Николай Николаевич Кружков

Высотки сталинской Москвы. Наследие эпохи

Введение

Эта книга посвящена первым высотным зданиям в СССР, построенным в Москве в 1947–1957 годах. История появления советских небоскребов чрезвычайно интересна с самых разных точек зрения: инженерной, технологической, эстетической. Не сразу и не просто складывался их архитектурный образ.

Отправной точкой строительства высотных зданий следует считать 13 января 1947 года: в этот день И.В. Сталин подписал постановление № 53 Совета министров СССР «О строительстве в г. Москве многоэтажных зданий». В соответствии с первым пунктом постановления в столице следовало построить восемь многоэтажных зданий – одно 32-этажное, два 26-этажных и пять 16-этажных. Заложили их 7 сентября 1947 года – в празднование 800-летия Москвы (выбор количества высотных зданий был неслучайным). Кирпичные столбики с бронзированными табличками, поставленные во время торжественных митингов на местах будущих строек, простояли недолго – активная фаза строительных работ не заставила себя долго ждать.

Идея возведения высотных зданий в Москве, которые могли бы служить пространственной поддержкой будущей композиции Дворца Советов, впервые прозвучала еще в конце 30-х годов. Генеральным планом 1935 года в исключительных случаях предусматривалась возможность строить дома выше 9—12 этажей. Воспользовавшись этим, архитекторы Д.И. Чечулин и А.К. Ростковский подготовили конкурсный проект дома с повышенной до 22–24 этажей центральной частью у слияния Яузы с Москвой-рекой. Этот проект получил одобрение, а перед войной на берегу Москвы-реки уже было возведено большое крыло будущего комплекса на Котельнической набережной.

Близость войны заставила вождя повременить с осуществлением идеи создания нового силуэта Москвы. Он получил возможность вернуться к ней только в 1947 году, в канун знаменательного юбилея столицы. Обдуманная за годы мысль получила предельно четкое и последовательное выражение в пунктах известного постановления. За короткое время были намечены точки для строительства высотных зданий. Сразу же начались проектные работы, порученные ряду крупнейших министерств и ведомств (МВД, МПС, Минавиапром), обладавших серьезными строительными мощностями и квалифицированными проектными кадрами. Реализацию двух самых значительных проектов – зданий на Ленинских гор ах и в Зарядье – возложили на Управление строительства Дворца Советов. Работы по устройству коробчатых фундаментов восьми высотных зданий начались уже в 1948–1949 годах. В июне 1949 года все восемь проектов опубликовали в печати, за два месяца до этого их авторы получили Сталинские премии (Сталинские премии за выдающиеся работы 1948 года в области архитектуры были присуждены постановлением Совета министров СССР № 1395 от 8 апреля 1949 года).

Раньше всех завершили высотку на Смоленской площади. В те годы трудно было найти другое здание в Советском Союзе, в котором сосредоточилось бы так много примененных впервые технологий. На практическом примере этого здания стало ясно и то, что сделать ярусный силуэт высотного здания пропорциональным можно, только завершив его остроконечным шпилем. Таким образом, шпили были добавлены ко всем проектам. Из восьми запроектированных домов в итоге реализованными оказались только семь:

Здание МГУ на Ленинских горах. Высота здания 239 м. Архитекторы Л.В. Руднев, С.Е. Чернышев, П.В. Абросимов, А.Ф. Хряков, главный конструктор В.Н. Насонов. Авторам присуждены Сталинские премии первой степени. Завершено в 1953 году.

Жилое здание на Котельнической набережной. Высота здания 176 м. Архитекторы Д.Н. Чечулин, А.К. Ростковский, главный конструктор Л.М. Гохман. Авторам присуждены Сталинские премии второй степени. Завершено в 1952 году.

Жилое здание на Кудринской площади (ранее ил. Восстания). Высота здания 159 м. Архитекторы М.В. Посохин, А.А. Мндоянц, главный конструктор М.Н. Вохомский. Авторам присуждены Сталинские премии второй степени. Завершено в 1954 году.

Административное здание на Смоленской-Сенной площади (здание МИД СССР). Высота здания 170 м. Архитекторы В.Г. Гельфрейх, М.А. Минкус, главный конструктор Г.М. Лимановский. Авторам присуждены Сталинские премии первой степени. Завершено в 1952 году.

Здание гостиницы на Д орогомиловской набережной (гостиница «Украина»). Высота здания 170 м. Архитекторы А.Г. Мордвинов, В.К. Олтаржевский, В.Г. Калиш, главный конструктор П.А. Красильников. Авторам присуждены Сталинские премии первой степени. Завершено в 1957 году.

