядке.

– Я знал, Коломбина, что нравлюсь тебе. И что ты лгунья.

– Ты сумасшедший! – Мне удается сказать это после долгого молчания, пока сказанные слова, вскружив вихрь мыслей в голове, не оседают на сердце тревожным осадком. – А я дура.

И услышать в ответ тихое, но весомое:

– Согласен.

– Молчи уж! А то так верну подушку, что мало не покажется! И еще раз верну, пока не заткнешься.

И почему Рыжий меня не пугается? Вместо этого он вдруг легонько дергает на себя одеяло, привстав на локте:

– Тань, а, Тань? Может быть, я все же покажу тебе шрам, а? Очень хочется.

Я все-таки опускаю подушку на наглое лицо, безошибочно найдя Бампера в темноте. Прихлопнув хитрого котяру, как муху! Ну, почти прихлопнув, потому что когда я отворачиваюсь к зашторенному окну, отобрав у обидчика одеяло, он еще долго смеется, дразня меня своей смелостью.

Молчание золото, а утро мудренее вечера. Спать! Я закрываю глаза и стараюсь представить себя в общаге, одну на старой продавленной кровати, упорно игнорируя токи едва ли стихшего желания, живущего своей жизнью в близости от парня, голодное ворчание желудка, и руку Рыжего, стаскивающую с меня часть одеяла.

– Коломбина, не будь жадиной. Сейчас замерзну и точно полезу к тебе греться!

– Только попробуй, – я неохотно, но все же уступаю ему, отодвигаясь на самый край. – Я тебя предупредила.

– Вредина!

– Какая есть! И потом, кто-то вообще зарекался спать со мной.

– А мы и не спим, – возражает Бампер. – Мы, можно сказать, только пытаемся. Кстати, колючая моя, спеть тебе колыбельную? Хочешь?

Кому-то в этой спальне очень весело, и точно не мне.

– Ты издеваешься? – я поворачиваюсь к нему, привстав от возмущения на локти в попытке заглянуть в бесстыжие глаза, и Рыжий тут же сует под мою голову подушку, как будто может видеть в темноте.

– Почему? – очень честно удивляется. – Я правда умею. Даже песню про барсука знаю, что повесил уши на сук.

– И что, поешь всем, с кем спишь?

– Ну, хм… Если честно, не приходилось еще. Как-то всегда было чем занять девушку перед сном, чтобы она не мучилась бессонницей. Пока не появилась ты. Но все бывает в первый раз, так что… Ого! Что это?

Это мой голодный желудок, привыкший поглощать пищу в любое время суток, а сейчас оставшийся без еды, громко выразивший ноту протеста, но Бамперу о том знать не обязательно.

– Ты ничего не слышал!

– Нет, слышал. Коломбина, ты голодна?

– Нет, – почему-то краснею, отвечая резче, чем следовало бы. – Просто хочу спать, ясно? Спокойной ночи!

Я откидываю голову на подушку – мягкую и удобную, на которой спать – одно удовольствие, и неожиданно слышу, как Рыжий встает и молча выходит из комнаты. Исчезает за дверью спальни в огромной квартире, оставив меня лежать с открытыми глазами и гадать по следу тени, мелькнувшей на стене: успел он одеться или нет? Неужели так и пошел гулять по пентхаусу, где полно симпатичных девчонок, в трусах и босиком?.. Где, между прочим, рыскает отвергнутая Света с такой пышной грудью, что если я буду об этом думать еще хоть минуту, то просто удавлюсь от зависти!

– Чертов Рыжий! И откуда ты только взялся на мою голову! И почему мне раньше проще жилось?

Нет, спать-спать-спать! Немедленно и желательно крепко!

Вздох выходит громким и безнадежно-тяжелым, почти таким же беспросветным, как мысли, витающие в голове. Я поворачиваюсь на бок, сую ладони под щеку и продолжаю удивляться, махнув рукой на здравый смысл. Откуда взялся? С такими глазами и улыбкой, что впору запечатлеть на фотографии и сутками любоваться, втайне от всех оставляя на бумажных щеках жирные следы помады, как тринадцатилетняя девчонка. С руками смелыми и бесстыжими, которые не забыть. С голосом, пробирающим душу насквозь, и словами, от которых хочется выть, потому что не всему сказанному можно верить. Легко получающему глупую Коломбину и знающему, чем занять десяток девчонок. Милых, симпатичных, не мучимых никакими сомненьями.

Нет, с Серебрянским было значительно легче. Проще, понятнее, удобнее. И никаких угрызений совести. Никакой дрожи под кожей и подгибающихся ног… Никакого бешеного стука сердца… Просто и ясно, как у всех. Любить Вовку казалось легко, пока в его глазах я оставалась собой. Несуразного, невезучего, стеснительного парня, как-то раз стыдливо заметившего в компании, что я слишком громко говорю и ярко одеваюсь. Позволяю себе много лишнего на людях. Полгода решающегося познакомить меня с родителями и так и не сумевшего пережить это знакомство. Предавшего меня и обидевшего. Кому я вру? Того еще ушастого гоблина, для которого я придумала себе чувство!

Но Рыжий разве лучше?

Он заглядывает в комнату и включает светильник на стене. Вернувшись за дверь, входит в спальню уже с подносом в руках, на котором исходит паром что-то горячее и сногсшибательно ароматное. Захлопнув дверь пяткой, оставляет поднос на прикроватной тумбочке и на минутку заглядывает в гардеробную.

– Вставай, Коломбина! Я знаю, что ты не спишь!

Бампер все же успел надеть штаны до того, как покинул спальню, и сейчас набрасывает на плечи рубашку. Я наблюдаю за ним, натянув одеяло до подбородка, и даже не успеваю удивиться, когда он сдергивает его, наклоняется и легко поднимает меня в воздух за подмышки, чтобы поставить перед собой на ноги.

– Нет, сплю!

– Нет, не спишь!

Развернув к себе спиной, заставляет просунуть руки в рукава плюшевого халата, затягивает на талии пояс и, усадив на постель, опускается на корточки, чтобы достать из-под кровати…

– Обувайся!

– Что это?

– Тапки. Мои. И не смотри на меня так, как будто я дикий Маугли, выросший на лиане. Да, у меня тоже есть тапки, как у всех нормальных людей. Правда, без заячьих ушей, но если хочешь, уши пришьем завтра. – И снова рука в руке. – Пойдем!

– Куда?

– На балкон. Будем ужинать.

– Сейчас?

– А что нам мешает?

Вопрос застает врасплох, и я растеряно отвечаю:

– Не знаю. Поздно уже.

Бампер останавливается, чтобы посмотреть на меня.

– Коломбина, только не сочиняй басен про диеты и прочую фигню. Я этим с детства сыт по горло и точно знаю, что ты хочешь есть. Я должен был сам догадаться.

– Ха! Вот еще! – Однако аромат от подноса тянется такой, что я сейчас, кажется, съем слона!

– Ну и отлично!

Виктор Артемьев парень высокий, халат с его плеча трется подолом о пушистый ковер, ноги путаются в тапках, доказывая, насколько я уступаю ему в росте, но вот в упрямстве – фигушки. Я прикладываю руку к животу, унимая голос взвывшего от радости желудка, и спешу сказать в темный затылок, не отливающий сейчас, как на солнце, рыжиной.

– Я не сказала «да».

– А я тебя ни о чем и не спрашивал.

Рыжий подходит к зашторенной стене и раздвигает портьеры, открывая дверь на балкон. Отступив в сторону, пропускает меня вперед, а я, наконец, понимаю, почему окно было плотно задернуто. Потому что поздний вечер, останься окно не зашторенным, так никогда бы и не перетек в темную ночь.

– Выходи, Коломбина, не упрямься! Если скажешь, что видела нечто подобное, разрешу укусить себя за нос.

Нет, не видела, только в кино. Я осторожно перешагиваю порог балкона и замираю, окидывая взглядом сверкающий огнями горизонт, обнимая себя за плечи. Вид ночного города, его делового центра и окрестностей, переброшенные через реку мосты, в яркой радуге огоньков, отразившихся в воде, усыпавшие небо звезды майского вечера… все это впечатляет с первого взгляда, как и размер балкона, больше подходящий моей комнате в Роднинске. Нет, я не видела ничего подобного, потолки в доме высокие, так что даже представить страшно на какой мы высоте.

Кажется, нос Рыжего сегодня останется целым.

– Высота тридцати этажей, – словно разумное эхо отвечает Бампер на мои мысли и тянет за руку к невысокому ограждению, едва ли выше его талии. – Иди сюда, Коломбина!

– Нет!

Шестой этаж общежития – самое высокое здание, куда мне приходилось забираться. Я вовсе не трусиха, залезть на высокое дерево даже сейчас для меня ничего не стоит, а крыши гаражей и чердак родного дома еще в детстве были излазаны вдоль и поперек, но высокие балконы… Я упрямо мотаю головой, даже от порога чувствуя легкое головокружение от открывшегося взгляду пространства и вида Рыжего, стоящего у самого края.

– Я не хочу есть! Я хочу спать! Думаю, мне лучше вернуться.

– Уверена? – хмурится Рыжий.

– Да.

– А сейчас?

Ветер играет его волосами, раздувает расстегнутую на груди рубашку… Я почти отвернулась и перешагнула порог спальни, когда улавливаю краем глаза смазанное движение и в ужасе оборачиваюсь, тут же срываясь с места, увидев, как Бампер, подтянувшись на руках, перекидывает через край ограждения ногу, усаживаясь сверху на широкие перила.

Мне хватает полсекунды, чтобы подлететь к парню, обвить руками его талию и стащить вниз с ограждения, крепко прижав к себе.

– Ненормальный! Артемьев, с ума сошел?!

– Есть немного. Ты сама говорила, что я сумасшедший.

– Я не имела в виду… Черт! Не настолько же? А если бы ты слетел вниз?!

Невероятно, но он тихо смеется, вскинув голову.

– Конечно, нет. Я знал, что ты меня спасешь.

– Дурак! Настоящий дурень!

– А ты упертая, вредная Коломбина, которая никак не желает сделать мою жизнь хоть немножко легче.

– Рыжий, конопатый и глупый! Все равно!

– Вампирша! Жадная и кусачая! И я вовсе не конопатый, а очень даже сексуальный парень. А это стоило того, моя колючая. Смотри, как ты обнимаешь меня. Словно паучиха комара. Слушай, Коломбина, может, ты влюбилась в Рыжего, а?.. Я же обаятельный и красивый, почему нет?

Что? Действительно стою и обнимаю. Даже глаза закрыла и щеку к спине прижала, а руками впилась в голую кожу. Но я не хотела, не виновата, просто так страшно стало, что чуть сердце не разорвалось в крике. Потому что… Потому что он запросто мог упасть со страшной высоты, как любой другой человек. Один из десяти, из сотен, из тысячи незнакомых, безразличных мне людей! Которых по-человечески жалко!

Нет мне до него никакого дела!

Я отшатываюсь от парня и отступаю к стене, на секунду потеряв ориентир из-за раскинувшегося надо мной неба, высокой фигуры у края балкона и глубокого вздоха.

– Размечтался! – прислоняюсь спиной к стеклу, переводя дыхание, кутая шею в теплый ворот халата, так знакомо пахнущего Рыжим. – Даже не надейся! Только бабника мне для полного счастья и не хватало! Я просто… просто должна тебе, вот и все!

Он смотрит на меня без улыбки, с интересом, склонив голову набок и кусая губы.

– Ты будешь есть? – спрашивает спокойно, бросив короткий взгляд за плечо. – Или повторим маневр с убеждением? Не дразни во мне зверя, Коломбина. Ты ведь знаешь, какой я ужасно гадкий тип, всегда добивающийся своего. Всегда. А сейчас я хочу тебя…

Сердце спотыкается и делает тройной кульбит, прежде чем Рыжий соизволяет договорить.

– …накормить. Ты ведь не оставила меня голодным в своем доме. Это дань вежливости, ничего больше. Так что мешает уступить в такой мелочи хозяину, раз уж он именно тебя привел в свой дом и стелется под ноги? А, Коломбина? Я старался, готовил. Не заставляй меня выбрасывать мои старания на ветер.

Не знаю, почему я так удивляюсь? Наверно, потому, что единственным мужчиной, когда-либо готовившим для меня, до сих пор оставался отец. А Рыжий… Мне казалось, что только отсутствие женщины в доме может заставить мужчину встать к плите. Но у Бампера есть Карловна. Мама, которой в нашем с отцом доме, по сути, никогда не было. Пока не появилась Элечка, а с ней уют и тепло. Утренние пироги и тихое счастье в отцовских глазах, невидимыми иглами ревности царапающее душу.

– Готовил? Сам?.. А как же мама? – Он все-таки заставляет меня уступить, забыв о высоте и звездном небе.

– А мама у нас на особом положении – готовит сугубо по личной инициативе и желанию. В этом доме роль скатерти-самобранки принадлежит нам с отцом. Не всегда, конечно, но очень часто. Прошу, Коломбина, хватит ершиться!

Бампер обнимает меня за плечи и усаживает за небольшой круглый стол из плетеной лозы и стекла, стоящий тут же на балконе в гарнитуре с двумя стульями. Вернувшись в комнату, приносит поднос, опуская передо мной тарелку.

– А ты? Разве не будешь?

– Нет, Коломбина. Еда, в данный момент, мой голод не утолит. И потом, – на мгновение склоняется к уху, – я предпочитаю смущать девушек голодным, а не сытым взглядом. Это так заводит.

Ну вот, он снова довольно улыбается, а я фыркаю в ответ на его самоуверенную ухмылку, наблюдая, как Рыжий садится за стол напротив и щелкает появившейся в руке зажигалкой. Прикуривает сигарету, глубоко затянувшись, заставляя меня в который раз засмотреться на него, удивившись правдивости сказанных слов: почему, ну почему ему всегда удается добиться своего?

Ай! К лешему посторонние мысли! Запах от еды тянется такой ароматный, что желудок тут же сжимается в радостном предвкушении гастрономического праздника, а я сама не замечаю, как, минуя нож, беру вилку, кусок хлеба и…

– И что? Даже не спросишь, что лежит на тарелке?

– А что лежит? – я теряюсь, подняв глаза на Бампера и сглотнув слюну. Определенно что-то вкусное и этого достаточно. Да хоть картошка в мундире!

– Саламандра. Жареная на углях в собственной крови. Такая же зубастая, как ты.

Я опускаю серьезный взгляд на стол и вдруг слышу смех. Громкий, от души.

– Опять врешь! – снова изумляюсь Рыжему, столько раз застающему меня врасплох. – Врун несчастный!

– Так уж и несчастный? – Он выдыхает дым, щуря взгляд. Затягивается сигаретой, откидываясь на спинку стула. – А может, наоборот, – играет, подлец, бровями, – счастливый?

Эти непонятные шарады кого хочешь с ума сведут, но я намерена стоять на своем даже в простой мелочи. Это куда привычнее, чем обнаружить вдруг, что вот так сидеть вдвоем с Бампером под открытым небом – не так уж страшно.

– Все равно врун!

– С тобой не поспоришь. Хотя Карловна сказала бы, что ее сын просто любит сочинять. Видела бы ты меня в детстве, определенно, я бы тебе скучать не дал. Увез бы в страну хоббитов на ближайшей электричке или на остров к Робинзону Крузо. Однажды я весь класс увел в лес искать нору Белого Кролика. Знаешь, это было занятно.

– И как, нашли?

– Не успели, родители помешали. Но попытка того стоила. Я был очень впечатлительным ребенком и очень начитанным для своих лет, а ты меня однажды сильно впечатлила.

– Так значит не зубастая саламандра?

– Увы, – Рыжий играет в зубах сигаретой, дразнясь, медленно, но верно доводя меня улыбкой и расслабленной позой до белого каления. Красивым движением стряхивает пепел в стоящую на столе фарфоровую пепельницу, пряча глаза за припавшими веками. – Яичница, Коломбина. С сыром, ветчиной и помидорами. Быстро и сытно. Почти классика, если решиться добавить несколько колец лука. Попробуй, тебе понравится. Я мастер делать девушкам приятное.

Да, мастер. Я на секунду замираю с вилкой в руке, засмотревшись на голую грудь и крепкий пресс парня, не скрытые расстегнутой рубашкой. Поймав себя на мысли, что с удовольствием бы провела сейчас по ним рукой… И не только рукой, если честно…

– Да уж! – снова фыркаю, хмуря брови и опуская взгляд. Ты тоже акула, Крюкова, ничем не лучше грудастой любительницы Шерлока. Только акула до поры до времени бьющаяся в собственных тисках. – Ужин на балконе – чем не романтика. Только свечей в старинных канделябрах не хватает и унылого дворецкого у локтя. А так спасибо, Артемьев, размах ночной сиесты впечатляет.

– Свечей? – вдруг вскидывается Рыжий, забыв сигарету в пепельнице, задумчиво закусив губы и сжав на столешнице ладонь в кулак. – А ты хочешь?

Яичница и вправду объедение! Бампер не врал, когда сказал, что умеет готовить. Я осторожно пробую ее, укладывая – очень нежную – на язык, сжимая губами, и так и остаюсь с вилкой во рту, ошалело хлопнув ресницами. Чего?

– Кто? Я?

– Ну, не Светка же! – удивляется парень. – Конечно, ты, Коломбина! Кроме нас здесь никого нет. И как я сам не додумался!

Он что, серьезно? Я поднимаю голову, глядя, как Рыжий уверенно встает из-за стола с намерением покинуть балкон без тени шутки на лице, так свойственной ему.

– Э-э… Артемьев! – спешу вскочить со стула, чтобы преградить ему путь. – Только попробуй, слышишь! С ума сошел! Ты что, снова издеваешься надо мной, как с песней про барсука? Не хочу я никаких свеч, понял! У твоей совести есть предел вообще или нет? Уверена, Света и так под впечатлением от готовки омлета, не нужно ее доводить до икоты еще и канделябрами!

Он легко усаживает меня на стул одним движением. Присев на корточки, найдя глаза, по-хозяйски твердо опускает ладонь на выглянувшую из-под халата коленку, удерживая взгляд, гипнотизируя меня сейчас, как питон Каа глупого бандерлога.

– Коломбина, ты часто ужинала при свечах?! Неужели ты думаешь, что Рыжего затруднит подобная малость? Мне не жалко, у Карловны подобной фигни море, я просто хочу сделать тебе приятно. Это ничего не стоит, почему нет? Все равно мы сегодня в одной лодке, и здесь кроме тебя другой девушки нет. Так что этим вечером ты для меня самая-самая. Поняла?

Я что, кивнула? Не верю. Но почему тогда в изумлении таращусь в тарелку, оставшись на балконе в одиночестве?

Он все-таки принес свечу. Одну, в форме сердца, в парафиновых розовых лепестках, в красивой круглой вазе с декором, и поставил между нами на стол. А чуть позже, после незаметно съеденной до последней крошки яичницы – две чашки кофе и конфеты.

– Я подумал, что ты любишь с молоком.

– Люблю.

– И конфеты.

– И конфеты.

– Иди сюда! – вдруг сдергивает меня со стула, прижимая спиной к груди, обнимая за плечи, поворачивая лицом к городу. – Смотри! Вон там – наш университет! Видишь, сразу за парком? В стороне – знакомый тебе кинотеатр «Глобус» и Театральный бульвар. На первом курсе мы часто с друзьями околачивались там, в надежде познакомиться со взрослыми девчонками, чтобы провести ночь с пользой и набраться опыта. А во-он там, на холме, весь в золотых огнях – посмотри, он хорошо виден отсюда – горит главный шпиль Преображенского собора. Его днем не увидеть так просто, то облачность мешает, то солнце, а сейчас весь на виду. Не бойся, Тань, подойди ближе. Видишь, слева, ниже по реке – старый речной вокзал? Еще лет пят назад он ночью ярко освещался маяками, а теперь почти забыт. Зато торговый центр Градова у всего города как на ладони. Большой Босс не скупится на рекламу, имеет право. Иногда, когда я смотрю на его бизнес-квартал, мне кажется, что я попал на окраину Манхеттена. Ты когда-нибудь была в Нью-Йорке?

– Нет.

– Будешь. Стоит поехать хоть раз, чтобы убедиться, что курицу я готовлю лучше, чем в фирменных забегаловках на Бродвее. Однажды в этом городе появится сеть ресторанов с моим именем, вот увидишь. Придешь попробовать кухню?

– М-м…

– Придешь. А вон там, за новыми высотками, твое общежитие.

– Где?

– Смотри правее, Коломбина, сразу за моей рукой. Его не видно, но оно точно там. А здесь – ну-ка, подними голову – ночное небо. Мы с тобой обязательно заберемся на крышу увидеть его – усеянное звездами – без помех и света.

Бампер опускает руку ниже, и я, повинуясь этому движению, наклоняюсь вперед, заглядывая за перила балкона…

– А вот здесь защитный карниз. Широкий. Я думаю, на тот случай, если жильцам не повезет выронить из рук коктейльный стакан или взбредет в голову усесться на перила верхом. Чтобы точно никому не угодить в голову. А ты как думаешь?

Как я думаю? Я смотрю и не верю своим глазам. Если он решил, что эта москитная сетка спасет его в случае падения, то он точно дурак. Нашел чем бравировать! Неужели и, правда, подумал, что сидеть на перилах высоченного балкона – это весело и… безопасно?

Я вырываюсь из рук Бампера и толкаю его ладонью в грудь. Отвечаю, сердито сверкая глазами, разом прогнав из души и личного пространства, опасно затрещавшего по швам, хрупкую интимность момента.

– Думаю, что шутка не удалась! Ты идиотище, Бампер! Рыжее, бесстыжее и безголовое! Отойди! – Храбро отодвинув парня в сторону, шагаю к спальне, подбирая руками халат, слыша за спиной тихий смех. – Можешь глазеть на звезды один! А я спать пошла!

Спать – не спать, а руки так и зачесались стукнуть Рыжего по затылку! Лучше уж уйти от греха подальше…

Я вхожу в спальню, снимаю халат и забираюсь под одеяло. Чуть поостыв, поворачиваюсь лицом к окну. Мне кажется, что Рыжий вот-вот зайдет в комнату и ответит на мою грубость, как умеет только он, но он все стоит и стоит на балконе. Один, под ветром, в расстегнутой настежь рубашке. Облокотившись на перила, надолго роняет голову на руки, но вот поднимает подбородок и замирает, словно действительно смотрит на звезды. Играет в пальцах вспыхнувшим огоньком сигареты… стоит… и я, так и не дождавшись его возвращения, незаметно для себя засыпаю, убаюканная теплом подушки и едва уловимым ароматом мужского парфюма… Дорогого, изысканного, заставляющего в который раз вздохнуть с завистью: есть же на свете люди, знающие толк в подобного рода вещах. Удивительно и странно… И почему-то чуть-чуть обидно. Как будто мне при рождении навсегда закрыли доступ к китайской грамоте, за которой стоит целый мир. И ни за что самому не разобраться в диковинных иероглифах, не рассмотреть красивых картин. Ни за что, как бы ни хотелось.

Его любимая подушка, надо же… И рубашка… Такой собственник… А пижон, каких поискать… С виду серьезный, а на деле дурашливый, как мальчишка… Но так улыбается… Как будто знает куда больше меня…

А может, и вправду знает?..

…А в ухе дырочка для сережки… Так на него похоже… Наверно, в юности носил…

Рыжий… Рыжий… Рыжий…

Ох, Рыжий…

* * *

Кажется, я выспалась. Телу тепло и комфортно, уютно под мягким одеялом, и так не хочется просыпаться. Я подтягиваюсь, зарываюсь носом в подушку и улыбаюсь, урча вслух: почему мне так хорошо? Неужели девчонки из соседних комнат разъехались на выходные и не галдят за стеной сороками с утра?.. Или у меня появился новый диван в общаге – не такой продавленный, как кровать?.. А еще стремительно ускользающий сон, который я почти что ухватила за хвост… Приятный. Чувственный. В котором тоже были осторожные пальцы, гладящие мое плечо… вплетающиеся в ладонь… пробирающиеся в самые укромные местечки…

Я открываю глаза и упираюсь в голубой взгляд – яркий и глубокий, как бездонное летнее небо.

– Доброе утро, Коломбина. Хотя, скорее, уже день.

– Д-доброе.

Я с удивлением смотрю на Рыжего, чуть взлохмаченного после сна, но странно умиротворенного.

– А я… Мы что, так долго спали?

– Долго. Не хотел тебя будить. Выспалась?

– Кажется, да.

– Это хорошо. Значит, не будешь на меня рычать за вчерашнее? Я был дураком, признаю. Глупая вышла шутка.

– Очень. Я так испугалась. Оказывается, я боюсь высоты.

– Нет. Ты просто не забиралась в «Орлиное гнездо», а я за десять лет жизни здесь успел потерять страх.

– Да. Никогда раньше так высоко.

– Здесь красиво. И свободно. Это просто надо принять. Почувствовать. И, может быть, полюбить.

Я чувствую. Каждой клеточкой просыпающегося тела, отзывающегося покалывающей дрожью на бережное прикосновение пальцев, коснувшихся шеи.

– Что ты делаешь? Ты… гладишь меня?

Пальцев, поймавших прядь волос у яремной впадинки. Медленно огладивших подбородок… подбирающихся к губам.

– Не могу удержаться. У тебя очень нежная кожа и красивые плечи. И ты так близко. А я не часто просыпаюсь с… Неважно. Не слушай меня, Коломбина. Сейчас снова скажу какую-нибудь чушь.

– А ночью мы… То есть, ты…

– Ночью я спал. Не помню, что было ночью.

И я не помню, но закрываю глаза, прислушиваясь к себе. К тому, что оживает и закручивается в животе под этим прикосновением жарким звенящим желанием, словно так и не отпущенная пружина. Неутолимым желанием, голодным, с надеждой вскинувшим голову в немом ожидании…

– Ты снова смотришь.

– И снова думаю. У тебя потрясающий рот. Я не могу не думать о том, что хочу сделать с ним.

– Перестань.

– Как, подскажи? Даже если бы я получил, что хочу, все равно бы не перестал думать. Это сильнее меня, Коломбина. Пока ты вот так смотришь… – большой палец скользит по приоткрывшимся губам, и я неосознанно тянусь за ним, навстречу привставшему на локте парню. Медленно склоняющему ко мне голову. – Пока думаешь о том же… я только еще больше хочу тебя. Хочу с тобой…

У Рыжего есть власть надо мной. Сила, что пригвождает к месту, заставляя ощущать собственную беспомощность перед ней. Тихой хрипотцой проникающая под кожу, вызывающая в сердце трепет и безумный вихрь мыслей.

Я едва проснулась, но уже задыхаюсь от признания Бампера, как будто бы бежала всю ночь. От него или к нему… не пойму. Это какое-то наваждение. Безрассудное, сбивающее с ног. Похожее на лихорадку или болезнь, незаметно овладевшую телом и не только.

– Ты обещал…

– Врал.

– Я же тебе совсем не нравлюсь.

– А вот теперь врешь ты.

– Ты сам говорил, я помню.

– Я тоже кое-что помню. Кому-то очень нравятся мои глаза…

– Замолчи.

– Которые, как небо. Они действительно, как небо для тебя, Коломбина? – Он почти склонился и теперь осторожно касается кончиком языка уголка моих губ. – Если так, то я польщен. – Опускается ниже, и я могу слышать горячий жар его дыхания – отдающего мятой и свежестью успевшего принять утренний душ мужчины, почувствовать улыбку, вернувшуюся на лицо.

– Замолчи, – тихо, облизывая вмиг пересохшие губы. – Иначе я тебя убью.

– Попробуй. Только очень тебя прошу, Коломбина, начни убивать вот с этого места. – Рыжий берет мою руку и направляет к своему паху. – Попробуй справиться с ним для начала, моя колючая мучительница.

– Ты… – горло перехватывает вздох, – наглая, бесстыжая морда.

– Точно. – Он склоняется к моему уху, мягко покусывает мочку, пока я выгибаюсь под ним дугой, закрывая глаза.

– Стыда у тебя нет.

– Не-а… – Накрывает ладонью пальцы, теснее прижимая к себе, заставляя смелым прикосновением сквозь тонкую ткань почувствовать всю силу его желания. – Нет, Коломбина, я прогнил насквозь… О, да…

– Бесстыжий…

И почему я так послушна? Но касаться его приятно. Поглаживать, изучать, желая зайти в нечаянной ласке все дальше. Это точно то, чего я хочу. Чего хочет мое истомленное сном тело.

– Ты уже говорила.

– А ты не спорь со мной.

– Даже не думал. Сейчас, когда ты меня почти убила, я готов признать за собой полную капитуляцию. Да, вот так, моя хорошая, умница…

– Господи, чем я с тобой тут занимаюсь? Кто бы узнал…

– Любовью, Коломбина. Точнее, прелюдией к ее физической разновидности. Но то, чем я вскоре собираюсь заняться с тобой по-серьезному, тебе понравится, гарантирую. И лучше бы о том никто не узнал.

– Почему? – Никогда бы не подумала, что ощущения от прикосновений к чужому телу могут быть такими яркими, а свободная пижама вдруг стать тесной и жесткой. – Стыдишься меня?

– Размечталась! – Бампер прикусывает мою шею, подбираясь пальцами к резинке пижамных брюк. – Не хочу отбиваться от конкуренток. Удовлетворенная женщина не способна ничего утаить в секрете. А я постараюсь, чтобы ты осталась довольна, Коломбина. Обещаю. Я всю ночь только и ждал, когда ты досмотришь свой сон и проснешься. А ты все спала и спала… Говорю же, мучительница…

Досмотришь свой сон.

Свой сон…

Мама!

То есть, папа!

Вот же он – хвост сна! Да какой длинный! Не ускользнул-таки!

Громко ойкнув и взвившись вверх, я сталкиваю с себя Бампера и вскакиваю с постели, чуть не запутавшись в одеяле. Отпрыгнув подальше, гляжу на него в ужасе, угрожающе наставив палец.

– Лучше не подходи! А все твоя подушка виновата!

Бегу, спотыкаясь, в гардеробную, на ходу натягивая на бедра спущенные брюки, и, распахнув дверь, бросаюсь к стене, в поисках сброшенной в спешке на пол…

– Где моя куртка?!

– На вешалке. Брюки и футболка – тоже.

Отыскав в вещах Бампера куртку, – ну и подумаешь! Валялась бы себе! Я и сама могла убрать, если бы не любительница Шерлока, – достаю из кармана телефон…

Разрядился! Как некстати!

Выскочив из гардеробной, останавливаюсь у порога, упершись растерянным взглядом в свою сумку. Услышав окликнувшего меня Рыжего, оглядываюсь за плечо, поймав в отражении зеркала всклокоченную темноволосую девчонку в растянутой пижаме. Смешную и какую-то огорошенную, словно потерявшуюся в большом городе. Совсем не мечту мужских фантазий.

– О, господи! Девочка моя, что случилось?

Рыжий сидит на кровати, вопросительно вскинув бровь, даже не подозревая, какую свинью мне подложил, а я упираюсь в него настороженным взглядом.

– Артемьев, есть телефон?

– Ну, конечно. А…

– Не спрашивай! Просто дай!

– Как скажешь…

Бампер встает с кровати, наклоняется к прикроватной тумбе и протягивает телефон, показывая мне, что у него не только настроение находится в приподнятом состоянии, но и кое-что под боксерами…

Че-ерт…

Я выхватываю из рук парня айфон и выскакиваю на балкон босиком, плотно затворяя за собой дверь. Но уже через секунду возвращаюсь, чтобы, грозно зыркнув на Рыжего, впрыгнуть в знакомые тапки.

– Женька! Алло! Женька, ты меня слышишь?

– Таня? – Неужели есть на свете человек, которого я могу застать врасплох. – Привет! Что-то случилось? Ты почему такая встревоженная?

– Случилось, Воробышек, еще как случилось! – Я отбегаю в конец балкона, к самому поручню. Смотрю на город невидящим взглядом, не замечая высоты. – Кошмар случился, вот что! Вселенского масштаба!

– Господи! – Женька ахает на том конце связи. – Ты здорова? С тобой все в порядке? Тебя обидели?

– Да! То есть, нет! Просто этого не может быть, понимаешь?! Он мне даже не нравится! Почти не нравится!

– Кто «Он»? Крюкова, ты говоришь загадками.

– Неважно!

– Та-ань?!

Я слышу, но признаться так сложно! И невозможно смолчать!

– Он мне приснился, представляешь? Не обычно, как снятся нормальные люди, а сама знаешь как!

– Нет, не знаю.

– Знаешь! Ты перед свадьбой признавалась, что видела Люкова во сне, помнишь? Вы вместе летели на вертолете? Когда спала у него дома!

Воробышек привычно осторожничает:

– Допустим. А кто приснился-то? Вовка? Ты помирилась с Серебрянским?

– Да какой к лешему Вовка! – я даже сержусь от такого предположения. – Нужен он мне, предатель! Этот гад бесстыжий мне приснился, а я даже подушку не переворачивала! Ой! – внезапно вспоминаю, как опускала подушку на лицо Рыжему и холодею, застывая струной. – Или переворачивала… Ужас какой… Все равно гад! – стою на своем. – А еще сказал, что его любимая.

Смех Женьки, как всегда – приятен и легок, и уж точно застает меня врасплох.

– Воробышек, ты чего смеешься? Я серьезно!

Но Женьку не унять. Она что-то отвечает Люкову и возвращается ко мне. Говорит мягко, как ребенку:

– Крюкова, я рада, что с тобой все в порядке.

– Что? Женька, ты меня слышишь вообще или с Люковым своим милуешься? И ничего не в порядке! А совсем даже наоборот!

– Но он же сказал, этот таинственный «гад», что ты его любимая.

– Так не я, а подушка! То есть, рубашка!

– А-а… – тянет птичка подозрительно. – А я подумала, что ты. Ты ничего не перепутала?

– Конечно, нет! Ему же верить нельзя! Этому хитрому лису!

– Таня, ты сейчас где? С чьего телефона звонишь?

– В его квартире и с его телефона! Но это неважно! Я этого паразита в спальне закрыла. То есть, наоборот, себя закрыла от него на балконе… Ай, Женька! Лучше скажи, что это все несерьезно, иначе я свихнусь!

– Я не знаю, Тань, о ком ты говоришь. Может быть, он хороший парень, а ты себя, как всегда, взвинчиваешь?

– Да он бабник, каких поискать! Сама видела! Я, между прочим, здесь под прикрытием нахожусь! Защищаю его от бывшей подруги, чтобы не зарилась зря на чужое добро. Якобы, зря! А он… А он, зараза, пользуется тем, что я сплю с ним вместе и забирается в чужие сны!

– Ого! Крюкова, ты же сейчас шутишь?

– Если бы! Воробышек, можешь смеяться, возможно, я кажусь тебе глупой, но я так верила! Верила, понимаешь? Мне бабушка покойная маленькой рассказывала, что увидела деда во сне, когда они студентами работали в трудотряде. И все! Сразу поняла, что он – ее любовь на всю жизнь!.. А я? А мне что делать? Я у него дома, в его постели, на его любимой подушке сплю себе и вдруг… эта наглая морда! Кошмар, да? Я его, значит, полюблю, а он со мной поиграет и завтра же выкинет! Как какую-то милую! И конец, пропала Крюкова…

– Рассказывай! – вот теперь Женька не смеется.

– Он меня в лодке катал по реке, как какую-то мамзель! Все было как в кино! Река, лодка, солнце… и даже зонтик от солнца! И два весла у него! Но, почему? Я никогда и никому не разрешу решать за меня! Пусть не надеется!

– Таня…

– Никогда! Фиг ему и два кукиша! Облезет, зараза такая! Еще и свечу принес, и конфеты! Знает, чем девушку взять!

– … мне кажется, этот парень тебе не безразличен. И даже больше, – снова осторожничает Воробышек. – Может, не стоит так категорично к нему относиться? Вдруг ты его на самом деле полюбишь?

– Я?! – у меня даже сердце заходится на миг от такого предположения. – Пфф… Да нет же! Не хватало еще!

– Послушай, давай мы с Ильей тебя заберем? Ты только скажи, где находишься? Мы как раз собирались из дому выезжать, нам не трудно.

Хорошо бы! Но я представляю Люкова, нарисовавшегося с птичкой на пороге дома лучшего друга, взгляды родителей Бампера, себя с дорожной сумкой в руках… и опускаю плечи.

– Не надо, Жень. Прости за минуту слабости. Как-то по-глупому вышло. Давно пора прекращать эту игру с детством и мнительностью. Понимаю, что веду себя странно, а поделать ничего не могу. Сколько раз уж себя ругала.

– И совсем не по-глупому! Не вздумай так думать! – тут же возражает подруга. – Просто ты особенная, настоящая и открытая! А кто считает иначе, тот дурак!

– Думаешь? – я вздыхаю с сомнением. – А вот Вовка думал иначе. И его семья тоже.

– Так дурак же! Еще пожалеет Вовка! А я приеду, только скажи! Тань, слышишь?

– Не надо, Жень. Я правду говорю. Он меня не обижает ни капельки, даже наоборот. Издевается, конечно, чуть-чуть, но у него натура такая – лисья. Не переживай! Если что, я ему сама в глаз дам и уйду! Проходили уже.

* * *

Невероятно! Меня что, прокатили?.. Я лежу, закинув руки за голову, и смотрю в потолок. В зеркало, откуда довольно скалится мое собственное удивленное отражение.

Да, прокатили, парень. Да так, что рубкой дров не ограничиться. Хорошо бы заодно и ледяной душ принять, чтобы кровь поостыла и самоуверенности поубавилось. Интересно, она сама-то поняла, как наказала Рыжего?

Невозможная девчонка. Взрывоопасная, как порох, и непредсказуемая, как удача. Но оттого не менее любимая.

И когда я стал о ней так думать? О своей упрямой и колючей Коломбине? Когда так смело признался себе, что она для меня особенная, забыв о других?.. Неужели, как только попробовал вкус ее невозможных губ? Словно созданных для ласк. Умеющих быть не менее требовательными, чем мои.

Минуту назад я готов был подбираться к ним, как кот к сметане, – осторожно, издалека. Смакуя и предвкушая встречу, готовясь к сладкому завтраку… и в один миг меня лишили всего. Вот же чертовка! А я дурак. Ведь давал себе слово не переступать черту. Давал! Видел, как непросто девчонке совладать с собой и своим желанием, и спугнул. Обещал дать время… и не смог. Вид спящей Коломбины даже изваяние сведет с ума, а я живой человек. Как только лег ночью рядом и понял, что девчонка крепко спит, не удержался, чтобы не прижаться к ней и погладить свою присмиревшую колючку. Каждый раз готов был услышать ее возмущенный вздох, а она все спала и спала, своей близостью напрочь туманя сознание. Крепко и тихо, как будто провалилась в другой мир.

Да уж, притворщица из нее никакая, в отличие от меня. Чувствую, придется еще не раз пополнить запас терпения на подступах к этой переменчивой в настроении крепости. Но отступать поздно, когда сам сдался без боя. И все же, как хочется, чтобы, наконец, все стало просто и понятно для нас. Для всех. Для меня и для нее.

Упрямица. И причем здесь подушка?

Она входит в комнату осторожно. Приоткрывает балконную дверь, высунув из-за нее нос, окидывает меня хмурым взглядом, а после показывается сама, шлепая тапками.

– И что это было, радость моя колючая? Кто здесь в чем виноват? Поясни, будь добра. Я не совсем уловил твою мысль.

– Не твоя, Артемьев, и ты прекрасно сам знаешь. Немедленно прекрати это! – грозно наставляет палец, останавливаясь передо мной, не догадываясь, как соблазнительно выглядит сейчас в моих тапках, с всклокоченными после сна волосами. Даже в растянутой пижаме с розовым рюшем, откровенно оголившей плечо. Позволяющей домыслить все неувиденное и пробраться вором в сокровенное место. По которому я уже тоскую, как голодный мартовский кот.

– И все же? Зачем тебе так срочно понадобился телефон?

– Неважно. Я просто… просто вспомнила, что забыла полить цветы.

– Кактусы, надо понимать? – догадываюсь я. – А отвлекла подушка?

– Да. То есть, нет. Артемьев, какая тебе к черту разница! – нахохливается девчонка, закусывая губы. – А хоть бы и кактусы! Может, я их каждый день поливаю, чтоб не засохли!

Я поднимаю голову и сажусь в постели. Протягиваю Коломбине руку:

– Ну да, отращиваешь колючки, это я давно понял. Верни телефон, ежиха, мне тоже нужно кое-кому напомнить о кактусах.

Я забираю у девчонки айфон и набираю Уфимцеву. Пустив сообщнице оговоренный сигнал – сбрасываю звонок, откладывая аппарат в сторону. Смотрю с удивлением на подобравшуюся Коломбину.

– Ну что еще? Чего волком смотришь? Снова что-то стряслось? Завяла любимая петуния или сдох попугайчик, пока я тебя держу тут на хлебе и воде?

– Не смешно. – Она откидывает со щеки волосы, склоняя в вопросе голову. Выжидает минуту, борясь с видимым смущением, прежде чем спросить: – Артемьев, скажи, почему у меня лифчик расстегнут?

– Ого? – я очень натурально удивляюсь, вскидывая брови и растягивая рот в улыбке. – Не знаю. Может потому, – предполагаю, – что ты спала? Коломбина, ты всю ночь на меня наползала, как жадная каракатица. Может, от усердия расстегнулся? А, возможно, я слишком увлекся, стараясь тебя отпихнуть? Не знал, что твоя любимая поза во время сна – поза звезды, иначе связал бы тебе руки.

– Что?! Как каракатица? – ахает девчонка, так и сверкая в праведном гневе карими глазищами. – Его на мне нет! Гад ты такой! Еще насмехается!

Подбежав к кровати, рывком откидывает одеяло, и, обнаружив искомый предмет валяющимся в ногах, молча убегает в ванную комнату, от злости раздувая щеки. Через десять минут приоткрывает дверь в щелку и сопит требовательно:

– Капотище, будь человеком, принеси мои вещи! Иначе никогда тебе лифчик не прощу!

Ее непосредственность заставляет меня рассмеяться, а Коломбину – с треском захлопнуть дверь.

Похоже, Колючка надумала сбежать, решив, что ее миссия благополучно окончена? Зря. Я беру свой халат, приоткрываю дверь ванной комнаты и, не глядя, передаю вещь в руки девчонки. Говорю уже в захлопнувшуюся перед моим носом дверную панель:

– Тань, да ты не переживай! Спи, как хочешь! Хоть каракатицей, хоть спрутом, если нравится, я не против!

* * *

Гад, гад, гад! А я тоже хороша! Задрыхла, как сурок! Еще и сны цветные смотреть вздумала! Чуть с ума не сошла, пока не удостоверилась, что ничего не было! Не совсем же я глухая и сонная тетеря, чтобы не заметить, как меня раздевают?.. Нет, это просто невозможно! Не стану думать, вот и все!

Хотя сама хороша. Это же надо, так Рыжего пощупать! Провокатор хренов! До сих пор щеки горят, как вспомню насколько была близка к тому, чтобы потребовать большего. Еще чуть-чуть и сама бы дорвалась до Рыжего, взяв свое, а потом хоть трава не расти.

Нет, не хочу так. Не хочу больше! Как будто цена мне три копейки в базарный день – подойди и возьми. И ведь взял бы. С желанием, я видела это в его глазах, только что потом? Адьес, милая, нам было хорошо вместе? Ты не моего поля ягода, девушка-носки-в-стекозах? Я-больше-никогда-не-стану-спать-с-тобой-не-надейся?.. Ну и что, что конфеты, ну и пусть «самая-самая», для Бампера это игра, не больше, – вон как веселится, защищаясь мной от своей бывшей; бывала ли я в Нью-Йорке – смешной! Еще бы спросил на луне! А вот для меня…

Что он для меня? Кто он для меня – этот самоуверенный баловень судьбы? Почему, ну почему я совершенно не способна ему сопротивляться, даже не отключая сознание? Никогда не чувствовала ничего подобного к Серебрянскому. Не заходилась дыханием от одного воспоминания губ на моей груди. Рук под юбкой. Пальцев, нежно сжимающих ягодицу… Как же меня угораздило так… так… близко подпустить к себе Рыжего? Может, я, и правда, сама наползала? Ведь жаловался же Вовка, что я сталкиваю его с кровати. Ведь отвечала я, что мне тесно спать с ним?.. Да уж, после того, что проснувшись, вытворяла с телом Рыжего, уже не уверена, что не могла. Что не хотела. Сама хотела.

Я закрываю глаза и со стоном прижимаю ко лбу халат Бампера, опираясь голым плечом о стену. Чувствуя, что мне надо как можно скорее уносить ноги из этого дома. Бежать без оглядки, иначе однажды Женька окажется права, и я останусь на обочине жизни с разбитым сердцем. Разбитым тем, кто так легко появился в ней.

Мишка-Мишка, и откуда ты только взялся на мою голову со своим «Kawasaki»!

Я шумно выдыхаю, натягиваю халат и решительно выхожу в комнату, намереваясь твердо сказать Рыжему, что с меня хватит, и я ухожу.

– И не мечтай даже, Коломбина. Не выйдет.

Он встречает меня, стоя посреди спальни, сунув руки в карманы домашних брюк, прогнав с серьезно поджатых губ, еще недавно гулявшую на них ухмылку.

– Спектакль не окончен, и я не намерен тебя отпускать, пока за дверью этой квартиры рыскает охочая до чужого добра акула. Придется тебе потерпеть меня, девочка, даже если не хочется.

* * *

Ну вот. Как просто, оказалось, сказать, а Коломбина уже стоит, открыв рот. Живое доказательство известной истины: хочешь победить – играй на опережение.

Все верно, а выход – прост. К чему нам лишние волнения и бег по кругу? Пора застолбить за собой территорию, и неважно, что сама территория считает себя свободной. Я вновь холоден с ней, и Коломбина стоит, растеряно теребя влажные пряди волос. Если она и собиралась секунду назад сделать заявление, перемена в моем настроении озадачила ее. Да, моя девочка, я умею не только улыбаться и урчать котом, но и рычать. Помнить долги и бессовестно пользоваться властью. Твоим честным словом и привязанностью к другу, пусть мы оба не заслужили твоей преданности. Я все равно не дам тебе еще раз сбежать от меня. Тем более тогда, когда все решил за нас.

Я подхожу к ней и обнимаю за талию, чувствуя, как она тут же напрягается под моей рукой.

– Ну, Коломбина, не расстраивайся. Не такой уж я злобный Карабас-Барабас. И потом, обещал тебе быть рядом, а я свои обещания на ветер не бросаю.

– Я тоже, – после паузы, но очень упрямо.

– Вот и хорошо.

– Но чувствую себя Буратино, которого нагрели на трех последних монетах.

Она произносит это и смотрит на меня с укором, заставляя в свою очередь почувствовать себя под карим взглядом усатым котом Базилио.

– Вот! – наставляет обвинительно палец. – Ты что-то задумал! Имей в виду, Бампер, – снимает с талии мою руку, отступая на шаг, – смотреть фильмы в обществе твоей бывшей я больше не стану! И еще, – поджимает губы, в смущении отводя взгляд, туже запахивая на шее ворот халата, – лапать себя не дам.

Надо же. Вот упрямица. Ведь хочет меня не менее сильно. Трогала смело, вышибая прикосновением дух, выгибаясь под руками, отзываясь на мое желание всем телом… Еще бы чуть-чуть и сдалась.

Я смотрю на нее, на ее вьющиеся после мытья волосы, мягко лежащие на плечах. На кожу очень нежную, без грамма косметики, искушающую меня в дневных лучах высокого солнца близостью той самой, моей женщины. На темные ресницы, прикрывшие взгляд, на легкий румянец гладких щек, и на рот – полный, чувственный, сочный… одной улыбкой способный поставить мужчину на колени. И понимаю, что любуюсь своей Коломбиной. Порывистой, колючей, невысокой и стройной, самой красивой для Рыжего. Умеющей брать и отдавать.

Как жаль, что Коломбина еще никогда не улыбалась для меня.

Я поднимаю руку и провожу по ее губам большим пальцем. Очерчиваю форму, неспешно царапая шершавой подушечкой кожу… Молчу, удерживая ее открывшийся взгляд, смотрю в глаза, чувствуя, как она замерла под моей лаской. Как послушно приоткрыла на вздохе губы…

– Разве я когда-нибудь лапал тебя? Даже в наш первый раз? Трусливый ты врунишка, Буратино. Я думал, тебе приятны мои прикосновения. Коломбина, ты не могла не заметить. Все, что касается тебя, делает меня очень покладистым.

– Я не знаю, какой ты с другими.

– Просто поверь.

– Не могу. Мне… мне все равно.

Мы стоим, молча глядя друг другу в глаза, обдумывая сказанное, пока я не отпускаю ее, возвращая на лицо привычную ухмылку. С сожалением понимая, что едва ли своим признанием расшатал фундамент нерушимой крепости Коломбины.

А значит, пробуем дальше рубить трещины.

– Ладно, пошли, моя колючая.

– Куда?

– Завтракать. Как все нормальные люди. Я пока ждал твоего пробуждения, чуть уши не отгрыз от голода. Твои, между прочим! Скажи спасибо, что они симпатичные, а то бы не удержался.

– Э-э, подожди! На кухню, что ли?.. Нет, я не могу! – очень упрямо и решительно.

Она пробует упереться пятками, впивается в мою руку, но поздно, я уже поймал ее за талию и увлек к порогу. И даже за порог спальни, пока она старалась отчаянно не запутаться в моих тапках.

– Артемьев, с ума сошел? Дай мне хоть одеться! И причесаться! Что твои родители подумают?

– А что они могут подумать после того, как ты провела ночь в моей спальне? Что их сын давно вырос и у него есть личная жизнь.

Коломбина пыхтит и ежится в моих руках, пробует безуспешно выскользнуть, но пусть не надеется, я не намерен прятать ее ото всех за закрытыми дверьми, а потому упорно веду за собой на кухню, где уже щебечет мать с роем своих любимых моделек.

Коломбина тоже слышит голоса и в ужасе таращит глаза.

– Там… Там что, сейчас твоя мама?

Мы как раз пересекаем гостиную, когда она замирает на месте, как вкопанная, пытаясь остановить меня.

– Перестань, Коломбина, – я даю ей передышку, поворачивая к себе лицом. – Не то возьму на руки. Мы не дети, чтобы бояться чьего-то присутствия, тем более что ты моя гостья. Да, там Карловна, и что? Не монстр, заметь! Со стороны бара потрясающее освещение и подиум, мать почти всегда торчит на кухне. Ей удобно, это ее дом, она здесь хозяйка, так что перестань удивляться и вспомни, что ты гостья ее любимого сына. К тому же для всех, заметь, – моя девушка! Если в это не поверит Светка, а она упорно не хочет верить, то плохи мои дела. Меня ждут серьезные разговоры с отцом на тему бизнеса, семьи и накопления капитала, а тебя – мой страшный гнев. Не произойдет ничего крамольного, если мы их немного потесним.

– К-кого – их?! – глохнет в голосе девчонка.

Коломбина невозможна. Прошлым вечером родители приняли ее более чем благосклонно, так почему она так упорствует?.. Сейчас, когда от высокомерия Карловны не осталось и следа? Но как только я собираюсь объяснить «кого», она уже выстреливает скороговоркой, готовая, кажется, с места дать деру прямо в моих тапках:

– Я не могу! Ты не понимаешь! Я хочу домой! Мне надо срочно выключить утюг! Да, точно, утюг! Иначе сгорит общежитие, меня выгонять из универа, а отца хватит инсульт, инфаркт или еще чего похуже! Что я тогда скажу Элечке? У них же со Снусмумриком на целом свете никого нет! Да их Крюков, считай, содержит! У нее бывший муж – пьянь подзаборная! Руки распускает почем зря, сама видела! Нет, я не могу их бросить на произвол судьбы и дать умереть с голоду, поэтому мне срочно, вот прямо кровь из носу нужно бежать домой! Нужно, понимаешь? Отпусти, Артемьев, ну пожалуйста, а?

Она говорит это очень серьезно, смотрит умоляюще, и я, ошалев от ее честного взгляда, прижимаю Коломбину к себе, не зная плакать мне или смеяться.

– Только пилить! Сам, увы, не отвалится.

– Кто? – спрашивает она, затихнув.

– Нос. Во-от такой длины! Не сочиняй, Буратино. Я же тебя из Роднинска забрал, ты забыла? Переживет твоя общага еще не один забытый утюг. А отец, надеюсь, очень долго будет счастлив со своей Элечкой. Так чего ты боишься?

– Ну, знаешь!

Она отскакивает от меня, как от горячей плиты, упрямо задрав нос. Отвернувшись, крепче затягивает пояс халата.

– Пошли уже на твою кухню, – бурчит сердито и вместе с тем обреченно, словно сдаваясь на мою милость. – Но если вздумаешь смеяться или злить меня – я тебе самому нос отпилю, понял!

Ну вот! А то уперлась рогом – не сдвинешь.

– Не сомневаюсь, что попытаешься, Коломбина, – скалюсь, послушно утаскиваю свою девочку за собой на кухню. – Только кто ж тебе даст? В этом доме один зубастый монстр – Шрэк, и тот, по всей видимости, сбежал из дому или впал в глубокую спячку.

Мать, как всегда – ухожена и безупречна. Узкие брюки, светлая блуза из тонкого шифона без рукавов и, конечно, каблуки. И только за редким исключением босиком по квартире, приятным голосом музыкально образованного человека напевая «Поедем в Вараздин» Имре Кальмана, или любимую партию Марицы. Я давно привык видеть ее такой – практически совершенной, я сам впитал ее чувство прекрасного и любовь к хорошим вещам, что успел забыть, как легко она способна ввергать людей в трепет видом истинной леди. Подпуская их к себе медленно, на расстояние вытянутой руки, и лишь для своих послушных кукол делая редкие временные исключения.

Но с Коломбиной так не будет, я дал ей понять это предельно ясно. Девчонка мне дорога, и рад, что мать поняла меня правильно. Все же мы с ней очень похожи не только внешне, но и характером, пусть отцовская деловая хватка однажды и одержала верх над попытками творческого воспитания любимого чада.

Она стоит на домашнем подиуме, заканчивая последний декор летней коллекции, проверяя на высокой модели шнуровку платья и, заслышав наши шаги, оглядывается за плечо. Я внимательно слежу за ней взглядом, ожидая увидеть в глазах отблеск осуждения при виде Коломбины, но Карловна, заметив нас, лишь мягко улыбается.

Нет, все-таки я люблю свою мать!

– Таня? Витя? Уже проснулись? Ну и горазды вы спать, молодые люди! Полдень на дворе! Чарлик возле дверей спальни все утро крутился, все норовил к вам прошмыгнуть, пришлось изолировать озорника на балконе с косточкой. Надеюсь, часа через два только догрызет, иначе плакала моя примерка. Так что располагайтесь, завтракайте спокойно, потом Максима на помощь позову.

– Зы… здравствуйте, – не то сипит, а не то пищит Коломбина на приветствие хозяйки, ошалело уставившись распахнутым взглядом на замершую возле матери с плечиками в руках девчонку. Едва прикрывшую тканью обнаженную грудь, ни мало не смутившуюся при виде нас.

Олю. Ну, конечно. Еще две стоят рядом в одном нижнем белье. Слава Богу, остальные четверо одеты.

– Привет, Витя! – машет рукой Оля, не замечая вскинувшегося взгляда матери, кокетливо вздергивая накрученную головку. – Как дела?

И я отвечаю, как отвечал много раз до этого, и не только ей:

– Спасибо, малыш. Отлично. – Но тут же затыкаюсь, словно схлопотавший затрещину малец, заметив, как строго стрельнул в мою сторону взгляд Карловны, и тугой струной натянулась у Колючки спина.

Да уж, Рыжий, ну ты и лопухнулся!

* * *

С ума сойти! До сих пор не верю, что уступила Бамперу! Однако, сила слова важнее собственных страхов, как ни крути, а я сама виновата, что оказалась этим днем в квартире парня на его условиях, и вот теперь стою с ним рядом в просторной кухне-студии перед великолепной женщиной, в халате с плеча ее сына, не зная, куда деть глаза. То ли от стыда за свой внешний вид, а то ли от вида полуголых девчонок, вогнавших меня в ступор полным отсутствием смущения при виде Рыжего.

– Зы… здравствуйте.

– Здравствуй, Таня.

– Привет, Витя! Как дела? – машет Рыжему какая-то красивая девчонка, прикрывшая грудь тонким прозрачным топом, ни капли не скрывающим ее прелести, и прежде чем он отвечает, я узнаю в ней ту самую блондинку, с которой он был на свадьбе Женьки и Люкова. Которую прилюдно тискал у машины свадебного кортежа.

Ничего себе! Вот это сюрприз! Но почему сейчас она так довольно таращится на него, как будто бы он один? Или я так неприметно выгляжу на фоне полуголого широкоплечего парня, поленившегося как следует натянуть брюки на бедра? Лениво демонстрирующего всем присутствующим свой идеальный пресс и игру крепкого бицепса на моем плече?

– Спасибо, малыш. Отлично.

Видимо, да. Вот же козел! К чему тогда этот цирк? Мог бы и ее попросить отыграть роль девушки, раз уж она ему так нравится! И лифчик бы снимать не пришлось, и яичницей с ветчиной кормить! Обошлись бы огурчиком и минералкой, – похоже, эта фифа капусту и шпинат совсем не жалует.

Я напрягаюсь, отворачиваясь от Рыжего, не желая участвовать в спектакле «Малыш и Бампер» (хватит с меня «Коломбина и Рыжий»), и вдруг чувствую, как рука Артемьева медленно ползет по моей спине. Огладив до поясницы, возвращается на шею, притягивая ближе, а губы легко касаются виска, пока я оторопело замираю на месте от такого смелого, даже собственнического прикосновения. Открытого всем взглядам.

Да, этот спектакль ему удается куда лучше, чем мне.

– Да ладно тебе, Колючка, – тихо на ухо. – Я просто забыл ее имя.

И уже с улыбкой приветствуя всех:

– Привет, Ма! Привет, девочки! Знакомьтесь – моя Таня! Прошу любить и жаловать! Не возражаете, если мы слегка перекусим в вашем обществе? Не знаю, как вы, а мы за ночь страшно проголодались, правда, Тань?.. Ну, проходи, моя колючая радость, садись. Вот сюда. Что тебе предложить? Кофе, чай?

В кухне узкая барная стойка и широкий обеденный стол на двенадцать персон. Все очень стильно и дорого: из дерева, мрамора и стекла. Из панорамных окон льется солнечный свет, красиво освещая небольшой подиум с девушками, зеркала, хромированные кронштейны с готовой одеждой… Расцвечивая осенним золотом длинные волосы матери Бампера.

Он подводит меня к столу и отодвигает стул. Легко усаживает на него, все это время не переставая касаться шеи. Остановившись за спиной, поглаживает горло, ключицы, играет с волосами, все дальше и дальше забираясь пальцами под воротник… А у меня в ушах продолжает звучать уверенно произнесенное им «Моя Таня». Как будто все это очень серьезно для Рыжего. Или мне так только кажется? После Вовкиного трусливого и осторожного: «Ну вот, мам, пап, мы приехали», – сказанного еле слышно в удивленные лица родителей. И куда решительнее мне: «Ты только не пугай их сильно, хорошо? Они и так не в восторге от того, что мы вместе. Ты же знаешь…»

Знаю. А потому не понимаю, как можно так легко играть словами? Мнимыми чувствами? Жестами, в конце концов? Даже преследуя цель? Это как театр, а я, каким бы трагикомиком в юбке ни была для Рыжего, – актриса никудышная. Это все равно, что назвать его при знакомстве с отцом «Мой Рыжий».

Мой Рыжий. Только мой.

О, Господи!

Я чувствую, как краснею. От близости парня, от изучающих нас взглядов, от того, как умело держит меня его внимание. Иначе, кажется, так бы и просочилась сквозь землю талой водой перед всеми этими красивыми девчонками, гордо задравшими хорошенькие головки. Сверкнувшими в превосходстве умелого макияжа глазками. Сказавшими взглядами все, что не сказали словами. Или просто убежала со всех ног. Потому что я чужая здесь. Не такая, как они. Не девушка для Рыжего. И, конечно, вовсе не его Коломбина.

Смешно. И снова обидно. Потому что руки Бампера очень убедительно подбираются к моему сердцу.

Черт! Мы так не договаривались!

Я поднимаю голову и встречаюсь с голубым взглядом полуприкрытых глаз.

Он наконец-то оставляет меня, чтобы присесть на край стола. Смахнув с моего лба челку, пропускает сквозь длинные пальцы влажные пряди волос, словно не желая от себя отпускать. Смотрит спокойно, расплываясь в улыбке. Как будто ему и дела ни до кого нет.

– Так что ты будешь пить, Тань? Определилась? Кофе или чай?

– Ну, я…

– А может, – играет бровями, наклоняясь вперед, – капучино?

Странно. Его одного не смущает тишина, образовавшаяся на кухне?

– Нет. Чай, пожалуйста.

– Зеленый? Черный? Травяной? Девушки любят подобную ерунду. Только скажи.

– Черный, спасибо.

– С лимоном, без? Я хочу знать, какой ты любишь. Есть еще с бергамотом и жасмином. И даже с кокосовым молоком.

– С лимоном! – Надеюсь, я не слишком громко ответила, втягивая голову в плечи. Он что, издевается? Как всегда?

– Сладкий или…

– Хватит! – Этот невозможный Рыжий нарочно выводит меня из себя, и я шиплю, повышая голос. Злясь на него, на себя и на весь мир за сковавшую меня по рукам и ногам неловкость. – Хватит морочить мне голову! Давай уже какой-нибудь!

Моя тирада производит на парня должное впечатление, и он, смеясь, отходит к плите, демонстрируя всем голую широкоплечую спину и упругий зад, едва прикрытый резинкой домашних брюк. Вернувшись с двумя кружками горячего чая, отставляет их в сторону, требовательно скрещивая на крепкой груди руки.

– В этом месте ты должна кое-что сделать. Или хотя бы сказать.

– Что? – я смотрю на него снизу вверх, делая вид, что недоумеваю. – Видимо сказать спасибо?.. Спасибо, Артемьев, что с первого раза не догадался. Ты был очень мил.

– Ну, это само собой, – соглашается Бампер, кивая, – я всегда сама любезность. Ты должна сказать: спасибо, Витенька, ты у меня самый лучший! Я ведь у тебя, и правда, самый лучший, Тань! Смотри, как стараюсь!

Вместо ответа я утыкаюсь взглядом ему в пуп, сжимая губы. Он что, с ума сошел? Игра игрой, но его же слышат все! Вот на такое я точно не подписывалась! Этот номер у меня даже с Мишкой не прошел, когда он вздумал у клуба подкатывать. А с Рыжим… А с Рыжим надо быть осторожной, вот и все.

Надеюсь, меня никто не слышит.

– Сейчас, разбежалась носом в песок. И ничего не лучший!

Он неожиданно смеется, прижимая мою голову к своему животу. Ерошит растопыренной пятерней волосы. Шутливо, на глазах у всех взбивает макушку, как своенравному и непослушному ребенку.

– Боже, я обожаю эту девчонку! С ней не соскучишься! Тань? – спрашивает, как ни в чем не бывало, отпустив, когда я пытаюсь отдышаться и сдуть челку с глаз. – Про закуску спрашивать или сразу тащить все, что есть? Ведь снова рычать станешь?

– Стану! Еще как стану! – Я вскакиваю, намереваясь достать Рыжего ухватистой пятерней. – Знаешь, даже для тебя это слишком! – возмущаюсь, отодвигая стул. – Я думала, ты серьезно, Артемьев! Думала, я тебе для дела нужна, а ты! А ты клоу… – «нессу нашел и потешаешься» собираюсь сказать, но Бампер уже подхватывает меня под спину и притягивает к себе, запечатывая требовательным поцелуем рот. Приникая к нему с каждой секундой все настойчивее, отбирая силу и дыхание. Призывая к ответу без трепета и стыда, запрокидывая мне голову, прижимая к себе, не давая возможности отдышаться и возразить. Просто устоять на ногах.

И я бы не дышала, позволив ему меня держать, если бы не…

* * *

– Дурак. Господи! Какой же ты дурак, Рыжий!

Она говорит это чуть слышно, упершись лбом в мою шею, впившись пальцами в локти, а я понимаю, что наконец-то поймал ее.

У Коломбины горят щеки как маков цвет. Губы приоткрыты в жадном дыхании и так соблазнительно хороши, что я не сдерживаюсь и снова наклоняюсь к ним, чтобы поцеловать. В этот раз легко, добавив в горло довольное рычание.

– Черт! Тань, что мы себя ведем, как дети? Может, ну его, этот завтрак? Пошли ко мне! Сейчас!

– Нет! Ни за что!

Она выглядит растерянной, но отвечает уверенно, пряча взгляд за опущенными ресницами:

– Ты с ума сошел, Артемьев! Здесь твоя мать и она смотрит на нас. Не роняй меня в ее глазах еще ниже, чем я уже упала.

– Ничего, Карловна переживет, не маленькая. Пусть не смотрит, если не нравится! Может, хоть сейчас, когда появилась ты, отстанет от меня со своими куклами. Надоело.

– И много их у тебя было, надоевших?

– Не помню. Никого.

– Врешь.

– Должна привыкнуть уже.

– Все равно ей это не понравится, я знаю, как и твоему отцу.

– Мне плевать. Главное, что мне нравится. Что нам нравится. Остальное никого не касается.

Не касается, да, но Коломбина, видимо, считает иначе.

– Отпусти, – шепчет тихо, и если бы руки были послушны мне, я бы отпустил, а так упрямо наклоняю голову, чтобы вновь поцеловать ее, обхватывая только крепче. Это как наваждение, как неизбывная тоска, и я не в силах совладать с собой. Эта девчонка сводит меня с ума.

– Так, рыбоньки мои, быстренько собрали сумочки и по домам! – громкий хлопок ладоней Карловны, как всегда в одну секунду решает дело. – Декор готов, так что на данный момент все свободны! Напоминаю, девочки, вечером в ресторан приходим без опозданий, время единое для всех! Павел одежду привезет, свет настроит, когда я приеду, чтобы всё было готово к показу. И никакого алкоголя ни до, ни после! Все удовольствия в свободное от работы время. Ясно? И никаких непредвиденных ситуаций! Вы меня поняли? На праздник приглашен сам мэтр Серж Лепаж! Как вы знаете, его мнение для меня очень ценно, так что постарайтесь не разочаровать вашу Карловну. Всем спасибо и до встречи!.. Витька, – и когда мать успела незаметно процокать на своих каблуках через всю кухню и встать за спиной? – Сейчас по уху дам, оболдуй ты такой! Ты что вытворяешь? Чуть примерку мне не сорвал. Отпусти Таню!

– Не могу, – очень честно. – Она у меня пугливая, всего боится. Вот сейчас отпущу, а она под стол залезет. Ее сердитые рыжие особы пугают.

– Что ты выдумываешь, Артемьев? – ну вот, и Коломбина зашевелилась. Заерзала в руках, освобождаясь под внимательным взглядом Карловны. Даже колючки выпустила. – И ничего не пугают, не сочиняй.

– Значит, наоборот, привлекают?

– Н-не знаю, наверное…

– Так привлекают или нет? Мать у меня красавица, сама видишь. И сейчас внимательно тебя слушает.

– Виктор!

– Мам, подожди, очень тебя прошу. Таня, так все-таки?

– Ну, да.

Не врет. Но Карловну мало кто может игнорировать по-настоящему. Ее с детства учили быть заметной. Как, впрочем, и меня.

Я наклоняюсь к уху Коломбины и шепчу только для нее, притягивая девчонку к себе за плечи:

– Сначала глаза, потом волосы. Тебе пора определиться с симпатией вслух, Коломбина. Кстати, в нашей семье цвет волос всегда передается по наследству – дед дворянин постарался. Так что я легко могу исполнить мечты и навсегда избавить тебя от страха.

– Ч-что?

Я сам не верю, что говорю подобное, но отступать поздно.

– От робости перед сердитыми рыжими особами.

* * *

От поцелуев Рыжего кружится голова и подгибаются колени. Он все-таки смог меня заставить забыть, где мы находимся, но отвечать ему так приятно и правильно, как будто он – это все, чего я хочу в этой жизни. Но ведь это неправда?.. Пусть он и ведет себя так, словно сам поверил в то, что мы вместе. Это не может быть правдой. Та тонкая грань, на которой балансирует Бампер в своей игре слишком острая, чтобы я перешагнула через нее, не поранившись, а он… он… он просто сумасшедший.

Мне никогда не победить его в остроумии, не удивить, не переиграть в провокации. У этого парня талант управлять чужим сознанием. Наталкивать на нужную мысль. Вон как мать заставил молчать, а ведь в голосе не было ни раздражения, ни требования, только просьба. Такие люди, как стратегическое оружие – опасны, невзирая на масштабы поражения. Дай им слово, и они отберут власть у всего мира. Заставят с собой считаться и любить. Думать о них. А завтра, не успеешь оглянуться, ты уже не сможешь без такого человека жить. Без наглой всезнающей ухмылки, без терзающих сердце глаз, без смелых рук, сцепленных в замок на моей талии.

– … дед дворянин постарался. Так что я легко могу избавить тебя от страха. От робости перед сердитыми рыжими особами. Поверь на слово, Колючка, они могут быть покладистыми и ласковыми. Любимыми. Стоит лишь убедиться.

Он говорит это, горяча дыханием висок, возвращая неожиданным, очень смелым намеком голове ясность, а ногам твердость. Только зачем? Потому, что играть со мной так легко и просто? Забавно?

Я с трудом отрываю от себя руки Бампера, стараясь сказать тихо, чтобы не обидеть хозяйку дома, хотя она и так все слышит. Аромат дорогих духов стоит между нами: изысканный, недоступный, такой же красивый, как принесшая его с собой женщина, тонко оттеняя насмешку.

Потомственный дворянин, надо же. Пусть в чертовом поколении, и все же, кто бы мог подумать, что эта случайно оброненная фраза так заденет меня. Но как же он похож на свою мать! Только выражение глаз под темными бровями хищное и сытое, соловое. Как у охотника, загнавшего в силки глупую дичь.

Отступление всегда выглядит трусостью, ну и пусть. Я отступаю сама, хмурым взглядом требуя ответа. Закусывая зацелованные им губы.

– Ты рехнулся? Или пьян, Артемьев? Что за шутки?!

Вот теперь игры точно закончились. Во всяком случае, приятный бонус с поцелуями. Только бы отдышаться и прийти в себя рядом с ним. Но близость Карловны быстро отрезвляет.

Она отвернулась и отошла. Включила чайник, открыла холодильник, зашуршала продуктами, оставив нас вдвоем. Уйдя от ее внимательного взгляда, я поворачиваюсь к Рыжему, в сотый раз про себя повторяя, что не позволю ему больше подобраться ко мне. Не так близко, как только что. Не до помутнения рассудка и слабеющих ног.

Ну, отойди же! Отойди от меня, пожалуйста! Хотя бы на шаг.

Не слышит. Стоит. Как жаль, что Рыжий не умеет читать мысли.

– Что? Не очень удачно получилось, да? – спрашивает, запуская пальцы в волосы. Глядя на меня с неожиданным сожалением.

– И это мягко сказать.

– Зато честно. Действенная прививка, Коломбина, учти на будущее.

– Артемьев, не смеши! – сержусь я. – Расскажи тем девчонкам, кому привык ездить по ушам, а я на подобную ерунду не ведусь! Мы снова с тобой забылись, вот и все. Я уйду отсюда, и страхи развеются. Мне здесь не место, и ты сам это знаешь. Все это знают. Только не пойму, почему терпят мое присутствие.

– Потому что ты со мной, этого достаточно.

– Тогда почему не достаточно твоего слова? Скажи, что ты не хочешь отношений со Светой, и будешь свободен. Зачем тебе я?

– Слова достаточно, но иногда надежды крепки, как фундамент столетней крепости. А для моей семьи интересы бизнеса далеко не последнее дело. Предпочитаю ясно дать понять, где я и с кем, нежели повторять из раза в раз одно и то же.

– Черт! Как же с тобой сложно!

– Да с тобой не легче!

– Ты невозможный!

– А ты – непрошибаемо упряма!

– Как все! Ни каплей больше!

– Вот уж не скажи. Больше! Куда больше, поверь!

– Ну, знаешь! Я тебя не заставляю меня терпеть!

– Не заставляешь? Да ты только это и делаешь! Впрочем, Коломбина, мне все равно! Кажется, я и без того…

Но что именно «без того» он так и не договаривает, потому что на кухне неожиданно появляется глава дома – свежий, выбритый, одетый в светлую рубашку и костюмные брюки, застав нас с Рыжим врасплох, и сразу же замечает, свободным шагом направляясь к жене:

– Ты только посмотри на них, Люд! Не успели проснуться, а уже ссорятся! Я не узнаю нашего Витьку. Совсем как мы когда-то! Правда, я не пугал тебя видом своей голой груди и спущенных штанов, как наш сын свою гостью, но времена меняются. Кстати, добрый день, молодежь! Как спалось? Вижу, напряженно.

Мужчина подходит к Карловне и мягко обнимает ее за плечи. Кладет на стол прозрачную коробочку с каким-то лакомством, целуя женщину в висок. Хозяйка дома нарезает сыр, умело орудуя ножом на разделочной доске, и отец Рыжего крадет из-под ее руки почти прозрачный кусочек, чтобы тут же сунуть себе за щеку.

Ссора замечена, пусть говорили мы тихо, и я цепенею, ожидая, что мать Бампера ответит на замечание мужа достаточно раздраженно, но она улыбается. Осторожно и чуть устало, словно нечаянным мыслям.

– Максим, короткая же у тебя память. Конечно, время летит быстро, не спорю, но не думала, что ты успел забыть.

– Что, пугал? – искренне удивляется мужчина. – Не помню такого.

– Еще как! Однажды ты очень постарался при своих друзьях произвести на меня впечатление. Только у тебя не было спортивной фигуры и брюк, как у нашего сына, да и ума тоже. И в прорубь ты полез в трусах и майке.

– Так это когда было, Люд! В пятом классе! На спор! Неужели помнишь?.. И потом, не в школьной же форме в воду лезть? Отец бы мне такого точно не спустил, ты же знаешь деда! Это Витька у него в любимчиках ходит, а меня он в детстве так потчевал ремнем, что я уроки стоя учил! Так и простоял под отцовской ежовой рукавицей до совершеннолетия, пока красный диплом инженера не получил!

– Мало потчевал, вот что скажу, – с укором оглядывается на мужа Карловна. – Я до сих пор со страхом вспоминаю тот день. Такой бессмысленный поступок! Ты же мог утонуть, Максим! Хорошо, что наш сын не вытворяет ничего подобного.

«Ветер играет его волосами, раздувает расстегнутую на груди рубашку… Я почти отвернулась и перешагнула порог спальни, когда улавливаю краем глаза смазанное движение и в ужасе оборачиваюсь, тут же срываясь с места, увидев, как Бампер, подтянувшись на руках, перекидывает через край ограждения ногу, усаживаясь сверху на широкие перила.

Мне хватает полсекунды, чтобы подлететь к парню, обвить руками его талию и стащить вниз с ограждения, крепко прижав к себе».

М-да. Я бы так не сказала. Но лучше родителям Рыжего о том не знать.

– Зато ты меня заметила. Хотя и крутила носом до окончания школы. И чем я тебе был плох, а, Люд? Подумаешь, ростом не вышел. Так ведь догнал же и перегнал на целую голову! Такая важная ходила, как картинка, с задранным носом между двумя бантами.

– Мне нужно было учиться. Музыкальная школа, художественная, балетный класс… Тощие глупые старшеклассники с худыми коленками и стучащими от холода зубами меня тогда мало интересовали, как, впрочем, и сейчас. Так что не наговаривай на сына. Он весь в тебя! Еще и при штанах, слава Богу!

– А я что? Я не отрицаю, – с гордостью соглашается мужчина. – Хватит Витьке охламониться, давно говорю. Правда, Таня? Я, между прочим, когда свою Люду увидел, сразу понял, что моя! Не отпущу! И сейчас, спустя двадцать пять лет брака, глаз на ней держу. Что поделать, семейный фатум, у нас в мужском роду все однолюбы! А уж ревнивцы какие, у-у, по себе сужу! Так что ты, Таня, Витьку сразу осаживай! Нечего ему на тебя почем зря рычать!

Не знаю, что отец Рыжего имеет в виду – я все равно не успеваю ответить. Где бы до этого времени ни находилась любительница Шерлока, она выбирает удачный момент, чтобы вбежать в комнату, стуча каблуками, с пакетами в руках, и застыть перед нами, виновато хлопая глазками.

– Блин, Артемьев, я что, все пропустила? Уже, да?

Появление Светы неожиданно, и Рыжий вдруг заходится в кашле.

– Э-э, Витюша, Зая, – грустнеет на глазах девушка, опуская пакеты на пол, глядя на Бампера с участием, – я так не играю. Чего это ты расхворался? Вот на кого-кого, а на тебя совсем не похоже. Снова на балконе торчал всю ночь с сигаретами?

Если Бампера и хватил приступ кашля, то так же внезапно и отпустил. А вот я, напротив, начинаю задыхаться.

– Светка, – рычит он над моей макушкой, пока я бледнею от мысли, что акула не одну ночь провела рядом с Рыжим и успела изучить его привычки. Все понимая, но не понимая себя. Категорически отвергая мысль, что сегодня на моем месте могла оказаться она, и ее глаза смотрели бы в полночь на Рыжего, засыпая. – Следи за языком!

– А я что? – удивляется гостья, прижимая ладонь к груди. – Я за друга переживаю! За очень близкого друга! – Она недовольно щурит симпатичные глазки, скашивая на меня пристальный взгляд. – Очень-очень близкого, между прочим! Можно даже сказать, крайне дорогого сердцу человека…

Бывшая подруга Бампера смотрит на меня с досадой и разочарованием, изучая наряд с мужского плеча, и мне приходится вскинуть подбородок, чтобы выдержать вопрос в ее глазах. Как-никак, а именно для такого вот «поединка взглядов» я сейчас и нахожусь рядом с парнем.

– Света! – неожиданно окликает блондинку Карловна, прерывая наш немой диалог, отворачиваясь от кухонной стойки, но девушка уже оглядывается через плечо.

– Людмила Карловна, все вопросы к нему! – наставляет на Рыжего указательный палец. – Он мне обещал! Скажи, Вить?

– Когда-то, может, и обещал, – невозмутимо замечает Рыжий. – А вот сейчас забыл. Как видишь, Света, я больше не один. У меня есть Таня.

Крепкие руки находят мои плечи и притягивают к мужской груди, а я не сопротивляюсь. Почему, не знаю, ведь только что давала себе обещание не подпускать Бампера близко. И почему-то краснею. Наверно, оттого, как честно звучат слова парня и как внимательно смотрят на меня три пары любопытных глаз. Удивляясь, как просто у него получается быть самим собой, играя ситуацией. Нами. Мной. Родителями. Но если он надеется достучаться до сознания бывшей подруги подобным признанием, то напрасно. Эту Свету так просто не убедить и не сбить с цели. Только не подобным фактом.

Девушка легко отмахивается от сказанных в ее сторону слов и заявляет, вызывающе улыбаясь.

– Ну, Витенька, это дело поправимое. Со временем разберемся! Один, не один, с Таней, без Тани… Какая разница! Я вот тоже не одна сегодня буду танцевать коронный вальс на вечере твоих родителей! Кстати, ты не забыл, что дал слово джентльмена быть моим партнером?

– Что?! – хмурится Бампер. – Не придумывай, Уфимцева! Холмса своего насмотрелась? Когда это я тебе подобную ерунду заливал?

– Было дело, не отвертишься! – настаивает девушка. – Зая, давай не будем при Тане, хорошо? Мы с тобой вечером вместе вспомним «когда», а сейчас и слышать не хочу никаких отговорок! Ви-ить, – продолжает улыбаться, глядя на озадаченное лицо Рыжего, начисто игнорируя мое присутствие. – Ради нашей дружбы – будь человеком! Что я, зря оббегала все магазины, выбирая туфли на высоченном каблуке, пока ты дрых? Мы же с тобой так подходим друг другу! И я еще не показала тебе свою татуировку. Увидишь – закачаешься!

– Людмила, не вмешивайся! – слышу я голос хозяина дома, глядя во все глаза на бесстыжую нахалку. В этот миг сочувствуя Бамперу всей душой. Куда там Лильке с ее напором и языком без костей, вот у кого бы подруге поучиться брать от жизни свое. – Наломаем дров! Я с Витьки сам спрошу, обещаю! Разберусь, что это он тут вытворяет!

– Да, пап, после поговорим! – холодно отрезает Рыжий, не отпуская меня, когда я пытаюсь отойти. – А сейчас не лезь! Света, – снова обращается к блондинке, понижая голос, – если ты не поняла, между нами окончательно все кончено. На юбилейный вечер родителей я иду со своей девушкой. Никаких нас больше нет. И не будет. Никогда.

– Расскажешь моему папе.

– Договорились. Может быть, тогда тебя, наконец, отпустит. На кой черт я тебе вообще сдался?

– Сама не знаю, – кокетливо пожимает плечом Света, стараясь, чтобы ее слышали только мы двое. – Капризничаю, я такая. Ностальгирую по нашему общему прошлому. Кстати, я заглянула в список приглашенных и в план организации вечера, в нем нет никакой девушки Тани. Во всяком случае, рядом с тобой. Это ошибка, Вить? Или Таня не приглашена? Возможно, она и вовсе не хочет идти?

Она смотрит прямо на меня, а я не знаю, что ответить. Чтобы помочь Рыжему, не загнав его в еще больший тупик. Впервые в жизни фигуральным образом проглотив язык.

– Я так и думала, что не приглашена, – акула довольно грозит пальчиком. – Отлично играешь, Зая, но я не верю. Увидимся на вечере!

– Постой, Уфимцева! – девушка едва успела подхватить пакеты и вот уже снова смотрит на нас в гордом полуобороте. – Она хочет и идет! Вопрос приглашения – дело одной минуты. Правда, Таня? – Губы Рыжего касаются моего уха. – Ну, скажи «Да», – нежно прикусывают мочку. – Пожалуйста.

– Я не… Д-да. – Че-ерт! Что я делаю?

– И мы пойдем на вечер вместе, так? Назло Светке! – а это уже совсем тихо, только для меня.

Это все несерьезно. Несерьезно. То, что и как он говорит.

– Да. Наверно.

– И будем с тобой в расчете. Ты меня здорово выручишь, Коломбина, если согласишься. Ты же видишь, какой силы атака меня ждет, пойди я один. Я даже готов остаться твоим должником после всего, лишь бы сегодня ты была со мной.

Мое сердце бешено стучит, а Рыжий все не унимается. Крепко обвивает руками под ключицами, прижимая к себе, обдавая жарким дыханием висок. Уговаривая сдаться одним прикосновением.

– Родители! – вскидывает голову, озвучивая свое решение. – Вы же не будете против, если мы с Таней придем к вам на праздник? В честь юбилея свадьбы я хочу познакомить свою девушку со всей нашей родней!

– Ох, Виктор, доиграешься. – Я и не заметила, как Карловна устало опустилась на стул рядом с мужем. Поставила на стол в двух аккуратных тарелках легкую закуску к завтраку, фрукты в вазе, печенье. Придвинула все это ближе к чашкам с остывшим чаем. – Конечно, приходи, Таня! – улыбнулась, откидывая плечи на высокую спинку стула. – Мы с Максимом будем очень рады видеть тебя на торжестве рядом с нашим невозможным сыном. Надеюсь, девочка, ты его простишь после. Хотя бы дашь возможность все объяснить, потому что у нас с мужем объяснений его поступку нет.

Она легким жестом хозяйки приглашает всех сесть за стол, и, видя, как Света довольно улыбается, опускаясь на стул рядом с Карловной, Бампер тихо замечает, неожиданно усадив меня, замешкавшуюся, к себе на колени. Сунув в открывшийся в смущении рот дольку мандарина и сразу же следом еще одну, как будто мне и без того не стыдно за то, что мы тут вытворяем:

– А кое-кому из присутствующих не мешало бы проверить свое приглашение на наличие, – в сторону акулы. – Не затерялось ли?

– Ну, если ты обо мне беспокоишься, Витюша, то я точно буду на празднике. Ни за что не пропущу такое событие! И газетчики не пропустят! Тетя Люда у нас в городе на вес золота, да и Максима Аристарховича все знают. Нет уж, Зая, я так долго выбирала платье, чтобы не ударить в грязь лицом перед модным бомондом, что непременно явлюсь! А теперь, когда знаю, что твоя мама открыла совместный бутик с самим Сержем Лепажем и пригласила мэтра на торжество – газелью прискачу поприветствовать известного кутюрье!.. Ох, Людмила Карловна! – в искреннем восхищении вздыхает Света, заглядывая женщине в глаза. – Ваша коллекция «Весна» – просто чудо! А «Нежный апрель» – мечта любой девушки! Невероятная красота! Настоящая вершина вашего таланта! Просто счастье, что я знакома с вами благодаря Виктору…

Она продолжает рассыпаться перед матерью Бампера в комплиментах, расхваливает на все лады мастерство, а Рыжий уже хватает меня за запястье, стараясь удержать в руках.

– Таня, все будет хорошо, слышишь! Успокойся! Я тебе обещаю!

Поздно. Я уже вскочила из-за стола и отпрыгнула от парня, распахнув глаза.

– Что?! Газетчики?! Я… я не могу, Артемьев! Не могу с тобой пойти, извини! У меня, э-э, поезд. Да, поезд! И как я только выпустила поездку из виду?! Срочно! Вот прямо сейчас мне нужно ехать в деревню к тете! У меня же дела!

Я не забыла, какая широкая у Бампера грудь, но все равно удивляюсь, снова и снова натыкаясь на нее в попытке к бегству.

– Тогда в деревню мы едем вместе. Решено!

– Нет!

– Да! Одна ты не поедешь!

– Еще как поеду! С каких это пор ты мной командуешь? А ну отойди!

– Что случилось, Витя? – интересуется Артемьев-старший, и грудь Рыжего вновь останавливает меня.

Да что ж он такой сильный, что я его никак прошибить не могу?!

– Извините, родители, но, кажется, наши планы меняются. Как видите, у Тани стряслось что-то крайне важное, так что на празднике нас не будет. Очень жаль.

Если я раньше думала, что испытала в жизни все грани стыда, то ошибалась. Вот теперь он – жгучий, горячий – по-настоящему затапливает меня, как только с лица Карловны сходит румянец, и мать Рыжего вмиг теряет голос, вцепившись тонкими пальцами в край стола, поднимаясь из-за него так медленно, словно разучилась вставать на ноги.

– Как не будет?! Что значит, не будет?! Виктор, ты шутишь? Это же наша свадьба! Серебряная! А ты – наш единственный сын! Да это все, все, что мы с Максимом сделали, как прожили, чего добились, большей частью для тебя… Сынок, как же так?!

* * *

У Коломбины мягкие волосы цвета горького шоколада – непослушные на вид, отливающие на солнце темно-каштановым огнем, так и льнущие шелковыми завитками к пальцам и нежным щекам. Я знаю, какие они. Я так долго перебирал их, играя прядями, гладя, пока она спала, что почти приручил. Почти, как приручил девчонку, стоящую сейчас передо мной во дворе моего дома, понурив голову, застыв в нерешительности у открытой для нее двери «БМВ».

– Садись, Коломбина, отвезу в общежитие. Сейчас решу насущные дела и к вечеру приеду за тобой, как можно скорее. Таня, послушай, – касаюсь ее руки, когда она поднимает голову, закрывая глаза, чтобы сделать тяжелый вздох, – прекрати панику. Я обещал тебе быть рядом и буду. Не случится ничего страшного, это просто семейный вечер. Все будет хорошо. Хорошо, слышишь!

Я смотрю на бледную Коломбину и кляну себя последними словами. То, что я идиот – знал давно, но до последнего надеялся, что небезнадежный. Однако слова матери и удручающий взгляд Уфимцевой подтвердили окончательный диагноз в моем резюме законченного эгоиста: самоуверенный придурок. Права Карловна, объяснить поступок Коломбине будет сложно. И почему я думал, что все окажется намного проще? Что ввести ее в мой мир, выступая проводником, не составит труда?.. Мать с отцом удивили меня, приняв девчонку, спасибо их дальновидности, а без нее еще одного дня я бы не выдержал, слишком глубоко увяз, и слишком яркой была встреча в клубе, чтобы и дальше сомневаться. К черту ее упрямство! Мы уже не дети, я яркий представитель семейного фатума и, вновь встретив Коломбину на своем пути, не откажусь от нее, чего бы мне это ни стоило. Неожиданного удара в висок от ее друга или трепанации черепа.

И все же, надеюсь, удача не отвернется от меня, как не отворачивалась до сегодняшнего дня.

Кто бы мог подумать, что Бампер способен чувствовать подобное. Не симпатию и легкий интерес, исчезающий с новым днем, а голод, пробирающий до костей. До ломоты и острого чувства потребности в человеке. Когда не нужно жить бок о бок десять лет, чтобы понять – не насытиться, не пресытиться и не устать. Пусть ворчливая и колючая. Резкая, порывистая, открытая, растерянная и доверчивая. Настоящая. Моя, не похожая ни на кого девчонка.

А ведь отец предупреждал. Говорил, что однажды судьба найдет меня, как бы я ни куролесил, возьмет за причинное место и поставит на колени перед одной единственной женщиной. Говорил, смеясь, и я сам улыбался в ответ на его слова. Не веря и не примеряя к себе. Ерунда и бессмыслица, полнейший бред, считал, теряясь в девчонках, как в хмельном вине, не обещая никому ничего, а сейчас… А сейчас я понимаю отца, как никто, и его многолетняя одержимость матерью больше не кажется мне надуманной слабостью сильного во всех отношениях мужчины. Больше нет. Не теперь, когда рыжий паяц встретил свою Коломбину.

Она держалась молодцом до того момента, когда поняла, что угодила в капкан. Ее паника и попытка к бегству почти заставили меня признаться в глупом розыгрыше, продиктованном только лишь желанием удержать возле себя. И, возможно, желанием прогнать страх, в котором невольно или намеренно стал виновен. Но тогда мне пришлось бы сказать ей те самые слова, от которых так просто не отмахнуться. После которых я потерял бы ее окончательно. Потому что не поверила бы. Потому что я сам не поверил бы себе на ее месте.

– Ну хочешь я все отменю? К черту праздник!

– И пойдешь один?

– Нет, – предельно честно в распахнутые в надежде глаза. – Без тебя не пойду, – упрямо, пусть думает, что виной тому Светка. Без Коломбины мне на празднике делать нечего, да простят своего дурака-отпрыска родители. – Без тебя – нет.

– Но, ты не понимаешь! Не понимаешь! – еще не крик, но очень близко, откинувшись на крыло машины. – Я не смогу быть с тобой рядом, я не умею, как ты! Артемьев, ну пожалуйста, ты же видишь какая я. Ты же видел девчонок своей матери, ты был с ними…

– Не делай из меня чертового Казанову, Коломбина, это не так.

– Все равно! Ты знаешь, о чем я говорю! Я никогда не смогу быть такой, как они, мне это просто не под силу! Я все испорчу, а ты будешь жалеть. Посмотри на меня! Ну, зачем?

– Смотрю. И вижу. Поверь, я вижу тебя и отдаю полный отчет своей просьбе. Оставайся собой, Таня, мне этого достаточно. Я ничего другого не прошу.

– Но, столько людей… Света не солгала, и на торжестве, правда, будет весь цвет города?

Мне бы хотелось ее успокоить, но хоть в этом я не должен врать.

– Да, Коломбина, лучший цвет. Семья Артемьевых – не последние люди, а Карловна сама по себе известный бренд. Поздравить мать и отца придут многие, это их заслуга, ну и что? Ты ведь будешь со мной. Какое тебе дело до всех?

– Да как ты это себе представляешь? – искренне удивляется она. – Я тоже вижу тебя! Вижу себя! Каждую чертову деталь твоей понтовой одежды! Это, – она приподнимает мое запястье, на котором надеты дорогие часы. – И это, – касается рукава кожаной куртки за туеву кучу баксов. – Ты думаешь, почему твоя акула не поверила сегодняшнему представлению, хотя ты очень старался быть убедителен? Почему твоя мама была так снисходительна ко мне, терпя в твоей комнате и на твоих коленях?

– И почему же?

– Потому что это забавно для них, видеть нас рядом, только и всего. Я могу поверить, но они-то – нет! Твоя мама после больницы – нет!.. Мы с ней обе знаем, что мне никогда не стать частью вашего мира даже на один вечер! Я видела тебя на свадьбе Люковых с той девушкой, с моделью… Ты был прав, Артемьев, прав еще три года тому назад. Я не такая, как она. Не хуже, я просто другая! Ну как мне тебе еще разжевать? Это будет ошибкой с твоей стороны прийти со мной, понимаешь? Для Светы я не препятствие!

Я не знаю, почему от ее слов у меня все холодеет внутри. Наверно, я не готов поверить в ее равнодушие. Не теперь, когда предельно открылся перед собой.

– Значит, тебе все равно? То, что я пойду на вечер не с тобой, с другой?

Она молчит, опустив глаза, а я напрасно жду ответа.

– Коломбина?

– Не знаю. – Неуверенно, ну хоть на этом спасибо.

– Так убеди ее. Убеди Светку. Разве это так трудно? Тем более, что я готов отвечать тебе, ты же не можешь не видеть очевидного? Со всем желанием и вниманием. С той самой нашей памятной встречи на свадьбе Люковых. Тебе, а не девушке с обложки, любимице Карловны.

– Перестань.

– Почему? Потому что меня не пугает правда? Коломбина, я не соврал тебе в клубе. Я перестал размениваться по пустякам. Пусть у меня волчий аппетит, но вкус эстета решает дело, здесь ты не ошиблась. И да, я люблю понты и дорогую одежду. Дорогие машины. Деньги, в конце концов! В этом весь я и мне это нравится. Но это не значит, что я забавляюсь ситуацией. Черт! – я чувствую, что танцую на краю. – Не значит, что ты разбираешься в людях. Ни черта не разбираешься!

Она долго смотрит на меня, прямо в глаза, словно отыскивая в них ложь, но в отличие от мыслей в глазах мне прятать нечего, и я отвечаю ей не менее открытым взглядом.

– Ты можешь отказаться. Еще не поздно.

– Поздно. Я первая пришла к тебе.

– Я пойму.

– А я нет. Я – нет! Прости мне мою трусость. Я… постараюсь справиться.

Но, словно чувствуя царапающую меня грань, когда мы садимся в машину, и я прошу Коломбину пристегнуться, она поднимает ко мне внимательный взгляд:

– Только не играй со мной, Артемьев, очень прошу. Даже если тебя не хватит надолго, не играй. Просто скажи, как есть, и я уйду.

И мне приходится ответить «хорошо», вновь чертыхаясь в душе на то, что Рыжему досталась такая упрямица.

Рука, с мягким ходом машины, привычно тянется к пачке сигарет, но тут же, сжавшись в кулак, падает на колено, наткнувшись на карий взгляд.

– Да кури уже, – замечает Коломбина, отворачиваясь к боковому окну, убирая со щеки волосы, – я же вижу, что хочешь.

– Хочу, – с сожалением вглядываясь в серьезный профиль с чуть вздернутым в гордом упрямстве носом. – Хочу, – отбрасывая пачку сигарет за спину, чтобы не мылила глаза, – и не только курить. Черт! Второе, Коломбина, хочу куда сильнее первого и желательно бы несколько раз повторить! Но иногда приходится наступать на горло собственному желанию, даже если очень хочется. Особенно, если очень хочется. Думаю, ты знаешь, о чем я говорю.

Она кусает губы, не спеша отвечать, впрочем, мне тоже – самое время следить за дорогой.

– Не уверена.

– Знаешь, – настаиваю я. – Только прячешься в панцирь, как черепаха. Пятишься каждый раз, пугаясь себя. Пугаясь того, что чувствуешь.

– Ты не можешь этого знать. Не можешь знать, что «именно» я чувствую.

– И тем не менее.

– Я не хочу об этом говорить!

Я молчу, и она отзывается сама, развернувшись ко мне, подаваясь навстречу всем телом. И тут же, опомнившись, откидываясь в кресле.

– Это не трусость, Артемьев, это совсем другое. Тебе не понять.

– Ну давай, объясни. Еще вчера я считал себя вполне смышленым парнем.

И она произносит, вскинув руку, только совсем не то, что я ожидаю услышать:

– Смотри! Это не твои родители стоят на обочине? Они ведь отъехали прямо перед нами? Кажется, у них что-то стряслось!

Она замечает их первой, когда мы покидаем двор и минуем пятый километр дороги, и первой выпрыгивает из машины, едва я сворачиваю к краю шоссе, чтобы остановить «БМВ» рядом с отцовским «Мерседесом», из-под открытого капота которого валит дым, заслоняя туманной завесой размахивающих руками отца и его водителя – совсем еще мальчишку, сына школьного друга. Слава Богу, хоть мать отошла в сторону.

– Коломбина, куда? А ну стой!.. Танька, кому сказал, только сунься!

– Сашка, сукин ты сын! Я же тебя предупреждал! Говорил, чтобы следил за машиной, как за родной! Чтобы она у меня, как часы на Спасской башне бесперебойно работала! Я тебе на кой черт ее купил? Нытья по горло наслушался? Максим Аристархович, Максим Аристархович, а давайте купим, давайте купим! Не автомобиль – конфетка! На автосалоне в Цюрихе – первая тачка! И что? Купили! Сгорит к чертовой матери – останешься без работы и без штанов, понял! Угробишь – три шкуры спущу! Выбрал такой день! Такой день! Ты же, мать твою, – прости, Люд! – «мерс» на СТО собирался загнать! Только вот говорили!

– Так я и загнал вчера! По двойному тарифу за срочность оплатил! Только утром забрал! Максим Аристархович, я не виноват! Ребята клялись, что все пучком и отлажено, что все летает, как в андронном коллайдере! Да я сам смотрел, все было отлично!

– Не нужно было твоего отца на вольные хлеба отпускать! Зеленый ты еще, Сашка, Максима Аристарховича возить!

– Но, Максим Аристархович, это же не дорога! На дороге я ас! Это – техника!

– Один черт!

– Ничего не один! Так я огнетушитель беру? Вдруг загорится?

– Бери! Все равно застряли!

– Танька!

– Отстань! – Впрыгнув между мужчинами, уже Сашке, оттесняя его от машины. – А ну отойди, как там тебя, загораживаешь!

– Виктор?! – Отец. Удивленно оглядываясь. – Сын, а ты как здесь оказался?.. Ай, неважно! – отмахивается рукой, заметив девчонку. – Таня! Ты куда под капот лезешь, девочка? А ну брось! Обожжешься!

Я тоже пытаюсь остановить Коломбину, но она ныряет в дымовую завесу, как в воду, забираясь на передний бампер джипа. Почувствовав на бедре мою руку, раздраженно снимает ее с себя шлепком, давая Сашке команду повременить с огнетушителем.

– Все! Уже! – через минуту спрыгивает на землю, помахивая перед лицом ладонью. С абсолютно счастливым видом дуя на пальцы.

– Что «уже»? – выдыхает отец, со страхом глядя на ее руку. – Что случилось, Таня?

– Обожглась! – просто сообщает Коломбина. И снова Сашке, – у тебя двигатель в машине закипел, вот что случилось. Дашь ему пять минут остыть, прогонишь на холостом ходу, проверишь электронику и можешь ехать. Говоришь, с техосмотра забрал?

– Да, практически только что, – осторожно кивает парень.

– Значит, пропустили ребята. Не досмотрели, бывает.

– А что там? Почему дымилось-то? – интересуется в искреннем возмущении водитель, мгновенно проникаясь к девчонке уважением. – Что двигатель, это я понял, но почему закипел? Это же «мерс»!

– И что? – пожимает плечом Коломбина. – Подумаешь! Прежде всего, это механизм, продукт человеческих рук. – И вновь в упрямом, незаметном шлепке сбрасывает с талии мою руку, смущая парня вопросом. – Совсем далек от механики?

– Да я… Мне больше за рулем нравится. Не так, чтобы особо разбирался. Тосол не залили, что ли?

– Нет, – задирает нос Колючка, не догадываясь, какой гордый и независимый вид это ей придает. – Тосол наверняка в норме, дело в приводе. В проводах. Ваш механик не подключил вентилятор обдува радиатора. Дело пары секунд, а погоду испортило. Сейчас система охлаждения сама устранит проблему и все придет в норму. Ничего страшного не произошло.

– Хм! – громко хмыкает отец, и она тут же оборачивается ко мне, опуская взгляд на мой подбородок, пряча руки в карманах куртки.

– Слушай, Артемьев, я вообще-то могу доехать на автобусе. Мне не трудно. Если захочешь подвезти родителей, я точно не буду против.

– А с чего ты взяла, что отец согласится?

– А разве нет? Я просто подумала, что стоит предложить.

– Конечно. Только не тогда, когда ты со мной. Я знаю его лучше, чем ты.

Ну наконец-то подняла глаза и посмотрела с удивлением.

– А что это меняет?

И я снова отвечаю предельно честно:

– Для тебя, Коломбина, это меняет все. Садись в машину, пока меня не располосовали на куски за то, что подпустил тебя к кипящему мотору. Это ты в гараже в Роднинске командир, а здесь, в семье Артемьевых, другие правила.

– Ты говоришь ведь не серьезно? – изумляется она. Да, наша игра даже для нее зашла слишком далеко. Ничего, пусть привыкает.

– Напротив, очень серьезно. Спасибо за помощь, но для всех – ты моя девушка, и я сейчас здорово оплошал в глазах родителей, как понимаешь.

– Не понимаю, – ну вот, снова выпустила колючки. – Ерунда какая-то.

Но к машине пошла. Села, оглянувшись в мою сторону, пристегнулась ремнем. И хлопнула дверью, больше никому не сказав ни слова.

Чудачка и есть. А у меня сердце до сих пор стучит набатом. Сколько еще тайн хранит эта девчонка?

– Люда, я не пьян? – Я знаю, что она удивила не только меня. – Ты тоже это видела? Вот это все?

– Да, Максим.

– И что думаешь по этому поводу?

Мать всегда могла дать трезвую оценку ситуации, но сейчас выглядит немного растерянной.

– Не знаю. Кажется, впервые в жизни я не знаю, что сказать. Определенно, девочка могла пострадать.

– Согласен! И я бы, конечно, нашему Витьке здорово всыпал, чтобы не зевал, но…

– Мам, пап, успокойтесь. У Тани отец механик. Уверен, первоклассный механик. Вы понимаете, о чем я, да?

Не понимают. И вряд ли слышат.

– … но все равно, думаю, что сыну можно позавидовать. Вот это дело! Это человек! Не то, что твои разряженные куклы! Ай да Таня! А? Правду я говорю, Сашка? Теперь я за Виктора спокоен!

И Сашка с готовностью расплывается в улыбке, отвечая отцу «ага!», а я, сплюнув под ноги, убираюсь назад к машине. Чтобы отвезти свою Колючку с обожженными пальцами к студенческому общежитию.

Я окликаю ее уже на ступенях крыльца, когда она взбегает по ним птицей, все время помня, что так и остался без ответа.

– Коломбина! – смотрю, как разлетаются на ветру темные волосы, когда она поворачивается на мой негромкий окрик, замирая в беге. – Ты так и не ответила. Так и не сказала мне, что чувствуешь? Если не трусость, то что?

* * *

Если не трусость, то что? Что я чувствую к нему?

Если бы я знала наверняка, я бы сказала. Если бы была уверенна в себе и доверяла ему, ответила бы, что до конца сама не понимаю. Что эта игра сложна для меня, и в разыгрываемой между нами партии он однозначно ведет. Что Бампер слишком хороший актер, чтобы ему соответствовать. Что я не понимаю его. Не понимаю себя. Что не могу без стыда и сомнения принять то, каким неприкрытым желанием горят его глаза, когда он смотрит на меня. Когда касается. Когда хмурится и смеется, не пытаясь объяснить свои слова и поступки. Не смущаясь ни себя, ни родителей, ни гостей дома, никого. Открыто показывая своими действиями, что он ни перед кем не привык держать ответ. Слишком самостоятельный и уверенный, чтобы я усомнилась, что он такой не со всеми. Что он такой только со мной.

Так зачем? Зачем он говорит мне о чувствах? Зачем ему знать, что у меня на душе? Странный Рыжий, придумавший наши отношения, чтобы не подарить родным и бывшей девушке напрасной надежды. А мне? Зачем эта надежда мне? Как будто ему мало сказать «нет».

Как глупо, и как горько от сожаления. Непонятно. Потому что сквозь страх сомнения хочется верить в невозможное, только лишь заглянув в потемневшие от ожидания ответа глаза. Наверно, он прав, и я действительно не разбираюсь в людях. Это просто не под силу тому, кто не способен даже понять себя. Не способен принять взаимное желание близости – абсолютно сумасшедшее и необъяснимое, как яркий факт сегодняшнего дня. Который можно пережить, забыть и идти дальше. При этом легко признавшись, что чувствуешь, и не спрятавшись в панцирь. Отпустив себя падать с высоты удовольствия без страха сломать шею.

Нет, я не могу ответить. Не могу. Потому что больше не могу объяснить свое влечение к нему простой похотью, и потому что он бросил признания, смутившие меня. Совсем не присущие парню, настолько правдиво забавляющемуся своей игрой «в отношения», что границы этой игры почти стерлись, и страшно от мысли, что будет после.

«Только не тогда, когда ты со мной», – что он хотел этим сказать? Почему упомянул о вкусах эстета? Ведь не может его признание быть правдой? Скорее шуткой. И, наконец, почему мне не все равно, если он пойдет на праздник с другой? Разве я на самом деле не приняла его условия и не согласилась помочь? Сама согласилась?

Не знаю, или Бампер хороший актер, или я воспринимаю все очень серьезно.

Всего одна ночь рядом с ним, один проклятый сон, а я уже думаю, думаю, думаю о нем, словно дышу Рыжим. Да что же это такое?! Уже не похоть и не пустое желание. Это желание, о котором я даже думать не хочу, но думаю. Возвращаюсь мыслями снова и снова, как к близости с Рыжим, от одного воспоминания о которой, у меня сводит ноги и ноет грудь. И щемит что-то под ложечкой, словно болит. Как будто страх прокрался под ребра и вскинул голову. Потому что было в ней что-то еще, помимо удовольствия и горького раскаянья в слабости. Потому что в близости Рыжий что-то обещал мне. То, что я не готова была принять, не поняла и не понимаю сейчас. Потому что не могу, не могу поверить, что он такой лишь со мной. Что он настоящий.

Мне было хорошо с ним, к чему отрицать. Он заставил меня решиться на большее и выйти за принятые рамки. До него я смущала Вовку, теперь смутили меня. Показали, как бывает, когда наслаждаются телом так откровенно, заставляя отдаться желанию. Я останавливала его каждый раз, и даже страшно представить, на что мы оба решились бы, обрушься между нами запреты и страхи. Мои страхи. Кажется, обвинять в них Бампера – лгать себе.

Ох, Рыжий. Лучше бы ты не спрашивал, что я чувствую. Не смотрел так серьезно с ожиданием в голубых как летнее небо глазах. Все было бы куда яснее и проще.

Зачем, вот зачем я сейчас второй раз за день приняла душ? Стояла под холодными струями в надежде собрать рассыпающийся от страха предстоящего вечера остов и вернуть себе былую уверенность. Ведь легче не стало, и мне все равно придется пройти через испытание праздником.

Я бреду из душевой по узкому коридору общежития, распахиваю дверь и замираю на пороге своей комнаты, обводя ее взглядом. Даже здесь столько ярких пятен. Как странно, что раньше я не замечала их аляповатости.

После того как Женька съехала к Люкову, я умудрилась и ее стену обвешать цветными постерами. Только любимого подругой Стивена Кинга, запечатленного на выдранной из журнала обложке, не сняла. Оставила висеть, как напоминание о Воробышке. О том, что эта кудрявая и светловолосая, солнечная девчонка еще недавно жила здесь и что любила.

Поговорить с ним, что ли? Вдруг поможет? Вон как смотрит хитро сквозь очки и прищур умных глаз, улыбается тонкой улыбкой. Как будто знает, что все усилия Таньки напрасны. Что не поможет. Ничего не поможет стать красивее и лучше. Изысканнее и воздушнее. Что Коломбина, она и есть Коломбина, смешная, яркая и несуразная девчонка, сколько под холодными струями не стой.

– Крюкова, держи!

Лилька вбегает в комнату шумно, открикиваясь через плечо кому-то из соседок, бедром впечатав дверь в стену, ссыпая с ладоней на стол баночки с ярким лаком.

– Вот, смотри, что я принесла! Все, как ты любишь! Это ультра-желтый, это синий, это трава на солнце, а это – самый бомбезный – экстра-абрикос! Выбирай! Тут много чего есть! Все самое лучшее у девчонок вытрясла!

Я подхожу к столу и заглядываю через плечо девушки. Поджимаю в сомнении губы, глядя, как она свинчивает с бутылочек крышки, макает в лак кисточки и тут же принимается демонстрировать цвет лака на своих пальцах.

– Лично мне абрикос больше всех нравится! – обернувшись, растопыривает пятерню у моего носа. – Не избито и модно!.. А, Тань? Что скажешь?.. А еще можно по два пальца разным цветом накрасить – сейчас все так делают! А хоть бы синий и абрикос! Хотя, – задумчиво крутит ладонью в воздухе, – лучше бы желтый и мята. Да! Определенно, лучше бы желтый и мята!

Не знаю. Скорее всего, мне нравится, но это точно не то, что я хочу. Что я должна хотеть, чтобы быть рядом с Рыжим. Совсем не то, и я говорю, опускаясь на стул, стягивая с волос полотенце:

– Лиль, а может, все-таки розовый?