Административное здание у Красных Ворот (ранее на Лермонтовской площади, здание МПС СССР). Высота здания 134 м. Архитекторы А.Н. Душкин, Б.С. Мезенцев, главный конструктор В.М. Абрамов. Авторам присуждены Сталинские премии второй степени. Завершено в 1953 году.

Здание гостиницы на Комсомольской площади (гостиница «Ленинградская»). Высота здания 138 м. Архитекторы Л.М. Поляков, А.Б. Борецкий, главный конструктор Е.В. Мятлюк. Авторам присуждены Сталинские премии второй степени. Завершено в 1953 году.

Завершению строительства восьмого здания в Зарядье помешала смерть И.В. Сталина. Возникли обоснованные опасения, что вертикаль высотой 275 м окажется противопоставлена Кремлю и историческому центру столицы. Хотя справедливость этих сомнений может подлежать обсуждению, поскольку до войны проект Дворца Советов высотой 415 м со стометровой статуей В.И. Ленина, строительство которого полным ходом шло по другую сторону Кремля на Волхонке, не вызывал подобных опасений у архитектурного руководства.

Литература, изданная в 50-х годах, дает возможность понять, как реализовывались каркасы и инженерные системы. Однако ряд аспектов, связанных с советским высотным строительством, до наших дней остается малоизученным. К сожалению, своевременно не были опубликованы работы, которые обобщили бы эстетический и градообразующий опыт строительства высотных зданий в Москве с точки зрения целесообразности создания аналогичных ансамблей в других крупных городах. Между тем фиксация этого опыта и возможность его анализа на уровне современных представлений по-прежнему не теряют актуальности.

В начале 50-х волна высотного строительства покатилась от столицы к периферии. Остроконечные здания с характерным ярусным силуэтом проектировались на центральных площадях республиканских и областных центров, разрабатывались проекты подчиненной им окружающей застройки. Однако почти все эти проекты не были завершены, а реализация многих даже не началась. Предваряя подготовку кампании по разоблачению культа личности, набирала обороты и другая государственная кампания – по борьбе с «излишествами и украшательством» в архитектуре. В то же время Академию архитектуры, которая уже успешно решала вопросы индустриализации строительства, удешевления производства стройматериалов и типизации проектной деятельности, демонстративно распустили как ненужную.

Кризис советской классической архитектуры, наметившийся в 50-х годах, отчасти оказался обусловлен теми же причинами, которые двумя десятилетиями ранее привели к отмене конструктивизма. Метод и стиль для многих зодчих начали выходить в тираж, становиться техникой. Зацикленность на воспроизводстве определенных форм и деталей, явное, порой абсурдное злоупотребление определенным набором одних и тех же объемных построений должны были вызвать и вызывали справедливую критику. Но как у нас иногда происходит, начав с осуждения отдельных стилистических перекосов, скоро и от стиля не оставили камня на камне. Впрочем, в отличие от ситуации 30-х годов, новая ситуация оказалась гораздо сложнее. В 30-х годах, отринув конструктивизм, власть ясно озвучила дальнейший путь поисков архитектурного образа. В середине 50-х новая власть не предложила архитекторам ничего, создав иллюзию полной свободы творчества. Эта «свобода» породила идеологический и эстетический вакуум. Ведущие представители советской архитектурной иерархии снова, как двадцать лет назад, отправлялись за границу в поисках образов для оформления светлого будущего. Но теперь заказ власти был другим – копировалось интернациональное, обезличенное, модернистское…

Высотные стройки стали огромным шагом вперед на пути индустриализации отечественной строительной отрасли. Многие технологии, примененные на них впервые, составляют основу современной проектной и строительной практики. Сталинские высотки пережили оттепель, потом застой и перестройку и благополучно существуют в современную эпоху капитализма. Их судьба – это судьба настоящего символа своего времени. Пожалуй, впервые в мировой практике в 40—50-х годах XX века одновременное строительство группы высотных зданий в Москве позволило объединить в целостный архитектурный ансамбль центр огромного города, придало ему парадный и современный вид, подчеркнуло гармоничную связь нового с памятниками многовековой истории.

Время идет вперед, наша история остается все дальше в прошлом. Несмотря на повсеместное распространение различных технических средств связи, включая Интернет и телефонию всех видов, книга по-прежнему остается непреложным способом общения образованных и культурных людей. Надеюсь, это издание станет для многих хорошим подарком.