У Еременко даже щеки провисают от унылого удивления. Она смаргивает его с глаз и печально вздергивает брови:

– Крюкова, какой нафиг розовый? Шутишь? Ты что, на похороны собралась? Сказала же, что у людей юбилей!

– Да. Серебряная свадьба.

– Во-от! Не поминки же! А значит, никто нам с цветом не указ! Да сегодня розовый вообще не в тренде, ясно! Между прочим, я «Вестник моды» каждую субботу по центральному каналу смотрю и знаю, что говорю! Сказала тоже: ты и розовый – умора!

– Почему, Лиль? Думаешь, мне не пойдет?

Девушка глубоко вздыхает, пожимая плечом. Отбирает из моих рук баночку с лаком, только что взятую со стола.

– Думаю, в твоем случае, Тань, его просто никто не заметит. У тебя же и ногтей почти нет. Так, единичка по шкале из пяти.

– Ну, я не очень люблю длинные, ты же знаешь.

– Знаю, потому и говорю! И что это за волдырь на указательном пальце? А ну покажи! – решительно поднимает к глазам мою кисть. – Хочешь, чтобы все решили, что ты мимо ногтя промахнулась?.. Нет, Крюкова, определенно, розовый не для тебя. Уж лучше тогда малиновый. Правду я говорю, а, Насть? – Отпустив руку, оглядывается в сторону незаметно вошедшей в комнату подруги. – А лучше так вообще – синий с серебром! Если наденешь под мой голубой топ свою цветастую юбку в желтых ирисах – будешь звездой вечера!

После слов Еременко в моих мыслях кружит чехарда, любимое оранжевое платье лежит на кровати комком, новый фиолетовый сарафан – сброшен с плечиков и забракован, я поднимаю голову к тихоне-соседке, надеясь, что она не откажет мне советом.

– Не знаю, Лиль, – девушка поджимает губы в сомнении, проходя к столу, – все же праздник серьезный, это тебе не студенческая вечеринка. Там наверняка будет семья в полном составе, гости, а Таня для них человек новый… Очень важно составить первое мнение. Кстати, Крюкова, ты так и не сказала, куда идешь? К родителям своего парня, да?

Казалось бы, обычный вопрос, почему же он застает меня врасплох, заставляя опустить взгляд?

– Ну, в общем… да. Наверно.

– Так «наверно» или все-таки «да»?

– Насть, отстань, а? – я поднимаюсь со стула, ероша ладонью волосы. – Какая разница?

– Колоссальная! – тут же вмешивается Еременко, останавливая меня, разворачивая к себе лицом. – Огромная, Крюкова, это же совсем другой компот! Почему сразу не сказала? Я еще помню, как Серебрянский воротил нос от твоих ядовито-зеленых сапог! Вот же удод! А про его семейку чистоплюев и вовсе молчу! Нет, второй раз мы на старые грабли не наступим!

– А мне нравятся.

– Так и мне нравятся! Я до сих пор помню первый курс, твои сапоги, голубые меховые наушники и лимонный плащ. Я тогда подумала еще, что передо мной сумасшедшая или фрик! Но такая классная… Мы просто не умеем так, как ты, ясно!

– Ну, спасибо! – Действительно, хоть смейся, хоть плач. Посочувствовали.

– Пожалуйста, – кивает Лилька и задумчиво подпирает подбородок кулаком, отступая к стене, чтобы смерить меня свысока критическим взглядом. – Что делать будем, Насть? – спрашивает подругу. – Таню нашу нужно приодеть, это факт. И приодеть как можно лучше! Так-с… Что у нас есть?

Я со страхом смотрю, как соседки обмениваются задумчивыми взглядами. Все равно лучше девчонок мне ничего не придумать.

– У меня есть белое шелковое платье с синим кантом, осталось еще с выпускного вечера. Я его всегда на торжества надеваю. Могу дать.

– Длинный клеш с кружевным бюстом?

– Да, а что?

– Красивое, Насть, но не годится, – решительно отметает предложение подруги Лилька, скрестив на груди руки. – Подумают еще, что Танька в невесты метит, и сразу же невзлюбят, а нам это надо? Я его когда на втором курсе у тебя взяла, чтобы к Сафронову на день рождения сходить, – тысячу раз пожалела! Думала, меня его мамаша со старшей сестрой живьем сожгут, так недовольно смотрели!

– Тогда, может быть, черное трикотажное подойдет?

– Точно! – вскидывает палец Еременко, кивая. – С открытой спиной!

– Не надо с открытой! – а это уже я, хмуро опускаясь на стул. – Еще чего не хватало.

– Тогда мое надень! – находится Лилька. – У меня тоже есть черное коктейльное. Правда, оно короткое, зато я его у турков на распродаже купила. Качество – закачаешься! Всего в одном месте затяжка, но если не присматриваться, почти не видно! А, Тань?.. Такое миленькое с разрезом? Там еще стразы черные вдоль горловины слезкой пришиты, переливаются.

– Нет! – не успев как следует сесть, я снова вскакиваю на ноги. – Пожалуйста, девочки! Только не короткое! Это же праздник родителей, понимаете?!

Понимают. Еще как! Вон как вздыхают тяжело.

– Тогда давай платье у Ленки Куяшевой возьмем? У нее точно есть красивое, и даже не одно! Помнишь, такое бордовое из тафты, чуть ниже колен? Оно мне особенно нравится. Там еще сетка-металлик по лифу сборочкой? Такая мелкая-мелкая.

– М-м… кажется, да.

– Или у Инки Казаковой! – помогает подруге Настя. – У нее есть фуксия с гипюром, а у меня босоножки под цвет. Тань, ты какой размер обуви носишь?

– Тридцать восьмой.

– Да? Че-ерт! Вот не повезло, – кручинится искренне. – У меня нога тридцать девять, выпадешь.

– Зато узкая! – не унывает Лилька. – Так что примерить все равно придется!..

* * *

За окном темнеет. Вечер почти спустился на город, но я не чувствую его безмятежного настроения, обещающего приятную компанию и новые встречи. Уже прошло столько времени, а я так и стою у зеркала в полный рост, боясь открыть глаза, чувствуя, как потеют ладони и дрожат колени. Как стынет заполошное сердце от одной единственной мысли о скором приближении праздника.

Рыжий звонил столько раз, что я успела сбиться со счета, а ответила только на первые два звонка.

«– Привет, Коломбина. Я приехал. Ты готова?

– Не совсем. Дай мне еще пять минут, пожалуйста!

– Конечно».

И еще пять минут.

И еще пять.

И еще…

Я не успела сделать макияж, на голове в четыре руки заплетена и растрепана новомодная французская коса… Я открываю глаза и стараюсь произнести тихо. Так тихо, чтобы не обидеть девчонок, и чтобы голос не предал меня, сорвавшись птицей в звенящую нотами ужаса пропасть.

– Девочки, уйдите.

– Да чего ты, Тань? Хорошо ведь!

– Правда, Танька, отлично!

– Да. Просто идите. Пожалуйста.

Настя соображает первой. Вытянувшись у моего плеча струной, говорит обижено:

– Пошли, Лиль. Кажется, мы с тобой сделали все, что могли.

– Чего это она? Что такого-то? Это же все, как Танька хотела! Не понимаю.

– Просто пошли!.. Крюкова, если что-то будет нужно, ты все же зови, хорошо? – оглянувшись у порога. – Не забывай, что мы рядом.

И я отвечаю беззвучно, уже в тишину опустевшей комнаты:

– Хорошо, не забуду, – оставаясь один на один со своим отражением, сейчас, как никогда прежде откровенно сказавшим мне, что чуда в жизни не бывает, и мне и близко не подступить к нижней ступени лестницы, на которой стоит красавица Карловна.

Это поражение. Полное и бесповоротное. Крюкова в своей лучшей ипостаси бестолковой комедиантки.

Дверцы шкафа открыты, на ковре лежит ворох белья, снятая с платяной штанги одежда… Я на негнущихся ногах перешагиваю через груду ткани, обуви, деревянных плечиков, сажусь на кровать и, взвыв немым криком в потолок, роняю голову, пряча лицо в ладонях.

Жизнь кончена.

* * *

Как медленно тянется время. Я не видел Коломбину четыре часа, а уже схожу с ума от ожидания. Нет, терпение и выдержка не для меня, я хочу видеть свою девчонку рядом каждую чертову минуту. Ругаться, спорить, заниматься любовью, говорить – какая разница, лишь бы быть с ней. Не думал раньше, что можно так нуждаться в человеке.

Она так и не ответила, что чувствует. Сбежала раньше, чем я повторил вопрос. Ну и пусть, когда-нибудь она скажет мне. Обязательно скажет. Я знаю.

Я в сотый раз смотрю на часы и выхожу из машины. Хлопнув дверью, задираю голову, чтобы найти взглядом окно Коломбины. Интересно, узнаю ли, где живет моя колючая девочка?.. Кажется, да. Только она могла покрасить окно охряно-желтой краской, брызнув зелень на ржавый протекший карниз.

– Вы куда направились, молодой человек? У нас без пропуска нельзя! Это вам не Дом Союзов, а студенческое общежитие, так что извольте следовать правилам!

Худощавая старушка, выглянув из вахтерской, важно машет рукой, привлекая к себе внимание. Отложив в сторону вязание, выбегает в небольшой холл, чтобы преградить мне путь, потрясая в руке устрашающего вида устройством с бутафорской красной кнопкой.

Встретив женщину улыбкой, я искренне интересуюсь, поправляя на рукаве белоснежной рубашки золотую запонку, машинально взглядывая на циферблат наручных часов: что же такое важное могло задержать Коломбину? Неужели передумала?

– А чем я вам не студент? Самый что ни на есть настоящий.

Она оглядывает меня сердитым взглядом, пока я мысленно перебираю варианты возможной задержки Колючки, и отступает на шаг. Подносит к груди заветную «кнопку», наставляя на нее палец.

– Ну да! Посмейся еще у меня, умник! Знаю я вас таких – богатеньких! Ходите сюда, дурите приезжим девчонкам головы! Вот сейчас возьму и вызову охрану, им и расскажешь: настоящий ты или нет!

– И расскажу, – соглашаюсь я. Сердить женщину не входит в мои планы. – Физтех, магистратура. Считай, шестой год в обители знаний маюсь, а все бестолку. Как был, так и есть – дурак дураком. Верите?

Семь долгих сигналов, и я отключаю телефон. Коломбина снова не подняла трубку.

– Это меня не касается! – мужественно отвечает на то старушка, но любопытство пересиливает, и вахтерша с сомнением косится на мой «парадный вид».

– Что-то не похож. К Катерине, что ли, пришел? С экономического? Так она час назад гулять ушла. В этот, как его, публичный клуб для танцулек. Все крутилась тут, ждала кого-то.

– Нет. Я к Тане Крюковой. Номер комнаты подскажете? Или вместе на заветную кнопку нажмем?

Через минуту вахтерша уже ворчит с напускной строгостью в мою спину, уступая дорогу к лифту, пряча в кармане платья новенькую хрустящую купюру:

– Только не долго! У нас тут свой порядок и закон! Все по-серьезному!

Верю, а потому поднимаюсь на шестой этаж не спеша, не нарушая своим появлением тишину выходного вечера. Медленно иду по коридору вдоль вереницы закрытых комнат, выискивая глазами дверь, за которой спряталась от рыжего паяца его несмелая Коломбина.

За дверью ее комнаты тихо. Не слышно ни смеха, ни звука включенного телевизора, ни шороха шагов. Куда же пропала моя стремительная, порывистая девчонка? С гордым взглядом, стройными ногами и желанием брать свое?.. Я поднимаю руку и провожу по двери ладонью, постепенно сжимая пальцы в кулак. Мог ли я подумать еще недавно, что все самое важное в этой жизни для Рыжего окажется за старой, искрашенной синей краской дверью общаги? Что когда-нибудь поставлю собственные чувства в приоритет бизнесу и семье?

– Ого! Насть, ты только посмотри, кто к нам в общагу пожаловал! Бампер собственной персоной!

– Шутишь, что ли? Крюкова же ясно сказала – ее парень… Ой, и правда Бампер!

– Красивый какой! Девочки, а они что – пара?! Вот это да! Серебрянский на локте удавится!

– Ленка, да не наползай ты на меня! Куяшева, всю пятку отдавила!

На пороге соседней комнаты слышится возня, и в коридор разом выглядывают три любопытных головы.

– Привет, девушки. Я тоже рад вас видеть. Где Таня?

– У себя.

– Почему не открывает? Я стучал.

– Не слышит. У Крюковой разрыв шаблона и посттравматический синдром. Она глуха к миру.

– Что?

– Постпсихотический! Да не слушай ты Лильку! Входи. Только это… – останавливает меня высокая шатенка, когда я собираюсь шагнуть в комнату. – Поаккуратнее там с ней, хорошо?

– И вам нескучного вечера, девочки!..

Она сидит на кровати, обхватив руками тонкие плечи, отвернувшись к окну, ссутулив спину в видимом смятении. Смотрит в пол, но я точно знаю, что меня заметили.

– Привет, Коломбина, – не спеша нарушить ее уединение, останавливаюсь на пороге, приваливаясь плечом к дверному косяку. – Я тебя заждался.

– Извини.

– Да нормально все. У тебя что-то случилось? Почему не отвечала на звонки?

– Не могла.

– Ты передумала идти со мной? Или просто не хотела меня слышать?

Она молчит, и я вновь отзываюсь, осторожно тревожа тишину комнаты:

– Коломбина?

Мне кажется, она контролирует каждое слово, а может, голос, звучащий сейчас странно спокойно.

– Снова. Ты снова и снова называешь меня этим прозвищем. Раньше я обижалась, а теперь поняла, что ты был прав. Всегда был прав, просто мне до последнего не хотелось верить.

Не сказать, чтобы ее признание прозвучало для меня ново, но это не тот диалог, на который я рассчитывал. Который ожидаю услышать от девчонки, нынешним вечером собравшейся идти со мной на свидание (пусть мнимое), и не то настроение. Оно липким страхом пробирается под кожу, заставляя почувствовать в груди если не вкус, то предвкусие возможного поражения. Что сейчас откажет. Отвернется от меня. Прогонит прочь, сославшись на усталость, а я не смогу уйти.

Я поворачиваюсь и плотно прикрываю за собой дверь, отрезая нас с Коломбиной от всего мира. То, что она собирается сказать мне, она скажет наедине, ни к чему любопытным соседкам знать подробности ее откровения. А я сам решу, без свидетелей, что делать с ее словами.

– Это все-таки трусость, Артемьев. То чувство, о котором ты спрашивал. Одна из его сторон. Трусость черепахи, укрывшейся от мира под толстым уютным панцирем, – и здесь ты не ошибся. Который, впрочем, и на панцирь-то не похож. Так, клоунские тряпки, но мне казалось, что под ними легче жить. Я другой красоты не понимала.

Кажется, дело серьезно, и мне действительно следует быть осторожным.

– Я много о чем тебя спрашивал и уже успел забыть.

– Не надо, – она легко вздыхает, но плечи будто бы сгибаются под непосильной тяжестью. – Я все равно не поверю, что ты страдаешь провалами в памяти.

Она так и не смотрит на меня, переведя взгляд на упавшие к коленям руки, теребящие подол бледно-розового в серых пайетках платья.

– Тогда скажи, как есть. Что тебя тревожит? Я же вижу, что ты расстроена.

Я говорю это и получаю в ответ короткий взгляд: внимательный, полный сомнения, полоснувший меня в самое сердце отразившейся в нем безысходностью.

– Я боюсь и не знаю, что делать. Как мне быть? Не могу понять твоей цели, но это не главное.

– А что же главное?

– Вот! – просто отвечает она, обводя рукой комнату, как будто это короткое слово-жест должно объяснить все. И оно объясняет, но я не собираюсь потакать Коломбине в ее желании самоуничижить себя.

– Посмотри вокруг. Да, здесь нет голубых облаков и оранжевых стен, но шторы тоже зеленые. Это бесполезно, понимаешь? Это никогда не изменится, как не изменюсь я сама, как бы ни старалась. Ты просто ошибся, а я дала слово.

– Мне все равно. Это твоя комната и этого достаточно.

– Но разве… Разве ты не находишь ее смешной? – кажется, я действительно удивил Коломбину ответом. – Такой же несуразной, как хозяйка?

– Совсем нет. Меня больше не веселят подобные вещи. Нормальная комната студенческой общаги, яркая и позитивная. Кстати, Тань, я тоже люблю сериал «Star Trek». Особенно Кирка и Спока, так что крутой постер, мне нравится.

– Правда? – она поднимает голову в надежде.

– Правда. Вот возьму и повешу такой же у себя в спальне. Как у тебя, над кроватью.

Видно я говорю что-то не то, потому что Коломбина вновь хмурится.

– Не повесишь, Артемьев. Я видела твою спальню. В ней нет места постерам.

«И таким девчонкам, как я, тоже нет», – говорят ее глаза, и в своем вопросе смотрят прямо, больше не избегая меня. Покрасневшие, блестящие, родные глаза моей Коломбины, такой смелой и дерзкой с виду, и такой неуверенной в себе. Я чувствую старую вину за их блеск, за чувство сомнения, за свои злые слова, такую же глубокую, как темный взгляд, и отвечаю предельно честно, надеясь, что она поймет меня. Поймет то, что именно я пытаюсь сказать.

– Нет, есть. Есть, Таня, верь мне.

– Не могу.

Она поднимается со старой кровати и неловко одергивает на себе платье. Опускает голову, чтобы взглянуть на серые туфли с золотым тиснением, стоящие у ее ног.

– Я старалась, я очень старалась хотя бы не расстроить тебя. Не ухудшить впечатление, сложившееся обо мне у твоих родителей, но это сильнее меня. Это все очень трудно. Я многого не понимаю, но не слепая. Я чувствую…

– Только скажи, и мы никуда не пойдем. К черту юбилей! Я не стану принуждать тебя.

– Но я должна! Когда-нибудь должна преодолеть себя! Мне это нужно, нужно, понимаешь? Чтобы забыть, что я Коломбина хоть на миг! И я дала слово!

– Господи, Таня! – Я подхожу к ней и беру за плечи. Чуть встряхиваю в ладонях, заставляя поднять навстречу лицо. – Это всего лишь моя мать. Моя мать, слышишь! Брось заморачиваться на ее счет. Мне все равно, как ты выглядишь. Все равно, что на тебе надето, я этого просто не вижу! Не вижу, понимаешь?

Не понимает. Даже не слышит сказанных слов, а может, не хочет слышать. Вместо этого произносит неожиданно, заставив меня оторопеть, коснувшись рукава пальцами:

– Твоя любимая.

– Что?

– Рубашка. В твоей гардеробной много любимых вещей, я заметила. Так похожих друг на друга.

– Ты ошибаешься.

– Пусть. Но завтра ты забудешь меня, забудешь наш договор и продолжишь жить привычной для тебя жизнью, а я не хочу снова прятаться в броню. Не хочу всю жизнь помнить, что спасовала. Что проиграла. И наконец, что ты оказался прав.

– Таня, послушай…

– Нет, это ты послушай, Артемьев! Это трусость, понимаю, но я постараюсь справиться, только помоги мне. Я знаю, ты можешь!

– Таня…

– Пожалуйста. – И снова внутренний бой с собой, и вот уже Колючка опускает ладони на мою грудь, поднимая ко мне полный надежды взгляд. Как всегда обжигая своим прикосновением. Даже не догадываясь, насколько ее темные глаза переворачивают мне душу, заставляя чувствовать себя последней сволочью. – Пожалуйста, Витя, помоги.

* * *

– Пожалуйста.

Ну вот, я снова прошу у него помощи и сейчас смотрю в серьезное лицо, боясь вздохнуть: неужели откажет? Кусаю сухие губы в ожидании ответа, чувствуя, как под рукой бьется его сильное сердце.

Я знаю, что выгляжу жалко в платье с чужого плеча. Что наскоро ушитая пройма лопнула от первого же горького вздоха, а туфли незнакомой девчонки с соседнего потока – малы и безбожно блестят. Что у меня слишком короткие волосы для французской косы, а серый лак на ногтях совсем не добавляет красоты и обещанной соседками парижской хрупкости обожженным пальцам.

Услышал ли он меня? Почему молчит? Зачем сжал руку в кулак, обхватив лежащую на груди ладонь? Для нас двоих такие прикосновения опасны. Почти так же недопустимы, как взгляды, проникающие друг в друга.

Но, Господи, как же хочется, чтобы он сказал «да»! Он, Рыжий, тот, кому под силу перевернуть недостижимый для меня мир! Где правит стиль и вкус, и где всегда будут Карловны и их сыновья, и никогда не будет места несуразным Закорючкам.

Я отпускаю его и отхожу на шаг. Смотрю с тоской на парня, расправившего широкие плечи. Пахнущего сосновым лесом, дубовым мхом и чем-то еще, потрясающе приятным. Даже в футболке и джинсах он всегда выглядел, как картинка, а сейчас, в рубашке и брюках отличного кроя, в дорогой обуви и аксессуарах – он видится мне мужским «я» своей матери. Ее продолжением и отражением. Единственным, кто может помочь Тане Крюковой выглядеть рядом с ним не так смехотворно. Пусть это только наша игра, но Карловна не заслужила, чтобы в день юбилея свадьбы газетчики потешались над подругой ее сына. Если бы не это, я бы смогла пережить стыд.

Ну почему, почему одаривая одних столь щедро, природа так скупа к другим? Как будто насмешка стоит пролитых слез.

– Сделай это для меня, Артемьев, и я помогу тебе, обещаю!

Я бросаюсь к тумбочке, распахивая настежь скрипучую дверцу. Встав на колени, вышвыриваю из ящика вещи в поисках «н/з» кошелька. Того самого – старого и потертого, в котором покоится отцовская купюра на всякий непредвиденный случай. Немного, но на новое платье должно хватить.

– У меня есть деньги! Вот, смотри, этого хватит? Если нет, я займу у девчонок! Ты только скажи, сколько нужно?

Он продолжает смотреть тяжелым взглядом, сжав добела рот, расстегивая на вороте тугие пуговицы рубашки, демонстрируя безупречную игру пальцев на белоснежно-крахмальной планке, а мне кажется, что с его отказом у меня не хватит сил подняться с колен и опустить протянутую к нему руку.

– Артемьев, не молчи. Тебе не может быть все равно. Только не сегодня.

– Если я соглашусь, ты не сможешь уже сказать «нет». Этот вечер будет моим.

– Да.

– На любом этапе твоего перевоплощения я сам буду решать, что для тебя лучше…

– Конечно.

– … даже если остановлю свой выбор на кольчуге.

– Х-хорошо. – Мне остается только кивнуть.

– И ты не станешь задавать вопросы и требовать ответы. Ни одного.

– А как же…

– С этой самой минуты. Просто доверишься. Таня?

Он подходит и протягивает руку. Помогает подняться с колен, терпеливо ожидая ответа, и я безропотно выдыхаю, пропадая во власти его потемневших глаз:

– Я согласна.

– Вот и хорошо. А теперь положи деньги на место и надень свой желтый топ. Я хочу видеть твои плечи и руки. И скажи, где у тебя ваза? Кажется, не только у меня от волнения пересохло в горле.

Невероятно, но это тонкая ветка пышной белой сирени – тот аромат, что витал вокруг Рыжего. Я только сейчас замечаю ее в его руке и спешу найти небольшую вазочку из синего стекла, забытую в комнате кем-то из моих предшественниц.

– Это тебе. Снова не удержался и оборвал куст возле входа. Пришлось заплатить штраф строгому вахтеру.

– Выдумщик. В этом городе нет такой красивой сирени.

– Есть. Теперь в этой комнате.

Я не знаю, что сказать и говорю «спасибо», на долгую-долгую секунду пряча нос в пенных лепестках настоящего чуда. После прыгаю за дверцу шкафа и послушно натягиваю на себя топ и любимую юбку в ирисах, пока Рыжий набирает в вазу воду и ставит цветы во главе стола, старательно избегая смотреть в мою сторону. Машинально пробегается по поверхности стола пальцами, расставляя предметы в новом порядке. Так удачно, что стоит запомнить, иначе самой ни за что не повторить! И не найти убранную на полку расческу.

– Я готова. Но деньги отдам, так и знай! И не смотри так. Это не вопрос и не ответ, это – факт, так что условий я не нарушила.

Я стою перед Бампером в топе и цветастой юбке, с расплетенной косой, и он серьезно смотрит на меня. Молча открывает дверь комнаты, пропуская вперед, следует за спиной тенью, но тут же уверенно обнимает за плечи, притягивая к себе, едва три студента четверокурсника останавливаются у края лестницы, чтобы бросить навстречу удивленное и не совсем привычное:

– Привет, Бампер!

И только после:

– Привет, Тань!

– Ну, привет.

А Рыжий и вовсе отделывается сухим кивком.

На улицу спустился прохладный вечер, я опрометчиво забыла куртку, и он провожает меня до машины, так и не отпустив от себя.

– Надень! – заставляет накинуть на плечи поднятый с кресла пиджак, и только после этого усаживает в черный как уголь «BMW», чтобы отвезти к торговому центру. К той его части, где никогда не бывала, потому что такой, как я, там делать просто нечего.

Даже сейчас, выстукивая каблуками лиловых туфель по мрамору напольных плит торговой галереи, ведомая рукой Рыжего, я все время оглядываюсь по сторонам, желая удостовериться, что действительно попала в запретное до ныне царство красивых манекенов и стильных ценников, выстроившихся в ряд у входа в дорогие бутики.

– Гарик, здравствуй, – слышу, как Рыжий набирает на сотовом номер неизвестного абонента, скользя внимательным взглядом вдоль витрин, пока я украдкой стараюсь приноровиться к его твердому шагу, раздумывая над тем, насколько же всерьез он принял мою просьбу.

– Это Виктор Артемьев. Ты мне нужен, и да, прямо сейчас. Нет, не для Карловны, для меня. Конечно, знаю. Все по двойному и благодарному, обижаешь. Двадцать лет. Мне не нужны твои советы, старина, мне нужны твои руки, только и всего. Хорошо, скоро будем, времени у нас в обрез!

– Вот сюда, Коломбина, – Рыжий подталкивает меня к распахнутым настежь стеклянным дверям и заводит внутрь большого бутика, разделенного рядами одежды. Оставляет стоять у стойки с зеркальной нишей в обществе девушки-менеджера, пока сам проходится вдоль невысоких, длинных кронштейнов, изредка касаясь вещей пальцами.

– Здесь нет ничего, что нам нужно. Идем!

И в следующем бутике нет.

И еще в двух.

Наконец он отводит меня к примерочной и просит примерить платье, – черное, атласное, такого странного кроя, что я не сразу понимаю, как именно спрятать в шелковых лентах грудь и застегнуть молнию, но когда таки надеваю, не могу оторвать от своего отражения глаз, настолько кажусь себе откровенной и гибкой.

– Покажись! – просит Рыжий напряженным голосом, и я с готовностью отворяю шторку примерочной, выступая наружу. Ожидаю, что он сейчас одобрит свой выбор, но он лишь бросает, сухо блеснув глазами.

– Что ж, неплохо. Немного смело для тебя, вечерний вариант платья для приватного коктейля… И все же, это репетиция, Таня, а нам нужен финал.

Он заставляет меня примерить еще с дюжину модных платьев, раскрыть десяток коробок с обувью, ничего не говоря, лишь требуя, все больше мрачнея во взгляде, и когда мы, наконец, возвращаемся к машине, я не могу удержаться от вопроса, хотя знаю, что не имею права задавать его.

– Артемьев, скажи, все так безнадежно, да? Мне ничего не подходит?

И услышать в ответ совершенно неожиданное, сказанное почти со злостью, избегая смотреть в глаза:

– Глупости! Эти платья просто недостаточно хороши для тебя, вот и все.

Вот и все. И я не знаю, что думать, пока «BMW» Рыжего везет нас по ярко освещенному проспекту в самый центр города, прочь от торговой галереи и промелькнувшей в моей жизни череды модных нарядов. Красивых, дорогих, стильных, но, как оказалось, недостаточно хороших для Коломбины.

Рыжий-Рыжий, а говорил кольчуга.

Здесь самое время объявить: «Занавес!» и оглушить тишину ожидания громким зловещим смехом, навсегда оставляя глупую затею с перевоплощением Коломбины в прошлом.

– Ну, здравствуйте, молодые люди. Я – Гарик!

– Очень приятно. А я – Таня.

– Скажите пожалуйста… Какой интересный экземпляр для работы.

Мужичок, открывший нам с Рыжим дверь квартиры в обычной пятиэтажной хрущовке, оказывается худым как щепка человеком лет пятидесяти, с унылым лицом, красными космами волос и походкой стареющей балерины. Он важно покашливает в кулак, хлопает неестественно длинными ресницами и морщит лоб, разглядывая нас, и мне приходится оглянуться на своего провожатого, прежде чем решиться переступить порог ярко освещенного дома.

– Проходи, Таня, не бойся. На Гарика все так реагируют, он уже привык.

Ну и ладно. Обещала не задавать вопросов – не буду. Я смело шагаю в прихожую, протягиваю хозяину квартиры руку для приветствия, но ее неожиданно берут двумя пальцами, словно блоху пинцетом, и вздергивают над головой, заставляя меня медленно повернуться вокруг своей оси.

– Вульгарщина. Безвкусица и дешевка. Простота на уровне художественного свинства.

– Ч-что?

– А то! – тонкие губы Гарика куксятся, как у ребенка, пока серые глаза смеряют меня оценивающим взглядом, не позволяя обидеться. Искренне оскорбляясь представшей перед ним картине. – Дорогуша, чтобы носить такие вещи безнаказанно, нужно как минимум ненавидеть окружающий мир, а как максимум – чувствовать себя в душе Черной вдовой, готовой вонзить смертельное жало в горло каждому, кто оспорит твое частное право на индивидуальность. Голодной паучихой, а не трусливым зайцем. Улавливаешь разницу?

Улавливаю, но едва ли могу найти сейчас слова оправдания.

– Гарик, полегче, – приходит на помощь Бампер, закрывая за нами входную дверь, ободряюще мне улыбаясь. – Помнишь мой подбитый глаз пару лет назад? Ее работа. С этой девчонкой можно обжечься, поверь личному опыту.

– Правда? – похоже, мужчина удивляется не на шутку. Картинным жестом откидывает со лба косую челку и вскидывает голову, чтобы недовольно заметить. – Какая грубая выходка! – Но тут же вновь меняется в лице, неспешно поворачивая меня перед собой, отдаваясь на волю мысли. – И какая тонкая кость. У девочки потрясающая кожа, восхитительная линия рук и груди… Плечи не хуже, чем у самой Беллуччи. Определенно, за нее стоит взяться.

– А вот льстить не обязательно.

Рыжий с Гариком переглядываются, но я решаю оставить их молчаливый ответ без внимания. Разве что одергиваю порядком занемевшую руку, прижимая ладонь к себе, удивляясь знакомому Бампера. Но меня не намерены отпускать так просто, и под ярким светом настенных ламп пальцы-пинцеты странного мужчины вновь касаются тела, на этот раз приподнимая вверх мой подбородок.

– Замри! – неожиданно вскрикивает хозяин дома, когда я в обход собственному желанию норовисто вырываюсь из брезгливой на вид хватки, не понимая, что он от меня хочет. – ВиктОр, ты видел? – делает ударение на последнем слоге, подзывая к себе Рыжего. – Какие выразительные глаза! Она всегда такая? Вот как сейчас?.. И губы. Бог мой, какой потрясающий рот! Камера такой любит! Давно не видел ничего подобного. Детка, тебе говорили, что таким ртом только…

Я бы и сама ответила, если бы успела, но голос Рыжего опережает меня, прозвучав над нами неожиданно холодно. Не дав мужчине закончить мысль:

– Гарик, а не заткнулся бы ты? Давай без проезда по ушам и лишней философии. Ближе к делу, маэстро, иначе прямо сейчас свернем наш гешефт нахрен.

В голосе Бампера слышится неприкрытое раздражение и сугубо мужская злость, и красноволосый маэстро тут же вскидывает руку в защитном жесте.

– Но-но! Полегче, парниша. Я эстет, а не змей-искуситель, не забывай. И да, от фантазий не застрахован! На всякий случай напомню, ВиктОр, что я – выбраковка гендерного порядка, моей душе милы цветы Адониса и Париса, а не юной Персефоны, отнюдь!

– Вот и держи свои фантазии и любовь к цветам при себе. Ты знаешь, Гарик, о чем я. С девчонками Карловны можешь вести себя, как посчитаешь нужным, а с моей – помолчи, Коломбина, когда тебя не спрашивают! – не дает Рыжий возможность вставить хоть слово, превращаясь в уже знакомого мне по клубу циничного типа, – выбирай выражения. Я твои условия принял, прими и ты мои. Меньше философии, больше дела. И помни, что мы спешим.

Сказано довольно грубо, но странный мужчина не обижается.

– Окей, молодые люди! Как скажете! – поджимает рот в намеке на высокомерную улыбку, манерно всплескивая руками. – Больше ни слова, одна работа! Если это именно то, что вам нужно от Гарика, вы получите все в исключительном виде! Не будь я самим маэстро Синявским!

Мужчина хлопает в ладоши и проходит в дом, по-девичьи развернувшись на носочках домашних туфель. Вежливым жестом приглашает следовать за ним, и Рыжий устало выдыхает вслед, качая головой. Увлекая меня за плечи внутрь квартиры.

– Извини. Если бы мы располагали временем, я бы справился сам, а так надо довериться, потерпи.

– А кто он, этот красноволосый?

– Гарик? Да так, философ от моды, ты же слышала. Мастер образа и художник человеческих душ. Неплохой мужик, если разобраться, и если там от мужика что-то осталось. Когда-то тесно работал с матерью, а теперь больше самостоятельно «пишет» портреты моделей для журналов и частных фотосессий. Карловна любит эксперименты, Гарик же человек камерный в прямом и переносном смысле. Ему тишину и объектив подавай.

Я верю Рыжему, все в квартире Гарика так и кричит о связи хозяина с индустрией красоты: расставленные по углам аксессуары для фотосъемок, детали мебели, греческие статуи, элементы египетских фресок и даже макет фентезийного дракона. Дорогая техника в хаосе красивых и непонятных вещей, множества мужских и женских фотографий в разных образах, вот только почему нервничаю до дрожи – не пойму. И почему со страхом встречаю гримерную комнату, где на специальном столике разложено столько косметики, что ее хватило бы, чтобы загримировать под мир Средиземья знаменитый хор имени Пятницкого – тоже.

Как же это все глупо и опрометчиво! Вся эта затея с преображением! Все равно из меня ничего не выйдет, ничего! Не стану я чернить и без того темные брови, и ресницы себе клеить – не дам!

Гарик усаживает меня в кресло, включает специальное освещение, чуть запрокидывает голову, упирая затылок в подголовник… Предлагает втянуть щеки, чтобы рассмотреть какие-то там линии… И вдруг обиженно упрекает, после тщетных попыток справиться с моей намертво зафиксированной в заданном положении головой.

– Нет, так не пойдет! Она вся сжата, я не могу работать!.. Дорогуша, твое лицо в моих руках должно плавать! Плавать, понимаешь! Поворачиваться и подниматься, ловить и отражать свет, а что я имею сейчас – наскальный барельеф? ВиктОр, сделай же что-нибудь!

– Но мне неудобно!

– Коломбина, процесс запущен. Ты помнишь, что не можешь сказать «нет»?

– Да. Но я не думала… Не так это себе представляла!

– Что обещала не оспаривать мое единоличное право решать, что для тебя лучше?

– Да, но…

– Что не станешь противиться и задавать вопросы?

Я молчу, и Рыжий вздергивает бровь. Не дождавшись ответа, легко опускается возле кресла на корточки, беря мою руку в свою ладонь. Глядя в глаза, осторожно переплетает наши пальцы, и я чувствую, как с его прикосновением в меня вонзается тысяча игл, перехватывая и без того учащенное дыхание. Что он делает?

– Таня, успокойся, хорошо? Если мы хотим успеть на праздник, нам нужно поспешить. Гарик – профессионал и сделает все очень быстро, ты просто должна ему немного помочь. Расслабься, ну же, будь умницей.

Я послушно опускаю голову на подголовник кресла и поднимаю лицо навстречу красноволосому, потому что это куда легче, чем смотреть в голубые глаза Рыжего. На его губы, понимая, как же хочется прикоснуться к ним. А нельзя. Нельзя!

– Вот так, моя хорошая, – слышу ободряющий шепот и уже деловое к хозяину квартиры, – Гарик, где у тебя крем?

– Держи, ВиктОр!

– Отлично. Ух, какие у нас волдыри на пальцах, и кто тебя просил лезть в мотор? Упрямица. Колючая и своенравная. Невозможная Коломбина. Да расслабь ты руку, Тань! Не съем я тебя! Разве что покусаю в некоторых местах, слегка, но это исключительно ради взаимного удовольствия.

Гарик порхает надо мной, как пестрая бабочка. Мелко посмеиваясь, касается лица мягким спонжем и кистью, а я не могу думать ни о чем другом, как только о нежных пальцах Рыжего, втирающих крем в мою ладонь. Подавляющих любое возможное сопротивление движением твердых подушечек на моей коже.

Такие руки, как у Бампера, должны быть у художников и музыкантов, у нейрохирургов и саперов, а никак не у владельцев ночных клубов, не пропускающих мимо ни одной юбки. Любителей оглаживать чужие бедра.

Ты врешь себе, Танька, врешь. Потому что он сказал, и потому что ты ему веришь. Не было никого. Не было и все. Но почему-то думать об ином неприятно и больно.

– Что ты с ним сделала, девочка? Опоила хмельным вином? Навела приворот? Как приручила такого котяру, как наш ВиктОр?

– Что?

– Лучше тебе, Гарик, о том не знать.

– Не скажи, дружище. У меня как раз наклевывается личная жизнь и так хочется перенять у молодых и счастливых их удачу и опыт.

Как всегда до меня не сразу доходит смысл сказанных слов, а когда доходит, Бампер говорит совсем о другом.

– Достаточно, маэстро. Не переборщи с тоном лица. Она нужна мне свежая и естественная. Губы тронешь светло-алым, ногти – тоже. И не вздумай своевольничать, Синявский! С макияжем особо не усердствуй, но акцент на глаза сделай. У моей девушки потрясающие глаза, я хочу, чтобы это видели все. Постарайся их выделить. Аккуратно, без перегиба, как умеешь только ты. Лучше бы в звучании ретро-классики. Я сейчас отлучусь ненадолго, так что доверяю свою Коломбину тебе. И помни, что работаем быстро.

– Нет! – а вот это уже я и как-то по-детски истерично.

– Да, Таня. Я отлучусь, но сразу же вернусь, обещаю. Так надо. Будь умницей, и я тебе кое-что привезу.

– Артемьев?

– Да? – Его руки отпускают меня, и он поднимается, чтобы нависнуть над креслом высокой широкоплечей фигурой.

– Не зли. Ты не с ребенком говоришь, и не со слабоумной. И ты не говорил, что уедешь!

– А ты не трясись как заяц и привыкай, что я решаю за двоих. Иногда, – добавляет со значением, снимая с запястья мои пальцы. На удивление цепкие и непослушные. – Ммм, Коломбина, я тебя не узнаю. Уже так привыкла к Рыжему, что не хочешь от себя отпускать? – замечает, смеясь, и наконец уходит, оставив меня краснеть от стыда и зеленеть от злости.

Потому что не заметила, как вцепилась, и потому что выдала себя с головой.

* * *

– Готово, дорогая моя. Но взглянуть не дам, не сметь смотреть в зеркало! Я не строгий маэстро, я любитель цельных образов и законченных картин! А ты волшебно писалась, люблю чистые лица! Осталось довершить дело новым нарядом и можно закончить удачный вечер колумбийской сигарой и бокалом вина!

Я слышала, как Бампер вернулся. Шурша пакетами, прошел в комнату и молча закурил у открытой балконной двери, не сводя с меня глаз все время, пока красноволосый стилист заканчивал колдовать над ставшими в его руках шелковыми волосами, подвивая концы и отводя темные пряди ото лба. Старательно закрывая зеркало тощей спиной, как будто это могло помешать мне видеть свое отражение и серьезный взгляд Рыжего, прикованный к моим губам. Тронутым нежно-алым блеском, чуть раскрытым, выдающим мысли и желания с головой.

Он подошел медленно, когда я почти забыла, что мы не одни в комнате, и протянул в сторону Гарика руку.

– Так не пойдет, маэстро. Слишком глянцево для моей Коломбины. Позволь мне, я хочу видеть ее шею.

И немногим позже, когда ловкие пальцы поднимают волосы, закрепляя их на затылке шпильками, в отражение моих глаз.

– Не смотри на меня так. Ты видела волосы Карловны. В детстве мать казалась мне сказочной феей – я любил играть с ее длинными прядями. Теперь ты знаешь детский секрет Рыжего и можешь при случае пуститься на грубый шантаж.

Он закрепляет локон последней шпилькой и замирает, неспешно оглаживая большим пальцем линию позвоночника на опущенной шее. Вздохнув, повторяет еще раз…

– Мне кажется, или кто-то из нас троих спешит? – напоминает Гарик, и Рыжий, словно очнувшись, завершает дело. Еще раз тронув прядь у самой шеи, убирает руку, оставляя меня и после пребывать под властью его прикосновения. Такого нежного, осторожного и вместе с тем мужского, что хочется снова и снова чувствовать его на своей коже.

Это больше не похоже на игру или договоренность. Это похоже на прыжок с высоты навстречу друг другу, когда сердце, остановившись на долгий-долгий удар, бьется с такой силой, что задыхаешься от нехватки воздуха, но все равно прервать полет не можешь. Потому что он смел и восхитителен, и пробуждает внутри такие чувства, о существовании которых раньше не знал.

Лицо Артемьева сосредоточено, сейчас на нем нет места улыбке. Гарик что-то говорит, о чем-то просит, но слова проходят мимо нас, не касаясь ни смыслом, ни звучанием, лишь досадливым эхом… и пальцы Рыжего вновь на моей шее, притянуты желанием неодолимой силы и, кажется, сводят с ума, напрочь отключая сознание. Поглаживают плечи, медленно будоража кожу, заставляя меня хотеть, чтобы им на смену пришли губы, а на смену шее – грудь. Потому что он знает, потому что умеет, потому что чувствует. Невероятно действует на меня.

Чувствительность зашкаливает так, как будто меня угостили афродозиаком. Но разве это возможно? Что в этом парне такого, что мне мало смотреть на него, мало ощущать присутствие рядом. Хочется брать и владеть, на весь мир заявляя на него права. Иначе задохнешься от боли и разочарования. Рассыплешься от страха, что можешь потерять. Что его не будет рядом. Потому что я и сама не заметила, как стала нуждаться в нем. Нуждаться в наглом, несносном Рыжем, выставившем красноволосого маэстро за дверь. С какой-то особенной хрипотцой в севшем голосе вручившего мне в руки пакет.

– Поздравляю, Гарик отлично справился. Пора одеваться. Надень это.

– Что здесь?

– Белье.

– Шутишь? Я не совсем раздета, мы так не договаривались. И я не просила… Точнее просила, но только платье.

Кажется, я краснею.

– Не спорь со мной. Я испортил достаточно твоих вещей, чтобы позволить себе купить новые. И еще чулки. В этих пакетах – туфли и платье. И лучше я подожду за дверью, Коломбина, иначе чувствую: никуда мы с тобой не поедем. Справишься?

Он правильно сомневается, и я спешу ответить:

– Конечно. Но… чулки? – Поднимаю на него растерянный взгляд, все еще надеясь, что он шутит.

Не шутит. Продолжает смотреть серьезно, вдыхая тяжелый воздух сквозь сухие губы.

– Чулки, моя девочка. Шелковые. Тонкой венской работы, тебе понравятся.

– Думаешь, стоит? Я никогда не носила подобные вещи.

– Однажды все бывает впервые. Поверь, Коломбина, это придаст тебе смелости, я знаю, о чем говорю.

Не сомневаюсь. Верю безоговорочно, но, наверно, все равно смотрю с сомнением, потому что он вдруг уточняет:

– Во всяком случае, уж точно поможет избежать мозолей.

Хм. Не знаю. Видимо так. Но когда надеваю их вслед за бельем, – тончайшие, в тон коже, почти невесомые… я замираю сраженная наповал атласной красотой шелка на своих ногах. Мозоли от новых туфель – совершенно точно последнее, о чем я думаю.

Белье дорогое и почти прозрачное. Цвета светлого кружевного шампань. На моей смуглой коже оно смотрится очень женственно, как и чулки. Подобную красоту я надела впервые в жизни и сейчас поворачиваюсь к зеркалу в полный рост, чтобы встретить свое отражение новым взглядом. Полным неуверенности и надежды. А еще благодарности к Рыжему, за его вкус и участие, за то, что у него получается, получается преобразить Коломбину так, как никогда бы не удалось ей самой.

Клянусь, каких бы денег мое преображение ему ни стоило, я обязательно все верну!

Я смотрю на себя, смотрю и не верю, что темноволосая девушка передо мной – отнюдь не незнакомка. Что это я! А ведь еще предстоит надеть платье! Но… неужели у меня всегда была такая тонкая талия и красивая грудь? Такие гладкие, округлые бедра? Даже глаза – всегда темные и выразительные – сейчас сияют особенным блеском под легким жемчугом теней и длинными ресницами. А губы – мягкие и соблазнительные, кажется, принадлежат какой-нибудь роковой красотке, а вовсе не мне. Я не могу удержаться и улыбаюсь своему отражению. Покорившему меня собственной откровенной женственностью. Улыбаюсь, улыбаюсь и совсем не слышу голоса Рыжего, окликнувшего меня из-за двери.

– Таня, ну как ты? Уже оделась?

Он заглядывает в комнату и тут же громко чертыхается, наткнувшись на мою голую спину и темный взгляд, встретивший его из глубины зеркала.

– Черт! – повторяет несколько раз, порываясь шагнуть назад, но так и остается стоять, краснея на скулах горячим румянцем, играя желваками, освобождая воротник от давления тугих пуговиц, но не опуская глаз. Не отводя блестящего взгляда. Я вижу, как он скользит им по моим ногам, останавливая на ажурных резинках чулок, мягко обхвативших верхнюю часть бедра под полуобнаженными ягодицами… И неожиданно такое искренне-изумленное:

– Что? Ты улыбаешься?!

– Да, – просто отвечаю я, потому что прятаться поздно, и потому что он вряд ли способен сейчас уйти.

Не способен. И, кажется, так ошарашен, что мне становится еще веселее: да что он улыбающихся девчонок, что ли, не видел?

Не знаю, что приходит в голову Бамперу, но он подходит ближе и обнимает меня за плечи. Поворачивает к себе, по-прежнему глядя в лицо.

– Коломбина, у тебя потрясающая улыбка, ты знала?

– Нет.

– Врешь.

Не вру. Но не могу сказать ни слова, чувствуя себя в вакууме глупой радости, и продолжаю улыбаться, подняв ему навстречу лицо. Забыв о стеснении даже тогда, когда он пристально смотрит на темно-розовые ореолы сосков, бесстыдно виднеющиеся под кружевом бюстгальтера. Опускает глаза ниже… И вдруг закрывает их, прислоняясь холодным лбом к моему.

– Танька, я с тобой с ума сойду! Пожалей, я же живой человек!

– Не сойдешь, Артемьев, – счастливым шепотом, чувствуя, как за спиной расправляются крылья, – я тебе не дам. Только попробуй меня бросить на полдороги.

Не бросит. Мне не нужен ответ, я чувствую это сердцем.

– Почему ты стоишь босиком?

– У меня нет сил одеться. Пойми правильно. Кажется, мне больше ничего не надо для счастья.

Он смеется, неожиданно касаясь губами виска, прижимая к себе, этим коротким знаком внимания делая меня еще в сто раз счастливее. Разделяя радость, заставляя забыть последние два дня, нашу договоренность, мои слезы, безысходность, все! Он рядом, и больше не о чем переживать. Не нужно беспокоиться, бояться, думать. Все кажется мелким и пустым, безнадежно поблекшим. И можно вновь свободно дышать, вдыхая жизнь полной грудью во всех ее проявлениях и красках. Понимая, что все правильно, все так и должно быть.

– И все же, Тань, тебе следует одеться, иначе мы точно опоздаем на вечер. Это твой последний шанс удержать меня на расстоянии.

– Тогда тебе следует выйти.

– Ну уж нет. И пропустить самое интересное?

– Не знаю, способна ли я сейчас двигаться. Все слишком сказочно для Коломбины. Я хочу прожить этот момент, понимаешь? По-настоящему.

Понимает, я вижу отражение своих чувств в его глазах. И принимает мое чудачество.

– Хорошо. Тогда просто стой, – растягивает губы в знакомой улыбке, – я все сделаю сам, раз уж ты выбрала меня в свои крестные феи.

И я стою, послушно и терпеливо, пока надо мной колдует настоящий волшебник. Когда он вынимает из обувной коробки мелкие лодочки на высокой шпильке, цвета речного жемчуга, очень изысканные и аккуратные, созданные, чтобы ступать в них по красной дорожке, – я замираю в восхищении, безропотно позволяя ему обуть меня. Опустив ладонь на крепкое плечо, поднимаюсь над парнем на каблуках, оставаясь в белье и чулках, удивляясь ловкости его рук, способных не только раздеть женщину, но и одеть, куда внимательней и осторожней.

– Я надеялся, что однажды увижу тебя такой.

Он говорит сейчас не о моем преображении, почувствовав пальцы в своих волосах, и я, понимая это, глядя на него, опустившегося передо мной на корточки, не могу удержаться и снова зарываюсь в мягкие, густые пряди на затылке. Нежно царапаю ногтями кожу, вряд ли отдавая отчет своему действию, пока рука Бампера, погладив лодыжку, медленно ползет вверх по ноге, останавливаясь под коленом.

– Таня…

– Молчи, – прерываю его вздох, порывисто отвернувшись от нашедших меня глаз, и только теперь обхватываю себя руками, чувствуя острую потребность прикрыть полуобнаженное тело. Не понимая, почему вдруг так испугалась?

Он все-таки проводит рукой по моей спине, едва уловимо, прежде чем обращается с просьбой закрыть глаза и приподнять руки. Я чувствую что-то шелковое и мягкое, очень приятное, скользнувшее по моим волосам, вдоль тела к коленям и ниже. Слышу звук застегнувшейся молнии, шорох пальцев на ткани и негромкую просьбу:

– А теперь повернись и открой глаза, хочу взглянуть на тебя. Ну же, Коломбина, смелей!

Лицо Рыжего серьезно, подбородок опущен, и я затаиваю дыхание. Боюсь смотреть на свое отражение, пока он оглаживает меня внимательным взглядом, поднимая его от кончиков туфель к лицу. Переводит на руки, приоткрытые плечи, ключицы… И снова смотрит на губы, как будто все его внимание сосредоточено на них.

– Что? Снова не подошло? Тебе не нравится? Артемьев, почему ты молчишь?

Не молчит. Поворачивает к зеркалу так, чтобы я могла видеть себя в полный рост, и произносит за спиной тихим, просевшим голосом.

– Нравится. Очень. Я знал, что оно для тебя. Только это и никакое другое.

Да, только это и никакое другое, он прав. От изумления и красоты платья у меня перехватывает дух. Я смотрю на него и понимаю, почему Бампер отверг все остальные наряды – дорогие, красивые, модные, яркие и не очень. В сравнении с совершенством все они безнадежно блекнут, стираясь из памяти.

Легкий оттенок голубой зелени, тончайшее кружево на отрезном лифе, спокойный шелковый клеш в пол и крохотные кристаллы, похожие на фианиты, украсившие оголенное под тонким шифоном плечо. Глубокий вырез на груди и высокий разрез до середины бедра, – весьма откровенно и в то же время – женственно, чувственно, нежно. По-настоящему красиво. Разве могли с таким платьем соперничать наряды моих общежитских девчонок?

Я смотрю на девушку в отражении и понимаю, что она чудо как хороша. Свежа, стройна, прекрасна, как сама весна. И не нужно быть ценителем моды и маэстро Гариком, чтобы отметить ее молодость и привлекательность. Сияние кожи, оттененное выгодным цветом наряда и лучистый блеск карих глаз. И куда только исчезла несуразная Коломбина, в желтом топе и фиолетовых лосинах?

Ай да, Рыжий! Волшебник и только!

Я поворачиваюсь к парню и беру его за руку. Притягиваю ладонь к груди, чтобы со всей признательностью и счастьем сказать, заглядывая в лицо, не в силах сдержать долгожданную радость:

– Неужели это я?

– Ты.

– Артемьев, ты самый лучший! Я знала, знала, что у тебя получится! Спасибо, Витя!

Ну вот, теперь он снова смеется, обнимая меня за талию. На краткий миг любуется моей улыбкой и, наконец, уводит из дома красноволосого Гарика, на прощанье сунув в карман удивленному мужчине деньги, напомнив об оставленных у него вещах.

– Я вернусь утром. Оставь все как есть.

– Конечно.

– До свидания!

Ну, вот и конец. И в новом образе Таньке Крюковой приходится очень аккуратно ступать по земле, садиться в машину Бампера, стараясь, чтобы пресловутые чулки не обнажились в разрезе платья.

Ну до чего же они красивые! Незаметные, как паутинка! И туфли! А подол так мягко струится по ногам, подчеркивая их форму и красоту ткани, что кажется нереальной дымкой.

– Тань, перестань все время смотреть под ноги. Так надо. Ты не одна идешь на праздник, а меня в тебе все устраивает.

– Правда? – все еще недоверчивое.

И куда более уверенное:

– Да. Лучше накинь пиджак, прохладно.

– И все равно ты для меня Коломбина, – чуть позже в машине, включая мотор, но я легко соглашаюсь:

– Ну и пусть.

– Самая красивая на свете Колючка.

Это звучит непривычно. Странно, интимно, но вместе с тем ласково, так, что впору смутиться, но я сейчас готова простить Рыжему все, что угодно, даже такой беспардонный флирт. Ему не нужно приободрять меня, бросая фразы в лобовое стекло, он и так сделал для Коломбины очень много. И потом… сегодняшним вечером мы для всех пара. Бампер справился со своей задачей превосходно, пора и мне платить по счетам.

* * *

Стоянка перед самым большим и фешенебельным рестораном города заполнена до отказа. Мы опоздали на пару часов, официально поздравление родителей и представление гостей наверняка состоялось, первые бокалы подняты, так что надеюсь, нам с Коломбиной удастся избежать излишней шумихи и суеты.

Я помогаю девушке выйти из машины и открываю заднюю дверь салона «BMW», чтобы взять цветы.

– Таня, я беру букет, ты берешь меня под руку. И не трясись как заяц, здесь собрались обычные люди, помни об этом. А главное, мои родители, хорошо?

– Хорошо.

– Выше голову. Вот так, умница. Ты сегодня красавица.

Я говорю чистую правду, Коломбина – красавица. Волнение ей к лицу, и не заметить его сложно. Оно играет на скулах нежным румянцем, блестит в глазах, смотрит на меня с надеждой, как будто я для этой девушки отныне и навсегда опора и причал и, черт, мне это нравится! Не нравится только, как замер швейцар, открывая перед нами дверь, мужским взглядом окидывая осторожно ступающую к нему Колючку.

– Цветы для юбиляров, – говорю встретившему нас распорядителю зала и отдаю в его руки огромный букет. Позже мать поставит цветы в спальне, и я надеюсь, любимые белые розы еще долго будут радовать ее взгляд.

А сейчас я приобнимаю Коломбину за плечи, шепчу ей в ухо: «Все хорошо», – и окидываю взглядом расположившиеся у сцены двойным полукружьем нарядные столики, занятые многочисленными гостями, отыскивая виновников торжества. Мать стоит на небольшой сцене в окружении своих моделей – как всегда безупречно красивая в белом платье со шлейфом, – говорит в микрофон, и я предвижу, что через несколько минут ее речь оборвется на полувдохе.

– …моя работа, новые коллекции, признание в мире моды, все, чего я добилась за столько лет – полностью заслуга Максима. И только его! Он был первым, кто однажды поверил в мой талант и подарил возможность заниматься любимым делом. Кто никогда не укорял, а помогал советом и дружеским словом. Кто до сих пор продолжает верить в меня, окружая теплом и заботой. Дорогие гости, раз уж мы сегодня собрались здесь, позвольте мне еще раз поблагодарить своего мужа за его любовь, поддержку и крепкое плечо, которое было и остается моей главной опорой в жизни. Опорой всей нашей дружной семьи! Дорогой, я очень тебя люблю и надеюсь, мое чувство взаимно!

Карловна улыбается, и весь зал гостей улыбается вместе с ней, потому что поверить, что Максим Артемьев перестанет любить эту женщину – невозможно, мне ли не знать. Только с последним вздохом и то не факт, что он себе это позволит.

Вечер продуман до мелочей, юбиляров шумно поздравляют, и ведущий праздника – молодой, подвижный конферансье – тут же перехватывает инициативу из рук матери, сопровождая ее проход по сцене аплодисментами.

– Чудесные слова, Людмила Карловна! Какое трогательное признание в любви! Какая искренняя благодарность мужу! Уважаемые друзья и гости вечера, поднимем же бокалы за эту совершенную женщину и ее мужчину! За прекрасную супружескую чету Артемьевых – пример крепкого и счастливого союза двух сердец, поздравить которую нам выпала большая честь! С серебряной свадьбой, дорогие юбиляры! С пройденной рука об руку дорогой в четверть века! Так и хочется сказать:

Пусть серебро легло незримо на ваши долгие года,

друг другу вы необходимы сегодня так же, как всегда!

И пусть на жизненном пути встречались ямы и пригорки,

сумели вместе их пройти вы –

пусть грянет громко снова «Горько!»

Я присоединяюсь к возгласам поздравляющих и прижимаю Коломбину к себе. В руках у матери по-прежнему микрофон, она подходит к краю сцены, где у ступеней стоит отец, и благодарит ведущего и гостей за добрые слова. Протягивает руку навстречу супругу, спускаясь по лестнице, обводит зал польщенной улыбкой… и вдруг застывает, выдохнув растерянно:

– Виктор? – не сумев скрыть ото всех своего изумления.

Свет ярко зажженных ламп выгодно освещает нас. Мы с Коломбиной вошли в зал несколько минут назад и остаемся стоять, единственные из всех приглашенных не успев занять место за семейным столом, встречая падающее на нас внимание.

Предугадать реакцию матери не сложно, моя Колючка в надежных тисках, и я встречаю это внимание вычурной публики широкой улыбкой, поднимая руку в приветственном жесте:

– Он самый! Любимый сын виновников торжества со своей девушкой. Добрый вечер, уважаемые гости! Добрый вечер, любимые родители! Прошу нас извинить за опоздание, но… Мы ослышались или, кажется, в этом зале прозвучало слово «Горько»?

Я обожаю свою мать. Карловне хватает несколько секунд, чтобы понять промашку и взять ситуацию под контроль, и вот уже отец целует ее, аккуратно касаясь губ, прижимая к себе за талию крупными ладонями, показывая легким поцелуем, легшим на висок, рукой, скользнувшей по бедру, что эта женщина принадлежит ему.

– Горько! – кричу я. «Горько!» – вторит зал, и Коломбина восторженно шепчет под моим подбородком:

– Какие же они оба красивые.

– И счастливые, – поддакиваю я, чувствуя, как неожиданно щемит в груди при взгляде на родителей. – Поверь знающему человеку.

– Прошу, молодые люди! Вот сюда, в центр зала, за праздничный стол наших сегодняшних «молодоженов». Сейчас последует неофициальная часть поздравления, так что поспешите присоединиться!

Распорядитель прокладывает путь к столику, улыбаясь через плечо, а я наклоняюсь к девчонке, чтобы встряхнуть с нее оцепенение.

– Тань, если ты не сойдешь с места, мне придется взять тебя на руки. Я не против, но гвоздь сегодняшней программы не мы. Смелей!

Не только Коломбина напряжена. Карловна тоже подходит к столу деревянной походкой, не спуская с девчонки у моего бока немигающих глаз.

– Мам, Пап, – я встречаю родителей широкими объятьями, заключая в кольцо своих рук. – Поздравляю! Ну вы у меня даете! Я люблю вас, вы же знаете.

– Знаем, – осторожно улыбается отец, поглядывая на мать с замешательством, причину которого я отлично понимаю, и виновато бросает, – Люда?

Но Люда не слышит, упершись в Коломбину взглядом. Сейчас на нас обращено внимание всего зала, и хозяйка вечера, после некоторого колебания, делает шаг навстречу девушке, целуя ее в щеку.

– Добрый вечер, Таня, – говорит с волнением, но тепло. – Спасибо, что пришла. Мы с Максимом очень рады видеть тебя на нашем празднике. Надеюсь, тетя не обиделась, что из-за нашей свадьбы пришлось отложить поездку в деревню?

Кажется, я удивлен не меньше Колючки. Не припомню подобного за Карловной и сейчас стою, наблюдая, как Коломбина краснеет, то ли от вопроса матери, а то ли от ее внимания.

– Добрый вечер. Нет, что вы! Поздравляю вас со свадьбой! Не ожидала увидеть здесь столько людей! Должно быть, вас очень любят.

Она сбивается в дыхании и почти тараторит, что ей совсем не свойственно, и я взглядом прошу мать оставить девушку в покое.

– Да, наверное. Спасибо, Таня. Хорошо, если так.

И снова напряжение в лицах, неловкий момент, и мы с отцом дружно обращаем взгляды в сторону единственного человека, сидящего сейчас за столом, способного разрядить обстановку. Или усугубить стократно, если того захочет нрав, потому что характер у этого человека не сахар.

Впрочем, у меня тоже, и это наша фамильная черта.

– Ба, родная, сто лет тебя не видел! Кстати, отлично выглядишь!

Женщина за столом как раз успела допудрить нос и теперь легко отмахивается от меня ладонью, унизанной перстнями, уронив старомодную пудреницу в сумочку.

– Ой, льстец! Не ври, мой мальчик, и насчет первого, и насчет второго. Всего-то два дня. Как раз с моего визита к протезисту. Кстати, как тебе? – улыбается старушка голливудской улыбкой, и я вскидываю большой палец вверх, показывая ей «класс». – Супер, Ба. Акульи! Джина Лоллобриджида отдыхает.

Я намеренно упоминаю любимую актрису бабули, надеясь, что она поймет, что к чему. И она понимает. Оглядывает сощуренным взглядом меня, мать и останавливает его на Коломбине.

– Красивая девочка. Не похожа на Людочкину. Твоя, внучок?

– Ба, больше вежливости, девушку зовут Таня.

– Мне можно. Я старая и изношенная. И часто говорю, что думаю.

– Моя, Ба.

– Прелестное платьице. Весеннее. Очень мило и тебе к лицу, деточка. Пожалуй, даже больше, чем кому бы то ни было. Нет, мне определенно нравится.

– Спасибо, – отвечает Коломбина, куда ровнее, чем матери. Похоже, она успешно справилась с волнением. И все же пальцы мнут ткань юбки, и я спешу заметить:

– Ба, перестань смущать Таню. Очень тебя прошу.

– Тогда ответь мне, мой мальчик, почему я всегда все узнаю последней.

– Наверно, потому, что ты плохо слышишь. И видишь. И иногда притворяешься глухой тетерей, забравшейся в ступу. Которую ничего никогда не волнует.

– Ну, давай, продолжай, внучок, раз уж подвел разговор к самому главному.

И я продолжаю, обнимая Коломбину за талию и притягивая к себе. Отвечая на капризное покрякивание вполне себе вежливым:

– Знакомься, Таня, это наша Баба Яга.

Семейная шутка не удалась, и девчонка, едва справившись с румянцем, теперь бледнеет на глазах, глядя, как мы веселимся с моей старушкой, перемигиваясь взглядами.

– Виктор, перестань, – пытается вмешаться отец.

– Бабушка, сейчас не время, – укоряет мать, зная, что ей нас не остановить, и Коломбина, еще больше смутившись, тихо переспрашивает:

– Кто?

– Моя бабушка, а точнее прабабушка – Ядвига Витольдовна.

– По рождению – пани Бжезинская, – поправляет бабуля ладонью перманентные кудряшки на затылке и тут же признается, – а по жизни – Комарова. Так что будем знакомы, деточка.

Стол накрыт на шесть персон. Закуски и напитки расставлены, шампанское налито, и отец широким жестом приглашает всех сесть за стол, раз уж нас ждет такое количество людей. Ведущий, не снимая приклеенной улыбки, обходит с микрофоном столики, приглашая гостей присоединиться к поздравлению, поддерживает шумные тосты, и мы с Коломбиной поднимаем свой первый бокал за здоровье молодых.

Горько!

Бабуля щебечет капризной сорокой, отец вежливо поддерживает разговор, а я молча смотрю на профиль своей невозможно красивой Колючки, сидящей сейчас на стуле так прямо и чинно, что хочется провести ладонями по оголенным плечам, расслабляя их и утешая, и в какой-то момент понимаю, что все смотрят на меня, ожидая ответ на заданный матерью вопрос.

– Что?

– Сейчас должен прийти Серж Лепаж, самолет уже приземлился.

– И?

– Не вмешивайся, сынок. Я постараюсь объяснить сама. Все равно, думаю, на этом наше сотрудничество с мэтром можно считать завершенным.

– Ну и пусть. А чем тебе наши девушки хуже парижских?

– Ничем. Лучше, и ты доказал это. Но Серж… – Мать тяжело вздыхает, глядя на меня так, как бывало в детстве, когда я огорчал ее глупыми проделками. – «Нежный апрель» в наступающем сезоне – отправная точка его вдохновения. Он собирался приобрести его для своего дома моды. Я открыла продажу весенней коллекции всего несколько часов назад, в честь праздника…

– Условия были равные. «Галерея платья» открыта. Ты выставила работу сама, предложив и оценив, так что я играл по-честному.

До Карловны не сразу доходит смысл сказанных мной слов, а когда все же доходит, она так и ахает, роняя салфетку из рук, опуская дрогнувшие ладони на стол.

– Витька, только не говори, что ты его купил! Это же была цена для Сержа!

– Не могу. А как иначе, Ма? Ты заслужила.

– Но… зачем?

– А вот с подобными вопросами к отцу. Он должен меня понимать, как никто. И потом, хотелось сделать тебе приятное. И не только тебе, – говорю с намеком, рассчитывая на родительскую сообразительность. – Между прочим, я работаю, как проклятый, имею право.

– Ты сумасшедший!

– Есть немного. – Я только пожимаю плечами. Кто знает? Рядом с Коломбиной все возможно.

– А вот я так не думаю! – вмешивается отец. – Молодец, сынок! Вот это поступок, я тебя понимаю!

– Мам, Пап, Таня немного не в курсе происходящего, все потом, ладно?

– Даже так? – вздергивает мать высокую бровь, и я киваю:

– Даже так.

Неужели она и вправду подумала, что такая девчонка, как Коломбина, могла выклянчить у меня платье?

Признание состоялось, все остались при своих думах, и я боюсь, что за столом вновь повиснет тишина, но бабуля спасает дело, как всегда лаконично оформив точку зрения.

– А вот я не люблю французов. Чванливые снобы, которые терпеть не могут шум и иностранцев. Помню, нам с Виктором в Париже, на Монмартре, когда он был маленький, в одном бистро пришлось трижды просить чашку кофе, а все из-за его шутливого обращения ко мне – пани Яга и заливистого смеха. И что это за глупая манера у мужчин кутаться в гофрированные шарфики? Натягивать на чресла узкие штанишки, как будто в помине не было французской революции и их знати начисто не срубили головы… Тоже мне, Людовики.

Лампы по центру зала погасли, ведущий дал гостям передышку, и сейчас со стороны эстрады звучит легкая живая музыка, приглашая пары на паркет. Я ждал этого момента целый день, девчонка наверняка не согласится, но руки сами тянутся к ней и поднимают за талию из-за стола. Обвивают туже, увлекая за собой…

– Таня, пойдем, потанцуем.

Хоть пару мгновений наедине с Коломбиной, я так соскучился! Зеркальная сфера под потолком начинает вращение, и кожа моей преобразившейся комедиантки в ее раздробленном свете сияет особенным светом под мелкой россыпью камней, платье льется атласной волной… В новом образе она боится вздохнуть и по-прежнему ступает за мной очень осторожно в жемчужных туфельках, но мягкий блеск в карих глазах говорит мне, что она довольна. Что ей нравится. Что Рыжий фей справился с заданием на все сто и получил одобрение своей ершистой Колючки.

Нет, все-таки Карловна волшебница. Я всегда знал, что это платье особенное – лучшее из ее творений. И для особенной девушки. Но, черт, как же хочется снова увидеть Коломбину перед собой в одних чулках. Прижать к себе, сходя с ума от ее податливости, провести ладонями по голым стройным бедрам и зарыться губами в шелк темных непослушных волос… Так хочется.

Удивительно, но она не сопротивляется. Разрешает положить руки на плечи, привлечь к себе и прижаться щекой к ее виску.

– Послушай, Артемьев, я не так, чтобы очень умею…

– Где-то в этом зале сидит Светка и смотрит на нас. Помнишь, ты обещала быть убедительной.

– Думаешь, смотрит?

– Уверен.

– Обещала. – И пальчики Коломбины послушно скользят на шею, пока я раскачиваю нас в такт музыке. – Обещала, – повторяет как будто себе, вскидывая голову, чтобы найти мой взгляд.

– Да, вот так, ближе. У тебя отлично получается.

Мне хорошо с ней молчать. Чувствовать рядом, смотреть, не мигая, в черные глаза, в которых плещется море эмоций и чувств. Этой девчонке никогда и ничего не скрыть от меня, даже укрывшись за стеной упрямства, и сейчас я читаю в них то, что заставляет мое сердце стучать быстрее, а дыхание рваться на сухом вдохе. Кусать пересохшие губы и видеть, как она смотрит на них, как в ответ приоткрывает свои. Опустив ресницы, гладит взглядом подбородок, шею… и снова находит глаза.

Да, Коломбина, мне хочется того же, что и тебе, но ты должна разрешить себе быть настоящей. Еще немного я готов подождать. Еще совсем немного.

– Ты, правда, был в Париже?

– Был. – Мой ответ ее впечатляет, и я спешу добавить. – Так, всего несколько раз. Очень давно.

– И в Нью-Йорке?

– И в Нью-Йорке.

– А я думала, что ты пошутил. А в Италии был?

– Нет, – вру, и она легонько хлопает меня по плечу, показывая, что распознала маленькую ложь.

– А в Роднинске? – улыбается, и я готов смотреть на эту улыбку вечно.

– Конечно, там же твой дом.

– Подумаешь, – вдруг вздыхает, глядя на меня как будто бы со стороны. – А еще у тебя есть бабушка. Надо же, так странно.

– Что именно тебе кажется странным?

– Видеть вас всех вместе. У тебя хорошая семья, настоящая.

– Это да, – с этим очень легко согласиться. – Я счастливчик.

– Артемьев?

– М? – я позволяю своим пальцам поглаживать ее спину. Мне решительно нравится настроение девчонки и то, как доверчиво она смотрит на меня.

– За столом был разговор… «Нежный апрель» – что это? Мне кажется, утром я уже слышала это название. Звучит красиво.

– А выглядит еще лучше, поверь, – улыбаюсь я. – Это, Коломбина, сказочная мечта для многих. Из-за некоторых реалий совершенно недостижимая.

– Правда?

– Абсолютно. Так что не будем о нем.

– Ну и пусть, – слишком серьезно отвечает она своим мыслям. – Ты сегодня сделал для меня гораздо больше.

Эти слова, оброненные вроде бы случайно, тихо и почти невзначай, звучат наивысшей похвалой, и я чувствую, что готов сказать это ей прямо сейчас:

– Таня… – Все что чувствую, что не дает мне покоя, мешая спокойно спать, дышать, находиться вдали от нее. – Тань…

– Пойдем. Танец закончился. Неудобно, стоим тут одни… Все смотрят.

Плевать. Мне всегда было плевать на чужое мнение, но только не на ее. Во всяком случае, не теперь, когда получил от девчонки так много.

Я возвращаю Коломбину за стол и сам сажусь рядом. Родители вернулись раньше, и мы успеваем услышать, как бабушка заканчивает свой монолог тяжеловесным и весьма проницательным, обращенным к внучке:

– Деточка, я вышла замуж в семнадцать, а в двадцать уже была матерью двоих детей! Я знаю, что такое наследственность и глупое выражение лица! Я до сих пор вижу такое же у него, – она без лишнего смущения тычет пальцем в сторону отца. – Поверь, я не ошиблась: попался голубчик!

– Ядвига Витольдовна, так никто и не спорит! – смеется отец, а мать, заметив нас, устало пожимает плечами.

– Бабушка, ну сколько можно. Когда ты уже оставишь Максима в покое?

– Люд, да брось ты! Наша пани Яга такая потешная, пусть веселится. Надо будет, я для вас обеих «Яблочко» на табуретке спляшу, ты же знаешь!

Официанты обновили холодные закуски, Коломбина сидит тихо, как мышь, и когда в бокалы разливают шампанское для нового тоста, я наклоняюсь к ее уху, обнимаю за плечи, чтобы сказать:

– Таня, хватит делать вид, что ты на празднике. Ты в самом деле на празднике, родители на угощения не поскупились, пожалуйста, уважь их и свой желудок вниманием. Перед тобой фуа-гра с трюфельным соусом – попробуй. Я уверен: ты сегодня так ничего и не ела, а это блюдо просто пальчики оближешь. М?

Я опускаю салфетку на ее колени. Расправляю долго, оставив руку на стройном бедре.

– Хочешь, я покормлю тебя с рук? – предлагаю тихо, и она тут же поспешно вскрикивает:

– Нет! – Но увидев на моем лице довольный оскал, бурчит привычно, скосив на меня взгляд. – Вот еще. Только попробуй, Рыжий, вытворить нечто подобное, и я…

– Откусишь мне важную часть тела, я помню.

И после застольной паузы, когда тарелки пусты, а бокалы подняты и опрокинуты:

– Пойдем, Коломбина, покусаемся. Сегодня отличный вечер, и я ни за что не дам тебе скучать.

Мы снова надолго забываемся в объятиях друг друга. Сколько прошло танцев – два, три? Неважно. Важна лишь близость Коломбины, и ее желание быть рядом.

– А вот и акула, – замечаю неохотно, вспомнив свою легенду, шитую белыми нитками, когда нарядная Уфимцева проплывает мимо нас, впившись в плечи какого-то важного мужика. Смеряя девчонку свысока обиженно-завистливым взглядом.

«Вау!» – читаю восторженное на лице соседки, едва отворачиваю Коломбину к ней спиной, и вижу, как одноклассница оттопыривает вверх два больших пальца, показывая, что искренне впечатлена происходящим.

Светке можно верить, она всегда умела радоваться за друзей, и сейчас, когда девушка качает головой, показывая знаком: «Ну, Витька, ты молоток!», мне остается только признать ее правоту широкой улыбкой.

Да, я молоток. Я чертов хреновый умник, что поймав яркую бабочку в руки, не может думать ни о чем другом, как только: попалась, милая! Глупая, наивная Коломбина, пожелавшая для Рыжего Карабаса стать лучше!

Черт! Так бы и въехал себе кулаком по роже.

В зале происходит неожиданное оживление, и я понимаю, что прибыл новый гость. Он просит ведущего вечера не поднимать вокруг него шумиху, проходит качающейся походкой через весь зал, помахивая парчовым саквояжем, и мне хватает двух секунд, чтобы понять: он мне не нравится. Не нравится эта длинная кудрявая каланча «под шафе», у которой даже нет сил подтянуть к яйцам мешком болтающуюся у колен мотню и снять с шеи обмотанный в три огиба дурацкий шарф.

Мы не на приеме в посольстве, не на официальном мероприятии награждения избранных, мы на званом ужине, но даже на такой светской вечеринке существует негласный протокол вежливости, и я не намерен его нарушать.

Я даю время Ядвиге обработать гостя, родителям – встретить его с должным радушием, и возвращаюсь с Коломбиной к столу. Как раз в тот момент, когда француз, оставив руку пани Бжезинской, к неудовольствию отца расцеловав мать по-свойски в обе щеки, опрокидывает в себя бокал дорогого шампанского, между фееричными комплиментами хозяйке и празднику, давая знак официанту налить ему что-нибудь покрепче.

– Тань, этот кудрявый малый немного с придурью, не обращай на него внимания, – на всякий случай предупреждаю девчонку, оглядывая черноволосого кутюрье, умудрившегося даже под шарф нацепить бабочку из парчи. – Не удивительно, геи все такие.

– А он что, гей? – тут же распахивает глаза Коломбина, и я уверенно заявляю, не давая повода усомниться в моих словах:

– Конечно, неужели сама не видишь? Не удивлюсь, если он и дружка какого-нибудь с собой притащил, – шепчу доверительно на ухо, наблюдая, как она проникается новостью. – С такого станется. Лезут потом ко всем со своими поцелуями…

Не факт. Но девчонке о том знать не обязательно. Лучше сразу облегчить всем жизнь, настроив струны на нужный лад.

Мы подходим, и мать считает нужным что-то сказать. Замечает с улыбкой наше появление, но француз не слышит ее. Стоит нам приблизиться, он застывает, медленно отставляя бокал в сторону. Вскидывает над головой руку, наклоняется вперед… Я не силен во французском, до Ядвиги с Карловной далеко, но и моих знаний хватает, чтобы разобрать его восторженный лепет и тут же захотеть придушить. Все же чутье меня не подвело.

– О, мой Бог! Мадам Карлоффна, что я вижу! Это сюрприз для меня?.. Невероятно! Мой «Нежный апрель»!.. Стоп! Не говорите ни слова! Дайте мсье Сержу насладиться моментом… Какие линии кроя! Какая великолепная огранка камней! Какой яркий типаж модели! Я уже вижу свой будущий «Славянский ноктюрн» во всех фэшн-изданиях, вдохновленный дыханием весны и юности! Это будет нечто незабываемо-фееричное!.. Ох, мадам, – Лепажу не сидится, и он дважды обходит нас, чтобы вновь упасть на стул, – признайтесь, у этой девушки определенно есть французские корни!.. Глаза! Какие выразительные глаза парижской ночи! В таких, как в темных водах Сены отражаются самые яркие звезды, поверьте знающему человеку!.. Дорогая, должен сказать, что ты потрясающа!.. Все! Решено! Убедили! Сюрприз удался! Сержу Лепажу хватило секунды, чтобы сказать: я хочу ее! Хочу «Нежный апрель» во всем его сегодняшнем великолепии!

Вот теперь француз смотрит на мать, а она на меня, умоляя взглядом держать себя в руках.

– Мадам, в каком доме моделей вы нашли эту милую цыпочку? Вы непременно должны свести меня с ее агентом. Когда будем подписывать контракт, я готов оговорить все условия. Вы верно угадали мой вкус, дорогая! Впрочем, как всегда.

Вряд ли Коломбина уловила суть разговора, но внимание мужчины окатило девчонку волной, и она напрягается:

– Артемьев, – опускает пальцы на мое запястье, крепко сжимая его. – Что происходит? Что он говорит? У этого мужчины вид блаженного шизофреника. Зачем он прыгал вокруг нас?

– Говорит, что где-то тебя видел. Вспоминает где, а вспомнить не может. Но очень-очень хочет.

– Бедняга. Нет, я его точно впервые вижу.

– Спрашивает, может быть, в парижском метро? На берегах Сены? Нет?

– Ты что! – изумляется Коломбина и улыбается так, что у меня замирает сердце, а взгляд прикипает к ее мягким губам, таким сочным под нежно-алым блеском. – Конечно, нет! Я нигде дальше Роднинска не была!

– Вот и хорошо, успокойся, Таня. Подумаешь, велика потеря! У тебя еще все впереди! Говорю же: чудак с придурью. Просто кивни ему, пожалуйста, отрицательно, а то сама видишь, какой жук – хрен отцепится.

И Коломбина послушно кивает, затем мотает головой, пока я шепчу у ее виска, как самый подлый змей-искуситель, не желая делить свою девчонку ни с кем…

– Скажи: «Нет, мсье! Никогда и ни за что! Даже не мечтайте!»

…Старательно выговаривает за мной слова на французском, вежливо улыбаясь:

– Non, monsieur! Jamais, aucun moyen! Ne même pas rêver! – заставляя француза открыть рот в изумлении, отца с растущим любопытством наблюдать за разворачивающимся действием, а мать унять кашель стаканом апельсинового фреша со льдом.

Лишь Баба Яга смеется, кряхтя в платок, и я подмигиваю ей, послав воздушный поцелуй, оскалившись гостю фирменной кривой ухмылкой.

На-ка выкуси, подлый французишка! Хочет он. В глотку два пальца – это все, что я могу предложить. И то, только из уважения к родителям!

Проходит долгая минута, и Карловна вспоминает о своих прямых обязанностях хозяйки.

– Серж, это мой сын Виктор. А это – его девушка Таня. Таня вовсе не модель, а наша гостья. Извини, если ввели в заблуждение, некрасиво получилось.

– Не модель? – всхлипывает изумленный француз.

– Увы.

– А как же «Нежный апрель»? – удрученно разводит руками, и Карловна отвечает, опустив плечи, кинув на меня осуждающий взгляд.

– А это Виктор сам расскажет «как». Я смотрю, он сегодня на удивление словоохотливый.

Расскажу. Обязательно расскажу, соглашаюсь я. Как-нибудь потом! А сейчас звучат новые тосты, поздравления, напутствия и пожелания юбилярам, и мать с отцом ускользают от нас, чтобы станцевать под крики «Браво!» и «Горько!» свой свадебный вальс. Я наблюдаю их постановочный танец с сыновним интересом до конца и когда, наконец, бросаю взгляд на Коломбину, обнаруживаю девчонку на ногах, мягко высвобождающуюся из цепких рук француза.

– Твою мать!

Но Коломбина уже освободилась и села на стул, оставив Лепажа пьяно качать кудрявой головой и сетовать Ядвиге на недостаточную крепость виски.

– И что это было?

– Не знаю. Похоже, этот Серж все еще уверен, что мы знакомы. И вообще, странный он какой-то. Ты точно уверен, что он гей?

– А в чем дело?

– Артемьев, мне кажется: он лапал мою задницу. Я сначала подумала, может, платье помялось или еще что, а потом еле сдержалась, чтобы не врезать ему в глаз. Представляю, как бы твоя мама расстроилась.

Ну еще бы.

Значит не гей.

Плохо.

* * *

Улыбка у Бампера широкая и какая-то ненастоящая. Этому парню свойственно улыбаться, и я бы поверила в ее искренность, если бы не что-то хищное и острое, проявившееся в его лице.

– Артемьев, что с тобой?

– М-м? – он отворачивается от француза, и черты лица тут же смягчаются. Рука опускается на спинку моего стула, а лицо наклоняется. – Таня, ты что-то сказала?

За стол возвращаются родители Рыжего – смущенные и разгоряченные всеобщим вниманием, и я стараюсь заметить ему как можно тише:

– Да, сказала. Я спросила: что с тобой? Ты какой-то странный.

– Тебе показалось, – спокойно уверяет парень и как ни в чем не бывало тянется к бутылкам с напитками. – Лучше скажи, что тебе налить? Шампанское? Вино? Не хочу, чтобы ты грустила.

Выпито уже немало, и я сомневаюсь. Все же мы не на студенческой вечеринке.

– Думаю, на сегодня с меня хватит.

– Да брось, Коломбина, не упорствуй, – натянуто смеется Рыжий и невзначай заправляет мне прядь волос за ухо, – и половины вечера не прошло, а ты уже сдалась. Я сегодня почти не пью, так что хочу хоть тебя увидеть во хмелю! Как-никак свадьба у нас. Так сказать, семейное торжество.

Ну вот, сказал и снова вперился взглядом во француза, как будто тот ему должен чего.

Иностранный гость что-то спрашивает у Артемьева, и тот лениво отвечает, ощерившись на звук чужого голоса чеширским котом. «Коломбина» улавливаю я знакомое прозвище в его словах и тут же слышу веселое и непонятное от кудрявого псевдогея:

– Oui, colombe! Il est une colombe! Seulement de cette façon et non l’inverse!

Они оба смеются, и Рыжий наставляет на француза палец. Снова что-то замечает ему, кивая головой на выход, но Карловна тут же вскидывает подбородок:

– Виктор, – выдыхает со свистом, с нечаянным стуком опуская на стол хрустальный бокал. – Не смей!

– Да ладно тебе, Ма! Все нормально. Мы просто выйдем с Сержем, покурим. Поболтаем по-мужски. Правда, Серж?

– Oui, madame.

– Максим! – Карловна кажется совсем расстроенной и встревоженной. – Ну хоть ты скажи!

– Людочка, а я причем? – разводит руками Артемьев-старший. – Наш сын давно вырос. Хочет поговорить? Пусть поговорит, не маленький. Хотя я всегда считал, что курение мешает продуктивной беседе.

– Таня!

Но меня не надо просить дважды, я тоже чувствую что-то не то.

– Витя… Вить! – ловлю его запястье, когда он почти уже ускользнул от меня и возвращаю парня себе. – Пожалуйста, не надо.

– Все хорошо, Таня. Все хорошо, девочки! – На лице Рыжего застывает чистое изумление. – Вы чего всполошились? Мы выйдем на минутку и сразу же вернемся! Я только покажу Сержу вид на центральный парк.

– Как покажешь? Он же в другой стороне города!

– Неважно, – смеется Артемьев, обнимая француза за плечи. – Серж все равно об этом не знает.

Они уходят из зала в обнимку, а я вместе с Карловной огорченно поджимаю губы: и что это было?

С уходом мужчин разговор за столом как-то сник. Я вяло ковыряю вилкой в салате, поглядывая на дверь… Обстановка немного напряженная, и только бабуле Рыжего, кажется, ничто не может омрачить праздник. Она достает из сумочки длинный мундштук, сигарету и, ловко прикурив ее от зажигалки, принимается сквозь очки внимательно изучать мой профиль.

– Как ты сказала, деточка? Кто у тебя родители? Напомни старой, если я пропустила.

– Я не говорила.

– И все-таки.

Не знаю, почему я так нервничаю? Но голову поднимаю уверенно, встречая любопытный взгляд.

– Механик… Мой отец механик в автомастерской.

Это звучит слишком просто в пафосном кругу сегодняшнего праздника, рядом с красавицей Карловной и ее мегауспешным мужем, и я спешу заметить, словно в оправдание, злясь на себя за эту маленькую заминку:

– Очень хороший механик. Если честно, то самый лучший!

А кому не нравится, пусть катится к черту!

– Надо же, – удивляется старушка. Я жду, что она отвесит какое-нибудь едкое замечание по поводу моего родителя-пролетария, а может даже, наряда провинциальной девчонки, непонятно каким образом пробравшейся к ним на семейное торжество, но она лишь весело хмыкает, затягиваясь дымом. – Кто бы мог подумать.

– Точно! Так вот ты в кого такая смышленая! А ведь Виктор говорил. Ядвига Витольдовна, видели бы вы, как эта девочка в два счета спасла от пожара мой автомобиль! Думал, так и останемся мы с Людочкой на обочине торчать до лучших времен. Водитель мой – Сашка, в отношении техники пацан еще…

Я не слушаю дальше. Не слышу, что и когда успел рассказать обо мне Рыжий. Что-то в этом зале смущает меня. Что-то знакомое и еле уловимое в щебете голосов и звуках приглушенной музыки. Я снимаю салфетку с колен и встаю. Говорю запоздало, шагнув от стола:

– Извините, я на минутку…

Прорываюсь сквозь танцующие пары, мимо столиков в направлении дамской комнаты, любезно указанном официантом, не понимая, что сорвало меня с места, когда вдруг слышу знакомый смех. Ее смех – женщины, так часто исчезающей из моей жизни, что я устала ждать ее возвращения. Между показательными играми в «дочки-матери» так редко вспоминающей обо мне, что перестала надеяться и верить. Ждать звонка. Думать, что что-то значу для неё. Для этой невысокой и неяркой женщины, совсем не похожей на меня, сидящей сейчас в компании незнакомых мужчин с бокалом вина в руке. И все же, когда я слышу ее смех – кокетливый, с хрипотцой, свободный смех не обремененного тягостями жизни человека, я останавливаюсь посреди зала, не в силах продолжить путь. На какие-то долгие секунды потеряв способность двигаться.

Это глупо стоять столбом в кругу танцующих пар, не слыша музыки и чужих голосов, не помня, кто я и зачем здесь нахожусь. Опомнившись, я прохожу мимо ее стола, не отводя глаз, и она провожает меня мимолетным вежливым взглядом. В продолжение развернувшегося за столом спора поворачивается к друзьям, покровительственно опускает руку на плечо молодого брюнета, но это выше меня – потребность быть узнанной, и я возвращаюсь, чтобы показаться в поле ее зрения еще раз. И еще. Бреду мимо компании с колотящимся сердцем, чувствуя, как его сжимает паника и смятение, а ноги наливаются неподъемной тяжестью, чтобы получить от женщины короткую долю внимания. Приветственный взмах руки с поднятым бокалом.

– Девушка, присоединяйтесь к нам, не стесняйтесь! У нас весело! – предлагает незнакомый мужчина, отодвигаясь на стуле, но я уже отступила и бегу прочь, едва не задыхаясь от перехватившей горло обиды.

Этого не может быть! Не может!

Влетев в коридор, распахиваю дверь туалетной комнаты и зависаю над умывальником, впившись пальцами в белый мрамор, уставившись блестящими глазами на свое побледневшее отражение.

Не знаю, как он оказывается в женском туалете. Сколько я стою так, держа руки под струей холодной воды, но когда горячие ладони Бампера ложатся на мои плечи, притягивая к его груди, я наконец-то могу очнуться.

– Таня? Что случилось? Ну ты и напугала меня. Я уже было подумал, что ты сбежала с праздника как Золушка. Ругал себя, дурака, последними словами, что оставил тебя одну. Тань, ты побледнела… Тебе нехорошо? Тебя кто-то обидел?

Я смотрю на него, выросшего за моей спиной в зеркальном отражении, и он нетерпеливо сжимает пальцы. Напрягает линию губ, раздувая тонкие ноздри…

– Только не молчи, скажи, слышишь! Скажи кто!

А я не молчу. Я просто не могу сейчас выразить словами то, что чувствую. Что чувствую, глядя на него, такого близкого, родного человека, сказавшего взглядом гораздо больше, чем словами. Я поворачиваюсь и утыкаюсь лбом в крепкое плечо Рыжего. Хочу обнять, но это слишком, и я сжимаю задубевшие пальцы в кулаки.

– Она здесь. В этом зале.

– Кто? Светка?.. Господи, Тань, да не бери в голову! Давно надо было тебе сказать – это я дурак виноват…

– Нет, не Света. Мама.

Кажется, я смогла удивить парня, потому что он молчит долгую минуту вместе со мной.

– В смысле… Твоя мама?

– Да.

– Но… Хмм. Вот это сюрприз, – Бампер шумно выдыхает в мою макушку, видимо, поднимая брови. – Ты говорила с ней?

– Нет.

– Просто сбежала?

– Да.

– Хочешь подойти? Хочешь, чтобы я был рядом?

– Нет, – я уверенно мотаю головой, но тут же сдуваюсь, как воздушный шарик. – Не знаю. Че-ерт…

– Таня…

– Артемьев, скажи, – я отступаю от парня, чтобы поднять на него глаза. Не замечая, как он тянется ко мне. – Как можно не узнать своего ребенка?

– Что? Ты о чем? Я не совсем понимаю.

– Разве можно не узнать свою дочь? Смогли бы твои родители не узнать тебя?.. Пусть даже вместо своей привычной одежды ты бы вырядился в лохмотья?

Он не сомневается ни секунды.

– Ерунда какая. Конечно, нет!

– А ведь мы с отцом думали, что она на конференции в Гонконге. Или на своем чертовом шельфе ищет нефть. Что у нее куча важной работы и нет дела до нас. Нет лишней минуты на телефонный звонок, как всегда, потому что ее звонки стоят дорого, а время еще дороже. Но ведь сейчас она здесь. В городе. Рядом. Ладно отец, она всегда врала ему, но я… Мне, мне получается тоже?..

Не знаю, что Бампер видит в моих глазах, но он как-то натужно сглатывает, сжимая рот добела в бесцветную линию. Играет желваками на красивых скулах, а я вдруг касаюсь его щеки холодными пальцами. Потому что хочу. Потому что не могу не коснуться. Потому что мне очень нужно сейчас почувствовать хоть немного человеческого тепла.

– У тебя ссадина на губе. Ты все-таки подрался.

Он не отвечает, и я прошу:

– Прости меня, Вить, за все. Сначала Гарик, теперь вот это. Не хотела портить тебе праздник, просто видишь, как вышло.

– Не говори так.

– Но это правда! А еще я дочь механика, пусть даже в красивом платье. Не смогла соврать твоей бабушке, и кажется, ей эта новость не понравилась. Наверно, зря ты меня привел сюда, только огорчил родных. Все равно ведь не поверят.

– Не зря. Я всегда делаю то, что хочу. Плевать я хотел на чье-то мнение!

– А разве так можно? – я незаметно от себя затаиваю дыхание: как же Рыжий не похож на Вовку!

Но он не успевает ответить, мы оба оборачиваемся на звук взволнованного женского голоса, раздавшегося в дверях:

– Таня? – И уже громче, с каким-то испугом и недоверием. – Таня, дочка, неужели это и правда ты?

– Привет.

– Господи, милая, как я рада тебя видеть!

Мать подходит и обнимает меня, целует в щеку. Что-то радостно щебечет о том, какая я у нее взрослая и красивая. Касается щеки, волос, повторяет несколько раз, как удивлена нашей встрече и не верит своим глазам, а я не слушаю ее. Я прошу Рыжего, почувствовав кожей образовавшуюся после него пустоту:

– Не уходи. Пожалуйста.

– Не уйду, я буду рядом. Ну что ты испугалась, Тань? – улыбается. – Я просто подожду за дверью…

Здесь, близко, возле тебя – обещает взглядом, и я ему верю. Не бросит и не уйдет. Удивляюсь и радуюсь его близости. Тому, что он есть у меня. Тот, кто мне так нужен.

– Дочка, ну ты даешь! Это ведь сын Максима Артемьева? Он что, твой парень? Ты знаешь, что его отец известный спонсор? Мы познакомились лет пять назад в Германии, его фирме нужна была моя консультация, с тех пор и общаемся. Господи, ну и дела. Я-то думаю, что моя девочка занята учебой, или с отцом в гараже возится, как всегда, а она отхватила себе видного парня и преобразилась в настоящую красавицу! А мы еще за столом гадали, что за пассию привел на праздник сынок Артемьевых!..

Я молчу, и мать продолжает, сняв с меня свои руки.

– Ну чего ты обижаешься, Таня. Ну, опростоволосилась я. Выпила, расслабилась, с кем не бывает. Да даже Андрей бы тебя сейчас не узнал!

– Узнал бы. Из тысячи бы узнал. С первого взгляда.

Раньше матери всегда удавалось смехом сгладить неловкий момент или очень важной отговоркой, но не теперь.

– Ты давно прилетела? Я не знала, что ты в городе.

– Да… третий день, как вернулась. Хотела сразу же позвонить домой, но понимаешь, дочка, сам перелет дался сложно, я ведь уже не девочка, отчет руководству, конференция, подготовка к презентации совместного с китайцами проекта… Мы почти подписали контракт на совместную разработку месторождения, представляешь! Я не успела.

– Я давно не живу в Роднинске, если ты забыла. Мне не трудно приехать. Двадцать минут городским транспортом, это не пересечь океан. Неужели я совсем не нужна тебе?

– Господи, Танечка, ну что ты такое говоришь! – вот теперь знакомый смех. Точнее, остатки былого смеха, приправленные искренней горечью и сожалением. – Конечно, нужна, ты же моя дочь!

– Говорю то, что чувствую. В который раз говорю, только ты разве слышишь? Отец – он давно понял, а я все еще продолжаю надеяться. Точнее, продолжала надеяться, пока сегодня не увидела тебя здесь. Давно поняла, но отказывалась верить.

– Это Андрей, да? Он что-то сказал обо мне? Поверь, доченька, это не так! Я всегда…

– Не смей при мне полоскать его имя! Дружкам своим рассказывай, какой у тебя плохой муж, если они вообще знают о его существовании, не мне! Я помню, как вы жили. Как мы с ним жили. Не мучила бы, отпустила человека. Он еще может быть счастлив.

– Так я и не держу.

– Не правда!

– Правда, – в этот раз горечь в голосе матери какая-то женская, незнакомая мне. – Мы давно с Андреем все решили. А штамп в паспорте… Я ведь человек выездной, Таня, с репутацией, с именем, наш брак – чистая формальность. Мне так удобно.

Надо же, оказывается, я могу улыбаться. Лучше уж так, чем позорно разреветься при ней.

– Удобно? А я думала: дело во мне, в твоем ребенке. Даже в этом отец оказался добрее тебя. Во всяком случае, он разрешал мне верить, что у меня есть не только отец, но и мать.

Она вздыхает и покорно кивает. Опирается спиной о стену, чтобы вынуть из сумочки на плече сигареты. Закуривает одну дрожащей рукой, запрокидывает голову, выпуская из легких крепкий дым.

Господи, как же я ненавижу его – специфический, едкий, терпкий дым ее любимых «Captain Black». Когда-то я хранила пустые смятые пачки под подушкой, в детских книжках, засовывала в карманы отцовских брюк, вдыхала табачный запах, как дорогой аромат, пока не поняла, что он ассоциируется у меня с потерей. С тем, что назавтра исчезнет, рассеется, пропадет без следа, как рассеется перед глазами этот белый дым, оставив в душе непреходящую тоску. Очень рано поняла, вот только принять до последнего не могла.

И сейчас, когда я смотрю на нее, мой взгляд недружелюбен и колюч, в горле гуляет ком, но я не дам ему выдать себя, позволив голосу сорваться. Лучше потом, все потом, не теперь. По крайней мере, спасибо отцу за то, что позволил так долго жить в тени иллюзий.

И все равно следующие слова матери звучат неожиданно.

– Я знала, что когда-нибудь мне придется сказать. Объяснить тебе, Таня. Но не думала, что момент откровения произойдет вот так вот…

– Как? В туалете ресторана?

– Нет. Не знаю, – она роняет горький смешок, – спонтанно, что ли. Понимаешь, в нашей сегодняшней жизни… В том, как мы все живем, есть и вина Андрея.

Горло все-таки перехватывает, отчего ответ получается полузадушенным.

– Даже слышать не хочу. Ты не имеешь никакого права так говорить!

Она смотрит на меня, наклонив голову. Совсем не зло. Так, как смотрит на своего ребенка мать.

– Просто удивительно, дочка, как ты его любишь. Андрей всегда хотел тебя. С первой секунды, как узнал о моей беременности, был уверен, что родится девочка. А я ждала сына. Только не прими на свой счет, я рада, что ты есть у меня, но мечтала показать сыну мир… Передать свое дело.

– Мне не интересно сейчас слышать о твоих фантазиях. Не думаю, что пол ребенка что-то бы изменил в твоем отношении к материнству. И к отцу, – все же решаюсь сказать я.

– Да, – она ведет рукой, соглашаясь. Снова затягивается дымом, докрасна разжигая огонь в сигарете. – Сейчас я понимаю, что да. Я знаю, Таня. Знаю, что плохая мать. Увы, какая есть. Ты должна понять: материнство – не мое призвание. Я человек-скиталец, человек, принадлежащий всем, и в то же время никому. Так случилось, что в моей жизни интрижка с симпатичным студентом закончилась рождением ребенка. Когда-то я считала этот факт ошибкой. Когда-то, – она все же находит силы выдержать мой взгляд, бледнея в лице, – но не теперь. Андрей оказался честнее и смелее меня. Никогда бы не подумала, что он сможет справиться со всем один.

– Знаешь, – продолжает рассказ, после затянувшейся между нами паузы. – Он так смотрел на меня, когда мы встретились, как будто я составляла для него целый мир. Он любил меня, нас разделяло десять лет, и твой отец казался мне наивным мальчишкой. А потом вдруг этот мальчишка повзрослел.

И снова пауза, и я ничего не хочу говорить.

– Это было желание Андрея сохранить наш брак. Ради тебя, Таня. Ты уже взрослая и должна понимать. Возможно, сможешь понять меня, как женщину. Долгое отсутствие вдали от семьи, мужской коллектив… Да, моя вина в том, что я ошиблась, что не устояла. Но Андрей… Он так и не смог простить меня. Упрямый норовистый мальчишка. Мы перестали быть близки восемнадцать лет назад. По сути, наш брак давно распался. А ты… Я всегда была уверенна, что вам хорошо вдвоем. Спокойно без меня.

Это слишком – такое признание. Мне так плохо, что я едва могу дышать. Да, я думала, что преодолела обиду и научилась жить без нее, но… разве у меня был выбор? Все это время, пока я ждала ее домой, ждала ее звонка, весточки, хоть какого-нибудь внимания, она думала, что нам с отцом хорошо вдвоем. Обида не просто душит, она разрывает грудь, застилает слезами глаза, но я не хочу, чтобы мать видела момент моей слабости, и просто бегу. Бегу, как бежала в детстве, чувствуя ее равнодушие, к тому, с кем мне хорошо. Кто меня любил, любит и будет любить всегда.

Да, нам хорошо с отцом вдвоем! И больше никто не нужен!

Вот только у отца появилась Элечка.

И маленький Снусмумрик.

И я не помню, где оставила свой телефон…

– Стой, Коломбина! Ты куда?

Руки Рыжего ловят меня и прижимают к теплому боку парня. Он тоже курил, но запах его табака – легкий, смешанный с запахом туалетной воды, кажется мне сейчас милее чистого воздуха, и я затихаю в его руках, как пойманная в силки птица, растерявшись и не зная, что сказать.

– Пойдем выпьем, Тань. Немного. Со мной можно. Хорошо?

– Да.

– Вот и умница. Не сейчас, – а это моей матери. – Позже, если она захочет. – И снова мне, уводя в праздничную толчею зала. – Надо же! Ты у меня не просто Золушка сегодня, ты у меня ходячий сюрприз!.. Ну, успокойся, слышишь, уже все позади. А хочешь, я докажу тебе, что умею ходить на руках?

Нас встречают за столом тепло. Родители Бампера мило щебечут между собой, Баба Яга что-то нашептывает на ухо улыбающемуся французу, потерявшему где-то свою бабочку, шарф и даже парчовый саквояж… У мужчины подбит глаз, взъерошены волосы, а к носу приложен носовой платок, но в целом он выглядит неплохо, и я сажусь на свое место и жду, когда Рыжий нальет мне немного вина.

– А? – спрашиваю в ответ на его вопрос, поглядывая в сторону стола матери, не замечая, как его пальцы отбирают у меня бокал и промакивают салфеткой у тарелки небольшую светлую лужицу. – Извини, не расслышала, ты что-то сказал?

– Ты пролила на стол вино. Тебе так плохо?

– Нет, – вру, понимая, что должна взять себя в руки. Мать тоже вернулась за стол и, кажется, чувствует себя в кругу друзей вполне комфортно. Я отворачиваюсь, чтобы больше не смотреть на нее. Чтобы очень постараться не смотреть на нее. – Все хорошо, правда, – успокаиваю парня, – просто отвлеклась.

– Я хочу, чтобы ты улыбалась. Не могу видеть тебя такой.

– Прости, не получается. Но если я замечу на горизонте акулу-Светку, я постараюсь оскалить все тридцать два клыка, обещаю.

За столом мать и отец Рыжего, рядом – десятки любопытных глаз… Ему бы задуматься, но он, не смущаясь никого, придвигается ближе, переплетая наши пальцы. Играет ими на глазах у всех, не отпуская мой взгляд.

– Коломбина, но разве дело в Светке? – спрашивает, понизив голос.

– А в чем? – выдыхаю я, поймав его взгляд на своих губах.

– В нас. В тебе и во мне, неужели ты до сих пор не поняла?

Лицо Рыжего серьезно, рот плотно сжат… Я боюсь вздохнуть, так открыто он смотрит на меня.

– Никуда не уходи, слышишь! – просит вдруг, отпуская пальцы, и прежде чем я успеваю что-то ответить, стремительно встает из-за стола. – Никуда! – повторяет, коротко обернувшись, и я вижу, как широкая спина Бампера скрывается в кругу танцующих пар, чтобы показаться у самой сцены.

Конечно, Рыжему не нужны ступени. Подойдя к возвышению, он едва задевает край ладонью и легко вспрыгивает на подмосток. Уверенно расправляет плечи, подходя к музыкантам…

– Чтоб мне до ста лет дожить! Людочка, кажется, сейчас что-то будет! – удивленно, по-старчески весело восклицает бабуля, и Карловна с мужем тут же прерывают разговор. Смолкают на полуслове, оторвавшись друг от друга, как смолкает каждый человек в этом большом, красиво украшенном зале, потому что музыка вдруг затихает, а в руках у Рыжего оказывается микрофон.

Я тоже смотрю на него во все глаза, не зная, как расценить сказанное, понимая, что не смотреть на него невозможно. Обаяние у этого парня в крови, гибкая спортивная фигура в белой рубашке притягивает взгляд… Каким бы серьезным он ни ушел от меня, сейчас на его губах снова играет улыбка, делая его особенно привлекательным для женских глаз.

Да, такому, как он, не откажешь, не отвернешься и не пройдешь мимо. Такие, как он – всегда берут свое. Рыжему море по колено, что уж говорить о поцелуе обычной девчонки, когда-то так смутившей родителей Вовки.

А еще… он ни разу за этот вечер ни в чем не упрекнул меня.

«В тебе и во мне…»

Я чувствую, как сердце, ухнув в бездонную ледяную пропасть, вспыхивает огнем. Бьется в груди часто-часто, зашедшееся в неясном предчувствии, то ли тоски, а то ли несмелой радости. В изумлении, отразившемся в моих распахнутых глазах.

«…неужели ты до сих пор не поняла?»

– Уважаемые гости вечера! Друзья, родные и близкие люди! Извините, что прерываю музыку и интересную беседу за вашими праздничными столами, но мне необходима минута внимания!

Бампер шагает вперед и обводит взглядом притихший зал, завораживая присутствующих людей своей открытой улыбкой.

– Что происходит, Максим? Я о чем-то не в курсе? – слышу я негромкие слова Карловны в адрес мужа и тут же осторожное в ответ:

– Не знаю, Людочка. Сам удивлен не меньше твоего. Впрочем, – со смешком откашливается в кулак мужчина, вскидывая на меня бровь, – кажется, я догадываюсь о чем…

– Я вышел сюда не просто так. В этот праздничный вечер я еще раз хочу сказать всем вам спасибо, что пришли поздравить моих родителей с юбилеем свадьбы! Родители! – Рыжий машет в сторону столика рукой. – Вы у меня самые лучшие! Я горжусь вами и очень люблю! А еще, – опускает руку к микрофону, чтобы за короткой паузой понизить голос, – я хочу сказать спасибо одной девушке, присутствующей сейчас в этом зале. За то, что она согласилась сегодня прийти сюда, и была такой смелой. Она знает, о чем я веду речь. Я хочу извиниться перед ней, неважно за что, и сказать… – Он находит мои глаза и не отпускает. – Сказать ей, что она – самая лучшая девушка на свете! Таня, – я замираю от звука своего имени, громким шепотом прокатившегося по залу, коснувшегося сейчас ушей всех и каждого, – улыбнись! Я делаю это для тебя.

Он отворачивается и проходит к краю сцены. Поставив микрофон в специальную стойку, опускает ее на уровень груди и садится за клавишный синтезатор… Один из музыкантов отвечает, что все готово, можно начинать, и Рыжий благодарно кивает в ответ. Поднимает над клавишами одну руку, затем другую… Коснувшись инструмента, ласково пробегает по нему пальцами. Пробует в связке несколько нот…

Все происходящее настолько нереально, что я не верю своим глазам.

– Ну вот, внучка, я же говорила, что твои старания сделать из Витьки человека не пойдут прахом. А ты «не играет, не играет». Зря, что ли, мы в детстве его грамоты в рамочки вставляли и на стену вешали? Мучили мальчишку столичными фестивалями? Вот тебе и пожалуйста, и перед людьми за правнука не стыдно.

– Да, я слышала. В последнее время Виктор снова стал садиться за рояль. Но я и подумать не могла, что он захочет вот так вот при всех…

В зале почти везде гаснет свет. Освещена лишь часть сцены и наш столик. Робкие ободряющие аплодисменты раздаются со всех сторон, и с каждой нотой, пока Рыжий разыгрывается, все более самозабвенно перебирая клавиши, музыка обретает нужное звучание. Обрывается вдруг, словно сорвавшись в немую пропасть, чтобы в образовавшейся тишине зазвучать новыми аккордами известной композиции Брайана Адамса. Нежными и осторожными. И если во французском языке я ничего не понимала, то здесь… «I Do It for You» узнала сразу.

Я раскрыла пересохшие губы, когда потемневшие глаза Рыжего коснулись меня, а в тишине зала, в котором набатом билось мое сердце, раздался его красивый голос. Мягкий, завораживающий, спокойный и мелодичный голос человека решившего песней сказать:

I Do It for You

(Everything I Do)

Я делаю это для тебя

Look into my eyes – you will see

Посмотри мне в глаза – ты поймёшь,

What you mean to me

Что ты для меня значишь.

Search your heart – search your soul

Загляни в своё сердце, загляни себе в душу,

And when you find me there you’ll search no more

А когда найдёшь меня там, больше не ищи ничего.

Don’t tell me it’s not worth tryin» for

Не говори, что это не стоит усилий,

You can’t tell me it’s not worth dyin» for

Не говори, что за это не стоит умирать,

You know it’s true

Ты знаешь, что это правда –

Everything i do – i do it for you

Всё, что я делаю, я делаю для тебя.