Предыстория строительства высотных зданий в Москве

Еще задолго до того, как было официально объявлено о закладке московских высотных зданий, в советской печати началось активное обсуждение темы применения новых технологий в строительстве. Из прессы 1945–1946 годов отчетливо видно, какое пристальное внимание стало уделяться вопросам строительства и архитектуры. Объяснялось все просто – для быстрого восстановления разрушенных войной городов следовало заново проработать всю концепцию жилищного строительства в СССР. Внедрение новых технологий велось по двум основным направлениям. С одной стороны, по пути удешевления стройматериалов, унификации и типизации готовых элементов, что получило наиболее распространенное выражение в застройке типовых малоэтажных кварталов. С другой стороны, по пути разработки и освоения сложных и перспективных технологий, получивших последующую реализацию в высотном строительстве.

В те годы печатным органом Союза архитекторов являлась газета «Советское искусство», и большое количество материалов на строительные темы публиковалось именно в ней. Так как И.В. Сталин был провозглашен первым другом всех советских архитекторов, литераторов и художников, то начиная с 1946 года редкий выпуск упомянутой газеты обходился без портрета вождя в четверть первой полосы. Ракурсы портретов менялись из номера в номер: вождь в кресле, вождь за столом, вождь с трубкой в полный рост, вождь на фоне панорамы Москвы. Допускались варианты и комбинации.

Примерно тогда же была сформулирована и основная идея развития архитектурного стиля – послевоенной парадной архитектуре предстояло стать триумфальной. Зодчим требовалось создать новые формы, способные внести архитектурную монументальность в общественные и административные здания. Тему поиска стиля с воодушевлением подхватили в архитектурных кругах. В печати обсуждались важные проблемы решения фасадов жилищной застройки, повышения функциональности и технологичности строительства. Иногда публиковались материалы, обобщающие зарубежный позитивный строительный опыт. Правда, многое из того, что обсуждалось, так и осталось на бумаге по самым разным причинам.

Была озвучена и серьезно проработана идея комплексного перепланирования застройки целых городов с плохо развитой инфраструктурой. Так, например, даже в центральной печати мне попадалась информация о том, что в Куйбышеве (ныне Самара) именно таким образом спроектирован и построен район, именуемый Безымянкой. Название говорит само за себя – до войны там находились пустыри, которые впоследствии застроили эвакуированными оборонными заводами и бараками для рабочих. Малая часть этих бараков сохранилась до последних лет, однако большинство их было снесено еще к середине 50-х годов, уступив место благоустроенным кварталам. В конце 40-х – начале 50-х активное строительство развернулось во многих городах, и в первую очередь в тех, которые сильно пострадали в период войны, как, например, Сталинград, Минск, Киев и многие другие.

Следует сказать, что послевоенное новаторство в деле согласованного планирования в строительстве выглядело в действительности не так уж и ново. Впервые идея комплексной планировки районов увидела свет в 20-х годах, когда несколько московских кварталов были застроены как единые ансамбли (например, Усачевка, Дубровка, Дангауэровка), подобные кварталы строились во многих крупных городах – Ленинграде, Харькове, Киеве и т. п. О значении сооружения жилых кварталов Усачевки, которое относится к раннему периоду развития советского градостроительства, специалисты отзывались уважительно даже в 50-х годах, несмотря на весь багаж накопленного к тому времени опыта ансамблевой застройки и трансформацию официального стиля. Отмечалось, что построенный в 1925–1928 годах этот район был одним из первых примеров социалистического преобразования окраин столицы. Несмотря на серьезные недостатки, присущие архитектуре жилых домов, создание этого крупного массива было для своего времени явлением большого прогрессивного значения. Впервые на рабочих окраинах выросли удобные и благоустроенные кварталы, жилые дома, расположенные среди зелени, омываемые со всех сторон светом и воздухом. Все виды городского благоустройства – водопровод, канализация, электричество, детские и спортивные площадки – стали достоянием населения рабочих окраин столицы[1].

На фоне таких немногочисленных примеров в 30-х годах объективно назрела проблема разнобоя в застройке городских улиц. Порой архитекторов, каждый из которых хотел сполна реализовать собственные творческие амбиции, мало волновали вопросы, как и что будет построено рядом, каждый пытался выразить лишь себя. То было сложное для архитектуры время, оставившее нам и множество утопических проектов. В 30-х годах независимость зодчих пришлось серьезно ограничить, а перспективное планирование поручить специально уполномоченным архитектурным институтам.