Look into my heart – you will find

Загляни в моё сердце, и ты увидишь,

There’s nothin» there to hide

Что мне нечего прятать.

Take me as I am – take my life

Прими меня таким, какой я есть, возьми мою жизнь.

I would give it all I would sacrifice

Я бы отдал всё, я бы пожертвовал всем.

Don’t tell me it’s not worth fightin» for

Не говори мне, что за это не стоит бороться,

I can’t help it there’s nothin» I want more

Я не могу не делать этого. Я ничего не хочу так сильно.

Ya know it’s true

Ты знаешь, что это правда –

Everything I do – I do it for you

Всё, что я делаю, я делаю для тебя.

There’s no love – like your love

Ни одна любовь не похожа на твою,

And no other – could give more love

И никто не смог бы любить так, как ты.

There’s nowhere – unless you’re there

Нет ничего, если ты не со мной,

All the time – all the way

И так будет всегда.

Don’t tell me it’s not worth tryin» for

Не говори мне, что это не стоит усилий,

I can’t help it there’s nothin» I want more

Я не могу не пытаться, ведь я ничего не хочу так сильно.

I would fight for you – I’d lie for you

Я буду сражаться за тебя, я буду лгать ради тебя,

Walk the wire for you – ya I’d die for you

Я буду ходить над пропастью ради тебя, я умру ради тебя.

Ya know it’s true

Ты знаешь, что это правда –

Everything I do – I do it for you

Всё, что я делаю, я делаю для тебя.

Источник: http://www.amalgama-lab.com/songs/b/bryan_adams/everything_i_do_i_do_it_for_you.html © Лингво-лаборатория «Амальгама»: http://www.amalgama-lab.com/.

Когда все заканчивается, и гости (теперь уже щедро) благодарят неожиданного исполнителя аплодисментами, я понимаю, что стою на ногах. Возвышаюсь над столом, незаметно для себя поднявшись со стула, неотрывно глядя на приближающегося ко мне Рыжего, не чувствуя пол под собой, не чувствуя себя… Слыша только его слова, продолжающие звучать в голове.

«Таня, я делаю это для тебя…

…для тебя

…для тебя…»

Не в силах выдержать всю силу потрясения, закрываю лицо руками.

«В тебе и во мне. В нас. Неужели ты до сих пор не поняла?»

Качаю головой, запрещая себе верить.

Нет. Мне это снится. Снится! Праздник, платье, Рыжий… Еще вчера посмеявшийся над глупой девчонкой, а сегодня – исполнивший для нее красивую балладу.

– Коломбина, я хотел, чтобы ты улыбалась, а ты плачешь. Лучше бы я показал, как здорово умею ходить на руках.

– А для любимой бабушки не спел! – сентиментальным всхлипом встречает возвращение правнука Баба Яга, утирая платком уголки глаз. – Но это было замечательно, – довольно выдыхает. – Правду я говорю, а, Серж? – обращается к притихшему французу, и тот с готовностью кивает:

– Oui, madame!

Что-то еще лепечет на французском, хватаясь за бокал, но я не слышу его, иду в танцевальный круг вслед за Рыжим, чтобы приникнуть к его груди в медленном танце. Молчу, не зная, что сказать, и он не требует ответа. Мы просто крепче цепляемся друг за друга, чувствуя опаляющий нас жар и растущую в груди досаду на то, что не место, не время, что не одни…

…Когда он спрашивает, куда меня отвезти, я называю адрес общежития. Он не отрывает глаз от дороги, не спорит, не уговаривает остаться с ним. Он оставляет машину у подъезда и идет рядом со мной. Успокоив вахтершу купюрой, поднимается следом по лестнице, шумно дыша в затылок нетерпением и желанием, и я стараюсь ускорить шаг.

Мы оба знаем, что должно случиться, и почти бежим. Дверь ударяется о стену, платье слетает прочь, бросив волосы на лицо, и вот я уже оказываюсь в руках Рыжего – голодных, смелых, ненасытных, готовых в истомленном ожидании, наконец, взять свое, – встречая сумасшедший натиск его губ протяжным стоном.

– Я так хотел тебя, Коломбина! Весь день и всю прошлую ночь! Я умру, если ты мне сейчас откажешь, но и заставить не могу. Таня… Танька… – Его губы уже на шее, а ладони крепче сжимают бедра. – Танечка…

И такой мучительный вздох, как будто земля уходит из-под ног.

– Ради бога, не мучь, скажи…

– Что? Что я должна сказать?

– Скажи чертово «да»!

– Рыжий, – я впиваюсь пальцами в его волосы, задыхаясь от снедающего меня желания. Теряя голову от его близости, запаха, от тепла его сильного тела. – Ты такой дурак.

Он смеется, сминая мои ягодицы. Не замечая, тянет вверх, на себя. Ласково кусая подбородок, прижимает крепкими бедрами к стене.

– Это что, то самое приглашение?

– То самое, – улыбаюсь, дразня его поцелуем. – Разве я могу отказать парню, снявшему с меня белье так виртуозно, что я даже не заметила? Находящемуся уже практически во мне…

– Черт, Танька… – Он упирается лбом в мой висок, нетерпеливым рывком расстегивая пояс брюк. Стягивает бюстгальтер на талию, открывая доступ к груди. – Как же я хочу, – шепчет, прерываясь в дыхании, чтобы коснуться ее жадным ртом. – Как же соскучился…

И снова требовательная ладонь, скользнувшая между ног, и глаза, заглянувшие, кажется, в саму душу.

– Скажи!

Ну что он, как мальчишка! Но я говорю, потому что не сказать невозможно, пусть и без слов все ясно. Говорю, потому что глядя в серьезное лицо понимаю, как для него важно услышать ответ.

– Да! Да, слышишь, Артемьев! Да!.. Витя, пожалуйста, – урчу в ухо мартовской кошкой, прогибаясь навстречу ласкающим меня пальцам. – Ты же видишь, что я тоже хочу тебя.

– Хочу… – подаюсь навстречу его губам, открываясь для него, встречая, чувствуя наконец Рыжего в себе.

И плевать, что затылок бьется о стену, а бедро царапает пряжка ремня. Что руки сжимают тело до боли в желании проникнуть под кожу. Мы сейчас нужны друг другу как воздух, и я сама целую Бампера почти с яростью, наказывая за то, что сводит меня с ума. Что заставляет так сильно хотеть его.

– Танечка… Танька…

Раскрытые губы на запрокинутой шее и голод – горячий, жаркий, неистовый, томительно снедающий нас.

Он повторяет мое имя снова и снова, бесчисленное число раз, как будто растерял все слова, кроме одного единственного, и это странно действует на меня. Словно хмель кружит голову, заставляя чувствовать себя в эту минуту самой важной для него.

Я встречаю пик наслаждения задушенным запястьем полукриком, а Рыжий топит хриплый стон на моем плече. Обнимает крепко-крепко, и не думая отпускать, даже когда наше дыхание выравнивается, а в ноги ударяет предательская дрожь.

– Тань?

– Что?

– Посмотри на меня.

И все это только для того, чтобы снова поцеловать Коломбину. Смешную девчонку в оранжевом платье из своего прошлого. Мягко, долго, с подчиняющей нежностью, как умеет только он.

Собираясь на вечер, я оставила в комнате настоящий раскардаш, и сейчас мы осторожно пробираемся сквозь разбросанные по полу вещи, чтобы упасть на койку.

– М-м, романтика, – смеется Рыжий, пробуя крепость панцирной сетки на прочность своим сильным телом, растягиваясь на моей постели, как кот.

– Ку-уда? Не надейся сбежать! – тянет меня на себя, когда я останавливаюсь, чтобы снять с уставших ног новые туфли и избавиться от болтающегося на талии бюстгальтера.

– И не думала совсем. Размечтался!

– Давай помогу, – усадив к себе на колени, быстро справляется с застежкой и, приникнув к спине, ловит мои руки. Целует в плечо. – А чулки, моя хорошая, оставь мне.

Я тоже раздеваю его, не желая, чтобы хоть маленькая деталь одежды разъединяла нас. В комнате почти темно, но света лунной ночи из окна хватает, чтобы рассмотреть Бампера во всей красе.

Словно дурачась, он закидывает крепкие руки за голову, выгибая бровь.

– Нравится? – оскаливается кривой ухмылкой, ничуть не стесняясь собственной наготы, когда я задумчиво скольжу по нему взглядом, все еще не веря в происходящее, и мне приходится тут же фыркнуть:

– Ни капельки!

– Нравится, не отрицай!

– Нет!

– Танька, ты чудо! – Рыжий смеется – легко и тихо, но вдруг затихает, возвращая лицу серьезность. Оторвав плечи от подушки, протягивает ко мне руки. – Иди сюда! Не могу, когда ты так далеко!

Я сижу на коленях в изножье кровати – зацелованная, обнаженная, с взъерошенными волосами, но послушно склоняюсь к нему, тянусь навстречу парню, когда он обнимает меня, укладывая на себя. Сама нахожу его губы и целую, сначала осторожно, потом все более исступленно, чувствуя, как пальцы Рыжего ласково зарываются в мои волосы на затылке, гладят шею, спину. Спустившись вдоль позвоночника, осторожно царапают ягодицы.

– Искусительница и мучительница. Я снова хочу тебя…

Ему не надо просить дважды, в своем ответном желании я так же правдива, как он, и поднимаюсь над Рыжим, вскидывая голову и закрывая глаза. Прогибаюсь в спине, подставляя грудь жадным губам.

– Да, – отвечаю, растворяясь в удовольствии, чувствуя, как наполняюсь им.

Да! Да! Тысячу раз «да».

– Тань?

– М-м?

– Не спишь?

– Нет.

– Тогда ты. Чего затихла? Твоя очередь.

Он только что признался мне, что почти не помнит, как потерял девственность, потому как был пьян. Что однажды в детстве соврал друзьям о том, что Баба Яга в их семье живет самая настоящая, по ночам ест мухоморы и летает в ступе, и они боялись приходить к нему в гости. Что в семь лет очень хотел стать Суперменом и мама сшила ему на Рождество настоящий супергеройский костюм, а он потом, как последний придурок целый год в нем спал, прямо в плаще, с игрушечным криптонитом под подушкой, будучи твердо уверен, что во сне всех спасает. Что однажды убежал из дому, прикинувшись немым попрошайкой, но продавщица ларька его узнала и за ухо привела к родителям. Что он мечтал быть путешественником во времени и крутым дайвинистом, найти город подводных жителей, как в кинофильме «Бездна», и подружиться с супер-рептилиями, а приходилось разучивать уроки сольфеджио и учить дифтонги. Что он очень любит шоколадное мороженое и клубнику, но никому и ни за что в том не признается.

– Моя?

– Твоя. Теперь ты должна сознаться в чем-то очень личном. Клянусь, что никому не расскажу!

– Еще чего. Обойдешься! – бурчу я, но бурчу не зло, расплющив щеку о грудь Рыжего, и ему сразу становится ясно, что я почти сдалась.

– Ну, Тааань, – он капризно поджимает губы, касаясь указательным пальцем моего подбородка. Заставляя посмотреть на него. – У тебя одной, что ли, должен быть компромат на меня? Я тоже хочу! Давай что-нибудь из детства.

Не знаю. Я никогда и ни с кем особо не делилась подобными воспоминаниями, но это же Бампер.

– Ладно, – соглашаюсь, складывая ладони на груди так, чтобы опустить на них голову и видеть его лицо. Мне нравится смотреть на него, он так внимательно замер в ожидании, что я не могу сдержать улыбки.

– Знаешь, а ведь рыжий – мой любимый цвет волос.

– Сочиняешь? – удивляется Бампер. Похоже, мое признание смутило его.

– Ни чуточки! Не поверишь, но в детстве я мечтала хоть немного быть похожей на знаменитую Пеппилоту.

– Ту, что Длинныйчулок?

– Угу.

– Ты похожа.

– Думаешь?

– Уверен. Есть в тебе что-то такое, хм-м…

– Какое? Смелое? Безрассудное? Отвязно-веселое? – Я снова кладу щеку ему на грудь, встречая ровное биение сердца. Он тут же гладит рукой мои волосы, забирается в них пальцами, перебирая пряди на затылке. – Или ты все еще помнишь носки в стрекозах и нелепое платье в ромбах?

– Тань…

– Не надо, Вить. Ничего ведь не изменишь, называй ты меня хоть Коломбиной, хоть Пеппилотой, я действительно несуразная девчонка. Точнее, девушка, но суть от этого не меняется.

– И все-таки, почему Пеппи? – не спорит со мной Рыжий. – Потому что у нее была лошадь? Или чемодан с золотом? – Кажется, он улыбается. Ну, еще бы! После костюма Супермена он должен понимать меня как никто!

– Много ты понимаешь, – фыркаю я, расплываясь в улыбке. – У нее был ПАПА! Самый лучший капитан! Почти, как у меня. И очень ее любил.

Мы оба молчим, и вдруг Бампер говорит:

– Так значит, Эсмеральда Кузнецова – твоя мать?

– Значит, – неохотно признаю. – Что, не похожа я на нее?

– Как-то не очень.

– Вот и хорошо. Потому что мать из нее никудышная, но все равно говорить об этом чужим людям не стоит. Пусть живет, как хочет.

– Не буду.

– Эй! – я игриво щипаю его в бок, услышав в ответе Бампера странное довольство. – Ты что это там о себе возомнил?

Он возвращает мне щипок, и я не могу удержаться от смеха.

– Только то, что ты сказала. Вернее, на что намекнула.

– И на что же? – удивляюсь я.

– На то, что я тебе не чужой. Ведь не чужой, Таня?

У него снова получается лишить меня слов. Как-то это стремительно все, ново и непонятно. Нет, не чужой. Конечно, не чужой, после всего, что между нами было. После того, что я с ним чувствовала. Никогда не будет чужим, даже если после этой ночи мы навсегда расстанемся. Но я не знаю, что сказать, и вместо ответа упрямо поджимаю губы.

– Я просто подумал, что твоя жизнь могла быть другой, – тихо продолжает Рыжий. – Имея такую известную мать, ты могла жить здесь, в городе. Учиться в престижной школе, даже самой дорогой. А, возможно, жить в одном со мной доме. Отец упоминал, что она влиятельная тетка…

– Нет, не могла, – я решительно обрываю его. Что за глупости! – Отец ничего не брал у нее, я – тоже. Он никогда бы не согласился быть содержанцем, сегодня я окончательно поняла почему. И потом, я и без ее помощи поступила в ВУЗ, подумаешь, связи. А училась я всегда хорошо. Мне не это было нужно от нее, не деньги, понимаешь? Совсем другое. Вить?

– М-м? – мычит он у моего лба, крепче притягивая к себе.

– Я больше не хочу о ней говорить. Никогда. Не хочу вспоминать запах «Captain Black». Я его ненавижу. Мне кажется: он с детства преследует меня.

– Че-е-ерт! – тянет Рыжий со стоном, и я тут же вскидываю голову, испугавшись, что взобравшись на парня, ненароком что-нибудь ему отдавила.

– Что? Что случилось?

– Ничего, – выдыхает он, виновато отворачиваясь. – Курить хочу.

– Тьху, напугал! Ну так кури!

– Легко сказать. Для этого мне надо, как минимум, выйти в коридор, а как максимум – на лестничную площадку. И почему в общагах нет балконов?

– Почему же? Есть, – сообщаю, как настоящая хозяйка. – На кухне. Но если тебя там кто-то увидит из вечно голодных студентов, у вахтерши могут быть неприятности.

– А у тебя? – смотрит он вопросительно.

Я пожимаю плечом, не отводя взгляд.

– И у меня. Но можно ведь в форточку, если хочешь.

– Хочу. Очень, – вздыхает он. – Но тебя я хочу больше. Эй, – пробегает пальцами вдоль позвоночника. Оторвав затылок от подушки, игриво кусает за подбородок. – Может, отвлечешь, Коломбина? Кажется, я курил чертову уйму времени назад.

На самом деле мне не хочется отпускать его от себя. Даже на шаг. В объятьях Рыжего тепло и уютно. Спокойно. Он куда больше и крепче хлипкого Вовки, шире в плечах, и мне приятно чувствовать его силу под своими ладонями. Чувствовать насколько я слабее и меньше. Женственнее. А может, всему виной чулки и сегодняшнее преображение, не знаю. Я знаю лишь то, что с Рыжим могу дышать во всю силу легких. Могу быть сама собой, не стесняясь своих порывов и желаний. Не стесняясь собственного тела, такого жадного и любопытного. Отзывчивого, когда дело касается парня, сейчас лежащего подо мной. Ласкающего меня голодным взглядом.

Он с самого начала был слишком смелым и требовательным, внимательным в ласках. Брал, что хотел, заставляя звенеть от удовольствия натянутой струной. Шокировал прикосновениями и не давал отступить. Забыть его, списав все на случай. И я не забыла, какими бы словами ни укоряла себя после. Насколько бы ни жалела о нашей встрече. Не смогу забыть, в каких бы красках ни предстало нам завтра. Сегодня мне плевать на все.

– Может, и отвлеку, – шепчу, касаясь легким поцелуем мягких губ. – Например, проверю на прочность твои кубики. Очень твой пресс меня смущает.

Он отвечает на поцелуй улыбкой.

– И чем же, моя любопытная, он тебя смущает? Что, недостаточно хорош?

Хорош, даже слишком, и мне не трудно это признать.

– Ну почему же. Достаточно. Просто подумалось тут: а вдруг все это бутафория, удачный костюм, и под ним ты худенький, слабый, – я тянусь к его уху, – жалкий рыжий таракашка.

Мне нравится, как Рыжий смеется – легко и счастливо, словно наслаждаясь моментом. Снова обнимает меня, притягивая к себе, зарываясь подбородком в мои волосы.

Я тоже наслаждаюсь моментом: его смехом и своей властью над ним. Опускаю глаза и смотрю на крепкую грудь. Медленно провожу по ней ладонью, заставив Бампера замолчать. Наклонив голову, обвожу языком тугой бугорок соска… Еще раз… и еще… Спустившись ниже, согреваю дыханием ребра. Пробую на вкус его кожу просто потому, что мне хочется. Хочется чувствовать и по-другому никак, едва ли не урча от удовольствия.

Он такой мой сейчас – здесь, в этой комнате, в моей постели – обнаженный, затаивший дыхание, напряженный, что я, кажется, готова удивить его. А может, и саму себя.

– О Боже, Танька, ты что надумала?

Рыжий шумно выдыхает, боясь пошевелиться, и вот теперь моя очередь отпустить смешок.

– Вообще-то, проверяю крепость твоих мускулов. А ты что подумал? – удивленно замечаю. – Раз кубик, – касаюсь плоского живота языком, – два кубик, три…

– Ничего. Подумал, что главный мускул очень хочет, чтобы ты его проверила, хм-м, на крепость.

Я ничего не отвечаю, продолжая губами изучать Рыжего, улыбаясь его ожиданию, и вдруг понимаю, что он держит меня в руках, впившись в предплечья.

– Подожди! – Поднимает к себе навстречу, садясь в постели, со странной серьезностью заглядывая в глаза. – Снова скажешь, что все это похоть? – требовательно спрашивает. – Между нами? Ответь, Тань! Потом, утром, скажешь?

Я молчу. Я устала раскаиваться и не хочу думать. Не хочу ничего предполагать. Я просто хочу сейчас быть с ним, разве ему этого мало? Да, хочу верить, но боюсь. Я все еще помню его вчерашнего и потому отвожу взгляд, откидывая плечи на стену.

– Таня?

– Вить, я не знаю.

– Господи, до чего же ты у меня упрямая! Мне досталась нерешительная Колючка!

– Ну, спасибо!

– Пожалуйста! Что есть, то есть! Упрямая, капризная и вредная!

– Что?! – я действительно поражаюсь его ответу. – Вредная? Я?!

– Ты! – смеется Рыжий и тут же переворачивает мой мир с ног на голову, крепко прижимая к груди. И вот уже я сама тянусь к нему, чтобы погладить волосы надо лбом, забыв все обиды, коснуться ладонями щек, шеи, плеч… Чтобы встретить поцелуй, который не разорвать. Томительно-сладкий, глубокий, нежный и взыскательный в одночасье. Прогоняющий из тела чувственную сытость. Разгоняющий кровь до огненного потока, перекрывающего дыхание, сплетающего наше общее желание в неразрывные узлы.

– Как жаль, что у тебя нет шоколада. Я знаю столько мест, где его можно растопить.

Он в одну секунду вскидывается вверх, подмяв меня под себя, оказавшись вдруг за спиной. Обхватив крепкой рукой под животом, другую медленно ведет вдоль позвоночника к шее, пригибая мою послушную голову, осторожно покусывая натянувшиеся нитью позвонки. Легонько толкает, так, что щека упирается в подушку, а задница оказывается где-то на уровне груди Рыжего, чтобы прижаться губами к тонкому шраму. Тому, что на рваной ягодице.

– Я заставлю тебя забыть о похоти, слышишь! Мне не нравится это глупое слово. Оно не про нас, ты поняла?

– Да.

– Не про тебя.

– Да.

– Не про меня.

– Да.

– Больше – не про нас. Я хочу тебя, Танька. Так сильно, как никогда никого не хотел. Меня заводит одна мысль о тебе, о том, что могу касаться тебя, где захочу. Могу видеть все, что хочу. Могу тебя чувствовать такую, как сейчас. Если бы ты могла слышать мои мысли. Черта с два это просто похоть! Черта с два!

Если можно нежно искусать попу, то это про Рыжего. У меня захватывает дух от того, с каким наслаждением он это делает. С каким удовольствием прикасается ко мне, гладит, исследует бесстыжими губами каждый сантиметр пылающей от его поцелуев кожи, проводит ладонью по животу, где в болезненном ожидании эйфории бьются крыльями разноцветные бабочки.

Он переворачивает меня на спину и смотрит в глаза. Целует коротко, крепко, лишая последних сил. Отстраняется на миг, чтобы снова вернуться, прижать к себе и поймать ртом мое дыхание: заполошное, мелкое, частое, бьющееся мотыльком на раскрытых, припухших губах.

– Как я люблю твои губы, Коломбина. Хочу их, хочу тебя, хочу…

Грудь тоже не остается без внимания. Рыжий ласкает ее, играет, нежит. Влажный язык скользит к животу, забирается внутрь пупка, спускается ниже, оставляя горячую дорожку у сгиба бедра… Колени подгибаются сами, как и пальцы ног. Руки все туже сжимают в кулаках простынь…

В этот раз я забываю задушить крик. Он вырывается из горла бесстыдным стоном чистого удовольствия. Отражается от спящих стен, медленно угасая в тишине комнаты.

– Все, Таня. Тише, тише! Соседок разбудишь. Ты моя умница!

– Я твоя должница, Артемьев.

Он снова важничает, укладываясь сбоку. Улыбается счастливой улыбкой довольного жизнью человека, притягивая меня к себе на грудь.

– Тебе, вредина, я все долги прощаю.

Ну уж нет. «Такое» – прощать нельзя!

– Но я хочу, Вить, – я тоже умею быть благодарной и припадаю щекой к его шее. – Очень! Не заставляй меня набрасываться на тебя и связывать руки. Тем более что есть чем, – намекаю на снятые им чулки. – Вот только ноги перестанут дрожать, и ты получишь мои губы, как хотел. Раз уж они тебе так нравятся. И не только губы…

– Танька, повтори еще раз! – И почему-то такой нетерпеливый вдох полной грудью, что я не могу сдержать смех.

Тоже мне, великодушный нашелся!

Скоро рассвет. Еще темно, но луна давно исчезла за коньком соседней крыши, звезды потускнели, и мы оба чувствуем, как в тишине ночи затаился мир перед неизбежным пробуждением.

Я все же сжалилась над Рыжим и сейчас смотрю, как он стоит у окна и курит в форточку. Рассматриваю темный силуэт парня, утопив щеку в подушку, вспоминая нашу первую встречу, первый разговор, первую ссору… Слезы обиды и мой отчаянный побег в зимний вечер с загородной дачи Алины Черняевой. Могла ли я подумать два с половиной года назад, что наша встреча с Рыжим закончится такой вот щедрой на ласки ночью?.. Нет, конечно же, не могла.

За это время мы изменились. Оба изменились. Я действительно была слишком наивной и простой девчонкой в тот зимний вечер, а он… Он возмужал. Стал увереннее, сильнее. Я хорошо почувствовала разницу, когда пришла к нему в клуб просить за Мишку. Теперь я знаю, каким чужим и равнодушным он может быть, если захочет.

Мишка. Друг. Товарищ по играм. Первый мужчина… Ты мог никогда не случиться в моей жизни, если бы не Рыжий и его слова. Если бы не дурацкое платье и смешные носки. Если бы не злой кулак, обида и неуверенность, толкнувшие меня на глупость. Если бы не все это, я бы хотела, я бы так хотела, чтобы на твоем месте был другой. Не ты.

Не ты. Пусть он и виноват в нашей глупости куда больше твоего.

Не знаю, о чем думает Бампер, глядя тяжелым взглядом в ночь, но я вдруг слышу тихое за тяжелым вздохом:

– Ты не представляешь, Таня, как я жалею о том, что был таким дураком.

И после паузы молчания, длиной в столбик пепла и несколько вспышек сжирающего табак огонька.

– Прости.

– Хорошо.

– И все? – Он все-таки оглядывается, потушив сигарету о дно кофейной чашки. – А как же пожелание получить по заслугам?

– Забудь. Ты нужен мне живой и здоровый.

Я сама немею от того, как это прозвучало. Как слова осели между нами, растворившись тихими звуками. Без лишнего подтекста, прямо и открыто. Как просто созналась вслух, что нуждаюсь в нем.

– Правда? – спрашивает он, и я отвечаю, понимая, что отступать поздно:

– Правда.

– Ну, спроси меня, Тань. – Рыжий приваливается голым бедром к подоконнику, складывая руки на груди. – О чем задумалась?

– Да так, ни о чем. – Я лежу голая под его взглядом и прикрываться совсем не хочется.

– Я же вижу.

– Думаю: ты ведь рыжий…

– Скорее каштановый, – усмехается он, – но кого это волнует? Я давно привык.

– Нет, рыжий, – настаиваю я.

– Ладно, так и быть. И?

Как легко у него получается со мной соглашаться!

– Почему же тогда Бампер? Откуда взялось это прозвище? Или это секрет?

– Секрет? – удивляется он. – Нет. Конечно, нет.

– Расскажи. Мне, правда, интересно. Ты ведь знаешь, как я отношусь к технике.

– Да особо и рассказывать нечего, Тань. Школьное прозвище, прицепилось от друзей, вот и ношу. Практически с гордостью, – Рыжий отпускает смешок.

– Но не просто же так прицепилось?

– Не просто, – он проходит к умывальнику, чтобы умыть лицо, легко переступив в темноте через груду одежды.

– Ты что, дрался?

Мое предположение заставляет его оглянуться. Он спокойно снимает с крючка в стене застиранное махровое полотенце, чтобы промокнуть им щеки и шею. Пройтись по затылку. Вытереть лоб.

– Коломбина, как ты могла такое подумать? Это к Люку, не ко мне. Махался, конечно, не без того, но драки – не мое. Не интересно и не заводит. Зато заводит все, что интересно другим. Понимаешь?

– М-м, не совсем. – Мне действительно не вполне ясна его мысль.

– Тебе и не надо знать, это мужские дела.

– Ты не ответил.

Я наблюдаю за тем, как Рыжий, прохаживаясь по комнате, натягивает боксеры, брюки. Не спеша расправляет на широких плечах рубашку, поглядывая на меня.

– В детстве мне всегда все сходило с рук. Я умел выкручиваться. Позже – помогал выкручиваться из проблемных ситуаций другим, решая вопросы приятелей. Сглаживал конфликты. Сначала был Буфером, потом Бампером… Сегодня последнее больше у людей на слуху, я привык. Так что тачки я не бил, если что.

Мне вдруг становится понятно, что он уходит, и я сажусь в кровати, притянув на грудь простынь. Одно дело, когда мы оба голые, и другое – когда одна.

– А… ты куда? – спрашиваю растерянно, поднимая глаза, даже не замечая, насколько жалко звучит мой голос.

– Ты сказала, что с утра предстоит учеба и сложный день. Тебе надо отдохнуть хоть пару часов перед универом, так будет правильно.

Я действительно чуть раньше ответила Рыжему на вопрос о завтрашнем дне, что у меня на повестке дня университет и контрольная. Что один коллоквиум я уже пропустила, сбежав домой к отцу, а второй – никак не могу, иначе рискую завалить сессию. Но я не думала, что он уйдет. Что он вот так вот запросто возьмет и…

– А я не дам тебе спать, если останусь. Не смогу.

– Не давай.

– Танька! Танечка! – он подходит ко мне и садится возле колен на корточки. Смотрит в глаза, найдя мои руки. – Уже сегодня мы этот вопрос решим, обещаю.

– Какой вопрос?

– Вопрос с этой комнатой и вообще с общагой.

– А что с ней не так? – изумляюсь я. – Что, очень просто у меня? Для тебя просто?

– Глупая. Какая разница! Спи! – коротко командует, целуя в губы, и уходит, чтобы уже через пару минут, хлопнув дверью подъезда, скрыться в ночном городе на своем черном как сама ночь «BMW».

* * *

– Крюкова, открывай! Ты там что, подруга, в зимнюю спячку впала, что ли? Ну сколько я еще буду тарабанить – утро на дворе! Одолжи заварку или кофе, у нас все закончилось! И зубную пасту! Представляешь, Настька в душевой наступила на новый тюбик, а денег в кошельке – три копейки!.. Эй, Тань! Я тебе вечером верну: брат обещал выручить! И не делай вид, что спишь! Я все равно знаю, что ты в комнате!

Что? Утро? Уже утро?! Который сейчас час?

Я приоткрываю глаза и тянусь рукой к телефону. Не найдя его на обычном месте – рядом с подушкой, рывком сажусь в постели, уставившись перед собой сонным взглядом.

Рыжий. Он был здесь. Точно был. В комнате бардак. Дверцы шкафа открыты, вещи вывернуты на пол… Я замечаю наброшенное на спинку стула нежно-зеленое атласное платье, жемчужные туфли у стены, сумочку и понимаю, что прошлая ночь мне не приснилась. Ничего не приснилось. Праздник, мать, он… Вспоминаю улыбчивое лицо Бампера, ночь в ресторане, как танцевала, прижимаясь к его груди, и сама улыбаюсь этому воспоминанию, зажмурившись от бьющих в окно солнечных лучей.

Вот же аккуратист! Даже платье повесить успел, вот только когда? Мы же раздевали друг друга, как чумные! Едва ли вспомню, где сбросила свое белье, не то, что успеть подумать об одежде.

В сумке коротко вибрирует телефон, сообщая о доставленном сообщении, и я вмиг подхватываюсь на ноги, хватаю сумку, чтобы прочитать:

«Доброе утро, Колючка! Пора вставать!»

Продолжаю расплываться в улыбке, догадавшись, кто отправитель, как тут же получаю новое:

«Привет)»

И набираю в ответ:

«Привет)»

– Танька, открой! Ну чего ты молчишь? После вчерашнего обиделась, что ли? – канючит за дверью Лилька, пока я удивляюсь, где Бампер успел раздобыть мой номер телефона. – Мы же как лучше хотели! Эй, Крюкова? Язык проглотила? Я между прочим уже десять минут тут стою! Знаешь, так и в универ опоздать недолго!

Еременко часто стучится ко мне, почти каждый день. Студенческая общага – особый мир, я давно привыкла к внеурочным визитам соседей, но вот намек на время тут же отрезвляет меня.

Что? Опоздать?! Как опоздать?! Твою дивизию!

На часах «7:22». Занятия начинаются в восемь, первой парой по расписанию стоит коллоквиум у Генриха, предшествующий контрольной, и я срываюсь с места, подлетаю к двери, чтобы, приоткрыв их, всунуть в руки опешившей соседке схваченную со стола пачку с чаем.

– Держи, Еременко! Дарю!

– А…

– Лилька, не сейчас! Дуй в универ без меня, я в душ!

Я точно помню, что закрыла дверь перед носом подруги, прежде чем сорвать с дверного крючка халат, но когда оборачиваюсь, в дверном проеме снова торчит голова Лильки, а любопытные глаза обшаривают комнату.

– Тань, а зубную пасту?

Я бросаюсь к умывальнику, чтобы схватить в руки полотенце, шампунь и прочую банную ерунду. Гель для душа куда-то пропал, и приходится рыскать в тумбочке в поисках необходимой вещи.

– Выдави мне немного на щетку и забирай!

– А… ты разве одна?

Вот теперь я останавливаюсь и оглядываюсь, сжимая в пальцах найденный гель. Невольно бросаю взгляд на кровать, где постель смята так, что двусмысленно и толковать нечего. Сразу ясно, чем на ней занимались.

– Одна, а что? – Кажется, прозвучало с вызовом.

– Ого! – вытягивается лицо девушки при взгляде на меня, но мне решительно некогда задаваться вопросом: что она там такого увидела, и я привычно хмурю брови.

– Лиль, говори что хотела. Часы тикают, ну!

– Да так, ничего. Убедиться хотела: не показалось ли? – пожимает плечом соседка, отпуская смешок. – Не показалась. Вы, Тань, в следующий раз потише, что ли. Сама знаешь, какие здесь стены тонкие, а кровати старые. Пришлось врать девчонкам на кухне, что это японцы с верхнего этажа шалят, мы же здесь все, типа, приличные. Хорошо хоть Инка Фирсова все проспала, – подмигивает со значением, протискиваясь мимо меня к умывальнику, ловко расправляясь с зубной пастой. – А то бы уже наябедничала коменданту. И тогда прощай, жилплощадь, здравствуй, проблемы! А кому они сейчас нужны?

– Э-э, ну, спасибо, – цежу я, не зная, что сказать. Кажется, мы с Рыжим этой ночью действительно несколько увлеклись друг другом.

Мне почти удается выставить соседку за дверь, когда Лилька замечает платье.

– Фига се… – тянет потрясенно, вытянув шею, а я понимаю, что теперь точно опоздаю. Волосы торчат дыбом, тело пахнет Рыжим, время бежит… Черт! Я во что бы то ни стало должна принять душ и успеть к занятиям! – Как из журнала мод! Блин, Крюкова, ты где успела раздобыть такой трофей? И туфли?! Неужели это Бампер раскошелился?.. Танька, да не толкайся ты! А кто же еще?! Я сразу сказала, что парень запал на тебя! Эй, будь человеком! Дай хоть глазком посмотреть!

Девчонки израсходовали почти всю горячую воду из бака, и мыться приходится в еле теплой. Мой марафет от Гарика – вчера такой красивый, сейчас лежит под глазами темными кругами, и я дважды умываю лицо с мылом, снимая следы косметики. Тру мочалкой грудь, где следы поцелуев Рыжего горят яркими вспышками, вспениваю волосы, улыбаясь от мысли, что сама с лихвой отыгралась на парне. Что прозвище «вампирша» оказалось не так далеко от истины, если учесть, что я с ним ночью вытворяла. Что мы оба вытворяли, казалось, лишившись стыда.

Лильки в комнате нет, но мой вчерашний наряд явно подержали в руках и попробовали на зуб. Ну и пусть! То ли еще вечером будет, когда вернемся с учебы, и вопросов о празднике и о Бампере будет не избежать.

Я выключаю фен, очень надеясь, что солнце и ветер довершат дело. Выскакиваю из общаги, собрав сумку на ходу, мчу, что есть духу к остановке, повторяя про себя, что плакала моя сессия и оценки в зачетке, если автобус будет ползти черепашьим шагом. Соскочив со ступеней под громкий голос кондуктора: «Кто спрашивал университет? На выход!» – бегу по парковой аллейке к учебному корпусу, глядя на часы и молясь, чтобы преподаватель проспал так же, как я. Здесь вспоминаю причину своей бессонницы и начинаю хохотать на ходу, представив почтенного и сухого, как стручок фасоли Генриха Азаровича, мужчину в седых годах, самозабвенно целующего чью-то попу.

А говорят, жена у профессора – ревнивая стервозная толстуха!

Фу, Крюкова! Ты извращенка! Не то, чтобы я была против, просто думать об этом почти аморально!

А на телефон сыпятся сообщения. Подожди, Рыжий, подожди! До чего же ты упрямый! Дай хоть до аудитории добежать!

И все же я не выдерживаю и на его: «Я скучаю, Коломбина)», – отвечаю, сбросив подмигивающий смайлик с высунутым языком: «Так тебе и надо, Рыжий)».

«Колючка)»

«Бампер)»

«Вредина)»

«Конопатый)»

«Хочу тебя, Танька! Всю!»

Ого! Он это серьезно? Потому что прозвучало многообещающе. Но я чувствую, что да, поэтому с легким сердцем отвечаю:

«И я) Очень!»

– Таня? Подожди! Можно тебя на минутку?

Я останавливаюсь как вкопанная, вспрыгнув по ступенькам на нужный этаж, едва не налетев грудью на загородившего мне путь Вовку.

– С-серебрянский? – поднимаю брови, сдув челку со лба, поглядывая поверх его плеча на двери нужной нам аудитории. – Что ты здесь делаешь? Разве у нас не коллоквиум у Генриха? У меня нет никакого желания на него опаздывать…

– Я ждал тебя.

– Зачем? – Мне совсем не интересно знать. – Чего меня ждать?

– Надо поговорить.

Он загораживает дорогу и смотрит тяжелым взглядом. Подходит ближе, сжимая ладонью мое предплечье.

– Уйди! – не выдерживаю я его прикосновения. – У нас контрольная. Другого времени не мог найти, чтобы поговорить?

– Не мог. Почему у тебя телефон отключен? Почему не отвечаешь на телефонные звонки? Я звонил тебе весь день и позапрошлый день тоже. Где ты была?

Не знаю, что там решил написать Рыжий, но прислал он сообщение очень вовремя, чтобы опровергнуть упрек Вовки.

– Работает, как видишь.

– Вчера не работал. Почему?

– Потому что снег еще не выпал, чтобы я тебе ответила, понял! Подожди своей очереди к Рождеству! Как раз под елочкой и нарисуется ответ!

Ничего себе! Разве это Вовка? Ты смотри, как кадык задергался. Взгляд по мне ползет цепко, отмечая каждую деталь.

– Я хотел отвезти тебя к родителям. Собрался при всех сказать, что мы вместе. Надоело все до смертной икоты! Предки со своим нытьем, дом, Наташка, ее мать с грибными пирогами… Как дурак торчал два дня возле общаги, а ты…

– А что я?

– А ты, смотрю, без меня не скучала. Ну и как, хорошо провела время? Я слышал возле кого ты крутишься, только не хотел верить. Думал, ты обижена на меня из-за Сомовой. Решила проучить. Даже простил тебя! А ты…

– Кажется, ты повторяешься, Серебрянский. Так что я? Ну, договаривай.

Мы оба краснеем от прозвучавших слов.

– Ты думаешь, что нужна ему? Своему мажору? Нужна такому, как Бампер?.. Я еще не забыл, с кем он тут зависал и как посмеялся над тобой на даче Алинки Черняевой. Он не для тебя, поняла! Поиграется и бросит! Посмотри на себя, посмотри, на кого ты похожа! Хоть бы шею прикрыла и губы закрасила, так распухли. Превратилась в какую-то засосанную дешевку!

Я не хочу знать, откуда Серебрянский узнал о нас с Бампером. Не хочу знать, что он обо мне думает и верить его словам. Видеть себя его глазами. Да, он был – этот чертов зимний вечер и смешные носки в стрекозах! Был Мишка, Вовка, была вина, сомнения и боль! Моя некрасивая история. Была ночь с Рыжим – нежная, искренняя, настоящая, – и память о ней еще свежа, чтобы я вот так запросто зачеркнула все старой обидой.

И было «прости», которому хотелось верить.

– Таня?

Поздно. Дело сделано, и на щеке Вовки алеет след от горячей пощечины.

– Бросит? Пусть! – Я смело смотрю парню в глаза. – Зато я была с ним сама собой! Такая как есть, понял!

Я обхожу Серебрянского и направляюсь к аудитории, уверенно стуча каблуками по старому паркету пустого коридора.

– Таня!

– Уйди, Вовка, – вырываюсь из цепких пальцев, пытающихся меня задержать, – иначе, ей-богу, расквашу тебе нос. Ты знаешь, что я это сделаю.

– Подожди!

– Нет! Никогда. Никогда больше не подходи ко мне!

Но Вовка снова становится на пути, упрямо сжимая губы.

– Он тебе нравится, да? В этом все дело? В дорогой тачке и шмотках? В клубе? Конечно, куда мне до него. По части горячих девочек я не такой спец.

– Что ты несешь? Совсем рехнулся?

– А то! Не думал, Крюкова, что ты окажешься такой же дурой, как все!

– Пусти!

Но Вовка сегодня удивляет упрямством и напором.

– Скажи, сколько надо подождать? Неделю? Две? Месяц?.. Сколько, пока ты перебесишься? Пока не накажешь меня? Я знаю, что Наташка была ошибкой, наша ссора была ошибкой, но ты сама виновата! Неужели так сложно было уступить?! Знай: я не собираюсь хранить верность, пока ты будешь трахаться с ним! У меня тоже есть гордость!

Нет, это не Вовка Серебрянский. Не тот тихий парень, которого я знала. Который так боялся расстроить родителей и так стеснялся при них поцеловать свою девушку. У меня внезапно глохнет голос и пропадает все желание выяснять, кто из нас прав, а кто виноват. Я говорю неожиданно тихо и равнодушно. Навсегда вычеркивая наше общее с ним прошлое из головы.

– Пошел ты!.. Взял и убил все хорошее, что между нами было. Ну и зачем, а, Серебрянский? Ведь перегорело все?

Он не отвечает, и я ухожу, так и не оглянувшись. Захожу в аудиторию, где уже минут двадцать как идут занятия, чтобы нарваться на грозный взгляд преподавателя, устремившийся на меня с кафедры, и вопрос, прозвучавший донельзя вовремя:

– Вот сейчас нам всем студентка Крюкова и напомнит, кто впервые в экономической теории ввел понятие «Воспроизводство» и что оно в себя включает. Татьяна, озвучьте вашу версию, пожалуйста!

Слава Богу, это азы макроэкономики, но все равно ответить получается не сразу.

– Француа Кенэ, к-кажется. Включает процессы производства и реализации. Их постоянное повторение.

– Отлично, – кивает мужчина, удерживая меня на пороге. Он спускается с кафедры и замирает у первого ряда парт, глядя на меня с неподдельным интересом. – И? – вскидывает густую бровь, закинув руки за спину, перекатываясь с носков на пятки и обратно. – Продолжайте, Крюкова, – великодушно разрешает. – С кем мы имеем дело? Основателем какой школы был Кенэ? Ученый, врач, экономист. Человек, приближенный к королевскому двору, личный лекарь мадам Помпадур, совершивший важные шаги в такой науке, как «Экономика». Одним из первых применивший комплекс методов для проведения макроэкономического анализа?

Вот за что мы все любим нашего Генриха Азаровича, так это за то, что на свои вопросы он большей частью отвечает сам.

– Французской. Экономической школы физиократов.

Фу-ух, это не сложно. Я заслужила вопросы своим опозданием и прогулом, и пусть руки все еще дрожат от разговора с Серебрянским, щеки горят, а дыхание сбито от ссоры и бега, кажется, профессор экономики решает великодушно избавить меня от личного гнева.

– Именно! – Он возвращается на кафедру и окидывает притихших студентов хмурым взглядом. – Из чего мы с вами, уделяя внимание истории экономического развития Европы, можем сделать соответствующие выводы: первая попытка описания макроэкономических закономерностей была предпринята еще в середине восемнадцатого века, во Франции, ученым Француа Кенэ. Запомните это имя, пожалуйста, мы к нему еще вернемся. А сейчас я бы хотел услышать от вас ответ на вопрос: какие именно вы знаете методы, возможно, комплекс методов, применяемых для макроэкономического исследования? Вика Григорьева! Пожалуйста, расскажите нам, что с вашей точки зрения характерно для данного рода наблюдений…

За спиной открывается дверь и входит Серебрянский. Я чувствую его взгляд, уткнувшийся между лопаток, сердитое сопящее дыхание шевелит затылок, и этого достаточно, чтобы я, наконец, сорвалась с места. Буркнув преподавателю: «Извините», бегу к крайнему ряду парт, сажусь за последнюю у окна, старательно делая вид, что не заметила, какими заинтересованными взглядами встретили меня одногруппники.

Странно. С чего бы к моей скромной персоне проснулся подобный интерес? Неужели и правда, все выдают губы? Я ведь на себя толком и взглянуть не успела. Надеюсь, все не так ужасно, как сказал Вовка, и в открытом вороте блузки, под упавшими на плечи волосами не очень заметны следы поцелуев Рыжего, усеявшие шею и ключицы. Я помню, как он припадал ко мне, но ведь отвечала тем же!

Господи, кого я обманываю! Если бы не мысли о ночи, с которыми проснулась, если бы не три минуты свободного времени, я бы наверняка сообразила надеть что-нибудь более закрытое, а теперь хоть голову прячь в песок как глупый страус.

Лилька Еременко все же успела на ленту первой и теперь подмигивает мне под самым носом у профессора, щуря наглые глазки. Тычет пальцем в сторону соседки по ряду, Алинки Черняевой, чье симпатичное личико сейчас растянуто в улыбке, большой палец правой руки оттопырено смотрит вверх, а глаза говорят о большом секрете, который она вовсе не обещает удержать за зубами, и я впервые замечаю в ее чертах сходство с братом.

Это все улыбка. У Бампера она отцовская. Рыжий неисправим, и когда телефон снова вздрагивает в вибро-режиме, словно нарочно выбрав момент полнейшей тишины в аудитории, я быстро отключаю его, спрятавшись от всевидящих глаз Генриха за широкой спиной Валерки Корнеева.

Вот черт! Что он как маленький! Знает ведь, что я на учебе!

Но прочитать так хочется!

– Татьяна! – возвращает меня с небес на землю недовольный голос преподавателя, прозвучавший, кажется, под самым потолком. – Не думайте, что я не видел в журнале посещаемости ваши «Н» – ки! Очень надеюсь, что к следующей ленте вы соберетесь, и напишите контрольную работу, как следует! У меня не так много свободного времени, чтобы уделять его каждому студенту!

Плодить хвосты к летней сессии никому не хочется, это верно, так что собираться приходится всей группе. Контрольная по профильному предмету – дело серьезное, и перемена пролетает незаметно, пока студенты шуршат учебниками, справочниками, конспектами, в надежде одолеть «Макроэкономику».

Я невольно вспоминаю о Вовке и поднимаю на парня глаза. Последнее время мне часто приходилось помогать ему, но сейчас к его плечу склонила светловолосую голову отличница Наташка Сомова, и я спешу отвернуться, не чувствуя абсолютно ничего по поводу их близости. Не чувствуя горячей обиды, разве что легкое сожаление о чем-то безвозвратно утраченном. О том, что было, но уже не вернется никогда.

Генрих Азарович как всегда точен и требователен. Задание для контрольной мне попалось сложное, и я стараюсь выложиться по полной, третий час кряду рассуждая в тетради на тему «Управление и регулирование социально-экономических процессов». Вяло высказываю свое тихое и субъективное мнение насчет «Теории Кейнса», затронув основные принципы анализа рыночных отношений. Усиленно грызу колпачок ручки, строя догадки, где же именно зарыта та самая точка равновесия в экономике между рынком и государством, чувствуя, что в моей цепочке ДНК появляется лишняя хромосома, когда слышу короткий стук в дверь.

Я как раз работаю с карандашом и линейкой над таблицей, когда знакомое имя, сорвавшееся с удивленных губ профессора, заставляет меня вскинуть голову.

– Виктор Артемьев?! Счастлив вас видеть, молодой человек, но будьте добры, озвучьте цель визита? Если вы не заметили, у моих студентов контрольная, и я сейчас тоже немного занят.

У Рыжего взлохмаченные волосы и темная щетина на лице. На парне джинсы и простая черная футболка, но улыбка настолько широкая и уверенная в себе, что кажется, смущает даже Генриха.

Он входит аудиторию и прикладывает руку к груди. Смотрит на мужчину по-доброму, почти ласково.

– Генрих Азарович, позарез нужно! Забыл своей девушке ключи передать. Всего-то секунда дела! Кто же виноват, что ваши студенты так увлеченно пишут контрольную, что выключают телефоны силой мысли, забыв об обеденном перерыве. Так вы не возражаете? Очень надо!

Возражает, еще как! Сердитый рот поджимается в щель под колючими усами. Но нет такой нерушимой стены, какую бы не пробило обаяние Бампера.

– Возражаю, но что это меняет? Мы знакомы не первый год, Артемьев, не думаю, что способен остановить вас. О вашей наглости, уважаемый, можно слагать стихи. – Ясно, что профессор почти сдался.

– Скорее писать байки, – тянет кривую улыбку Рыжий. – Однако вы правы, Генрих Азарович, это все равно не лечится.

Он отворачивается от кафедры и спокойно пересекает аудиторию, легко отыскав меня взглядом, словно в ней не сидит без малого тридцать человек, разом позабывших о секторах экономики и валовом продукте. Поравнявшись с сестрой, треплет довольную Алинку по макушке, подходит ко мне, наклоняется и быстро целует в висок, не замечая, как широко открыты от удивления мои глаза и рот.

– Танька, я сейчас должен уехать. В конверте ключи и адрес, приеду к вечеру. Что-нибудь куплю на ужин, не хочу никуда идти. И… только попробуй не быть на месте! Слышишь! Найду и покусаю. Ты знаешь, где и как. И я не шучу!

И снова легкий поцелуй, на этот раз в нос.

Не шутит? Он не шутит?! А чем тогда занимается?

Сумасшедший! Он что, и правда, вот так запросто взял и прервал итоговую контрольную? У самого Генриха?!

– Скучаю по тебе.

И все. Всего минута, и Рыжего след простыл, а я так и продолжаю пялиться в закрытую дверь. Сижу еще час над таблицей, чувствуя, как у меня от любопытных глаз согруппников алеют уши, все еще не веря в поступок Рыжего. Не веря, что он при всех поцеловал меня. И только к концу ленты, когда профессор просит сдать тетради, а студенты гремят стульями, выползая из-за парт, понимаю, что так и не задалась главным вопросом: «Что он сказал про ужин? Какие еще ключи?»

Алинка Черняева крутится у стола, и я не выдерживаю:

– Алин, перестань так на меня смотреть.

– Как? – улыбается девушка.

– Как будто ты видишь меня впервые, или у меня на голове расцвела чудо-яблоня.

– Не могу, Тань, – она подходит ближе и садится на парту. Накручивает на палец длинный темно-русый локон, чуть склонив голову. – Потому что так и есть.

– Что? – я складываю в сумку учебные принадлежности, вскидывая на девушку удивленный взгляд. – Вот прямо расцвела? Серьезно?

– Серьезно, – кивает Черняева, ни капли не смутившись моей иронии. – Очень красивая яблоня. Если бы своими глазами не увидела это чудо, ни за что не поверила бы, что оно возможно. Ты, Крюкова, мастер маскировки.

Кажется, я догадываюсь, о чем она говорит, и краснею еще больше. Интересно, наступит ли сегодня предел моему смущению? Сначала преподаватель и группа, теперь вот Алинка. Но Черняева хорошая девчонка, милая и приветливая, и грубить ей совсем не хочется.

– Ты… Ты была там, да? На юбилее?

– Конечно, – кивает Алина. – Отец Виктора – младший брат моей мамы, так что присутствовали всей семьей. И все вместе целый час гадали, что за финт с моделью придумали Витька с Карловной. Клянусь, Тань, я половину вечера понятия не имела, что за девушка сопровождает Рыжего, и на вопросы родителей – лишь пожимала плечом. Мало ли у Витьки знакомых моделек! Если честно, мы даже пошутили некрасиво по этому поводу. А когда поняла… В общем, умеете вы двое удивлять, я тебе скажу! До сих пор челюсть на место подобрать не могу!

И почему я прячу глаза. Делаю вид, что никак не могу справиться с застежкой-молнией на сумке.

– Тань, видела бы ты вчера себя со стороны, – мечтательно вздыхает Алинка. – Ты была такая красивая, как королева! Я еле сдержалась, чтобы не броситься на шею с громкими «Вау!» и «Привет!» – Девушка тихо смеется. – Хорошо хоть вовремя сообразила, что вам с Витькой не до меня. Не то бы брат мне на месте шею открутил!

– Алин, ты кому-нибудь говорила? Про вчерашнее?

Я киваю в сторону перешептывающихся студентов, с интересом поглядывающих в нашу сторону, даже после звонка не спешащих покинуть аудиторию.

– Ну-у… – Черняева виновато закусывает губы. Оглядывается с пониманием. – Вообще-то, да.

– Тань, – упрямо отвечает на мой укоризненный взгляд, сползая с парты, – как я могла смолчать! Тем более сейчас, когда твой Серебрянский крутит шашни с Наташкой у тебя на глазах! Непонятно с какого перепуга переметнувшись к ней!

– Он не мой, Алин. Он теперь Сомовой.

– Вот и хорошо! – соглашается девушка. – Просто расчудесно! Пусть Сомова с ним и возится, подкаблучником. Ей, кстати, роль няньки идет куда больше, чем тебе. Она всегда к нему неровно дышала. Ходила за вами тенью, как привязанная. Ты просто не замечала. А теперь у тебя есть Витька!

Алинка Черняева снова делает это – откинув на спину длинные волосы, улыбается мне знакомой улыбкой. Так радостно и открыто, что у меня щемит сердце, а перед глазами встает лицо Рыжего. Голубоглазое, под темным ободом ресниц и густым разлетом бровей. Красивое, бесстыжее и… родное.

Я тоже, тоже скучаю по нему.

– Да, я рассказала девчонкам и не виновата, что Вовка распустил уши. Пусть знает, кого потерял! Какой ты можешь быть! Какого платья достойна! А то всех уже достало его вечное: «бу-бу-бу, бу-бу-бу!» Не так села, не так встала. Не думай, что мы не слышали.

– А что, слышали? – изумляюсь я. Вот это действительно новость.

Алинка только фыркает, грустно вздохнув. Отмахивается рукой, не желая продолжать.

– Да ну их к лешему, Танька! Твоего бывшего с новой подругой! Забудь! Лучше скажи, как тебе «Нежный апрель»? Правда, чудо? Мне Еременко призналась, что уже пощупала подарок и оценила. Поверить не могу, что пока мы тут с тобой говорим, «Нежный апрель» висит в студенческой общаге на самом обыкновенном стуле!

– Что?

– Да брось смущаться, Тань. – Девушка по-дружески касается моего плеча. – Мне тетя Люда все рассказала. Как только вы ушли, мы с мамой не смогли удержаться от вопросов, извини. Это же любимое детище Карловны, как не спросить! Мы на его презентацию всей семьей ходили, дышать боялись вблизи. Сколько шумихи вокруг было! А тут Карловна говорит, что Витька сошел с ума. Что взял и купил «Нежный апрель» для тебя! Увел платье из-под носа у самого Лепажа, представляешь! – Черняева вновь смеется. – Еще и глаз французу подбил для верности, чтобы на «Нежный апрель» не зарился. Короче, Крюкова, Баба Яга от правнука в восторге! А дядя Максим всем говорит, что вот теперь, наконец-то, Витька стал настоящим мужчиной, пусть и с дырой в кармане! Как тебе?

– Т-то есть? – я чувствую, как на грудь накатывает тяжелая горячая волна, затрудняя дыхание.

– А ты думала, почему француза все ждали? Он же за платьем прилетел, чтобы приобрести у Карловны для своей новой коллекции. Уж не знаю, почему он сам не смастерил что-то подобное, раз уж он известный в Париже кутюрье? Оно же стоит кучу денег! Неужели Витька не сказал? Там одних брюликов – на новый автомобиль хватит! Ну, или почти на новый, я точно не знаю. Знаю только, что огранку камней и крепежи Карловна у известного ювелирного дома заказывала.

Я стою не моргая, не зная, что сказать, глядя поверх плеча девушки на Серебрянского с Сомовой, топчущихся у дверей, и она вновь говорит сама:

– А сегодня? Что это было, Тань? Глазам не верю. Чтобы мой брат вот так заявился с ключами… Да еще при всех назвал тебя своей девушкой? По-моему, это сильно!

– Почему? – голос совсем не слушается меня.

– Потому что я не помню, чтобы у Рыжего была девушка. От слова совсем! Нет, они были, конечно, полно! Но вот так, чтобы по-настоящему, не для статуса и напоказ…

– А я? Откуда ты знаешь, что я – по-настоящему? Что не на показ? Может быть, я тоже… Тоже одна из многих.

Вот теперь Черняева не улыбается. Смотрит серьезно, поджав рот.

– Крюкова, ты хоть сама веришь в то, что говоришь? Что с тобой? После всего, что Виктор сделал? Я была там, на вечере. Слышала песню и видела вас со стороны. Мне не надо быть наблюдательным человеком, чтобы понять, как он к тебе относится. И не пытайся меня переубедить. Я давно знаю, до чего ты упрямая.

– Хватит, Алин! Пожалуйста! Ты не понимаешь! – я не выдерживаю и бросаю сумку на стул. Сажусь на парту, запуская пальцы в волосы.

Неужели Рыжий, и правда, купил для меня это платье? Зачем? Зачем?!

Да, я показывала ему свою наличность. Догадывалась, что не все так просто и придется просить денег у отца, но я… Черт! Мне никогда не расплатиться за такое платье. Никогда! Даже зная, что сама виновата. Зная, что он, возможно, из-за меня влез в долги. А еще эта история с французом. Я ведь догадалась, что они вышли не на парк смотреть и не подышать свежим воздухом.

– Он… Виктор попросил его выручить, – тихо признаюсь вслух. – Это просто сделка.

– В смысле? – поднимает брови девушка. Смотрит озадаченно: – А можно с этого места поподробнее?

– Да нечего особо рассказывать, Алин, – вздыхаю, чувствуя затылком, как кабинет медленно пустеет. – У Артемьева проблемы с бывшей пассией. Кажется, их отцы хотят свадьбы, и она очень даже не против. У семей совместный бизнес и эта девушка была с родителями на празднике, вот мне и пришлось занять вакантное место подруги, чтобы не усложняла жизнь.

– Что? – синие глаза Алинки распахиваются от удивления. – Женить Витьку помимо воли? На ком? Таня, ты серьезно?.. В жизни не поверю, чтобы Рыжим кто-то вертел! Даже отец с матерью! Да ты знаешь, какой он у всех любимчик? Если надо, он сам из кого хочешь веревки совьет! Ему всегда все самое лучшее доставалось. Даже я в детстве из новогоднего подарка Витьке лучшие конфеты отдавала, лишь бы только со мной дружил! А ты говоришь женить…

– Не знаю, Алин. Эта Света выглядела очень убедительно. Она твоего брата так просто не отпустит.

– Постой. Как ты сказала, ее зовут? Света?

– Да.

– Такая симпатичная блондинка с круглыми формами и родинкой над губой? Уфимцева, что ли?

– Ты ее знаешь? – я смотрю на девушку с интересом. – Очень неприятная девица.

Черняева качает головой, закатывая глазки. Снова прыскает смехом.

– Да ты что, Крюкова! Светка классная! И свой парень в доску! Они же с Витькой в один садик ходили, затем в одну школу. Сидели за одной партой, и Витька рассказывал, что не раз помогал Светке избавиться от ухажеров, так доставали. Все верно, у родителей действительно есть совместный бизнес, но чтобы женитьба… Первый раз слышу!

– Погоди, – я стремительно сползаю с парты, заглядывая Алинке в лицо. Тяну на плечо вдруг потяжелевшую сумку. – Так она что, местная? Не приезжая из Тьмутаракани?

– Нет, – Алинка закидывает ногу на ногу, хлопая себя по коленке. – С чего ты взяла? Живет с Витькой в одном доме. Кажется, двумя этажами ниже. У девушки есть две младших сестры и офигенная бумажная библиотека – в семье растет ребенок вундеркинд, вот родители и стараются. Я пару раз бывала у них в гостях. Да и на общих праздниках встречались. Хорошие люди.

– В одном доме? – это все, что я способна повторить, совершенно огорошена новостью. – Ходили в один класс?

Черняева замирает, с пониманием вскинув бровь.

– Ну да. А что он сказал тебе?

– Сказал, что эта язва приехала на юбилей родителей с целью напомнить о себе и влезть в его постель, – хмуро признаюсь я. – Целый спектакль разыграл под названием «Светка-акула». Станиславский, блин! А я дура попалась.

Мы обе молчим, снова сидя на парте и глядя в окно.

– Знаешь, Таня, может и дура, – пожимает плечом Алина, – но я не помню, чтобы брат когда-нибудь шел на ухищрения, что касается девушек. Я знаю Витьку, это не про него. Зачем, когда так легко быть милым, хорошим парнем. Без обязательств и обещаний. Но вот песня… Она была о настоящем, и нам, его семье, это ясно. Он ведь не любит играть на публике, хотя отлично умеет, а как поет, мы вообще услышали впервые. Поверь ему, Крюкова, очень тебя прошу.

Я не знаю, что и думать, и просто вздыхаю. Бормочу устало, почему-то совсем не чувствуя злости.

– Зараза рыжая. И где он взялся на мою голову?

– Угу, – соглашается Черняева. – Непонятно. Загадка мироздания, чесслово.

– Никогда ему не прощу!

– Ну, коне-ечно! – подбивает меня плечом, снова улыбаясь. – Хоть бы до вечера дотянула, непростительница. – Спрашивает, хитро сощурив глазки. – А скажи, Танька, это ведь ты, да?

– Что я? – выныриваю из своих мыслей, где взываю к совести Рыжего, глядя ему в глаза. Спрашивая и боясь услышать ответ.

– Помнишь, три года назад, на даче? Это ведь ты Витьке под глаз синяк поставила? Я сразу догадалась.

Не знаю, почему правда сегодня так всех веселит? Может быть, потому, что ее обещали держать в секрете?

– Нет.

– Ну и ладно, – отмахивается Алинка. – Ну и не надо говорить. Знала бы, чем та давняя ссора для вас закончится, не издевалась бы так над Витькой. Я ведь ему еще долго вспоминала тот вечер, тебя, сбежавшую в ночь, и синяк.

…Когда я выхожу из учебного корпуса, то натыкаюсь на Сомову. У девушки слезы в глазах и трясутся губы. Мне не стоило останавливаться возле нее и интересоваться в чем дело. Все и так предельно ясно:

– Отстань! Просто отстань от него, слышишь! Когда твой Рыжий тебя бросит, даже не смей смотреть в сторону Володи! Он не для такой, как ты! Он мой! Мой, и всегда был моим! Уходи, видеть тебя не могу!

* * *

Не может? Пусть! А я не могу видеть Вовку, поджидающего меня на автобусной остановке. Тем более, когда руку жжет конверт с ключами, а в сердце свежа память о прошлой ночи. Когда слова Рыжего все еще звучат в голове настойчивым шепотом, а тело хранит следы его внимания. Я вижу худую фигуру Серебрянского, подпирающего железный столб, и трусливо сбегаю в кусты. Незаметно пробираюсь парковой аллейкой к старым воротам и бегу вдоль проспекта к общежитию знакомым маршрутом, не желая мучить ни себя, ни Вовку. Ворошить наше общее с ним прошлое. Потому что мне не все равно, что бы ни думала Черняева, но я не хочу возвращаться во вчерашний день, где стыдилась вчерашнюю Крюкову и ее поступков, не хочу! Пусть он будет счастлив с Наташкой, она заслужила! А я… А в моей жизни отныне случился Рыжий, и мне никогда не стать прежней. Наглый, бесстыжий, циничный тип, которому ничего не стоит обвести вокруг пальца глупую, доверчивую Коломбину. Посмеяться над ней, а потом из Золушки превратить в принцессу, сотворив чудо, без сожаления вывернув наизнанку собственные карманы. При всех без стыда целовать, прокрасться под кожу и остаться там отныне единственным, всецело завладев душой и мыслями. Который, несмотря ни на что, в трудную минуту оказался способен быть настоящим другом.

Я это запомню и постараюсь не калечить Рыжего больно. Так, сначала голову откручу, потом от головы нос и уши, а затем подумаю, что и в каком порядке назад пришить, чтобы в следующий раз неповадно было.

Темная фигура мотоциклиста у общежития в этот солнечный день сразу бросается в глаза, и на минуту мне кажется, что это Медвед, но подойдя ближе, я понимаю, что ошиблась.

– Фьючер? Олег, ты?

– Я, Закорючка. Почему не на связи? Еще с Роднинска пытаюсь до тебя дозвониться – все как в трубу. Глухо.

Парень снимает с головы мотоциклетный шлем и вытирает тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Смотрит, откинув волосы, с легкой укоризной.

– Ну и забралась же ты в дебри, Танька. И как оно ничего? Как студенческие будни? Учится потихоньку?

Видеть здесь старого доброго знакомого, вечного соперника в гонках по треку, лучшего друга Мишки – по меньшей мере, неожиданно, и я не могу это скрыть.

– Извини. Важная контрольная по спецпредмету, сессия на носу, пришлось телефон отключить.

– Ясно. А я уж было подумал, что ты решила остаться не при делах. Знаю, что это не про тебя, потому и приехал. Хотел сам убедиться.

– В чем? – моргаю я. – Олег, а почему ты здесь, в городе? Что-то случилось?

Парень цепляет шлем на руль мотоцикла и поворачивается ко мне. Щелкнув зажигалкой, прикуривает от нее сигарету, хмуро поглядывая исподлобья.

– Это ты мне, Тань, скажи, что?

– В смысле? – у меня вдруг подкашиваются ноги и немеют губы. Падает с плеча сумка, со стуком ударяясь о тротуарный бордюр. – Что-то с Мишкой, да? Что-то случилось с Медведом?! Неужели он участвовал в гонке? Пожалуйста, Фьючер, – я сама не замечаю, как впиваюсь мертвой хваткой в запястье парня, заставив его обронить сигарету. – Скажи, что он жив и здоров! Что не разбился! Скажи, Фьючер, – с надеждой заглядываю в лицо, притягивая к себе, – не молчи! Пожалуйста!

Парень чертыхается и отступает. Просит, сцеживая сквозь зубы:

– Жив, Закорючка. Да отпусти ты запястье, шальная, сломаешь!

Я отпускаю руку, но взгляд не отвожу, в тревоге за друга разучившись дышать.

– Жив Мишка, успокойся! Только, кажется, влип по-серьезному на этот раз. Связался не с теми ребятами, теперь сидит закрытый и воет псом. Ты знаешь Вардана? Может быть, слышала о таком?

– Нет, – я уверенно мотаю головой. – Это имя мне ни о чем не говорит.

– А Бампера?

Я заминаюсь всего на секунду, но заминка не укрывается от внимательных глаз Фьючера.

– Так значит, Медвед сказал правду?

– О чем? – не понимаю я.

– О том, что вы вместе.

Я не привыкла держать отчет за свою личную жизнь ни перед кем и сейчас не собираюсь.

– Олег, это тебя не касается. Ты хороший парень, но не суй нос не в свои дела. Ладно? Не помню, чтобы я интересовалась твоими подружками.

Если парень и задет моим резким ответом, то виду не подает.

– Да мне пофигу, девочка, спрашивай, у меня от друзей секретов нет, – отвечает, расправляя на плечах короткую кожаную куртку, оглядывая меня с интересом. – Только мы сейчас с тобой о Медведе толкуем, не обо мне. О том, что он догадался, кому сказать спасибо за снятие с гонки. Чьих это рук дело.

Мне нелегко признаться, но молчание сейчас будет выглядеть трусостью, а врать я никогда не умела.

– Да, я попросила Бампера не допустить Медведа к участию в гонке и ничуть о том не жалею. Это было бы самоубийство, Фьючер! Серьезные конкуренты, мокрая после дождя трасса, не самый лучший байк… Кому мне, как не тебе рассказывать какой паршивый из Медведа гонщик? Неужели было бы лучше, если бы он убился? Кому к черту нужна такая жертва?!

– Танька, да не ершись ты, – неожиданно идет на попятный Фьючер, обнимая меня за плечи. Вздыхает полной грудью, впиваясь злой пятерней в свой затылок. – Сам знаю, что не лучше. Знаю, и ругаю только одного дурака, поверь.

– Подожди, Олег, – я отстраняюсь от парня, чувствуя себя в его руках неуютно, – а как он узнал – Мишка? Ну, обо мне? Я уверена, что Виктор… что Бампер никому не проговорился. Он обещал, понимаешь?

– Думаю, догадался. В чем, в чем, а в соображалке Медведу не откажешь. И потом, этот твой Виктор, – Фьючер остро смотрит мне в глаза, – не просто снял его с гонки. Он снял красиво, так, чтобы после к Мишке никаких вопросов не возникло. И сам он больше не возник на горизонте. Вернул сумму ставок с учетом неустойки и с запретом на участие. Медвед, конечно, человек новый, не думаю, что многие поставили на новичка, деньги бы мы всем миром вернули, наскребли, но вот самолюбие Медведа это задело… В общем, в дерьме наш друг сейчас по уши, как и мы с тобой.

– Объясни, не понимаю, – прошу я парня. – Причем здесь какой-то Вардан? Если Бампер вернул деньги?

– Я сам толком не понял всю кухню, Тань. Медведу не дали договорить. Понял только, что зарвался он с мужиком не на шутку. По всему видно – побился на слово. Я навел справки у своих – этот Вардан местный авторитет, держит в руках часть нелегального бизнеса и несколько заправок. Не первый год крышует стрит-рейсинг и знает в этом толк. К Бамперу с его дружками не суется, но отжимает себе, что может. Играет по-серьезному, на большие бабки. Участвуют спортивные тачки, и гоняют не где-нибудь, а по центру города. Ночью. Чаще всего на «City-Style». Маршрут участникам дают непосредственно перед стартом, так что если не знаешь города, ты уже лузер. Полиция, конечно, в курсе, но как обычно за бабки закрывает глаза на игры мажоров, так что размах внушительный.

– И?

– И черт дернул Медведа сказать, что Роднинск сделаешь лучшего гонщика Вардана! Что они тут все, если не чмо, то очень близко к подобному определению.

Я смотрю, не отрываясь в глаза Фьючера, вижу, как у него ходит кадык, и не знаю, что сказать. Он заговаривает первым, с трудом протолкнув в горло сухой комок.

– Мне нужна ты, Таня. Или Глаша, если дашь добро. Я готов выручить Мишку, но я не знаю города, а мой спорткар в ремонте. Мы должны что-то сделать, иначе Медвед влетит в крупные неприятности. Голову отобьют, как пить дать, но это еще не самое страшное. Если посадят на деньги – считай, пацан пропал. С этими людьми шутки плохи. Это не просто спорт, в их мире работают свои законы.

– Сколько на кону?

– Десять штук.

– Не хило, – у меня вырывается протяжный свист.

– Говорю же, что люди ставят серьезные деньги.

– Думаешь, у нас есть шанс?

– Если ты участвуешь – да, – твердо отрезает парень. – Шанс есть, и отличный шанс! Я лично поставлю на тебя все деньги, надеюсь, букмекер примет ставку 1:10. Ты всегда была лучшей среди нас, сама знаешь.

Знаю. Потому и отговаривала Мишку, как могла.

– Этот город – не гоночный трек, Фьючер. Мне нужна карта и GPS навигатор. И первоклассное топливо, но с этим я и сама справлюсь.

– Сделаю, ребята помогут.

– Что насчет переговоров с Варданом?

– Без проблем. Мужика, судя по всему, ситуация забавляет, так что птичка на проводе. Только свистни.

– Попробуй навести справку о сопернике, что за машина. Я хочу знать технические характеристики. И, Олег?

– Да?

– Пожалуй, удвой ставку.

– Зачем? – изумляется парень, но я уже поймала дрожь азарта и пропускаю ее колким током сквозь все тело, вытягиваясь в звенящую струну. – А если проиграем?

– Если проиграем – отдам Глашу, Мишку надо вытянуть. Но я не проиграю, Фьючер, ни за что! Слишком сильно я люблю свою малышку и этого дурака.

– И все-таки, Таня, – парень поворачивает меня, шагнувшую было в сторону общежития, к себе лицом, – зачем так рисковать?

– Затем, что у меня тоже есть свой шкурный интерес. Не только Мишке живется непросто. Мне тоже нужно кое-кому вернуть долг.

* * *

– Удивили, Роман Сергеевич. Вот это встреча. Нет, я знал, конечно, что разговор у нас предстоит серьезный, но чтобы так сразу взять быка за рога… Да поставить на ковер… – Отец смеется, хлопая меня по спине. – Не ожидал. Пришлось, скажу я, постараться, чтобы не выказать удивления.

Большой Босс и сам сегодня в хорошем расположении духа и, как гостеприимный хозяин делает знак своему китайцу подлить нам чай.

– Я обещал, Максим, что тебя ждет сюрприз.

– Пауль Крампе? Отличный выбор! И неожиданная встреча. Мы не виделись больше года, но знакомы уже лет десять – со времени переговоров в Вене, так что было приятно увидеть старого знакомого.

– И как тебе кандидатура?

– По душе. Первоклассный менеджер, сделавший имя в бизнес-кругах Европы. Что касается переговоров с иностранными партнерами – я бы ему смело доверил свои интересы. Да и активы, будем честны. Имя Крампе равнозначно пропуску и гарантии в море номинала, он не работает там, где не видит перспективы. Знаком со многими банкирами, думаю, если он в деле, у нас не возникнет проблем с привлечением иностранного капитала.

– А его предложение?

– Недурно. Удар на агросектор… Почему, нет? Земля, сам знаешь, и голодранца прокормит. Давно пора все подвести под закон. Выстроить грамотный проект, обеспечить гарантии… Хм, определенно мне предложение нравится. Но, Роман Сергеич, ты уверен в своих партнерах?

– Это ты мне скажи, Аристархович, что думаешь на этот счет. Знаешь ведь, как я не люблю разочаровываться в людях. Вот, пока Пауль с Катариной смотрят лошадок, давай и потолкуем о деле. Перетрем мысли по-тихому. Все же на общее благо стараемся, не для себя. О вашем будущем печемся, правда, Виктор?

Не знаю, зачем Большой Босс пригласил меня. Точнее, знаю, отец намекнул, но на Люка давить бесполезно, здесь я пас. Хотя момент открытия банка завораживает, и от масштаба предложения отца и Босса у меня потеют ладони, и закипает кровь.

Они что, серьезно собираются сделать нас с Илюхой учредителями банка? Без шуток? Хотя с тех пор, как Люк принял отца, Большой Босс готов для сына расшибиться в лепешку. Да хоть луну достать с неба! Этот черт в человеческом обличье способен на все со своим капиталом и связями! Но банк…

– Наверное, так. Вам лучше знать, Роман Сергеевич.

– Вот и отлично, сынок! Лучше, здесь ты прав, – легко соглашается со мной Большой Босс, хитро сощурив глаза. – Я рад, что мы с тобой поняли друг друга.

Беседа длится семь часов, с паузами на обед, визитами нужных людей и параллельно телефонными переговорами. Этот Пауль Крампе – просто акула банковского бизнеса, и я, переводя его слова для Босса, жадно впитываю информацию, чтобы поделиться ею с Люком, – здесь Босс все верно просчитал, определенно предложение интересует меня. Телефон Коломбины по-прежнему недоступен, и это не на шутку тревожит. Моя девчонка переменчива и вспыльчива, как фейерверк, и я могу только догадываться, по какой причине она молчит.

Я так и говорю отцу, что страшно соскучился по своей Таньке, когда он спрашивает меня после теплого прощания с Боссом и его женой, еду ли я домой? Предупреждаю отца, что нет, и что нескоро появлюсь в семейном «Орлином гнезде» с ночевкой, потому что у меня намечается личная жизнь. Где бы ни была Коломбина и что бы себе ни надумала, я до душевной ломоты скучаю по ней и больше не дам убежать. Надеюсь, она открыла конверт и поняла, насколько я серьезно настроен.

В памяти телефона висит пять непрочитанных сообщений от Стаса: «Перезвони мне». Забравшись в машину, я тут же набираю номер друга.

– Привет, Стас, что случилось?

– Вардан звонил.

– Что хотел?

– Поговорить с тобой и, вроде как, встретиться.

Странно, я удивляюсь. С каких это пор Вардан ищет встречи? Глеб сам Боссу пообещал решить вопросы со своими ребятами после стычки с Люком. Какого же черта ему надо? До сих пор мы старались не перебегать друг другу дорогу, но вопрос все равно когда-нибудь встанет ребром. Почему не сейчас? Это даже интересно.

– Насчет чего, не сказал?

– Да херня какая-то, Рыжий! Сам не пойму! – срывается Стас. – Говорит, что ему не нравится, когда к нему лезет всякая шушера с просьбой достать тебя. Что если это твоих рук дело, вам не мешает поговорить с глазу на глаз – после разборки за «Бансай» нового конфликта он не хочет, но и дураком себя выставить не даст. Он думал, Глеб утряс дело с Боссом, а если нет, просил напомнить, что Люк сам отступился.

– Ничего не пойму, Стас. О чем речь вообще?

– Если бы я еще, мать твою, знал, о чем! – выталкивает из себя друг злой смешок. – Кажется, тот парень, которого ты снял с гонки, сейчас бухой у Вардана. Понятия не имею, какого хера он там делает, но Антипов обещает, что если ты не при делах, он сам разберется с ним. Мол, не нравится ему это все, да и парень сильно нарывается. По-моему, он решил, что мы его намеренно провоцируем. Заикался о своем праве на стрит-рейсинг и о какой-то ставке. Типа, если его человек выиграет, мы все по чесноку расходимся миром.

Стас верно чувствует мое настроение в затянувшейся паузе. Я слышу, как он волнуется, да и сам закипаю на месте, добела сжимая рот.

– Слушай, Рыжий, не лезь. Виктор, я серьезно. Только сунешься, Вардан сразу поймет, что ты в интересе и повернет дело в свою пользу. Пацан не маленький уже, пусть сам за свои слова отвечает. Тем более, что мы здесь ни при чем!

Я молчу, и друг с беспокойством окликает меня в трубку:

– Бампер, твою мать! Ты вообще слышишь меня?

– Слышу, Фролов, не вопи, – сцеживаю я, вспоминая мокрую от дождя Коломбину, появившуюся на пороге моего кабинета. – Думаю.

– И?

– Не получится остаться в стороне, я встречусь с Варданом.

– Тогда я звоню Люку, пусть подключается. Не нравится мне все это. За пустой наезд надо отвечать!

– Не надо, Стас. Не срывай Илюху, сам разберусь. Будь на месте, я подъеду.

Но еду я не к клубу, а к съемной квартире, где, конечно же, нет Коломбины. Ее телефон по-прежнему отключен, и я клянусь себе, что это первый и последний раз в нашей жизни, когда не знаю, где она и что с ней. Когда разрываюсь между делом и сердцем, желая наплевать на первое и броситься на поиски моей девчонки. Но я знаю, что должен помочь ее другу, иначе она, чего доброго, обвинит себя в его возможных проблемах, пусть этому придурку Медведу жизненно необходимо преподнести хороший урок. Впрочем, как и самой Колючке понять, что мужчина на то и мужчина, чтобы самостоятельно нести ответственность за свои слова.

Я постараюсь объяснить это ей максимально доходчиво и как можно скорее. Желательно этой же ночью. Упрямство, испуг, каприз – неважно, что заставило ее спрятаться от меня, я больше никогда не лягу спать один.

Теперь у нее есть Рыжий, и ей придется со мной считаться. С тем, что я болен ею, и это не излечить.

* * *

– Не говори Егорычу, где Мишка, – прошу я Фьючера, когда он останавливает мотоцикл у подъезда моего дома и провожает меня взглядом. – Если вдруг застанешь его отца в «Шестой миле», наври что-нибудь. Пусть дядя Сеня спит спокойно, попробуем сами вытащить Медведа.

– Окей, Закорючка.

– Сейчас поднимусь и сброшу тебе ключи от Глаши. Я быстро.

– Тань? – Олег останавливает меня у самых дверей, заставляя оглянуться. – Уверена, что твой отец не будет против?

– Я объясню ему. Тебя и твоих ребят он знает, если вы справитесь за час и обещаете вести себя мирно…

– Я о другом, – настаивает парень, и мне приходится упрямо поджать губы.

– Это мое дело.

Фьючер соглашается, кивнув головой. Он достаточно долго знаком со мной.

– Хорошо. Думаю, уложимся быстрее. Носков и Митяня уже ждут на месте, дело за тобой.

За мной, это верно, и я захожу домой, чтобы сбросить у стены сумку и переодеться. С порога окликаю отца, но натыкаюсь на гнетущую тишину в квартире и погашенный свет.

Странно, дверь оказалась не заперта… Где Снусмумрик и Элечка? Почему так тихо? Я уже успела привыкнуть к тому, что они здесь почти прописались и мальчишка в мое отсутствие спит в моей комнате. Разрешила, да, после того, как отец признался, что Пашке там нравится. Все равно последнее время бываю дома все реже…

– Па-ап! Где ты? Па-ап?

– Здесь, дочка. – Очень спокойное и тихое, прозвучавшее из кухни – Здесь, Танечка.

Я едва не падаю, запнувшись о ковровую дорожку, когда несусь навстречу родному голосу.

– Па-ап…

– Ну что ты, Тань? Чего испугалась, дочка?

А я сама не знаю чего. Просто влетаю в комнату и падаю в руки шагнувшему навстречу отцу, обнимая его под грудью. Мы так и стоим с ним, прислонившись друг к другу, обмениваясь знакомым теплом, когда я понимаю вдруг, что реву.

Да что это со мной?

– Где Элечка, пап? Почему так тихо? Вы что, поссорились?

– Нет.

Запах. Знакомый запах «Captain Black», который ни с чем не спутать, находит меня, и я поднимаю голову. Заглядываю с тревогой отцу в глаза.

– Она была здесь, да?

Я не называю имени, не говорю вслух так редко произносимое «мама», но отец понимает меня:

– Да, была. Ушла вот совсем недавно.

– А Эля? Снусмумрик? Она…

– Видела. Эля ушла с сыном, решила нам не мешать.

Я не знаю, что сказать, и просто сглатываю тугой ком, перехвативший горло. Снова обнимаю отца, думая о своем: зачем он отпустил ее? Свою маленькую неприметную мышь, так похожую на современную Джейн Эйр, которая внесла в его жизнь столько тепла? Даже если пришла мать? А вдруг она больше не вернется? Тихая скромная Элечка? Как мы все будем жить? Как я буду жить без Снусмумрика? Как?

– Пап?

– А?

– Скажи, что она вернется к нам. Пожалуйста.

И снова мы понимаем друг друга без слов.

– Обязательно вернется. Обязательно, Таня! Я… мне кажется, я люблю ее.

Вот это признание. Сорокалетний Андрей Крюков, самый замечательный мужчина в мире, внезапно теряется от нечаянно сказанных им слов, и тут же прячет подбородок в мою макушку.

А я? Что чувствую я, услышав такое признание? Крепко обнимая когда-то всецело принадлежащего мне и только мне отца?

Я чувствую, как сердце сжимается, а слезы текут и текут. Ну, я и нюня. Жалкая, слабая девчонка. Но выдержка никогда не была сильной стороной моей натуры, и я громко утираю нос.

– Извини, дочка. Виноват.

Крюков тяжело вздыхает, крепче прижимает меня к себе, а я улыбаюсь, целуя его в щеку.

– Глупости! Ты сказал ей, да?

На этот раз речь не об Элечке, но мне не нужно объяснять.

– Сказал. Мы оформим развод в самое ближайшее время, Эсмеральда не против. Мы давно уже чужие люди.

– Я знаю. Она сказала мне.

– Вчера, дочка. Я видел на празднике… Твоя мама сделала несколько фотографий на телефон. Ты была такая красивая. Веришь, я смотрел на тебя, на свою девочку, и у меня тряслись руки. До сих пор вот дрожат.

– Почему?

Ладонь отца гладит мои волосы.

– Я был рядом, но так и не заметил, когда ты выросла. Когда стала такой взрослой. Скажи Виктору, пусть приезжает в гости, мы будем вас ждать.

И я понимаю, что мой отец самый лучший!

– Скажу, пап. Непременно скажу!

Я обещаю и признаюсь, когда мы оба успокаиваемся.

– Пап, я ненадолго. Мне надо спешить. Но я обязательно, слышишь! Обязательно завтра приеду к тебе! С Рыжим! И к Элечке, и к Снусмумрику, только, пожалуйста, пожалуйста, пап, больше не оставайся один, хорошо?

И он обещает:

– Ох, Танечка… Хорошо.

– И включи, наконец, свет!

* * *

Глаша совершенна. Сан Саныч постарался на славу, и ускользающая лента разлетающихся сине-розовых ромбов на белоснежных крыльях и дверях автомобиля полностью повторяет заявленный мной рисунок. Да, моя девочка теперь такая же коломбина, как я сама, и меня это несказанно радует.

Ребята Фьючера уже установили и настроили GPS-навигатор и загрузили карты. Егорыч на месте. Я отвечаю на его приветствие и отеческое напутствие салютом и прошу дать мне первоклассное топливо, что есть всегда в загашнике у отца – сотый mystang. Да, отвечаю на его немой вопрос, когда он наблюдает за тем, как я заполняю бак, включаю компрессор и качаю колеса; делаю замер давления в шинах, добавив в заднее левое колесо 0,1 атмосферу, все верно, сегодня именно тот случай. Ничего странного, Егорыч, просто решили с ребятами обкатать новый трек в соседнем городе. Погонять с местными на спор. Конечно, все под контролем, как всегда. Я помню про защиту. И да, Мишка тоже обещался быть, куда ж мы без него.

Когда-то я дала отцу слово не рисковать собой. Ребята Фьючера с ним во главе ждут нас с Глашей на знакомом треке за городом, чтобы сделать контрольный прогон и дать возможность как следует разогреться… Я надеваю узкий черный комбинезон из номекса, сшитый специально для гонок, высокие кожаные берцы – удобные, по ноге, с тугой шнуровкой, натягиваю на руки лайковые перчатки с открытыми пальцами – готовая цепко держать рулевое колесо, не поддаваясь волнению. Забираюсь в машину и бросаю на соседнее сидение шлем. Включаю тумблер на скорость и встречаю улыбкой знакомое утробное рычание двигателя.

– Ну что, родная? – целую свою девочку в фирменный стальной логотип на руле, ласково оглаживая пальцами теплый пластик консоли и вскидывая перед собой взгляд. – Поехали!

И все же из гаража мы с Глашей выезжаем только через минуту, потребовавшуюся мне, чтобы вернуться за конвертом с ключами от Рыжего.

Вот только выручу Мишку, и сразу поговорим!

* * *

Бар «Мехико», южная сторона города – территория Вардана. Он заставляет меня ждать больше часа, возвращая оказанное ему некогда внимание, и я, чертыхаясь сквозь зубы, утираю кулаком рот, – что ж, справедливо. Никто из нас не привык расшаркиваться, уважать нам друг друга тоже не за что… Ладно, время есть, подождем. Тем более, что Стас прав, мой интерес к делу не на шутку встревожил Антипова, и первая шестерка Глеба, кажется, воспринял все слишком всерьез. А может, к чертям собачьим, так оно и есть? Не знаю. Во всяком случае, будет повод это выяснить.

– Смотри, Рыжий, – Стас трогает мое плечо, глядя в сторону клуба сквозь опущенное стекло в «БМВ», когда двери бара распахиваются, выпуская на улицу крепкую тройку парней. – Ребята Вардана выпорхнули. Кажется, их босс пожаловал.

Антипов – сошка не такая уж крупная, лет на пять старше нас, но свое существование обставляет в лучших традициях черного Бруклина, и сейчас появляется из джипа – среднего роста, коренастый, в сопровождении двух телохранителей, ленивым движением демонстрируя наличие под курткой оружия. Зная, как ему вломил Люк в прошлую встречу, подозревая какие у Антипова после были проблемы со здоровьем, я почему-то совсем не удивлен.

Я выхожу из машины и отбрасываю окурок прочь, опуская руки в карманы брюк.

– Сколько? – спрашиваю, обменявшись с Варданом приветствием, и последний озвучивает сумму.

Это много. Это дохера бабла, не иначе Антипов рехнулся, или в дело вмешался страх. Пытаясь увидеть причину в темных глазах, удерживая на себе острый взгляд, я медленно сплевываю слюну, полную сегодняшнего дерьма и никотина под ноги подобравшемуся телохранителю.

– Вардан, я что-то не пойму. Мы говорим о чертовой гонке или о жизни парня?

– Понимай, как хочешь, Бампер, – невозмутимо сцеживает тот. – Я тебя предупреждал, что не люблю играть? Повторю снова: не люблю. Сначала не пойми откуда взявшийся пацан с просьбой разобраться с тобой по понятиям, а потом я узнаю, что ты сам же за него мазу тянул. Не сходится пазл, не находишь? Очень похоже на подставу.

Оправдание не стоит даже этих денег.

– Это личное, Вардан. Тебя не касается.

– Я так не думаю, – чиркает зажигалкой Антипов, раскуривая в ладонях сигарету. – Прижмет – разберусь с сопляком, мне терять нечего. Я не дурак скалить зубы в сторону Босса, но я за закон. У нас с Глебом свои договоренности, я территорию соблюдаю, так что мне конфликт ни к чему. И Стасу объяснил. Если ты согласен, прогоним тачки по городу и разойдемся с миром. На кон поставим поровну, все по-честному. Чем не повод замять вопрос?

– У пацана спортбайк.

– Бампер, если бы он не нарвался, я бы его отпустил, клянусь. А так извини, зарвался твой приятель. Не переживай, он сказал, что будут первоклассный спорткар и водила. По его словам – в два счета моих ребят за пояс заткнет. Дело за малым, обождать, пока он приедет из своего Задрюхенска.

Я первый раз вижу, как широко Вардан умеет скалиться.

– Так что скрести пальцы, Рыжий, и готовь бабки. Уже скоро с ночью и расставим все точки над «i». Давно хотел обменять свою тачку на новую, да вот хоть на такую бэху, как твоя. Совсем немного и не хватает для счастья. Может, поможешь?

Я смотрю в довольное лицо Антипова, понимая, что уступлю.

Извини, Коломбина, кажется, твоему другу детства пришло время ответить за свои слова.

– Хорошо. Когда?

– Через час.

– Где?

* * *

Вардан, или как там его, отказался сказать заранее, кто выступит соперником, и озвучить маршрут. Стрелка забита на набережной в полночь, и на место старта я подъезжаю в сопровождении двух мотоциклистов – Фьючера и Димки, буквально за десять минут до начала гонки.

В это ночное время на освещенном пятачке у памятника местной знаменитости полно любопытных, разномастные тачки стоят тут и там, виднеются группки людей… Пропустив вперед парней, я подвожу Глашу к бетонному речному парапету мягко и осторожно, без понтов, не желая раньше времени показывать, на что мы с ней способны.

– Узнай, где Медвед, – прошу Фьючера, опуская стекло, и дождавшись от парня ответ: «Все в порядке. Здесь», выхожу из машины. Мне надо своими глазами увидеть соперника, все остальные вопросы с Варданом, как договорились, решат ребята.

Это немец. Стальной, двухдверный, новый, с хорошей посадкой кузова, низкий и мощный. Такой же глянцевый мажор, как его хозяин. Я видела таких на трассе, встречалась на треке… Что ж, Коломбина сегодня тоже не в кокошнике и сарафане, за моей спиной белоснежная с черным верхом Глаша, и я смотрю на парня не менее внимательно, чем на его автомобиль, оценивая шансы.

Заносчив. Резок. Груб. Вспыльчив. Если удержу Глашу в рывке, не будет проблемой сделать немца на крутящем моменте. Однако же здесь не гоночный трек, здесь пустынные ночные улицы города, и я должна думать и держать дорогу в руках, чтобы оставить себя и свою девочку в живых, и чтобы победить.

Я буду первой, не сомневайся, парень. Я сделаю так, что ты больше никогда не выйдешь на трек, как бы брезгливо сейчас на меня ни смотрел. Это будет красиво, обещаю.

Кажется, я улыбаюсь, глядя в изумленное лицо. Кажется даже, вздергиваю подбородок, не замечая, как расступается вокруг меня волной удивленный народ.

– Девчонка?.. Вардан, мать твою, ты серьезно?! Или решил развести меня на десять штук?

Не знаю, где здесь находится вышеупомянутый тип, но я сама вполне в состоянии ответить:

– Двадцать.

– Что?

– И автограф, красавчик, на память. Лично от меня.

Вот теперь меня замечают все. Парень громко хлопает дверью машины и набычивает плечи. Медленно подходит вплотную, окидывая с ног до головы оценивающим взглядом. И только после того, как понимает, что я не собираюсь отводить глаза, поворачивает голову в сторону Глаши.

– Да ладно тебе, Кирилл, не заводись! Спорткар у девчонки отличный. Не похоже, что взяла напрокат.

– Стильная тачка, ничего не скажешь. Да и сама что надо! Покатаешь меня, а, Лара Крофт? Я б такую задницу с удовольствием объездил.

Его друзья делают свою работу, зная, кто здесь хозяин, а кто гость. Но меня не так-то легко вывести из себя, когда я в деле. До сих пор не удалось никому. И я стою, поигрывая в руках шлемом, чужая на этом празднике жизни, давая возможность любопытным взглядам хорошенько рассмотреть себя и свою машину со всех сторон. Осторожно улыбаюсь сопернику, понимая, что вот его из шкурки вытряхнуть не мешало бы. Да так, чтобы ручки дергались до конца заезда. Жаль, что он тоже знает правила, иначе не стоял бы сейчас передо мной.

– Хорошая тачка, – признает тот, который Кирилл, пока я жду удара от него. – Даже слишком для такой сопливой девчонки. Твоя?

Я киваю, не слыша никого вокруг, сосредотачиваясь на цели.

– Моя, красавчик. Нравится?

– Таня?.. Танька?!

– Ничего, впечатляет. На коленях заработала? – И ухмылка в пол-лица – кривая и скользкая, такая же самоуверенная, как сам тип, вскинувший в вопросе рваную бровь, унизанную кольцами пирсинга. – У кого отсосала, а, детка? Готов поспорить на свой член, что ты о-очень старалась.

Вот он – удар, довольно сильный. Брошенный свысока, прилюдно, рассчитанный на то, чтобы задеть меня, как можно больнее. Известный прием, ничего нового. Я бы, пожалуй, даже удивилась, если бы этот мажор не попробовал. Но я сегодня в своей стихии, а не на кухне у Карловны под взыскательным взглядом хозяйки и полуголых моделек, иначе бы мне не удержать улыбку на невозмутимом лице.

– Не завидуй, Зая, на твой тощий зад все равно не обломится. Он пидоров не жалует.

Парень не успевает достать меня, хотя я почти готова ответить. Непонятно откуда здесь взялся Рыжий, но он налетает сбоку и просто сминает его собой. Бьет в лицо, опуская на колени, снова заносит руку для удара, но опомнившиеся дружки мажора оттаскивают его прочь.

Он легко стряхивает их с себя, поворачиваясь к какому-то бородатому типу, появившемуся на освещенном пятачке.

– Все отменяется, Вардан! – выплевывает, кажется, само раздражение, заступая меня спиной. – Заезда не будет!

* * *

Дружку Коломбины знатно досталось. Когда я нахожу Вардана на набережной и спрашиваю, где парень, он кивает на свой джип, откуда на меня смотрят два заплывших лиловым отеком глаза.

– Я не помню, что говорил, Бампер. Я был пьян. Уезжай! Ты ему точно ничего не должен.

Ну хоть зубы целы и то хлеб.

– Мы с тобой поговорим еще.

– Согласен.

– Вардан, зачем парня с телохранителем закрыл?

– Мое дело.

Я продолжаю сверлить Антипова взглядом, и он разводит руками.

– Видишь, без памяти он. Все напоминать надо. Эй! Как там тебя? – оборачивается к машине, чтобы наклониться к окну. – Говоришь, твой Задрюхинск сделает моего младшего брата? Ну-ну. Не ссы, пацан! – хлопает ладонью по крыше джипа, растягивая губы в усмешке. – Сегодня Бампер на твоей стороне, так что покатишь домой баиньки.

– Да пошел ты…

Мы отходим с Антиповым прочь, и поворачиваемся лицом к лицу. Этой ночью он собрал вокруг себя много любопытных, многие из них знают меня, слышали о разборках Антипова с сыном Градова, и Вардан просто светится важностью, показывая всем хозяйское расположение. Радуясь тому, как легко я попал в его силки. Все еще не понимая причины, но решив наплевать на осторожность.

– Если пацан наврал, он поплатится, извини, Бампер. Я развод на дурака не прощаю.

– Если тачки не будет, ты получишь деньги, Вардан, а я заберу пацана.

– Посмотрим, как лягут карты. Хотел бы знать причину, по которой ты тянешь за него мазу.

– Я тебе уже ответил, что это личное. Тебя не касается…

Тачка появляется неожиданно. Выезжает из темноты проулка на набережную – белая, смутно знакомая, в компании двух мотоциклистов и медленно рассекает толпу. Кажется, это не то, на что Вардан рассчитывает, машина сверкает дорогим глянцем в свете фонарей и перекрестных лучах фар, завораживает формой и плавным ходом, одним только видом заставляя с собой считаться, и он тут же прогоняет веселость с лица. Смотрит хмуро и серьезно, кусая губы, наблюдая цепким взглядом за приближением незнакомцев и дорогого, слишком дорогого для вшивого Задрюхинска спорткара.

Ошибки быть не может, эта та самая «Honda», что я видел в Роднинске, когда был в гараже с Коломбиной. Необычный автомобиль, запоминающийся. Я узнаю его и решаю, что пьян был Медвед или нет, а насчет друзей, похоже, не соврал. И о готовности ему помочь – тоже.

Спорткар останавливается, и водитель терпеливо ждет, пока один из мотоциклистов не убеждается, что его друг на месте. Затем медленно выходит из машины.

– Деньги, Вардан. – Я поворачиваюсь к Антипову, неожиданно растягивая рот в усмешке. Вспоминая вдруг, что фортуна до сих пор никогда не оставляла меня, с чего бы ей забыть о Рыжем сейчас? – Тачка на месте и я хочу видеть их. Похоже, ночь обещает быть интересной.

Не то слово. Народ вокруг оживает, слышен одобрительный свист. Антипов нехотя распахивает на груди куртку, запуская пальцы в содержимое внутреннего кармана.

– Напрасно сомневаешься, Бампер, – цедит слова сквозь зубы, кидая косой взгляд в сторону джипа, где непонятно какого черта громко матерится Медвед, нарываясь на кулаки ребят Вардана, – я человек слова. Вот, смотри, даю на общак, как обещал…

Как обещал, все верно, и я соглашаюсь:

– Отлично. Тогда объявляй ставки, я спешу. Кто у тебя здесь вместо конторы?

Но ответить Антипову, кто у него курирует ставки, не дает удивленный возглас младшего брата, так неожиданно вклинившийся между нами:

– Девчонка?.. Вардан, мать твою, ты серьезно?! Или решил развести меня на десять штук?

– Что?

Взгляд Антипова устремляется поверх моего плеча туда, где под речным фонарем нос к носу стоят стальной «Opel» и белая ««Honda», пока я не мигая смотрю на него, чувствуя, что в это самое мгновение мое сердце камнем срывается в чертову бездну, готовое от сковавшего его страха рассыпаться ледяным крошевом.

Не может быть!

– Таня? – Я оборачиваюсь и шагаю вперед так стремительно, что мне приходится оттолкнуть стоявшего за моим плечом Стаса. – Танька?!

Да, это она, моя непредсказуемая Коломбина во всей красе. Такая, какой я ее еще не видел – слишком уверенная в себе в этой мужской толпе, окружившей ее. Стоит в свете фар, словно гордая воительница, смело сверкая темными глазами и задрав нос. Не замечая жадных, любопытных глаз, оглаживающих ее стройную фигуру.

– У кого отсосала, а, детка? Готов поспорить на свой член, что ты о-очень старалась.

Грубое движение парня рукой к паху. Откровенное, провоцирующее. Но я не слышу смех…

– Не завидуй, Зая, на твой тощий зад все равно не обломится. Он пидоров не жалует.

…он просто не успевает сорваться с губ зарвавшегося брата Вардана…

– Рыжий, стой!

…когда я запечатываю ему рот кулаком, вырвавшись из рук Стаса. Снова бью урода по лицу, без сожаления разбивая в кровь губы за то, что посмел обидеть мою девчонку.

– Убью! Только рыпнешься к ней, задушу!

Нахожу глазами Антипова, скидывая с себя его шестерок, чтобы твердо сказать:

– Все отменяется, Вардан! Заезда не будет!

* * *

– Ну уж нет, Бампер, еще как будет. Мы сюда не покурить пришли. Здесь дело принципа.

– Я сказал – нет!

– Она ответит за свои слова! – а это Кирилл-зая. Поднимается с колен, утирая рукавом разбитые губы, одергивая на плечах куртку. – Или так было задумано, детка? – зло смотрит на меня, заслоненную крепким плечом. – Дешевые понты за крутой тачкой? А, малышка Крофт? У кого корпоративный костюмчик одолжила? Лучше бы у тебя были яйца, клянусь, мы бы с тобой по-другому поговорили.

Рыжий вскидывается в одно мгновение. Снова находит грудь парня, чтобы притянуть к себе за кожаный лацкан.

– Хочешь мужской разговор – говори со мной, – шипит в лицо, злыми пальцами сминая лацкан в узел. – Если ты не понял – это моя девчонка. Никуда она не поедет – ясно!

Он отталкивает моего обидчика от себя прочь и поворачивается лицом к бородатому. Слова последнего звучат слишком вызывающе, чтобы оставить их без внимания.

– Ты зря сорвался, парень. Придется отвечать.

– Не угрожай мне, Вардан. Я тебе не сопливый пацан, могу и ответить.

– Я все еще не услышал главного.

– Сколько?

Бородатый молчит, набычившись, и Рыжий нетерпеливо повторяет:

– Я спросил тебя, Вардан. Сколько ты хочешь за свой гребанный принцип?

– Артемьев, прекрати! – я обращаюсь к Рыжему, выходя из его тени, но он не слышит меня. Как не слышит и тот, другой тип, выступивший вперед.

– Двадцать штук, Бампер, и можешь забрать девчонку с гонки. Так и быть, мы с братом забудем обиду.

На лице Рыжего ходят желваки, но он не сомневается и секунды, просто впитывает информацию.

– Хорошо! Деньги будут, но парень тоже уйдет со мной.

Незнакомец неожиданно усмехается. Не знаю, что есть между ним и Артемьевым в обычной жизни, но это точно не приятельские отношения и мне это не нравится. Не нравится то, как заметно он повышает голос, желая, чтобы его слышали все любопытные, столпившиеся на пятачке.

– Э, нет, – хитро возражает Рыжему. – Уговор есть уговор! Девчонка уйдет, а пацан останется, я не собираюсь отменять заезд. Не для того здесь народ собрался, чтобы так просто разойтись по домам. Машина уже есть, сам и поведет, все по чести. Шикарная тачка, как для Задрюхинска, вот делом пусть и докажет, что на словах брехал. Я его за язык не тянул и в гости к себе не приглашал.

– Как бы ни так!

Тот, кого называют Варданом, поднимает на меня взгляд. Рассматривает с удивлением, не скрывая интереса.

– Что?

– Осторожно, Антипов. Думай что говоришь, – предупреждает ледяным тоном Бампер. – Таня, – наконец-то обращается ко мне, поворачивая к себе лицом, – не надо, я сам.

Не надо? Я так взведена происходящим, что готова подойти к мужику вплотную, чтобы бросить свои претензии ему в лицо. До сих пор еще никому не хватало наглости в моем присутствии распоряжаться судьбой Глаши, как своей собственной. Никто не ловил Медведа на лжи, удерживая насильно… И никто при мне не угрожал Рыжему.

Еще как надо!

Я помню, где я и контролирую голос, но он все равно звучит рвано и глухо, когда я отвечаю незнакомцу, неохотно снимая с себя руки Бампера. Как будто все высокие звуки из голоса выдуло сквозняком.

– Размечтался, говорю! Не знаю, кто ты у нас такой есть, мистер Рембо, но никто не собирается для тебя кататься вхолостую. Я не для того сюда пригнала свой спорткар, чтобы ты решал за меня сколько я стою и кому сидеть за рулем. Готовь деньги – разыграем по-честному, как договаривались. Или ты, в отличие от Бампера, не человек слова?..

– Да, Зая, ты верно понял, – поворачиваюсь к водителю немца, успевшему приложить к разбитой губе платок. Вскинувшему на меня тревожный взгляд. – Я не собираюсь отказываться от заезда, не надейся! Сама поведу, и за свои слова отвечу тоже сама. Так что готовься проиграть.

Мне почти удается выглядеть серьезно и убедительно, если бы не вездесущие руки Рыжего, нашедшие мои локти и требовательно развернувшие меня к парню.

Но говорит он тихо, только для моих ушей, и на том спасибо.

– Танька, ты как здесь оказалась? Почему не отвечала на звонки? Зачем взяла чужую машину? Ты хоть знаешь, сколько она стоит?

– Знаю, не кипишуй. Два года упорной работы и уйма человекочасов.

– Не может быть, – поражается Рыжий.

– Может. Я хозяйка машины, документы при мне, так что вполне могу брать участие в гонке.

Бампер перестал бы быть сам собой, если бы не заявил категорично, наплевав на мое признание.

– Черта с два!

И почему я не удивлена? Знаю, что он намерен сейчас возразить о моем возрасте, а потому опережаю его упрямым:

– В нелегальной уж точно!

– Таня…

Я обхожу его и направляюсь к Глаше. Оборачиваюсь к бородатому, чтобы крикнуть:

– С тебя легенда и точка финиша, Рембо! – имея в виду маршрут прохождения гонки и видео-регистрацию чек-пойнтов. – И скажи, наконец, Зае, – оборачиваюсь за плечо, задерживая взгляд на сопернике, – пусть уже утрется, как следует. Пора выходить на старт.

Действительно пора. Все лучше, чем трепаться попусту с самоуверенными дельцами сомнительного вида. Пора дать возможность Глаше ответить на их пустой треп красивым проездом и выручить Мишку. Иного просто не может быть!

Голос Вардана долетает до меня вперемежку со смехом и ругательством брата: «Как скажешь, детка!», заставляя упрямо сжать кулаки: посмотрим, умник, как ты будешь смеяться, когда придет время отдавать долг. Я жду затылком окрик Рыжего, и он звучит – категоричный в своей твердости и по-человечески обеспокоенный:

– Танька, я сказал нет! Это тебе не Роднинск! Ты не знаешь, во что ввязываешься и с какими людьми играешь.

– А ты знаешь? – я коротко оглядываюсь, чтобы хмуро взглянуть на него – тоже мрачного, взъерошенного, решительно шагнувшего следом. – Когда предлагаешь деньги, знаешь?

Признание Алины Черняевой все еще свежо в памяти, но… Черт! До чего же яркой и незабываемой была наша ночь! И каким искренним Рыжий!

– Знаю, – отрезает он, – потому и говорю. Считай это вопросом жизни и смерти!

– Вот именно! – Я тоже не намеренна шутить. – И речь сейчас идет не обо мне, если ты не понял, а о Мишке.

Напрасно я стараюсь бросить весомый довод, он и на каплю не убеждает Бампера.

– Твоему другу нужен этот урок, чтобы впредь не подставлял друзей. Так что по морде он заслуженно получил. Я бы ему и сам с удовольствием врезал на будущее! Я тебя предупреждал, чтобы не лезла в мужские дела? Смотри, во что это вылилось!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Смотрю на тронутый щетиной подбородок, не поднимая глаза.

– Я знаю, что виновата. Знаю, что по моей вине так получилось, не думай, что не понимаю. Потому и хочу все исправить.

– Глупости! Он сам виноват!

– Нет! – качаю головой. – Медвед, он… Он просто хотел испытать себя, понимаешь? Да, легкий приз вскружил голову. Ты должен понять, ты же любишь деньги, как никто! Больше, чем… чем… – я не могу подобрать нужных слов и на упрямстве замолкаю. Не хочу, но поднимаю на парня взгляд.

– И? – смотрит он на меня почти со злостью, сверкая синим холодом в глазах, кусая сухие губы. – Продолжай, Коломбина, ну, чего замолчала? Больше кого и чего я люблю деньги, если готов сейчас расстаться с последней копейкой, а?!

Я молчу, не зная, что сказать, чем возразить, и он продолжает:

– Танька, не чуди. Я отдам эти чертовы деньги, и мы забудем обо всем. Отдам сколько нужно, слышишь!

– Артемьев, так нельзя. Причем здесь ты? Медвед мой друг, пусть и дурак. Я не могу вот так вот взять и бросить его. И Глашу друзьям доверить не могу.

– А собой, значит, рисковать можешь? Ты хоть раз участвовала в стрит-рейсинге? Знаешь, что такое скорость на узких, не всегда освещенных улицах, когда тебя подрезают, чтобы выкинуть на обочину?!.. Речь идет о большой ставке, Таня, брат Вардана давно в деле, он не станет церемониться с тобой только потому, что ты девчонка. И жалеть не станет.

Вот теперь я смотрю на Рыжего так, как хочу – жадно и открыто. Против воли отзываюсь на исходящую от него тревогу, впитывая, запоминая его серьезным и собранным. Сжатым и опасным, словно готовая вот-вот расправиться тугая пружина.

И вдруг непонятно почему вспоминаю, как гладила и целовала его сильные, голые плечи. Припадала губами к шее, не в силах от себя отпустить.

– Я увлечена гонками с одиннадцати лет, машинами – и того раньше. Я знаю о них все! Я выиграю, Артемьев, выиграю, и не потому, что хочу, а потому, что по-другому просто не умею. Потому что нельзя! Об этом знают мои друзья, а теперь знаешь ты. Ты никому не будешь должен, я этого не допущу!

– Не только твой друг дурак, – замечает, шумно выдыхая Бампер, на секунду прикрывая ладонью глаза. – Видно я тоже буду настоящим идиотом, если захочу это проверить. Ты неисправима, Коломбина.

Я отворачиваюсь и шагаю к Глаше. Этот наш спор все равно ни к чему хорошему не приведет, когда уже все решено.

– Не спорю.

– Пусть! – Рыжий снова догоняет меня. – Пусть я дурак, Танька, – идет следом, заслоняя спиной ото всех, – но я тебе больше, чем друг! Мне точно не все равно!

Он смущает меня и злит, заставляет теряться в ответе. Я не знаю, что сказать и просто подхожу к машине.

– Ты слышишь меня? Вредная и упрямая девчонка!

Я резко разворачиваюсь, чтобы упереться ладонью в твердую грудь.

– Кто? – выдыхаю глухо, не веря, что решилась спросить.

– Что? – не понимает он.

– Кто ты для меня, Артемьев? – упрямо повторяю. – Ты только что сказал, что ты мне больше, чем друг. Так кто?

– А ты сама не знаешь? – опускает он подбородок.

– Нет, – заставляю себя не отвести взгляд.

– Хорошо, – соглашается он ответить, твердо сжимая рот. – Я тот, кто не станет проверять на веру твои слова, потому что мне неважно, что и кому ты пытаешься доказать. Сама ты куда важнее для меня. Я тот, кто отдаст за тебя все долги, даже если останется без трусов, так понятно? Я могу продолжить, Коломбина, но боюсь, что сказанное прозвучит слишком пафосно и смешно для этого момента, а мне сейчас совсем не до юмора.

Мои щеки просто полыхают, а горло перехватывает от волнения.

– Это что, нужно понимать как то самое признание?

– Совершенно точно.

– А если я соглашусь, чтобы ты отдал деньги, не боишься остаться ради меня с голой задницей? Я знаю про платье, Рыжий. Знаю, сколько оно стоит. И про твою соседку-одноклассницу – тоже в курсе.

Он легко выдерживает мой прямой взгляд, не спеша отражать в своем – потемневшем голубом, чувство вины.

– Ну, это проблематично. Все же я умею делать деньги. Не думаю, что не накормлю тебя хлебом с маслом.

Этот разговор сейчас совсем не к месту и не ко времени, но от признания Рыжего у меня колотится сердце и пропадает голос.

– Даже так?

– Даже так.

– Артемьев, тебе говорили, что ты не умеешь признаваться в любви?

– Нет, – разводит он руками. – Как-то не приходилось никому говорить. Я, знаешь ли, не каждый день встречаю любовь всей жизни.

Почему? Ну почему мне совершенно нечего на это ответить?!

– Дурак, – я говорю тихо, открывая дверь и садясь в машину, но он все равно слышит.

– Танька! – рычит над головой. – Только попробуй с собой что-нибудь сделать, и я тебя четвертую! Поняла?!

– Если я с собой что-нибудь сделаю, ты до меня уже не доберешься.

– Черта с два! Это ты так думаешь!

Рыжий сбрасывает с себя куртку прямо на землю, оббегает машину и садится рядом со мной на место пассажира. Упрямо щелкает у бедра ремнем, видимым движением закрепляя за собой последнее слово.

Сумасшедший!

Мои пальцы намертво впиваются в руль, а взгляд устремляется перед собой в лобовое стекло, туда, где брат Вардана разворачивает своего мощного немца, подводя спорткар к линии старта, только что очерченной на дороге белой краской.

– Артемьев, если ты со мной поедешь – я не выиграю. Я вообще не тронусь с места, откажусь от гонки и никогда тебе не прощу. Никогда!.. Пожалуйста, Рыжий. Пожалуйста, дай мне шанс все исправить.

Он матерится и выходит из машины, громко хлопнув дверью. Отойдя на два шага, возвращается, требовательно стучит в стекло, чтобы открыла.

– Танька, – выдыхает почти на хрипе, наклоняя голову, – я серьезно! Если хоть что-нибудь с собой сотворишь… Хоть царапинку поставишь… Я тебя достану, слышишь! Клянусь, достану и накажу!

– А если нет? – Мне самой тошно от своего упрямства, но я не могу сейчас отказаться от гонки. Не тогда, когда друзья ждут и надеются, а соперник заведен до предела. Просто не могу!

– А если нет, – Бампер сжимает рот добела, отталкиваясь от машины и отступая, – то спрыгну нахрен с Орлиного гнезда! Ты знаешь, что я смогу.

Что?

Смысл его слов не сразу доходит до меня, я все еще купаюсь в непонятном смущении и упорстве, но когда доходит… Я вспоминаю Рыжего, легко забравшегося на перила балкона двадцать шестого этажа, смотрящего на город с улыбкой, и каменею от сдавившего сердце чувства ужаса и потери. Горечи, от одной мысли о которой отнимает ноги.

Точно сумасшедший!

Я успела пристегнуться, и теперь едва ли не рву на себе ремни, чтобы освободить грудь, распахнуть дверь и выкрикнуть – громко и зло, и плевать на то, что кто-то услышит!

– Если даже и случится… Если даже! Только попробуй, Рыжий! Только попробуй спрыгнуть! Доберусь и задушу дурака собственными руками!

Все! С меня хватит! Пора заканчивать с этим родео чувств, иначе мне не пройти заезд на холодном рывке и не победить. Что, Крюкова, хотела вытряхнуть соперника из шкуры? Расшевелить? Что ж, у тебя почти получилось. Теперь сама вытряхнута из шкуры так, что руки дрожат. Вывернута едва ли не наизнанку.

Я надеваю шлем, вгоняю в замки ремни безопасности и, глядя прямо перед собой, завожу двигатель… Наконец-то, Глаша, я твоя. Поехали!

– Таня, – просит Фьючер на старте, протягивая мне карту проезда и настраивая навигатор на легенду временной трассы, – только не сорвись! Помни: кураж вещь опасная, держи его в кулаке, как ты умеешь.

– Я знаю, Олег.

– Дорога относительно хорошая, я расспросил народ. У тебя впереди шесть чек-пойнтов и финиш. Посмотри, узнаешь район проезда?

– Да. Знакомые улицы, не переживай.

– Отлично! Финиш здесь же, мы с Димоном на контроле с записью. Ставки в основном против тебя, так что мы рассчитываем сорвать бабки, девочка, не подведи нас.

Фьючер подмигивает, приободряя меня, но нам обоим отнюдь не весело.

– Самое опасное – повороты. Будь внимательней при вхождении, выбирай угол и не держи мужика на скользкой струе. Если не даст сбросить скорость, рискуешь уйти в занос и дать себя обойти. Это не специализированный трек, это улицы города, помни о том, что твой соперник у себя дома и готов на все, чтобы выиграть. А еще о том, Закорючка, что ты лучшая! А сейчас, – Фьючер тычет большой палец за спину, показывая на нетерпеливо газующего Заю, подрывающего мощного немца на старте, с криком высунувшегося в окно, – ответь, наконец, этому зарвавшемуся козлу! Дай повод проиграть, раз уж ему так не терпится это сделать!

Фьючер отходит в сторону, оставляя меня на старте с братом Вардана, рычащими от нетерпения автомобилями, свистящими зрителями и с незнакомой девчонкой, повернувшейся к машинам лицом, замершей с двумя флажками в руках.

– Удачи, Танька!

– Глаша, родная, не подведи! – и грубый «фак» в окно с улыбкой на последних секундах до старта. Туда, где орет Кирилл-Зая, заводя себя:

– Ну, сука, смотри, ты ответишь мне! Я сделаю тебя, клянусь, сделаю! Ты зря приехала сюда! Еще ни одной бабе не удалось поставить на колени Кирилла Антипова! Я покажу тебе, что такое настоящая гонка! Не ной после, что тебя не предупредили!

Ничего нового, обычный трёп недомужика.

– Я вижу, Зая, ты не на шутку перевозбудился. Смотри не дерни себя за член, красавчик! Не перепутай его с рычагом коробки передач, а то окажутся на дороге две бабы вместо одной!

И голос Рыжего, долетевший до меня аккурат перед тем, как сработал стеклоподъемник, отрезав стеклом шумный гомон толпы:

– Порву, сопляк! Только попробуй навредить ей – задавлю!

Девчонка с флажками медленно поднимает руки, улыбаясь нам, и я тут же максимально концентрирую на ней внимание, отсчитывая секунды до стартового рывка. Прогревочный круг сегодня роскошь для нас с Глашей, придется брать разгон сразу со стартовой прямой и как-то обойтись без разогрева шин, входя в горячую сцепку с дорогой, но резина у «Honda» отличная, и я уверена, что справлюсь.

Руки девчонки-стартера меж тем уже занесены над головой. Двигатель рычит, я выжимаю сцепление, включаю первую передачу, снова отпускаю педаль, чувствуя, как автомобиль напрягается, а колеса подо мной вздрагивают в нетерпении. Держу сцепление в напряжении, раскачивая спорткар, раскручивая двигатель до двух тысяч оборотов… трех тысяч… четырех… Пальцы сами собой впиваются мертвой хваткой в руль, а дыхание исчезает… Старт! Флажки упали! Я резко отпускаю сцепление и вжимаю педаль газа в пол, уходя в гонку с минимальной пробуксовкой. Есть начало!

Немец гребет рядом четырьмя колесами и стартует за счет силы мощным рывком, идя с Глашей нос к носу, и я понимаю, что гонка будет трудной.

* * *

На Бампере лица нет, я впервые вижу его таким – потерянным и одновременно обозленным. Определенно, эта странная девчонка, задиристая и дерзкая как мальчишка, что-то значит для него, если Рыжий, самый взвешенный и продуманный из нас, готов сейчас из-за нее слететь с катушек.

Он неотрывно смотрит вслед сорвавшимся с места машинам, с визгом пролетевшим по набережной и скрывшимся в ночи, и только когда они исчезают за поворотом, словно отмирает. Поворачивает голову, хмуро оглядывая расшумевшийся вокруг нас народ, крутые тачки с зажженными фарами, выискивая беспокойным взглядом кого-то в толпе.

– Рыжий, ты бы оделся. Зачем куртку сбросил? – я подбираю с дороги дорогую вещь, чтобы протянуть ему…

Напрасно. Вряд ли он в эту минуту способен услышать меня. Ночь сегодня прохладная, от реки тянет сыростью… Взъерошенные волосы Рыжего и тонкую футболку треплет ветер, заставляя меня все больше удивляться поведению друга.

– Где он, Стас?

– Кто? – я коротко слежу за его взглядом.

– Вардан. Где Антипов, мать твою! Я его не вижу!

– Уехал. Только что снялся со своей компанией. Сказал, что поднимется на мост, оттуда лучше виден финиш.

– Финиш?!

Мост прямо над нами, метрах в пятидесяти, соединяющий северную и южную части города, оживленный даже в это ночное время, но чтобы попасть на него, нужно сделать круг с набережной на проспект и въехать на виадук, иначе не подняться. Неудивительно, что Антипов уехал на джипе.

– Да. Думаю, Рыжий, он реально боится потерять деньги. И дураку понятно, что девчонка не шутит, а с высоты как на ладони виден въезд с проспекта в проулок и выезд на набережную. Видно, сам решил все отследить. Чертов урод, не доверяет!

– Надеюсь, этот Вардан играет честно и не выкинет какую-нибудь гадость. Я правильно понял, что прохождение чек-пойнтов фиксируют только его ребята? – Это замечает друг девчонки – высокий худощавый парень, один из двух мотоциклистов, приехавших с ней, подавая голос в ответ на дурное предчувствие, и Рыжий тут же оборачивается к нему. – Может статься, что Таньку договорятся подрезать и это хреново. Шутка ли, полгорода обкатать. Время у них есть.

– Это ты ее сюда привез! – выдыхает Бампер со злым отчаянием, дернувшись вперед, и незнакомец не видит причины, чтобы не согласиться:

– Ну я…

Я не успеваю за Рыжим, он сегодня сам на себя не похож, и парень уже валяется на земле, зажимая рукой разбитый в кровь нос, в изумлении тараща светлые глаза в нависнувшее над ним лицо.

– Что за нахрен… Ты, бл. ть, рехнулся, чувак? Какого черта?!

– Сволочь, еще спрашиваешь! Тебя с твоим другом Медведом убить мало! Подожди, вот только до суки Вардана доберусь, а потом и вам яйца оторву вместе с башкой! Все, с меня хватит!

– Рыжий, стой! Эй, Рыжий!

Но Бампер уже бежит в сторону моста, оставив нас с мотоциклистом смотреть друг на друга и кусать губы. Мы срываемся с ним быстро, всего через пару секунд вслед за Рыжим, и на звонок Люкова мне приходится ответить уже на бегу, запрыгивая вместе с пострадавшим парнем в «БМВ», сходу заводя двигатель:

– Алло! Да, Илюха, слушаю!

– Стас, почему Рыжий не отвечает? Куда он пропал?

– Да здесь он! Просто ему не до звонков сейчас. Мы на стрелке с Варданом и дело швах.

Люкову не откажешь в сообразительности и хладнокровии. Реакция на новости у парня что надо.

– Сколько вас?

– Двое.

– И?

– Хреново все, Люк. Кажется, с его девчонкой беда.

– Где вы, Фролов?

– На набережной, недалеко от тебя. Рыжий с цепи сорвался. В данный момент мчится на мост к Антипову, я попытаюсь его подхватить, но не остановлю точно.

– Понял. Сейчас буду.

* * *

Воробышек сидит в кресле с чашкой чая в руках и книгой на коленях. Она забралась в кресло с ногами полчаса назад, когда я милостиво отпустил ее от себя, и теперь, растворившись в сюжете романа, улыбается своим полуночным мыслям. Я подхожу и целую ее в макушку. Наклонившись, встречаю любимые губы…

– Женька, я выйду ненадолго. Будь умницей у меня.

– Конечно, – поднимает она на меня серый взгляд, порываясь встать, но я мягко останавливаю ее. Сажусь рядом с креслом на корточки, гладя тонкие запястья. – А куда, Илья? – спрашивает обеспокоенно. Да, нам все еще трудно оставить друг друга и на минуту. – Поздно уже, на дворе ночь.

– Забыл купить тебе три волшебных лимона, – улыбаюсь насколько могу искренне, поднимая к губам ее ладонь, – как в известной сказке.

– Ну что ты. Я не хочу вовсе. Скажешь тоже!

– Я хочу. Птичка, ты не успеешь уснуть, как я вернусь.

Она останавливает меня на пороге, оказавшись в шаге за спиной. Приблизившись как всегда неслышно, опускает на плечи ладони, прижимаясь щекой.

– Илья, пожалуйста… Пожалуйста, пообещай мне быть осторожным.

И я обещаю. Как обещаю себе сделать все возможное, чтобы ее подруга не пострадала, а моя птичка была счастлива. В мире, в котором я живу, невозможно хранить секреты, когда тебе кто-то дорог.

* * *

Второй чек-пойнт пройден. Я пролетаю его на такой скорости, что только профессиональный взгляд позволяет мне заметить на обочине маршалов* Вардана фиксирующих проезд. Я вижу немца, рвущего асфальт, в метре позади и улыбаюсь: это только начало, Зая, а ты уже почти сдался.

Улица, по которой на бешеной скорости несутся две наши машины, неширокая и плохо освещена, и мне приходится разрывать мрак ночи мощными фарами, чтобы держать дорогу под контролем и обходить редкие машины, попадающиеся на пути. Я так напряжена, проскакивая на желтые сигналы светофоров, вереницей мигающие вдоль дорожного покрытия, что не чувствую ни рук, скованных намертво с рулем, ни спины, с силой вдавленной в водительское кресло, ни собственного дыхания, оборвавшегося на старте.

Есть! Третий чек-пойнт за мной! Ускоряясь, Зая прижимает меня влево и рытвина попадается неожиданно, но амортизационные стойки у Глаши что надо, и я легко выравниваю ход, удержав первенство. Пошел ты, красавчик! В глубокую волосатую задницу! Желательно бы своего брата!

Впереди проспект, один из двух, которые нам предстоит пройти, и немец норовит пристроиться сзади, чтобы помешать мне сбросить скорость, входя в поворот. При таком разгоне, с таким упрямым усердием с его стороны, меня просто выкинет на обочину и развернет, если я не скину обороты, стоит только повернуть руль…

А черт с ним! Надеюсь, сегодняшний соперник оценит наше с Глашей мастерство, раз уж кроме него нас никто не видит! Пожалуй, самое время показать ненавистнику баб на дорогах технику вождение экстра-класса. Я справлюсь, Фьючер, не в первый раз!

Дрифтинг всегда интересовал меня. Я получала кайф изучая в теории, оттачивая на треке все известные способы скольжения с такими же сумасшедшими водителями, как я сама, и теперь не задумываясь решаю использовать самый сложный способ заноса – динамический дрифт, чтобы не дать Зае себя обойти. Ни за что не дать обогнать себя и не подвести Рыжего! Вытянуть за уши дурака Медведа и забыть об этих чертовых братьях с их условиями раз и навсегда!

Я въезжаю в длинный поворот, уходя из-под носа немца в сторону, резко сбрасывая газ, выбирая третью передачу, корректируя рулем и короткими нажатиями на тормоз угол заноса. Задняя ось автомобиля послушно скользит, колеса визжат, стирая шины об асфальт… Я контролирую рулем каждое движение автомобиля, слившись с Глашей в единое целое, перекачивая из двигателя в кровь адреналин, и на выходе из поворота снова давлю на газ, улетая вперед. Выравниваю машину куда раньше соперника, снова ускоряясь, отрываясь на добрых три корпуса от Заи, в попытке поспеть за мной вынужденного дернуть за ручник и резко вывернуть руль в сторону, чтобы развернуть немца на девяносто градусов практически на месте, потеряв в скорости, гребя колесами в дым.

Четыре корпуса! Этот поворот я снова веду!

Проспект. Широкий. Новый. Длинный. Освещенный дорожными фонарями, как днем. Разогнаться на четырехполосном шоссе одно удовольствие, вот только проезду мешают машины. Здесь даже в это ночное время кипит жизнь, и нам с красавчиком приходится с этим считаться, если мы не хотим разбиться.

Мы летим между автомобилями, проходим зигзагами, подрезаем и обгоняем, и недовольные сигналы клаксонов совершенно справедливо преследуют нас. Появление дорожной полиции только подстегивает, и вот уже мы с немцем скрываемся в очередном проулке, уходя от бдительных глаз, в короткий проезд оставляя засвеченными свои номера. Жаль, не хотелось бы проблем. Вроде бы Фьючер говорил, что у этого Вардана все схвачено.

Я значительно оторвалась. Глаша разогрелась и разрезает воздух как нож масло, двигатель рычит здоровым зверем… Четвертый чек-пойнт… Пятый… Зая висит на таком длинном хвосте, что при желании этим хвостом вполне можно замести следы и скрыться с глаз, что я и собираюсь сделать на последнем, самом важном участке дороги, но мне неожиданно преграждает путь старый черный минивен, выкатившийся с обочины.

Если бы я была внимательней, я бы сообразила, что «Opel», крадущийся по проулку, заставивший меня свернуть к обочине, не просто так оказался здесь, как и минивен. Только опыт, новые тормозные колодки и хорошая реакции спасают меня от того, чтобы не влететь в последний или в ближайший фонарный столб, смявшись, как консервная банка. Завидев перед собой препятствие, я ударяю по тормозам, блокирую колеса, разворачивая Глашу на сто восемьдесят градусом, с визгом уходя в юз. Полностью остановившись, бью ладонями по рулю, увидев, как водитель минивена включает заднюю скорость, пропуская пролетевшего мимо немца.

Сволочи! Но дорога каждая секунда! У меня нет времени на то, чтобы сокрушаться и злиться по поводу случившейся помехи, запросто могущей закончиться плачевно для меня. Здесь стритрейсинг, не просто гоночный трек, никому к черту не пригодятся объяснения на тему «Мне помешали вставшие на пути машины». Я знала на что шла, соглашаясь на гонку, просто не ожидала такой подлости от последних.

Я на месте разгоняю форсированный двигатель до рёва. Срываюсь с места так стремительно, натягивая стальные жилы, что только самоубийца может помешать мне. Для соперника время выиграно и мне дают пройти, не подставляя машины под мою злость.

Зря. Сейчас я готова протаранить хоть бетонную стену. Я умоляю Глашу помочь мне и моя «Honda», мое продолжение, отзывается на мольбу всем механическим существом, едва ли не в буквальном смысле обретая крылья.

Вперед, детка! Только вперед! Ты создана столькими руками быть первой, что иначе просто не может быть! Не может! И мы летим с Глашей на пределе, больше, чем когда бы то ни было, намереваясь это доказать.

Не хочется разочаровывать Заю, почти празднующего победу, но придется. Осталось всего ничего – поворот на набережную и последняя финишная прямая, и я решаю, что пришло время спросить с обидчика по справедливости.

Вот теперь, Красавчик, я покажу тебе, что такое настоящая «скользкая струя» и «сесть на хвост». Я догоняю его, но вместо попытки обойти и получить мощную помеху сбоку, пристраиваюсь сзади, едва ли не тараня, своим ускорением заставляя немца просто влететь в поворот. Я чувствую, как брат Вардана нервничает, не в силах сбросить скорость и уйти в сторону. Понимая, что я задумала и насколько полна решимости наказать его.

Вильнув вслед за Заей в сторону, уже практически входя в поворот, я сбрасываю обороты и мысленно предлагаю ему повторить мой дрифт с боковым скольжением. Почему нет? У него есть все шансы остаться на трассе и доказать выскочке-девчонке, кто из нас лучший водитель. Предлагая деньги за условие, всегда будь готов оплатить его собственной монетой, разве не так?

Не лучший. Не удержав под колесами дорогу, испугавшись влететь на бешеной скорости в речной парапет, Красавчик выкручивает руль, начинает скольжение… и тут же дергает ручник, блокируя двигатель. Визжит тормозами, уходя задней осью колес в крутой занос, вместо разгона закручивая немца на месте. Безнадежно давая себя обойти. Что ж, пусть возблагодарит небо, удачу и высокий центр тяжести собственного автомобиля, не позволившие ему перевернуться, а я обойдусь и без спасибо.

Шестой чек-пойнт! Я пролетаю прямую на крутящем моменте, так похожем на кураж, единолично пересекая финиш, не оставляя и малейшего сомнения в своей победе! Улыбаясь, как не улыбалась никогда в жизни.

– Есть! Мы молодцы с тобой, Глаша! Клянусь, молодцы!

Я жду, я надеюсь, что Рыжий будет встречать меня. Сейчас, в эту самую минуту, когда все позади, когда вернулась из заезда целой и невредимой, мне хочется именно с ним разделить вкус победы. В этом трудно себе признаться, но не признать своего желания видеть его – невозможно! Тем более после того, как он дал мне шанс все исправить, оставив в душе странное чувство, что в ответе за меня. В ответе за мое глупое и неоправданное упрямство, едва не стоившее нам с Глашей если не жизни, то крупной аварии.

Я сбавляю скорость, разворачиваю спорткар и возвращаюсь к старту. Отстегнув ремни безопасности, сняв шлем, выбираюсь из автомобиля, отыскивая Бампера глазами. Высокого плечистого парня с каштановой шевелюрой, совершенно не умеющего признаваться в любви. Оглядываюсь вокруг, захлопывая дверь машины, не обращая внимания на свист и вялое поздравление толпы: сейчас я многих здесь сильно разочаровала, заставив вытряхнуть кошельки. Но его нет. Вообще освещенная фарами площадка странно пуста, если брать в расчет не гостей и любопытных, а устроителей гонки. Ни Вардана, ни Медведа, ни Рыжего… Я делаю еще один шаг в толпу, осматриваясь по сторонам.

Неужели ушел? Оставил? Разочаровался?.. Я просто не знаю, что думать, внезапно поддавшись панике, теряясь в незнакомых лицах. Ныряя из эйфории, охватившей было меня, в растерянность и отчаяние. В страх неожиданной правды. Но ведь он сам говорил, что найдет. Что не простит, если я с собой что-нибудь сделаю. Что выпрыгнет из Орлиного гнезда, если не дай бог случится непоправимое! Так неужели же все оборвалось в тот миг, когда выставила его из машины? Когда не послушала, хотя он так просил.

– Димка! – кричу, заметив в толпе знакомую фигуру приятеля, проталкивающуюся мне навстречу. – А где все? Где Мишка, Фьючер… Где тот парень, что был со мной перед стартом? Куда все пропали?

– Танька, поздравляю! – прежде чем ответить, Димка целует меня в щеку и берет за плечи. – Ну, ты даешь, Закорючка! – обнимает широкими ладонями, сдавливая ребра. – Вот это заезд, я понимаю! Чуть сердце не остановилось, так переживал! Они на мосту, – отвечает между прочим.

– Где? – я отстраняюсь от него и поднимаю глаза. – Т-то есть? – пытаюсь уловить смысл сказанных слов. – Зачем? Почему там?

– Ну, – увиливает парень от прямого ответа, мельтеша взглядом. Оглянувшись за спину, запускает пятерню в лохматую шевелюру. – Видимо, поднялись посмотреть на финиш. Хрен их знает почему.

– Димка! – я впиваюсь в куртку земляка мертвой хваткой, заглядывая в глаза. – Не ври! Лучше скажи!

– Да ты не волнуйся так, Тань. Придут, куда денутся.

Но предчувствие беды уже охватило меня и заставляет еще раз встряхнуть приятеля за грудки, видя, как улыбка медленно сползает с его лица, оставляя после себя острую обеспокоенность.

– Кажется, там разборки между этим Варданом и твоим Бампером. Похоже, ребята столкнулись не на шутку. Фьючер уже к ним сорвался, а я вот хотел тебя дождаться и тоже…

Что? Разборки? Из-за Медведа? Из-за меня?.. Рыжий! Я каменею на месте, глядя на мост, но только на какую-то секунду. После чего срываюсь в бег…

– Танька! Стой! Танька…

Поздно, рука Димки хватает воздух. Я больше никого не слышу, мчась по набережной. Никого. Сердце стучит, как безумное, пульс гремит в ушах… Мир перестает для меня существовать и подламываются колени, когда на рвущемся дыхании взлетая на мост, я слышу выстрел.

– Витька!

Следом еще один и чей-то сдавленный стон, вперемежку с ругательствами.

– Витька, где ты?! – кричу, что есть силы, ничего не видя из-за застивших глаза слез. – Витька!..

…Брошенные, вставшие кругом машины, распахнутые двери… Здесь была потасовка, это ясно по тому, как дружки бородатого соскребают себя с асфальта, отползая к джипу, а сам Вардан, стоя на коленях у поручня, стонет, уперев голову в металлическое ограждение моста, зажимая руками окровавленное бедро.

Они стоят – пятеро – и смотрят на меня: Люков, Фьючер, Медвед, друг Рыжего и сам Рыжий. Ладонь Люкова лежит на предплечье Бампера, где сквозь рваную футболку на бицепсе виднеется темно-алый след…

– Забрали Вардана и сдернулись, быстро! Передайте Глебу, чтобы завтра нашел меня, иначе я сам приду к нему и не обещаю, что буду вежлив. А тебе, Антипов, лучше бы убраться из города или сдохнуть, прежде чем тебя найдет старший Артемьев. В следующий раз, если рискнешь прийти с оружием, сразу целься себе в голову, чтобы не пришлось помогать.

Люков. Говорит как всегда – холодно и отчужденно. Но когда возвращает взгляд на друга, смягчается в голосе:

– Рыжий, слава богу, царапина.

Царапина… Мое сердце стучит набатом, а ноги словно примерзают к земле. Я остановилась, напоровшись на рану Рыжего, и теперь смотрю на неё распахнутым взглядом, чувствуя, как мокрой спины касаются ледяные пальцы ужаса, проникая под кожу.

А если нет? Если нет?!

– Тань, да царапина, честное слово! Ерунда!

– Витька…

Я делаю к Бамперу шаг на тонком всхлипе, но он внезапно останавливает меня.

– Стой! – хмурится в лице под взглядами друзей, но совсем не для них вплетает в голос серьезность, я хорошо его знаю. Совсем не для них шагает вперед, еще крепче приковывая к себе мой взгляд, требуя от меня по-мужски твердо:

– Чтобы это был последний раз, поняла?

Ком в горле слишком велик, и я лишь беззвучно соглашаюсь:

– Да.

– Никаких Медведов в нашей жизни и сумасшедших гонок. Во всяком случае, в той ее части, что касается твоей безопасности.

– Да.

– И никогда, никогда больше, – голос Рыжего трещит и ломается, а грудь поднимается от резкого вздоха, – Коломбина, не заставляй меня так переживать за тебя. Теперь я знаю, что это выше моих сил. В следующий раз Илюха может просто не успеть.

Я так и стою под ветром, опустив руки, подняв навстречу парню лицо, чувствуя, как ветер треплет мои волосы и обдувает мокрые щеки…

Он сам шагает вперед, раскрывая объятия. Улыбается открыто и счастливо.

– Прилетела, моя ласточка. Ну, чего испугалась? Иди же сюда скорее, чуть не сдох без тебя!

– Витька! Вить! – слезы сами бегут из глаз, когда я бросаюсь к нему…

– Иди ко мне, Коломбина. Иди к своему Рыжему.

…влетаю в сильные объятия и обнимаю за шею. Целую щеки, лицо, губы, совсем не стесняясь любопытных глаз. Забыв в этот миг о целом мире.

– А ты разве мой? – всхлипываю, пропадая в его руках. Приникая щекой к груди, под которой бьется сильное, отзывчивое сердце.

– Ну а чей же еще? – смеясь, искренне удивляется самый любимый на свете парень. Прижимает к себе, зарываясь лицом в волосы. Обнимает так, как умеет только он: крепко и ласково. – Твой, Колючка. Только твой. Со всеми потрохами!

Я не сразу замечаю Люкова, остановившегося в двух шагах, а когда замечаю, совсем не смущаюсь его прямого темного взгляда. Только не рядом с Рыжим.

– Таня, лучше бы птичке не знать о том, что произошло. Женя в положении, ты же понимаешь…

– Конечно, спасибо тебе, Илья.

Он неожиданно улыбается, глядя на нас. Хочет что-то сказать, но просто уходит под ворчливое Бампера:

– Только попробуй при ней что-то сморозить, Люк! Я еще помню аппарат для молочных коктейлей!

В этот вечер я сделала для своих друзей все, что могла, и они тоже оставляют нас, и лишь Мишка задерживается, чтобы бросить виноватое: «Спасибо», сунув руки в карманы брюк. Мне или Рыжему, неважно. Когда-нибудь для каждого из нас наступает свой момент взросления и ответственности за свои поступки.

Эпилог

…Я говорю тебе «Да»,

Ты отвечаешь: «Нет».

Ты ускользаешь из рук вновь и вновь.

Ну почему, почему ты не веришь мне?

Поверь мне, детка, это любовь!

Господи, и чего я так волнуюсь? Ведь знаю же, что все хорошо. Все просто замечательно!

– Таня?

Во всем виноват трудный день. Самый сложный день в моей жизни, если быть честной. Ну почему он наступил именно сегодня? Когда я еще не готова его встретить? Точнее, встретить шумно, а не вдвоем с Рыжим, запершись в спальне. Странные мысли, я понимаю, но если бы можно было прокрутить этот день кинопленкой в ускоренном режиме, с закрытыми глазами, клянусь, я бы так и сделала!

– Ну же, репейничек мой, посмотри на меня. Чего зажмурилась?

И действительно чего? Ведь примеряла это платье у Карловны в мастерской, подумаешь надела еще раз! И все-таки тревожно. К зеркалу меня мать Рыжего так и не подпустила, а вот сына слушала. Я даже и не подозревала, какой он у нее дотошный и требовательный. Будь я на ее месте, указывай он мне что и как делать, живо бы вредине ухо открутила. Одно так точно! А она ничего, улыбалась.

Неужели мы и, правда, для нее такие забавные?

– Артемьев, я же просила тебя не называть меня так. Глупо звучит!

– Ты просила не называть при всех, Тань. А когда мы вдвоем, я тебе обещания не давал!

Это бесполезно. Мое возмущение еще звучит на чистом упрямстве, но скоро и оно иссякнет под неисправимым напором Рыжего.

– Нравится?

Я смотрю прямо перед собой в зеркало, на свое отражение в белом свадебном платье, с фатой в убранных мягкой волной волосах, и честно киваю, не в силах произнести ни слова. Гарик покинул комнату полчаса назад и все это время Рыжий занимался только мной, расхаживая по спальне в одних боксерах и носках. Как сварливая матушка, разглаживая каждую складку на платье, проверяя ловкими пальцами каждый заколотый локон. Не разрешая раньше времени смотреть на себя. Как будто у меня получилось бы извернуться, когда большая часть зеркальной стены его красивой, удобной спальни теперь завешена постерами сериала «Star Trek» и знакомыми лицами Кирка и Спока. Ни за что бы не подумала, что этот эстет до мозга костей решиться на такое. Так же, как освободить для меня полгардеробной и самые удобные полки в шкафу, словно у меня есть, что туда класть.

Он стоит за спиной, опустив руки на мои запястья, и улыбается.

– Как думаешь, Тань, встретим мы сегодня невесту красивее тебя?

Мне не нужно думать, чтобы ответить честно и со всей серьезностью:

– Нет.

Куда уж лучше. Из зеркала на меня смотрит настоящая красавица, и дело вовсе не в отсутствии ложной скромности или в ее наличии, а в потрясающем чувстве вкуса моего будущего мужа и его матери, – нельзя не отдать им должное. Ну и, конечно, в щедрости моего отца. Как ни упирался Рыжий рогом, а Андрей Крюков остался непреклонен: за свадебный наряд единственной и любимой дочери платит ее отец и точка! Ну и что, что мы простые люди из провинции, один раз в жизни можем себе позволить! Он и так уступил жениху, разрешив окончательно забрать невесту из общежития под свой кров за три недели до свадьбы (все же Роднинск не близкий свет, а у меня экзамены и сдача сессии). Дольше Рыжий ждать с росписью отказался, ответив просто: «А чего нам тянуть, Коломбина? Ты же сказала «да». Мне одному без тебя дома делать нечего, а по-другому я не хочу».

Сказала, верно. Но разве подпись в документах что-то меняет? Я и без подписи не представляю, как жить без Рыжего дальше, но он упрямый и хитрый лис, разве с таким поспоришь? Хотя я пытаюсь время от времени вспоминать о сне, чтобы не потерять бдительность. Не хватало еще, чтобы он всю жизнь за меня все решал!

«– …Танечка! Танька, ну, чего ревешь? Успокойся, уже все позади. И как тебя только угораздило влезть в мужские игры?

– А тебя?

– А я темная лошадка. Отчасти, это мой мир, мне не привыкать. И потом, я дал слово одной девушке, пришлось держать. Но если бы знал наперед до чего она упрямая, лучше бы ее держал возле себя, а не слово. Ведь чувствовал, чем все это может закончиться. Думал, задушу Вардана, когда понял, почему он сорвался на мост. Если бы Илюха не оторвал от него, передавил бы гаду кадык к чертовой матери!

Но я вовсе не потому шмыгаю носом, ощупав прежде Рыжего на предмет целости и сохранности. Уже все закончилось, гонка позади, и я еще получу ночью заслуженную порцию взбучки, полный серьезного укора выговор, и покусанный, а после нежно зацелованный шрам на попе. Крепко усну в чужой незнакомой квартире, прижавшись к его груди, слушая на ухо ласковые глупости и отвечая тем же. Все это после, а сейчас, когда Рыжий остановил свой «BMW» возле Глаши и отпустил с ним друга, я держу в руках вскрытый конверт, а в нем ключи, тонкое золотое колечко и надпись на открытке: «Танька, выходи за меня! Люблю». Держу и не верю своим глазам.

И вот это все он принес мне буквально через несколько часов после нашей ночи?

Но как? Неужели ему хватило ее, чтобы понять? Решить для себя, что это именно я нужна ему? Та самая смешная Коломбина в детских носках со стрекозами и несуразном оранжевом платье? Что навсегда? Судя по тому, как быстро Бампер определился с выбором – он не сомневался и секунды. Уходя прошлой ночью от меня уже знал, что хочет быть рядом. Хочет быть со мной…

Но разве я не поняла это сердцем? Сама не призналась себе, что люблю его? Еще тогда, когда без стеснения целовала и обнимала. Когда получала то самое молчаливое признание в ответ? Отзывалась на прикосновения, что красноречивее любых слов?

Нет, все что произошло между нами было больше чем близость, гораздо больше. С самого начало было чем-то особенным, нашим, пусть я и отказывалась это признать.

– Я думал, ты прочла раньше. Удивлялся, почему не брала трубку.

– Нет, только сейчас. Прости.

– Так ты ответишь мне, Тань? Я все еще жду.

Мне приходится глубоко вздохнуть, запрокинуть голову и посмотреть на небо – полночное, звездное, безлунное, чтобы смахнуть слезы и поверить в происходящее. Повернуться к Рыжему, потянуться к его губам, таким теплым, улыбчивым и родным, и ответить, целуя их:

– Да. Да, да, да, да!»

…Он поднимает мою руку и касается губами запястья, затянутое тонким белоснежным шелком. Заглядывая в глаза, поглаживает пальцы, целует ладонь. Артемьев любитель подобных жестов и ничуть не стеснительный в отличие от меня. Последнее время я только и делаю, что краснею от публичного проявления его чувств. Кажется, в его семье уже привыкли, что он все время прижимает меня к себе и получает удовольствие от моего бурчания, и перестали обращать на нас внимание. Но если он и на людях выкинет нечто подобное…

– Вить, только не вздумай вытворять вот такое же при гостях, слышишь? Я сгорю со стыда, предупреждаю!

Как же, так он меня и послушал! Снова смотрит хитрым котом, приближаясь вплотную.

– Ничего, я найду способ остудить тебя. Привыкай, Коломбина. Я не привык считаться с чьим-то мнением, если оно касается личной жизни и моих желаний. А я хочу тебя, Танька, всегда и везде. Хочу вот даже прямо сейчас, когда ты такая красивая, моя и так близко. Особенно зная, – искуситель наклоняется к виску, чтобы хрипло прошептать, – какие на тебе надеты чулки и белье. Нет, кажется, мне не вытерпеть до вечера.

Он не обманывает. Хочет. Губы касаются мочки уха, а натянувшиеся в паху боксеры говорят сами за себя, и я не могу не улыбнуться, чувствуя в животе ответный жар. Вспоминая прикосновения его пальцев к разведенным навстречу бедрам, и довольный стон Рыжего – немного звериный и жадно-удовлетворенный.

– Господи, Витька, ты сошел с ума. Ты же меня только что одел!

– А уже хочу раздеть. Тань, – и снова губы скользят вдоль шеи, а руки требовательно обхватывают талию. – Ну давай, а? Прямо сейчас! Я быстро. Ммм, так хочется.

– Сумасшедший! – но мне нравится его внимание, да, нравится, и я с удовольствием запускаю пальцы в густые волосы, позволяя горячей ладони пробраться под юбку и заскользить по ноге. В конце концов, это все для него. – Мы же только час назад закрывались в гардеробной…

– Ничего не могу с собой поделать. Хочу и все! Детородная функция обязывает.

– Ох, осторожнее с чулками! Не порви, дурачок…

Что?

– Что-о?!

Он выбирает правильные слова, и желание тут же слетает с меня. Схлынывает холодной волной, затаиваясь до поры. Рыжий не был бы Рыжим, если бы вовремя не отступил на безопасное расстояние.

– Что ты сказал?

Но хитрый лис уже крутит ладонью в воздухе, улыбаясь самым обаятельнейшим образом.

– А чего такого, Тань? Ничего не сказал. Это же я вообще… Обобщаю так, понимаешь?

– Нет. Лучше не обобщай!

Он вдруг удивляется на полном серьезе.

– А ты что же, репейничек, совсем детей не хочешь?

– Витька, – у меня едва ли не пар идет из ноздрей, а ему хоть бы хны! – я же тебя, кажется, просила…

– Танька, не начинай, здесь никого нет! Как хочу, так и называю!

– Артемьев, ты с ума сошел, что ли? Какие дети? Мы с тобой еще даже не женаты!

– Можно подумать: нам свадьбы три года ждать.

– Все равно.

– Верно! Никогда не вредно помечтать на будущее. Да не пугайся ты так, Тань, – смеется Рыжий, возвращая меня в свои медвежьи объятия, – я же пошутил! Мне еще столько мест тебе хочется показать, столько всего рассказать о своих планах… О наших планах! Побыть с тобой просто вдвоем, дать возможность нормально окончить университет, а потом можно и детей. Да?

Я пожимаю плечом, сдаваясь на волю своему жениху, у которого очень даже получается вить из меня веревки.

– Ну-у, да. Наверно, – выдыхаю с облегчением, осторожно заглядывая ему в лицо. – Если потом! Хм, как-нибудь попозже.

– Конечно, попозже! Через год там, ну, или два. Три, Тань! Точно, не раньше трех и точка!

– Р-рыжий!

– Что? – со всем вниманием приподнимает он темную бровь. – Пять? Целых пять лет ждать, да? Многовато, Тань. Илюха с Женькой вон точно второго состругать успеют, а мы с тобой что, хуже? Нет, так долго ждать я решительно не согласен!

Я не могу сдержать смех и хохочу, представив его с двумя голубоглазыми, рыжеволосыми детишками на руках и почему-то с поварешкой в зубах. Тоже мне – папаша!

– Иди уже, мечтатель, одевайся, я подумаю, – снисхожу к ответу, шутя отталкивая его от себя. – Не заставляй наших родителей ждать, а то раздумаю за голого замуж выходить! Накроется тогда твоя детородная функция медным тазом!

Странный у нас выходит разговор – свой, родной, понятный только для нас двоих. Я думаю об этом, глядя, как мой мужчина с кривой ухмылкой на губах исчезает в гардеробной, чтобы через секунду выглянуть из-за двери, набрасывая на плечи рубашку.

– Обещаешь подумать о трех? Мне одного мало.

– Что? Да ты просто невыносим, Артемьев! Совесть имей!

– Трех годах, репейничек, а ты о чем подумала?

Он просит помочь застегнуть пуговицы, умоляет завязать галстук, изображает сердечный приступ, когда я признаюсь, что не умею, и требует срочно оказать ему первую медицинскую помощь дыханием рот в рот, иначе он прямо сейчас начнет биться в жутких конвульсиях у моих ног от внезапно настигшего его в собственной гардеробной страха замкнутого пространства. На мое замечание, что клаустрофобия прекрасно лечится открытой дверью, а буйная фантазия уколом успокоительного, смотрит на меня жалобными глазами кота из знаменитого мультфильма «Шрек» и, прислонившись виском к дверной коробке, начинает напевать песню «Hallelujah», зная, как я люблю его голос…

Maybe I have been here before.

Может, здесь я и бывал,

I know this room, I’ve walked this floor.

По этой комнате шагал,

I used to live alone before I knew you.

Но без тебя не знал судьбу другую.

I’ve seen your flag on the marble arch,

Твоим победам нет числа,

Love is not a victory march,

Но не любовь тебя спасла,

It’s a cold and it’s a broken Hallelujah.

Она разбита в звуках «Аллилуйя»!

Hallelujah, Hallelujah, Hallelujah, Hallelujah, (Hallelujah…)

* * *

Maybe there’s a God above,

Может, Бог вверху и есть,

And all I ever learned from love

Но о любви я понял здесь,

Was how to shoot at someone who outdrew you.

Что нет пути назад, когда люблю я.

And it’s not a cry you can hear at night,

Любовь – не просто крик в ночи,

It’s not somebody who’s seen the light.

Не греют всех её лучи,

It’s a cold and it’s a broken Hallelujah.

В её осколках только «Аллилуйя!»

Hallelujah, Hallelujah, Hallelujah, Hallelujah, (Hallelujah…)

(Перевод Алексей Бирюков)

У него получается, да. Как всегда получается добиться своего, и я сдаюсь на милость Рыжему, спеша закрыть ему рот поцелуем, обнять ладонями лицо, пока на звуки голоса не сбежалась вся семья.

«… – Я не хочу, Вить. Точнее, хочу, но не так шумно. Почему мы не можем расписаться и посидеть где-нибудь тихо по-семейному, а? Ты, я, наши родители. Почему?

– Потому что это необычный день, который мы с тобой будем вспоминать много лет спустя, и я хочу, чтобы нам было о чем рассказать детям. Чтобы их мама была в белом платье, а отец как дурак носил ее на руках. Потому что ты достойна праздника, Коломбина, твой отец достоин радости увидеть тебя невестой, а мне перед людьми скрывать нечего. Я давно знаю, чего хочу.

Он чертит пальцами линии на моем животе, согревает подбородком макушку, не переставая обнимать и греть у своей груди, даже когда все закончилось.

Я опускаю щеку на подушку и вздыхаю. Перевернувшись на спину, смотрю в потолок. Не зная, как объяснить свой страх, сажусь в постели, но он тут же поднимается следом, чтобы снова обнять меня, привлекая к себе.

– Ну что такое, Тань? Чего ты боишься? Это же всего лишь я.

– Вот именно, Вить, что ты.

– Еще скажи, что мы все это уже не проходили.

– Проходили, – я снова вздыхаю, находя в темноте его ладонь и накрывая ее своей. – Но не могу же я всегда просить тебя, как ты не понимаешь. Все это трудно объяснить, а тут люди, гости, целое событие!

– О, да. – Он неожиданно смеется, щекоча дыханием затылок. – Еще как трудно! Не стоит даже и пытаться, надо просто брать и владеть. Поверь, моя хорошая, тебе сразу станет легче и не останется о чем переживать.

– Т-то есть? – Рыжий заставляет меня растерянно оглянуться и поднять к нему лицо. – Ты хочешь сказать, что я…

Встретить ласковый шепот на своих губах и потянутся к ним, припадая в неосознанном поцелуе. Привычном, легком, необходимом, как сам воздух.

– Правильно. Хочу сказать, что ты… Что тебе вовсе не нужно просить меня, потому что я… Ну же, продолжай, Коломбина.

Не знаю, почему я избегаю говорить с ним о любви. Но каждый раз, когда мы подходим к признанию, я жутко смущаюсь, хотя люблю его всем сердцем и уверена: он знает об этом еще лучше меня.

Вот и сейчас на мое упрямое молчание Бампер отвечает веселым: «Трусиха!». Приподняв сильными руками, разворачивает к себе лицом, укладывает на грудь и, откинувшись на подушку, позволяет моим губам ответить на вопрос со всей нежностью и страстью, которую я к нему испытываю.

– Танька, ты у меня всегда будешь самой красивой, обещаю. Я ведь ни разу в обещании не подвел тебя?

– Ни разу.

– И тут верь. Как верь тому, что для меня ты всегда будешь важна сама по себе. Все равно в каком платье. Обещаешь, что не забудешь? Что запомнишь мои слова?

– Обещаю.

– Вот и хорошо. А сейчас поцелуй своего Рыжего еще раз, моя любимая Колючка…».

«… – Ох, что-то я волнуюсь, девочки. Лиль, как думаешь, привезут нас обратно к общежитию или нет? Все же сорок километров – не близкий свет, а мы на каблуках и при параде. Понимаешь, у меня мама сердечница, переживает. Третий раз звонит, интересуется, а я не знаю, что сказать.

– Ты, Настя, как маленькая, честное слово!

– Почему это?

– Потому что дожила до двадцати лет, а беречь здоровье родителей так и не научилась. Что, соврать не могла, что ли? Сказала бы «Да», и все дела! Вернешься, мол, вовремя, и никакой кардионагрузки на сердце. Крепче спят – меньше бдят, ясно! Кстати, Крюкова, мне тоже интересно: до которого часа ваша семья планирует мероприятие? Вахтера бы в общаге предупредить надо о времени возвращения, а то окажемся у наглухо закрытых дверей и кукуй потом кукушкой у подъезда до утра!

И вроде бы нормальный вопрос, и задан очень даже буднично и актуально в преддверии скорой свадьбы, но на акценте «ваша семья» я снова впадаю в ступор к вящей радости соседки. Хорошо, что Лилька Еременко свой парень в доску и понимает: этим вечером провокации сойдут ей с рук, как и подтрунивание над растерянной и смущенной невестой. Особенно в близком присутствии Рыжего, когда он с расстояния в десять шагов, затягиваясь сигаретой, гипнотизирует меня кривой улыбкой и пристальным взглядом.

Ох, Рыжий-Рыжий. Мой Рыжий. Мой. Красивый, сильный, уверенный в себе молодой мужчина в компании своих друзей, и такой дурашливый, смешливый парень, внимательный и ласковый к своей Коломбине наедине. Впрочем, кому я вру, и не наедине тоже.

Странно.

У нас сегодня вообще странный мальчишник и девичник. Мы сидим двумя компаниями за разными столиками в клубе «Бампер и Ко» – пять девчонок и добрая дюжина парней, и прожигаем друг друга взглядами разной степени заинтересованности.

– Ясно, девочки. От Таньки сейчас ответа не добиться. Алина, наверняка ты знаешь, все же это твои родственники. Как думаешь, не бросят нас посреди леса в полночь одних, а? Молодых, красивых и незамужних? Может быть, стоит заранее заказать такси? А то напрашиваться к кому-то в машину на обратный путь неудобно.

– Во-первых, ничего неудобного в том, чтобы напроситься – не вижу. Во-вторых, с чего вы взяли, Лиль, что такие люди, как Артемьевы, оставят подружек невесты без присмотра? Я уже не говорю о том, что их не оставят без внимания друзья брата, – смеется Черняева, но для меня ее смех звучит где-то на периферии сознания. Я смотрю перед собой и вижу только темные глаза Виктора, спрятавшие от меня синеву за топким блеском плещущегося в них желания.

– «Белый Терем» – настоящий гостиничный комплекс, пусть и небольшой, – продолжает говорить Алинка, суя за щеку кусочек экзотического фрукта. – Зато с рестораном, отдельными номерами, банкетным залом и даже бассейном! Там классно, скажи, Женька? Замечательное место для семейного торжества. Лучше и не придумать!

– Да, там действительно очень красиво, – кивает Воробышек, потягивая молочный коктейль. – Правда, мы с Ильей были в «Тереме» зимой, но и сейчас, уверена, там хорошо и уютно.

– Представляю, какой красоты поставили свадебный шатер! Мне мама сказала, что весь комплекс на эти выходные отдан в распоряжение семьи Артемьевых, так что в «Тереме», девочки, и заночуем! Все будет цивильно и прилично, не переживай, Лиль. И ты, Настя, лучше сразу маме правду скажи, чтобы не волновалась. Какая полночь, вы что? Хорошо бы свадьба к утру утихомирилась. Лично я хочу натанцеваться до упаду, люблю живую музыку. И потом, как-никак любимый брат жениться, пусть и отбирал у меня в детстве самые вкусные конфеты! Такое мероприятие нельзя пропустить, я уже не говорю о гвозде программы – нашей Тане!

Алинка показывает Рыжему язык, но он вряд ли сейчас ее замечает, а вот друзья смеются. И девчонки смеются в ответ, когда Еременко неожиданно вздыхает, томно стрельнув в сторону парней глазками:

– Эх, девочки. А я так хочу, чтобы завтра в моей жизни произошло хоть что-то не очень приличное. Так хочется немножечко личного счастья.

Хочется. Мне тоже хочется. Прошел всего день в разлуке, а я уже скучаю по Рыжему, даже глядя на него. Как же быстро он приручил меня к себе.

Играет музыка, кружится зеркальная сфера, по стенам и потолку летают разноцветные лучи файерболов, колышется танцпол… Коктейль приятно пьянит голову, и я улыбаюсь, тайком от девчонок прочитав на экране всплывшее сообщение:

«Ты все-таки надела ее – ту самую юбку, что была на тебе в дождливую ночь»

«Да. Хотела сделать тебе приятное)»

«Я надеялся) Твоя кожа под ней оказалась как шелк, и такая прохладная от дождя»

«Зато горячими были твои руки»

«Только руки??»

«Не только)»

«Знал, что ты оценишь)»

«Еще бы! Обжигающий кофе) Спасибо, что угостил)»

«*злой смайлик* Не дразни Рыжего, Коломбина. Ему и так непросто!»

«Я сниму жакет, сегодня здесь слишком жарко.

Жаль, что нет дождя («

«Мучительница! Мой любимый желтый топ… Я говорил, вредина, что у тебя офигенные плечи?»

«Говорил)

……… Только плечи?

……… Попробуй опустить глаза ниже»

«Танька, искусаю!»

«??»

«Глаза, губы, грудь, задница, ноги! И снова губы. Я люблю в тебе все, Коломбина, но твой рот сводит меня с ума. Особенно, когда ты делаешь им «это»».

«Артемьев, фу быть таким испорченным (……

……… Но мне тоже нравятся твои губы.

……… И не только)

………«Это» у тебя тоже классно получается)»

«Оценила, значит?»

«Значит)»

«Таня, я скучаю по тебе»

«И я»

«Кто придумал эти мальчишники? Скука смертная. Хотя анекдот Стаса всех повеселил. Кстати, он сказал, что Алинка ничего. Как думаешь, мне сейчас открутить ему яйца или подождать: вдруг он сестре понравится?»

«Если понравится, появится риск, что Алинка открутит кое-что тебе»

«Ну вот, теперь его заводят обе твои подруги. Хм. Интересные у него идеи)»

«Что?! Можешь смело откручивать! Вот же

козел!»

«Я так и думал) *смайлик* Ты неисправима)»

«Я зла и одинока (А Стас – пошляк («

«Не злись, Колючка. Меня заводят только те фантазии, в которых есть ты»

«Например?»

«Даже так?»

«Да) Скука смертная эти девичники, ты прав»

«Я, ты и кровать. Ты, я и бильярдный стол. Мы и зеркало. Продолжать? Кажется, я не готов досрочно раскрыть все карты»

«Не нужно) Кое о чем не трудно догадаться)»

«Хм?»

«Думаю, можно сразу начать с фантазии «Флеш рояль»»

«?!»

«Там где голая я, смятые простыни и шелковые чулки)»

«Че-ерт… О да! На твоих стройных ногах…»

«Не угадал)

«?»

«На моих запястьях)»

«Танька! Садисточка моя! (Кто из нас еще испорченный *смайлик*) Твой Рыжий только «за»

«Если что, я пошутила!»

«Поздно! Я уже болен этой фантазией

…… Хочу быть в тебе

…… Хочу тебя

…… Очень хочу

…… Хочу!»

«Артемьев, не кричи»

«Не могу. Я умираю. Мне срочно нужна помощь! Кажется, где-то в моем кабинете был аппарат искусственного дыхания и медикаменты. И там точно никого нет»

«Нельзя! Закон девичника гласит: никаких парней!»

«Танька, Танечка – пожалей! Дышать не могу! Ночевка в общаге была плохой идеей – дохну (Репейничек мой, я же тебя так…

Я взвиваюсь вверх как юла, бросая телефон в сумку.

– Девочки! Мне нужно срочно выйти по личному делу! Срочно!

– Куда? Куда ты собралась, Тань?! Договаривались же, чтобы и близко не подходить к парням! И так Бампер с Люковым вконец обнаглели, девичник с мальчишником в одном клубе проводить…

Мои честные глаза, надеюсь, не выдают меня с головой.

– Я? Да никогда, Лиль! Как ты могла подумать! Это же закон! Мне просто надо в туалет. Да, в туалет, мне плохо!

– Таня…

– Женька! – я оборачиваюсь на ходу, пятясь спиной к темному коридору, в котором только что скрылся Бампер, и качаю подруге головой. – Не вздумай за мной идти!..

«Сегодня солнечный и погожий день. Университет шумит как улей, повсюду слышны радостные и не очень голоса студентов… Я сдала экзамен по экономике на отлично, в зачетке стоит высший балл… Где-то в этом огромном городе мою радость разделяет Рыжий и уже мчит ко мне на своем черном как ночь «BMW», обещая расцеловать свою Колючку. Я так счастлива, пробегая парковой аллейкой под сенью кленов и каштанов к широкому проспекту, что не сразу слышу знакомый голос, окликнувший меня.

– Таня! Постой, Таня!

– Вовка? – я останавливаюсь и удивленно оглядываюсь. Заметив вдалеке на крыльце Сомову, напускаю на себя хмурый вид. – Чего тебе, Серебрянский?

Парень подходит и мнется, суетливо прячет руки в карманах брюк, раздраженно кусая губы. Мне кажется, в прошлый наш разговор мы достаточно сказали друг другу, чтобы начинать все сначала, но это же Вовка, и я не могу так просто взять и уйти.

– Это правда? – он наконец набирается смелости спросить, встречаясь со мной взглядом.

– Ты о чем? – замечаю с подозрением, хотя, конечно, и так все ясно.

– Правда, что ты теперь с Рыжим? Как его, с Бампером?

– Не думала, что это для тебя большой секрет.

Это действительно для него не секрет и мы оба об этом знаем.

– Я не о том. Правда, что вы… Что ты выходишь за него замуж?

Правда, не правда. О чем говорить? Я смотрю на симпатичного парня, не так давно бывшего моим, и грустно вздыхаю.

– Вовка?

– Что? – тут же отзывается он, со звуком своего имени встрепенувшись в плечах. – Что, Таня?

– Какая разница?

– Большая, – упрямо возражает он. – Слишком быстро. Такого просто не может быть! Неужели ты все это делаешь назло мне?

Мне не хочется ссориться с ним, ни капельки. Все уже отошло, отлетело с вчерашним днем и едва ли кажется сегодня правдой.

– Ты тут ни при чем, Вовка. И наша ссора с тобой уже в прошлом, я не хочу о ней вспоминать. Не вышло у нас с тобой своей истории, так бывает. Сегодня я думаю: хорошо, что не вышло.

– Но…

– Все равно ты не смог бы до конца принять меня. Мы слишком разные, правы были твои родители. Я не могу быть счастлива только за закрытой дверью, это неправильно.

– Не правда, смог бы.

– Нет, – мягко настаиваю я. – Возможно, в будущем, но не сейчас. Не стоит тебе ходить за мной, пожалуйста.

Но Серебрянский не был бы собой, если бы легко сдался.

– Значит, он все же лучше меня. Смелее, да? Жаль, что ты не хочешь видеть и слышать. Не знаешь со сколькими он раньше…

– Не нужно, Вовка! Я не стану слушать о Рыжем гадости и просто уйду! Мне все равно, что было раньше. Все равно!

– Но я не понимаю. Не понимаю почему он, Таня?

– Я люблю его. Очень. Так случилось.

– Но мы? Как же мы?

– «Мы» уже в прошлом, Вовка, но ты обязательно еще будешь счастлив. Я обещаю тебе, что буду помнить только хорошее».

«… – Ну что, Андрей, давай еще раз выпьем по рюмочке за знакомство? Хорошая у тебя девочка! И руки и голова откуда надо растут, это я тебе как отец отцу говорю! А красавица какая кареглазая, вся в тебя! Видел бы ты, как наш Витька вокруг нее круги нарезает – голова закружится смотреть! Как павлин распушит хвост и пошел вокруг своей Тани приплясывать. Дурак дураком, весь в меня! Я эту его пляску как увидел, так сразу матери и сказал: не за горами нам свадьбу играть. Сам таким же павлином был, помню. Правду я говорю, а, Людочка? Попроси ты меня двадцать пять лет назад звезду с неба достать – ей богу, достал бы!

– Правду, – смеется Карловна, и отец Рыжего довольно кривит улыбку:

– Вот и Витька наш такой же, не смотри, что щерится котом – это он от счастья. В лепешку расшибется, к чертям собачьим зубы сломает, но если что обещал – сделает! Так что, Андрей, не переживай за дочь. Наш сын ее не обидит, слово родительское даю!

– Ну, раз даешь, Максим, так и я против не буду. Я своей Танюше только счастья желаю. А Виктор нам с Элей сразу понравился, серьезный парень. Да и Пашка у нас еще тот радар человеческих душ! Прошу вас, Людмила Карловна, давайте, что ли, действительно еще раз поднимем за знакомство…

– Давайте, Андрей. Только лучше уж сразу по-семейному: просто Люда. Не чужие ведь люди, породнимся скоро.

«Просто Люда» на нашей кухне в Роднинске в длинном платье цвета графит и тонком жемчуге на фарфоровой шее смотрится, как герцогиня Кембриджская на кухне хрущевки, но, кажется, это ее ничуть не смущает, так же, как Рыжего и его отца – накрытый Элечкой стол с домашней едой. Они мило болтают с отцом о моем детстве, школьных годах, взаимно делятся семейными воспоминаниями и деталями своей сегодняшней жизни, узнавая друг друга, а я смотрю на Элечку и отмечаю, что у нее после двух часов беседы, наконец, перестали дрожать руки, но алый румянец со щек так и не сошел. Ну, еще бы! У меня самой щеки полыхают ярче факела в близком присутствии Карловны и ее мужа в отцовском доме, да еще и за нашим столом!

Вообще-то, узнав о гостях, отец заказал ужин в ресторане, но Элечка так переживала, как лучше принять гостей и чем накормить с дороги, что пока мы с отцом потели за уборкой, а Рыжий выгуливал Снусмумрика, приготовила вполне приличный обед. И даже испекла грибной пирог сверх задуманного: а вдруг гости проголодаются по-серьезному?

Гости приехали, присели… и напрочь отказались куда бы то ни было идти, заметив, какими вкусностями пропах дом, разместившись просто на нашей небольшой кухне.

– … А вот на этой фотографии Тане двенадцать. Здесь она в мастерской вместе с Мишкой, другом детства, чинит старый дедов мопед. Вот так и жили: у соседских девчонок куклы, платья, а у нас с дочкой все больше техника. Я на работе, и она пропадает в гараже. Как в школу пошла, так и заворачивала после ко мне на работу. Дома-то ее оставить не на кого было, а так со мной, под присмотром.

– А я-то думаю, Андрей, в кого она у тебя такая умелая…

Сегодня вечер имени меня, то бишь, невесты. Назавтра мы всей семьей окажемся в гостях у семьи Артемьевых, и Максим Аристархович тоже за словом в карман лезть не станет, угощая отца и Элечку собственноручно приготовленным ростбифом, за разливом виски и мартини в бокалы важно перечисляя заслуги репетиторов и английской школы в становлении любимого сына. Громко рассмеется на сожаление Карловны о том, что Виктор оставил увлечение музыкой, предпочтя, как отец, заняться бизнесом, и гордо предъявит гостям семейную реликвию – первый заработанный сыном доллар. Но все это будет завтра, а сейчас я сижу за столом на кухне красная как вареный рак, старательно царапая вилкой тарелку, слыша, как громко и радостно щебечет в моей спальне Снусмумрик, показывая Карловне нашу с отцом коллекцию ретро-автомобилей. Представляя, как гостью тихо шокируют зеленые шторы в золотой орех и фотообои неба на потолке. И только Рыжий сидит рядом довольным жуком, обняв мои плечи, слушая разговор мужчин и чувствуя себя как дома.

Впрочем, очень скоро этот дом станет и его тоже…»

«… – Пап, мне нужно тебе кое-что сказать. Кое-что очень важное.

Я стою над отцом, сунувшим голову под капот чужого автомобиля, внимательно осматривающего двигатель специальной лампой, решив, что лучше с новостью не тянуть.

– Да, доча?

– Пап, кажется, я выхожу замуж.

Не знаю, то ли новость слишком внезапная, то ли крышка капота открыта не до упора, но отец крепко прикладывается к ней затылком, вскидывая голову.

– Что?! – выдыхает изумленно. – Как выходишь? Когда выходишь? Почему вдруг? Таня, – оборачивается, прижимая ладонь к ушибу на затылке, – ты что, дочка, тоже беременна?!

– Конечно, нет! Глупости какие! – улыбаюсь я, но недолго. Только до того момента, когда смысл сказанных отцом слов доходит до меня.

Вот тебе на! Мы стоим и смотрим друг на друга целую минуту, пока Крюков не переключает внимание на автомобиль, выключая лампу.

– Тоже?!

– Ты все не так поняла.

– А как я еще должна понять? Пап, Элечка что, ждет ребенка?

Плечи Крюкова как-то неловко вздрагивают.

– Па-ап?

– Тань, давай не сейчас. Что ты цепляешься к словам! – Но под моим взглядом все же сознается, в хмуром смущении поджав рот. – Ну, кажется.

– Только кажется?

– Дочка, не усугубляй!

– Так скажи как есть, – я развожу руками, не узнавая отца. До сих пор он мало что скрывал от меня. – Чего юлить?

– Все это сложно объяснить.

– Да уж ребус страшной силы, и не говори. Без инструкции не разобраться. Ты что, не хочешь? Не любишь Элечку?

Отец замирает с выпрямленной спиной.

– Не говори ерунды! Люблю, конечно, и Элю и Пашку, очень даже! Но… мы так долго были с тобой вдвоем. Я не знаю, чего хочу. Готов ли настолько изменить нашу жизнь.

– А наша жизнь сама меняется, пап, хотим мы этого или нет. Неужели не видишь? И когда свадьба? Ты ведь думал об этом?

Крюков отпускает смешок, закатывает рукава рубашки выше локтя, и я вновь отмечаю, какой отец у меня еще молодой и красивый. Засмотреться можно. Немудрено, что тихоня Элечка влюбилась в него по уши.

– Таня, шутишь? Я только что развелся с Эсмеральдой. Какая свадьба? Да и ты у меня вот, совершенно неожиданно невестой оказалась. Не до того сейчас.

– И что? – удивляюсь я. – Какое мы с матерью имеем отношение к вам с Элей?

Вот теперь возмущение в глазах Крюкова затмевает смущение от разговора.

– Ну, ты и скажешь, дочка. Не думал, что однажды услышу от тебя такое.

– Пап, послушай, я не о том! Я знаю, что ты меня любишь! Очень любишь! – Я подхожу к отцу, обнимаю его под грудью, и он тут же целует меня в макушку, обнимая в ответ. – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, раз уж повстречал свою Элечку, чтобы не ошибся. Она-то в отличие от тебя надеется и ждет. Вон как смотрит, я же вижу, а если еще и ребенок… Ну к чему вам пересуды, пап?

– Ох, Таня. Странные мы разговоры с тобой ведем. Совсем взрослая ты у меня стала. Я не откажусь от Эли и Пашки, конечно нет, просто…

– Просто ты полжизни прожил с человеком в браке, который и браком-то было нельзя назвать, а теперь пасуешь перед возможностью узнать, что такое семья.

– Много ты понимаешь.

– Немного, но кое-что понимаю. Если тебе не повезло с одной женщиной, Крюков, это еще не значит, что жизнь закончилась, ясно?..»

«… – Ну, здравствуй, мальчик. Давай знакомиться?

– Зд-дравствуйте, Баба Яга. Д-давайте.

– Надо же, какой непосредственный ребенок. Правнучек, твоя работа?

– Не знаю, Ба, о чем ты.

– А м-меня Пашкой зовут, по фамилии П-петров. А у вас, бабушка, п-правда есть метла и настоящая ступа?

Я порываюсь что-то сказать, чтобы исправить ситуацию, пока побледневшая Элечка от смущения хватает ртом воздух под хохот Максим Аристарховича, но Рыжий уже тянет меня к себе, шепча на ухо:

– Не переживай, Танька. Сейчас Яга отведет Пашку на кухню, соврет, что ступу с метлой свистнули домовые, а потом накормит твоего Снусмумрика до отвала конфетами. Бабуля в детях души не чает, так что отличный вечер нам и родителям обеспечен!..»

«… – Таня! Держи дверь! Держи!

Поздно. Хрипящий Шрэк и визжащий Снусмумрик врываются в спальню и вихрем проносятся по ней с лаем и хохотом, запрыгивая на кровать и скатываясь с нее кубарем.

– Дядя Витя! Дядя Витя, а ты видел, кто быстрее пробежал?! Я! Тань, скажи, что я быстрее Шрэка! Скажи!

Я не успеваю ответить, как глаза Снусмумрика вдруг широко округляются, наткнувшись на Рыжего, замершего в балконных дверях.

– Дядя Витя, – мальчишка почти шепчет, уставившись на дымящую сигарету в его руке, распахнув от изумления рот. – А ты что, к-куришь?!

– Хм, – теряется Рыжий, оглядываясь в поисках пепельницы. – Вроде, да. А что не так, малыш?

– Мой п-папа курил, а потом обижал маму. Я помню! Ты же не б-будешь курить, как папа? Я не хочу, ты хороший. Таня, он же хороший, да?

– Э-эм, – теряется Артемьев, пряча сигарету сначала за спину от укоряющего взгляда Снусмумрика, а потом и моего, увидев, что я встала рядом с малышом, уперев руки в бока.

– Дядя Витя, – потребовала сердито, – ответь ребенку. Ну?

– Танька! Танюш, ну чего ты, – пробует канючить Рыжий, но мы сегодня со Снусмумриком настроены категорично, и ему приходится не без сожаления, но решительно затушить о пепельницу недокуренную сигарету.

– И помни, Артемьев, что слово данное детям нарушать нельзя!

Но Рыжий уже улыбается, поднимая руки вверх, окончательно сдаваясь на нашу волю.

– Да, я хороший! Я самый лучший, малыш! Не стоило во мне сомневаться.

На эту его обаятельную улыбку невозможно не ответить, и вот уже Снусмумрик крутится у его ног вместе с фыркающим Шрэком, заглядывая в глаза:

– Дядя Витя, а ты еще п-про-окатишь меня на шее? Мы п-побегаем с тобой наперегонки, ну пожалуйста!

Квартира у Артемьевых просто огромная и Снусмумрик, впервые оказавшись в ней, сначала прятался за высокими спинками мягких диванов, боясь показать нос, пока Шрэк его оттуда не выгнал, заставив бегать, игриво кусая за пятки. Малыш долгое время был привязан к Элечке и теперь, оставшись на выходные в гостях в «Орлином гнезде» вместе с Бабой Ягой караулить домовых, искать потерянную шапку-невидимку и старый сапог, в котором каждое утро сами собой появляются конфеты, на глазах оживает, превращаясь из стеснительного и тихого ребенка в радостного, забавного мальчугана.

– Бежим, дядь Вить! – взвизгнув, снова со Шрэком уносится прочь, и мне остается только пожать плечами, когда Бампер с криком: «А вот сейчас догоню! Кто первый, тот с Бабой Ягой идет гулять!» с извиняющимся видом, исчезает из комнаты…».

Сегодня субботний летний день и в городском парке полно народу. Возле «Моста Влюбленных», истаявшей радугой перекинутом через широкий пруд, кроме нас с Рыжим крутится еще с полдюжины пар молодоженов, все со своим личным эскортом гостей, но я все равно смущаюсь, когда мой муж, легко вскинув меня на руки, собирается у всех на глазах пройти по мосту (увешанному вдоль кованых перил шелковыми лентами и навесными замками), кинув вызов традиции.

Мы только что отбежали от свадебных стендов с отверстиями для лиц, позируя фотографу, изображая комических персонажей, и я все еще не успела отсмеяться, увидев Рыжего в роли льва Алекса из мультфильма «Мадагаскар», а себя – пышкой Глорией.

– Вить, перестань! Ты же не собираешься нести меня через весь мост у всех на глазах?

– Вообще-то, репейничек, именно это я и собираюсь сделать. Это же «Мост Влюбленных», детка! Здесь надо признаваться друг другу в любви и нести свою любовь на руках, иначе нельзя.

– Но он же длинный!

– Ничего, я у тебя сильный! Надо – всю жизнь носить буду! Или ты сомневаешься, Танька? – игриво кусает меня за подбородок и целует в шею. – На том конце будка ключника, так что нам туда.

– Сумасшедший, – я смеюсь, любуясь улыбкой своего Рыжего – широкой, белозубой и открытой. – Еще и свадебный замок на перила повесь. Крепкий!

– И повешу! Два! – прикрывает он темными ресницами голубые глаза, лаская меня взглядом. – Вдруг ты меня разлюбишь? А так сразу перестрахуюсь, чтобы наверняка любила.

– Глупый ты, Витька. Скажешь тоже.

– Значит, любишь?

Рыжий несет меня по мосту на руках, пока наши родители и гости радостно кричат и смеются нам вслед, считая шаги и подначивая недавнего жениха на подвиг.

– Ты и так знаешь.

– Я? – наигранно удивляется Артемьев. – Даже не догадываюсь! Ну, скажи, Коломбина: «Я тебя люблю», это же так просто.

– Ну, люблю…

– Кого? Васю Пупкина или меня?

– Отстань!

– И не подумаю! Весь день будем ходить по мосту вперед-назад, пока не скажешь, а гости подождут! Не только женщины любят ушами. Я, например, тоже люблю, когда мне говорят, что любят.

А вот это уже не смешно! Кажется, у меня сами собой надуваются губы.

– И что, часто говорят?

Глаза Рыжего забираются в щелки.

– Случается иногда.

– Врешь!

– Вру! Так ты скажешь или нет, Тань? А то ведь разведусь, так и знай!

– Только попробуй!

Он снова смеется, заражая смехом и меня. Легко касается губами губ.

– Тогда скажи, репейничек. Очень хочется услышать.

– Я люблю, э-э, тебя.

– Ну, тогда и я, э-э-э, – кривляется Рыжий, – люблю тебя.

Он несет меня бережно, и вместе с тем уверенно и легко. Не таясь от всех, не стесняясь своего чувства, не пряча ни от кого желания в глазах – гордо и счастливо. Я смотрю на него и удивляюсь: как могла жить без этого парня раньше? Без его шуток и ласковых слов, без его рук, оберегающих меня. Без этих широких плеч, которые так люблю обнимать.

Мой Рыжий. Только мой. Единственный и любимый.

Не знаю, что отражается в моих глазах, надеюсь, все чувства к нему, но он вдруг перестает улыбаться, когда я поднимаю ладонь и провожу пальцами по его щеке. Ласково огладив, потянувшись к лицу, целую в губы.

– Люблю, – говорю тихо, не разрывая взгляд. – Я люблю тебя, Вить.

– Еще скажи! – выдыхает он, и теперь уже я не могу сдержать улыбки: надо же, до чего мой муж серьезен.

– Люблю.

– Еще! Тань, ну, пожалуйста!

– Люблю, Артемьев! Очень-очень люблю! Люблю…

А потом мы вместе вешаем свадебный замок на кованые перила моста и бросаем ключи в воду.

– Мы обязательно построим с тобой дом, Танька, просторный и светлый. Свой собственный дом, где станем жить, – обещает он. – А сейчас я хочу, чтобы ты была здесь, со мной, рядом. Там, где я был счастлив столько лет и любим.

Он поет на английском, без стеснения сообщает, что песня его авторства и посвящена мне. И я не смущаюсь. Больше с ним не смущаюсь. Я гордо улыбаюсь и обнимаю его за плечи. Или просто слушаю рядом. Он потрясающе поет. У Рыжего очень красивый голос, самый лучший голос, который мне доводилось слышать, и звучит он только для меня. Всегда для меня. Иногда, засыпая, я слышу тихую мелодию на ухо. Уж не знаю, почему так, но в разговоре он как-то признался, что споет колыбельную нашим детям…

…Но взгляд прямой твой не может лгать,

Понятно без лишних слов.

Ты любишь меня,

Ты любишь меня,

Клянусь, детка, это любовь!

Пост-эпилог

Машка у Женьки – чудо. Маленькое, улыбчивое и розовощекое. Кареглазое в папу, и светленькое, кудрявое – в маму. Она смотрит на меня, складывает губки уточкой, кряхтит, пуская пузыри, машет ручонками… Я осторожно вкладываю в них погремушку, и малышка тут же с довольным сопением тянет ее в рот. Смешно сучит ножками минуту спустя, отбросив погремушку прочь, заметив новую игрушку в моих руках.

– Да, малышка, я хитрая крестная и очень-очень коварная.

Но, конечно, я шучу. Как такое чудо можно обидеть или не любить? Вычеркнуть из жизни? Не знаю. Как же все-таки хорошо, что у нее есть птичка и Люк. Любящие мама и папа.

– Таня, да возьми ты уже Мышку на руки! Видишь, как тянется к тебе! Не бойся! – с улыбкой замечает Люков, когда я принимаюсь агукать вместе с малышкой, щекоча ее голый живот и смеясь.

– Действительно, Тань, хватит уже бояться сломать Машку. Смотри, как она подросла! – гордо замечает Женька, подойдя со спины, с любовью глядя на дочь из-за моего плеча. Потянувшись к малышке рукой, заботливо поправляет на ней то ли платьице, а то ли рубашонку. – Еще совсем немного и сидеть начнет, так старается поскорее вырасти.

Воробышек совсем не изменилась, все такая же хрупкая, изящная девчонка. Материнство ей очень к лицу, и мне даже завидно, как бесстрашно она решилась на такой важный шаг. Как они оба с Ильей решились.

– Таня… – но я уже пячусь спиной к двери, сбегая в прихожую. До конца так и не понимая, что же меня заставило сегодня прийти в дом друзей.

– Извини, Жень, обязательно! Как-нибудь в следующий раз! Я к вам так, на минуточку заглянула. Меня в гараже Сашка, водитель Максима Аристарховича, ждет. Он тут надумал впервые в жизни купить машину, вот и попросил помочь дельным советом. Ну и вообще, посмотреть что и как, а я и забыла совсем…

– До свидания, Воробышек! Пока, Илья! Расти умницей, Машка!

– Пока, Таня.

И вприпрыжку по лестнице, чтобы убежать, вот только от кого и куда? – непонятно.

Встреча с Сашкой назначена через час. У меня еще уйма времени, и я не спеша бреду по тротуару, пиная сапогами февральский снег, оглядывая хмурым взглядом шумный проспект и снующих в делах людей. Пролетающие мимо автомобили. Смотрю на рекламные постеры и яркие вывески магазинов, пока не замечаю, что снова, второй раз за сегодняшний день, остановилась у витрины с детскими игрушками.

Да что же это за наваждение такое! Я еще не готова, совсем не готова! Этого просто не может быть!

Я возвращаюсь домой одна. У Рыжего этим вечером назначена важная встреча в поместье Градова вместе с отцом и Люком, и мне приходится трижды ответить Виктору по телефону, что со мной все в порядке, и да, я почти на пороге дома. Конечно, тепло одетая, в шапке, с плиткой горького шоколада в сумке, – я же обещала.

Машина Сашки оказалась стареньким фордом, цена – на пределе возможностей парня. Я провозилась с внутренностями подержанного немца почти три часа и, зная, что в ближайший год Сашка точно ничего лучше купить не сможет, видя, каким ожиданием горят глаза парня, обещаю ему помочь привести автомобиль в порядок.

Меня встречает Шрэк и Толстый Джо – черный как смоль и такой же старый, как его хозяйка, кот Ядвиги Витольдовны, на недельку отлучившейся в гости к внучатой племяннице во Францию. Они крутятся у моих ног, пока я раздеваюсь, и тут же наперегонки мчатся на кухню-студию, где за большим столом над кучей эскизов с карандашом в руке колдует Карловна.

– Добрый вечер, я дома!

– Вижу, – выпрямляет спину женщина, задумчиво постукивая карандашом о стол, но тут же снова возвращается к рисунку, добавляя на бумагу графитом какие-то штрихи. – Привет, Танечка!

У Карловны через несколько дней представление эскизов будущей коллекции партнерам и заказ тканей, какие-то важные переговоры с иностранцами. Я знаю, что она не спит которую ночь подряд, оттачивая совершенство нарисованных линий, и стараюсь лишний раз ее не беспокоить, тихо пробравшись к кухонному гарнитуру.

На автобусной остановке продавались отличные мандарины, я обожаю цитрусы, и теперь прячу два килограмма оранжевого счастья в холодильник, зная, что Рыжий тоже их очень любит.

– Танюша, там Максим мясной суп сварил, посмотри на плите. Ты бы покушала. А хочешь, я что-нибудь молочное приготовлю?

Я так и застываю столбом с открытой дверью, пялясь на ветчину и густой пучок петрушки в пластиковом контейнере, поймав себя на мысли, что мне сейчас, кажется, на что-то, что? Намекнули?

Или показалось просто?

– Спасибо, Людмила Карловна, но я лучше Виктора подожду. Он обещал совсем скоро приехать. Не хочу без него ужинать.

– Как скажешь, Танечка, – соглашается свекровь. Наша привязанность с Рыжим друг к другу даже в мелочах давно перестала ее удивлять, и она просто кивает. – Ну, тогда и мы с Максимом к вам присоединимся.

– Таня, – просит через минуту, когда я все же включаю чайник, собираясь согреться с мороза, – у меня тут голова кругом идет, никак понять не могу. Можешь взглянуть свежим взглядом вот на это платье?

Кхм. Взглянуть-то могу, только будет ли от того толк? Карловна не первый раз привлекает меня к оценке своих работ, но это по-прежнему мало мне помогает разобраться в премудростях шитья и кроя. Все что я могу, это промычать в ответ «да» или «нет», но кажется, ей и этого достаточно.

– Как ты думаешь, если я вот здесь задрапирую лиф, чуть больше открыв грудь и пустив шелковый кант, не будет лиф смотреться тяжелее? Учитывая пущенный из проймы фигурный рельеф? Линию талии обещаю не трогать.

На столе веером лежат альбомные листы с набросками. Эскизы будущей коллекции, детально прорисованные рукой Карловны. Я смотрю на лежащий передо мной рисунок красивого платья и все что могу, это растерянно произнести:

– Ну, э-э…

Но Карловна еще упрямее, чем ее сын.

– Так как полагаешь, Тань? Не будет? – берет рисунок в руки, чтобы поднести ближе.

– Нет. Думаю, нет, – осторожно отвечаю и тут же вижу, как Карловна с облегчением опускает уставшие плечи.

Никогда бы не подумала, увидев мать Рыжего раньше, что она большая труженица. Но это определенно так и есть.

– Вот и хорошо. Виктор тоже так считает. Нарисовал мне, задал задачку, а я теперь думай. Но я соглашусь с вами, что получится интересно. Я это платье хочу в коллекцию новую включить. Ты не будешь против?

Буду ли я против? Я?! Конечно, нет. Особенно, когда понимаю, для кого именно сейчас моя свекровь так старается.

Кажется, я краснею и смущаюсь.

– Спасибо, мам.

Последнее время я пробую ее так называть, зная, что она не против. Что, как это ни удивительно, ей нравится слышать такое обращение от меня.

– Да пока еще, Танечка, не за что.

– Нет, есть за что. Есть! – настаиваю, вспоминая, как легко эта красивая женщина приняла меня в свой дом. Как назвала при именитых моделях дочерью, не поведя бровью. Так же легко, как сейчас неожиданно смеется, откладывая в сторону рисунок и поворачивая меня к себе лицом.

– Таня, чудо ты наше! Ты что, так и ехала через весь город?

– Нет, – на всякий случай отвечаю я. – То есть, да, – вынужденно признаюсь под ее недоверчивым взглядом. – Но здесь же всего три остановки! А-а что?

– Да ничего, – красиво смеется Карловна, качая головой. – Девочка моя, ты себя в зеркало видела? У тебя нос чумазый, как у трубочиста! И пятно на подбородке, – аккуратно касается моего лица салфеткой. – Что, снова с машинами возилась, да?

Ой! Вот же Сашка! Мог ведь и сказать! А я-то думаю, почему на меня консьержка так грозно уставилась? И продавец мандарин скидку сделал. Еще удивилась: хорошие ведь мандарины, высший сорт, а он: «Берите, дэвушка, такой красивый!» Думала, он от гордости за свой товар так щерится, а он… Грубиян!

– Да, пришлось повозиться. И умываться холодной водой, в гараже другой нет. Я домой спешила, вот и не посмотрела в зеркало. Что, очень страшная?

– Господи, – изумляется Карловна, – скажешь тоже! Напротив, очень хорошенькая, даже с чумазым носом! Ну иди уже, чудо, чай, что ли, сделай, пока наши мужчины не вернулись. Я для тебя шарлотку специально из ресторана принесла, с вишней. Очень вкусная.

Чайник давно свистит, и я срываюсь с места.

– А вам точно чай, Людмила Карловна? Может быть, кофе?

– Нет, Танечка, мне точно чай. Можно с лимоном и медом, если не трудно.

– А я…

– И тебе желательно тоже!

И взгляд такой всезнающий, или показалось?.. Нет, показалось, точно!

Но неделю спустя она все же спросит меня, когда мы снова окажемся на кухне одни без наших мужчин. Конечно же, застав вопросом врасплох:

– Таня, может, перестанешь молча изводить себя? Мне кажется, уже пора сказать Виктору о ребенке. Хватит тянуть, девочка, я переживаю. При твоей бледности и аппетите не будет лишним показаться врачу. Андрей с Элей ведь тоже не знают?

Я откашливаюсь, почему-то пряча глаза.

– Н-нет. А вы что же, догадались, да?

– Да, – вздыхает Карловна. – Не сразу, но все же. Наша женская природа такое чувствует.

– И Максим Аристархович? Он… он, значит, тоже в курсе? – спрашиваю со страхом, вновь глядя на женщину, не представляя, как себя дальше вести со свекрами, но мать Рыжего лишь грустно отмахивается.

– Нет, не волнуйся. Как же, заметит он! Такой же простофиля, как его сын! У Максима сейчас переговоры с Градовым на первом плане. Он дальше бланка договора и подписей инвесторов ничего не видит.

Здесь она лукавит, но я не спорю. Все знают, что для Артемьева-старшего значит его Людочка. А я еще и вижу каждый день.

– А-а.

– А вот бабуля Ядвига заметила, что ты изменилась. Только час назад звонила мне из Авиньона, спрашивала: как ты. И я вижу, Таня, что изменилась. Что тебя что-то гложет, только в чем дело – понять не могу. То ли ты боишься самого факта беременности, то ли действительно себя настолько плохо чувствуешь, что не допускаешь и мысли о ребенке. Что с тобой, девочка?

Я смотрю на нее, на эту красивую женщину, склонившуюся ко мне, в ее глаза – полные тревоги и участия, такие знакомые и родные глаза моего Рыжего, и вдруг поднимаю руки и прячу лицо в ладонях.

Я устала. Так устала одна бояться, что больше не справлюсь в одиночку. Не смогу молчать, иначе мой страх вконец съест меня.

– Расскажи мне, Таня, – просит Карловна, коснувшись моего плеча, опускаясь на рядом стоящий стул, и мне не удается сдержать слез.

– Да, я боюсь, – говорю тихо, но свекровь сидит достаточно близко, чтобы услышать мой голос. – Я боюсь стать похожей на нее, на свою мать. Однажды проснуться и разочароваться. Ничего не почувствовать. Что, если я тоже… тоже не смогу полюбить своего ребенка?! Захочу убежать? – я отнимаю руки от лица и смотрю в голубые глаза. – Вдруг он будет страдать так же, как я! Моя дочь, или сын?.. Витька тогда никогда, никогда не простит меня! Как я буду без него жить?

Я ожидаю, что Карловна испугается моих слов. Отшатнется прочь, изменившись в лице, но она лишь прикрывает глаза и улыбается. Смеется тихо, притягивая к себе мою голову.

– Господи, Танечка, и это все? Все, что беспокоит тебя?

– Ну, да, – бормочу, всхлипывая на ее груди. – А разве этого мало?

От Карловны, как всегда, пахнет ухоженной женщиной, красотой и уютом. Уверенностью и… родным человеком, понимаю я. И затихаю, уткнувшись в ее плечо носом, пока она гладит мои волосы.

– Глупая, глупая девочка. И как ты только до такого додумалась?! Ты не такая, как твоя мать, никогда не смей о себе так думать! Я знаю Эсмеральду, так уж сложилась жизнь. Ты на нее ничуть не похожа, спасибо Андрею. Ты добрая, чуткая, бесхитростная, и тебя до сумасшествия любит мой сын. Ты ведь сама это знаешь, правда?

– Да, знаю.

– Вот и хорошо. А значит, надо просто перестать переживать! Сию же минуту! Виктор никогда не даст тебе шанса ошибиться. Что касается ваших детей – никогда. И не отпустит от себя, поверь, я знаю. Вы оба чудесно справитесь, ну а мы с бабулей поможем.

– Правда?

– Ну, конечно! – улыбается Карловна, и я понимаю, что снова чувствую себя легко и свободно.

Конечно, я буду любить своего ребенка! Нашего с Рыжим ребенка! Девочку или мальчика – все равно! Рыжего, веснушчатого и голубоглазого в папу! Такого же красивого, как бабушка! И как только я могла сомневаться в себе?

Меня переполняют такие сильные чувства, что я впервые в жизни обнимаю Карловну за шею и целую в щеку.

– Спасибо, мама! – плачу от счастья, как будто мне в этой жизни больше ничего не надо. – Я сегодня же, обещаю вам, все расскажу ему! Признаюсь Витьке, честное слово! Обязательно!

Но свекровь качает головой, со смехом глядя на меня.

– Нет, уж, Танечка, вот теперь потерпи. Я знаю своего сына, от такой новости Виктор еще втемяшит себе лишнее в голову, тогда вашей завтрашней поездки может и не быть. Скажешь, когда перелетите океан. Ты справишься?

Справлюсь ли я теперь, когда, благодаря этой чудесной женщине, снова уверена в завтрашнем дне?

– Конечно!

– Ох, как жаль, Танюша, что я этого не увижу. Но зная, как мой сын любит сюрпризы… Обязательно позвони мне после, девочка, ладно?

И я обещаю, снова обнимая открывшую мне объятия счастливую свекровь:

– Позвоню!

Мне никогда прежде не доводилось летать, но, даже пересматривая фильмы, я не могла себе представить, насколько поразит меня размерами аэропорт Джона Кеннеди и тот факт, что для многих людей перелет через океан – обычное дело.

Аэропорт встречает нас с мужем громким разноязычным гомоном и многолюдной толпой. Озадаченными лицами азиатов, европейцев, афроамериканцев и хмурыми – представителей иммиграционного контроля. Бесконечными очередями и ароматно-кофейными запахами «Subway» и «Starbucks». После приземления Рыжий со смехом просит меня припустить бегом к терминалу, чтобы, с его слов, меньше торчать в очереди на паспортный досмотр, но мы все равно проводим два часа в опасной близости от многодетной семьи мексиканцев, стараясь не наступить на их чад. Топчемся на месте, развлекая друг друга шутками и поцелуями, пока не увлекаемся настолько, что разъединить нас удается только грозно закашлявшемуся папаше и хихикающей детворе.

Последние несколько недель я была занята экзаменами и сдачей зимней сессии, Виктор – делами бизнеса с отцом, мы так долго ждали нашего настоящего свадебного путешествия, что сейчас вряд ли чувствуем вину от укора в чужих глазах. А Рыжий и вовсе принимается строить детворе умильные рожицы, как мим, изображая на пальцах сердце, показывая, как часто оно бьется в опасной близости от меня. Одернув на плечах дорогую куртку, напускает на себя вид серьезного молодого человека, но через пять минут, забывшись, вновь притягивает меня к себе и принимается выциловывать уголки моих губ, наплевав на окружающий мир.

– Танька, это только начало нашей жизни. Веришь?

– Верю.

Однажды он пообещал мне показать любимый город и сдержал слово. Мы едем в такси к Манхеттену, где на знаменитой площади Таймс-сквер для нас забронирована гостиница, а я поверить не могу, что оказалась в Америке. Так далеко от дома, от отца, от всех, кого люблю, что и подумать страшно.

– Вить, я обещала Снусмумрику привезти подарок.

– Привезем.

– И Машке?

– И Машке.

– А…

– И даже Юрке привезем, все что захочешь!

Моему младшему брату три недели от роду, все что ему нужно сейчас – это мама, папа и теплый дом, но я согласно киваю, улыбаясь Рыжему. Радуясь, что он понимает меня без слов.

– Спасибо! – касаюсь губами щеки мужа, ерошу пальцами каштановые волосы, глажу шею, наклоняя к себе его голову. – Я люблю тебя, – смотрю в глаза, целую в губы, понимая, что никогда не устану повторять ему эти слова. – Я люблю тебя.

– Я тебя люблю больше.

– Нет, я.

– Я. И не спорь со мной! Твой мужчина лучше знает!

Глупая перепалка, почти что детская игра, но кому какое дело до наших чувств, если это касается только нас двоих? И мы снова смотрим друг на друга и признаемся в любви, больше не пользуясь словами, разговаривая на языке прикосновений и взглядов.

Виктор свободно владеет английским. В раннем детстве он прожил с родителями в Нью-Йорке больше двух лет, пока Карловна обучалась в знаменитой школе моды и дизайна «Parsons», сама заявляя о себе, как о молодом перспективном дизайнере. В этом городе у Артемьевых много друзей и знакомых, давно позабытых родственников, но мы приехали сюда, чтобы побыть вдвоем, и Нью-Йорк, с его многомиллионной толчеей и насыщенной событиями жизнью, обещает подарить нам это уединение, надежно укрыв от посторонних глаз.

Я тоже неплохо знаю английский. Не хуже обычного русскоязычного студента, в свое время решившего разобраться с таким понятием, как «инфинитив», но опыта общения у меня нет совсем, и заговаривать с американцами я не решаюсь. Разве что бросаю направо и налево: «Здравствуйте. Спасибо. Извините». Дежурные фразы, без которых, кажется, здесь не обходится ни один нормальный человек.

– Спасибо, – говорю работнику знаменитого отеля «Жемчужина», переступив порог шикарного номера, в ответ на пожелание хорошего отдыха и профессиональную улыбку. Но едва он уходит с чаевыми в кармане, поднимаю на Рыжего осторожный взгляд.

– Витька, ты же сказал, что это – самая дешевая гостиница. Снова пошутил?

– Я? – искренне удивляется муж. – И не думал даже. Не «самая дешевая», репейничек, а бюджетная и недорогая, – мягко уточняет. – А это, согласись, две большие разницы.

Я не отвожу от него хмурого взгляда, и он сдается:

– Ну, хорошо, хорошо! В сравнении с соседними гостиницами!

– Тань, – подступает ближе, заключая меня в кольцо своих рук, – это же подарок родителей, как я мог им отказать? Ну хочешь, плюнем на все и поедем ночевать в Гарлем?.. – И через секунду, подхватывая меня на руки: – Танька, не вредничай! Ты только посмотри, какая здесь широкая кровать!

Метро в Нью-Йорке – жизненная необходимость, если ты ценишь свое время и хочешь всюду успеть. Оно практичное, не всегда чистое, но многолюдное и совершенно сбивающее с толку наличием множества веток и расписанием поездов, которое под силу запомнить только коренному ньюйоркцу.

У нас с Рыжим есть наши десять дней одиночества на двоих, и мы с удовольствием пользуемся метро, скачем по веткам, пересекая город во всех направлениях, от сумятицы и человеческого потока иногда оказываясь в совершенно неожиданных местах. А после, отсмеявшись и поужинав, выбираемся к площади Таймс-сквер на такси. Или возвращаемся в обнимку пешком, как это случилось, когда нам посчастливилось оказаться в знаменитом китайском районе Чайна-таун…

Ну вот, двери подземки снова смыкаются за спиной, поезд разгоняется почти до свиста, и я вновь удивляюсь, когда вижу рядом с собой человека, спящего на сидении прикрывшись газетой, словно на лавочке в парке. Не первый раз замечаю в вагоне оставленные пассажирами, просто на сидениях, книги в мягких переплетах – красивые, новые, только что купленные и прочитанные кем-то. Намеренно забытые для того, кому это более необходимо.

Ай, к черту правила, этикет и гендерное различие полов! Напротив худой черный парень в больших наушниках карманного плейера громко подпевает Рианне «Only Girl», объяснив нам, что едет на музыкальное прослушивание в известную студию, и другой возможности показаться зрителю у него нет. Забирается в высокие ноты, в помощь голосу притопывая ногой, без стеснения сообщая пассажирам, как он хочет почувствовать себя единственной девушкой на земле. Заставляя нас с Рыжим неловко пожимать плечами и улыбаться.

– Витька, все равно ты поешь лучше! – сообщаю я мужу, когда мы шагаем, взявшись за руки, туннелем подземки в сторону выхода к набережной Гудзона, и, желая увидеть на его лице фирменную ухмылку, беззастенчиво льщу: – В тысячу раз лучше!

– Правильно, репейничек, – ничуть не смущается Рыжий, легко соглашаясь со мной. – Я у тебя самый способный и талантливый! Мега-крутой парень во всех отношениях! – обнимая, игриво кусает за щеку, и я тут же толкаю его локтем в бок.

– Но-но, Артемьев! Не раздувайся пыжиком! Я пошутила!

– Значит, не лучший? – Рыжий делает вид, что обиделся, хитро, по-лисьи взглядывая на меня. – Что, не веришь в меня, Коломбина?

Здесь, на выходе из станции метро, ведущей к речному вокзалу, в это раннее вечернее время полно туристов и жителей острова Статен-Айленд. Кто-то после рабочего дня спешит домой, а кто-то, так же как мы, приехал к пристани, чтобы прокатиться к острову на бесплатном пароме и собственными глазами взглянуть на Бруклинский мост, Статую Свободы, и на раскинувшийся, вознесшийся до небес Манхеттен. У самых ступеней станции играют музыканты, лоточники торгуют ароматными бейглами и кофе, открытками, журналами и цветами… Рыжий давно уже все доказал мне, но если ему так хочется впечатлить меня еще раз… Если ничуть не смущает присутствие любопытных прохожих, то… почему бы и нет?

Мы останавливаемся, и я оглядываю его насмешливым взглядом, вскидывая подбородок:

– Нет, не верю, Витька. Разве что «Калинку-Малинку» споешь, да и то ведь сфальшивишь? А еще сказки отцу рассказывал про нищих и девчонок. Полные карманы сникерсов обещал. Врун несчастный!

Кажется, Рыжий только этих слов и ждал. Хитрая ухмылка на его красивом лице сменяется обаятельным оскалом, говоря мне о том, что мой муж готов удивить меня прямо сейчас, и я не ошибаюсь.

Гитары у уличных музыкантов, разместивших свой дуэт у кирпичной стены, самые настоящие, электрические, и даже есть микрофон. Мужчины не молоды, хриплы и музыкально-неряшливы, как могут быть неряшливы уставшие профессионалы своего дела. Они не сразу поддаются обаянию Рыжего, но двадцать долларов из кармана моего парня решают вопрос.

– Не так быстро, Коломбина, – предупреждает Артемьев, беря в руки гитару, надевая на плечо ремень и пробуя первые аккорды. – Один момент, – перебирая струны, начинает тихонечко напевать себе под нос, когда я подхожу ближе. – Сейчас, только пальцы разомну и вспомню, сто лет не играл.

Но Коломбина сегодня горда и недоверчива, как никогда. Так же скептично настроена, как посмеивающиеся рядом музыканты в ковбойских шляпах.

– Я же говорю, Витька, что ты фантазер! Ребята, да он фантазер! – решаюсь таки сказать на ломанном английском мужчинам, и те охотно кивают, почесывая подбородки.

– Но-но! Не надейся разочароваться во мне, радость моя! Клянусь, в этом сердце все еще очень живо!

Да, живо, Артемьев как всегда легко доказывает слова делом. И едва песня начинает звучать – знакомая мелодия «You’re Beautiful» Джеймса Бланта, видя, каким искренним чувством загораются глаза Рыжего при взгляде на меня, слыша его волшебный голос, я улыбаюсь. Не могу не улыбаться, любуясь красивым парнем, в этот снежный февральский вечер решившего у выхода из нью-йоркской подземки спеть песню для своей Коломбины. Поднимаю руки к щекам, и больше не вижу никого вокруг – ни музыкантов, ни прохожих, только его. Голубоглазого парня, по воле затейницы судьбы оказавшегося моей любовью. Научившего меня не стесняться своих чувств.

My life is brilliant.

У меня замечательная жизнь.

My love is pure.

Моя любовь чиста.

I saw an angel.

Я видел ангела,

Of that I’m sure.

Я уверен в этом.

She smiled at me on the subway.

Она улыбнулась мне в метро.

She was with another man.

Она была с другим мужчиной.

But I won’t lose no sleep on that,

Но я не собираюсь страдать от бессонницы,

«Cause I’ve got a plan.

Потому что у меня есть одно предположение.

You’re beautiful. You’re beautiful.

Ты прекрасна. Ты прекрасна.

You’re beautiful, it’s true.

Ты прекрасна, это правда.

I saw your face in a crowded place,

Я увидел твоё лицо в толпе

And I don’t know what to do,

И теперь не знаю, что мне делать,

«Cause I’ll never be with you.

Потому что мне никогда не быть с тобой.

Yeah, she caught my eye,

Да, она поймала мой взгляд,

As we walked on by.

Когда проходила мимо.

She could see from my face that I was,

По моему лицу она поняла, что я был

Fucking [flying] high,

Слишком очарован.

And I don’t think that I’ll see her again,

Я не думаю, что мы увидимся снова,

But we shared a moment that will last till the end.

Но у нас есть одно мгновение, которое будет длиться вечно.

You’re beautiful. You’re beautiful.

Ты прекрасна. Ты прекрасна.

You’re beautiful, it’s true.

Ты прекрасна, это правда.

I saw your face in a crowded place,

Я увидел твоё лицо в толпе

And I don’t know what to do,

И теперь не знаю, что мне делать,

«Cause I’ll never be with you.

Потому что мне никогда не быть с тобой.

You’re beautiful. You’re beautiful.

Ты прекрасна. Ты прекрасна.

You’re beautiful, it’s true.

Ты прекрасна, это правда.

There must be an angel with a smile on her face,

Должно быть, какой-то ангел улыбнулся,

When she thought up that I should be with you.

Когда представил нас вместе.

But it’s time to face the truth,

Но пора взглянуть правде в глаза:

I will never be with you.

Нам никогда не быть вместе.

Вокруг нас собралась любопытная толпа, музыканты одобрительно хлопают Рыжего по плечу, обнимают и пожимают руку… Кто-то из благодарных зевак бросает в протянутые шляпы ковбоев доллары…

– Молодец, парень, не подкачал! Хитрец! Да ты мелькал в шоу на ТВ в какой-то группе! Точно говорю! Больно голос знаком… Ладно, дружище, держи заработанное, это твое! Купишь своей девчонке цветы! Надеюсь, она оценит твой жест. Правда, беби?..

Оценю! Еще как оценю! Нас с Рыжим разделяют три шага, но это сущая ерунда, и я не знаю, кто из нас делает их первым. Я только понимаю, что обнимаю его за шею и говорю со всей искренностью, на которую способна:

– Я всегда буду любить тебя. И всегда буду с тобой.

– Знаю, моя девчонка из метро.

– Твоя.

– Я обещал тебе полные карманы сникерсов и цветы. Кажется, пора выполнять обещание.

Мы выскакиваем из подземки, довольные неожиданным приключением и счастливые. Впереди весь вечер, и после прогулки на пароме, купив шоколад и букетик белых примул, идем пешком от набережной к Уолл-стрит посмотреть на статую атакующего бронзового быка, символ необузданного капитализма, биржи и финансовых сделок.

Я видела фотографию статуи прежде, знаю, как любят это место туристы, но все равно бык впечатляет размерами, а улица – многочисленной толпой. Считается настоящей удачей, сулящей финансовое благополучие и деньги, потереть рукой выдающиеся части тела быка – рога или натертые до блеска гениталии, и семья итальянцев старается вовсю пощупать достопримечательность, со смехом позируя перед фотоаппаратом, как все туристы, отдавая явное предпочтение последним.

– Тань, только не вздумай гладить его яйца так же долго и нежно, как те итальяшки! – Предупреждает меня Рыжий, когда мы протискиваемся сквозь толпу и подходим к быку. – Клянусь, у меня не хуже! Конечно, не медные и не так чтобы очень блестят, но на ощупь куда приятнее!

– Господи, Витька, – я хохочу, оглядываясь на мужа, – ты невозможен! Только в твою голову могли прийти подобные мысли!

– А чего? Нормальные мысли, – щерится Рыжий. – Здоровые, между прочим! Еще скажи, что я не прав? Я, может быть, тоже приношу удачу, ты же мне веришь? – и такое сосредоточенно-хитрое выраженное ожидания на лице, что я стараюсь ответить как можно серьезнее.

– Конечно, на все сто! Думаешь, тебе стоит снять штаны и предложить итальяшкам проверить, насколько удачно это работает с тобой?..

А поздним вечером, когда закат, наконец, опускается на город, мы заканчиваем нашу долгую прогулку по Нью-Йорку, забравшись на крышу высоченного небоскреба – знаменитой, расцвеченной огнями башни Эмпайр стейт билдинг. Самой высокой смотровой площадки огромного мегаполиса.

– Знаешь, я мог бы показать тебе Нью-Йорк с крыши Рокфеллер-центра, но тогда ты не увидишь город с высоты птичьего полета, а это стоит того, репейничек, чтобы подняться выше еще на двадцать этажей.

– Сто второй этаж, молодые люди! – важно уточняет приблизившийся к нам гид. – Это значительно выше Рокфеллер-центра. Башня Эмпайр Стейт – символ надежды и силы! Гордость нации! Весь Нью-Йорк виден как на ладони! Прошу соблюдать осторожность и держаться ограждений, – вежливо просит, и уходит к другим туристам, чтобы продолжить рассказ об истории строительства всемирно известного небоскреба, оставив нас с Рыжим вдвоем.

Здесь, на крыше, прохладно и немного ветрено, но в этот зимний вечер очень-очень красиво от света множества огней, опоясывающих город. От раскинувшейся внизу сети ярко освещенных улиц и взмывших к небу бетонным лесом стройных рядов небоскребов. Со всех сторон слышится восхищенный смех туристов и просто любопытного люда, решившего полюбоваться закатом, удивленные голоса, и неожиданно звучит мягкая музыка – где-то тихо играет невидимый саксофонист. Мы приникаем с Рыжим к ограждению и смотрим на распростершуюся под нами красоту в изумленном молчании, пока Виктор вдруг не притягивает меня к смотровому биноклю и просит посмотреть на город через окуляры.

– Танька, смотри, вон там, видишь! Тот самый угловой дом на пересечении Бродвея и Медиссон авеню, где мы были! А вон там, – рука Рыжего уходит в сторону, и я старательно слежу за ней взглядом, – в свете ночных прожекторов можно разглядеть Статую Свободы. А сейчас поверни правее, видишь? Перед тобой лежит весь южный Манхеттен и Бруклинский мост. Правда впечатляет? Это тебе не наш город и не «Орлиное гнездо», здесь все гораздо больших масштабов.

– Очень!

– Я знал, что тебе понравится. Жаль, что Центральный парк отсюда не разглядеть, в отличие от Рокфеллер-центра с его панорамным обзором, зато мы можем увидеть ту часть Нью-Йорка, что находится в штате Нью-Джерси. И аэропорт Ла-Гвардия, что в Северном Квинсе, представляешь? В восьми километрах отсюда!

– А я беременна.

– Утром можно увидеть, как самолеты взлетают и идут на посадку…

Рыжий еще что-то говорит, говорит. Рассказывает о Гудзоне и кораблях. О том, что он нигде больше не видел такое количество вертолетов, как в этом городе! Что нам с ним обязательно нужно решиться на воздушную прогулку и приехать сюда летом. Я давно отошла от смотрового бинокля и теперь стою с ним рядом, глядя на город, понимая, что для новости выбрала не самое удачное время. Но я так долго ждала подходящего момента, чтобы сказать, что сейчас признание само срывается с губ, огорошив меня, кажется, едва ли не больше вдруг затихшего Рыжего. Оборвавшего рассказ на полуслове. Задавшего вопрос просевшим голосом.

– Ч-что ты сказала?

– Про вид сверху? – почти шепотом. – Или самолеты?

– Нет. Вот только что, последнее. Повтори.

А взгляд все так же обращен на город, и я вздыхаю, от своего признания почему-то чувствуя в сердце жуткое волнение.

– Вить, кажется, я беременна. Точнее, уже не кажется, а совершенно точно известно.

– А как же таблетки?

– Новый год и подготовка к сессии… У меня бывало и раньше, что я забывала о них на день или два… В общем, когда вспомнила, было уже поздно. А теперь у нас будет ребенок. И никаких трех лет вдвоем, как мы планировали.

Он молчит, мы смотрим на город, и я, не выдержав затянувшейся паузы, сама нахожу его пальцы. Он тут же обхватывает мою руку теплой ладонью.

– Вить, ты чего молчишь? – спрашиваю, приникая к его плечу, глядя на прямой профиль, и он отвечает:

– Думаю.

– О чем?

– О том, репейничек, что три человека лучше, чем два.

– Правда?

– Да.

– А еще о чем?

– О том, что оказывается, счастье бывает тихим. Тише, чем ветер. Это откровение для меня. Спасибо тебе.

Вот такое признание, но на душе сразу становится тепло и радостно. И хочется еще долго-долго стоять рядом с Рыжим, прижавшись спиной к его сильной груди, чувствуя, как его руки ласково обнимают меня, а губы целуют макушку. Вместе смотреть на мир, раскинувшийся под нами – яркий, живой, необъятный, распахнутыми глазами, и верить, что у нас еще все впереди. Что для нас с Рыжим в этой жизни все только начинается.

Следующим вечером, заметив красивую молодую пару на ступенях бродвейского театра «Амбассадор» с билетами и программкой мюзикла «Чикаго» в руках, вышколенный чернокожий швейцар в смокинге и белых перчатках распахнет перед парой дверь, и поприветствует молодых людей профессиональной улыбкой. Он проводит молодую леди – красивую, стройную, безукоризненно одетую восхищенным взглядом, и в который раз с сожалением подумает, что его крошке Мередит, уроженке черного Бронкса, как бы она ни старалась, никогда такой не стать. Что настоящей леди надо только родиться и никак иначе, он-то это знает наверняка.

Content

Логвин Янина
Коломбина для Рыжего

Эпилог

Пост-эпилог