Начальный период советского градостроительства характеризовался рядом исканий и сопутствующих им ошибок в проектировании и строительстве городов. Особенно отрицательную роль играло отсутствие дифференциального подхода к населенным пунктам. Создавались безличные схемы планировки, одинаковые, вне зависимости от размера города и его географического положения. В тесной связи с этим было и чрезмерное увлечение многоэтажной внемасштабной застройкой, которая упорно насаждалась в больших и малых городах, в центрах и на окраинах.

М.Г. Бархин в книге «Метод работы зодчего» описывает этот период в архитектуре следующим образом: «Высокая архитектура 20-х годов, творчески исключительно напряженная, давшая поразительно много продуктивных идей и прекрасных образцов прогрессивной советской архитектуры, ошеломившая западных архитекторов и заставившая их с вниманием изучать ее опыт, – эта архитектура начала к середине 30-х годов терять черты глубокой идейности и содержательности. Незаметно для ее созидателей и носителей уходили эти характернейшие особенности архитектуры первых 10–15 лет, еще недавно так наполнявшие ее. Они подменялись поисками своеобразной отвлеченной «красивости» построений, игрой конструкций, иногда даже чистой графикой. Произошло то, чего боялись наиболее прозорливые конструктивисты, – «метод» работы превратился в «стиль», даже моду. Несмотря на всё более открывавшиеся возможности реального строительства, в проектах слишком часто игнорировались реальные бытовые потребности и человеческие взаимоотношения, игнорировались реальные технические возможности страны, возможности имевшихся материалов и конструкций. Движение шло в направлении архитектуры рисуночной, нематериальной, часто – эпигонской, перепевавшей самое себя. Лишь единицы пытались сохранить «лицо», особенность, индивидуальность. В массе же господствовали застой, манерность, штамп…

Множество конкурсов, масса студенческих проектов показывали относительную легкость создания «современных» проектов, когда планы (в основном) развивались в направлении уже установившихся, давно выработанных схем, когда фасады получались почти автоматически, когда даже манера выполнения чертежей достигла своеобразного «совершенства», так все научились ловко работать под любого мастера – под Корбюзье, под Веснина, под Леонидова… Это были верные рецепты, которые и нивелировали всю массу зодчих. Уже нельзя было, или почти нельзя было, выделить «подлинник» – имитации заполняли стены выставочных залов и даже страницы журналов… Поток бездушной подражательности, легкой и доступной, затопил архитектуру 30-х годов. Романтика начала революции, высокий пафос новаторства 20-х годов, даже поиски одиночек начала 30-х годов оказались забытыми и незамеченными. Общий недостаток твердых позиций, идеологических, научных и эстетических взглядов ощущался всеми»[2].

Сегодня мы должны понимать, что откат к классике произошел именно на фоне архитектурного кризиса 30-х годов. Формальным толчком к изменению творческой направленности работы архитекторов явились неудовлетворительные результаты первых туров конкурса на проект Дворца Советов в Москве (1930–1933). И последствием начального этапа конкурса стало постановление совета строительства Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР от 28 февраля 1932 года, в котором в весьма скромной форме, но услышанное всеми, было сказано следующее: «…не предрешая определенного стиля, совет строительства считает, что поиски должны быть направлены к использованию как новых, так и лучших приемов классической архитектуры, одновременно опираясь на достижения современной архитектурно-строительной техники»[3].

«На этом крупнейшем международном конкурсе, в котором участвовало 500 архитекторов и было представлено 160 проектов, большинство конкурентов показало недостаточную подготовленность к решению больших идеологических задач, одной из которых было проектирование Дворца Советов СССР. <…> Оказалось, что теоретическая база рационалистов, касавшаяся как раз формальных архитектурных качеств, была слишком рассудочна, аскетична, абстрактна. И что теоретические основы конструктивизма и функционализма оказались узкими, сухими, нехудожественными»[4].

Особое значение для эстетического исследования имеют реализованные конструктивистские проекты, ряд которых носил явно футуристический характер. В городе Самаре, где довелось жить автору этих строк, ярчайшим таким примером может быть названа фабрика-кухня завода имени Масленникова (1930–1932, архитектор Е.Н. Максимова), представляющая в плане символ, выразивший идею союза рабочего класса и крестьянства, – серп и молот. Технологическое решение объекта строилось исходя из условностей плана: из «молота», в котором помещалась кухня, еда и полуфабрикаты по трем радиальным переходам доставлялись в полукруглый «серп», где находились буфеты и столовая. Отдавая дань остроумию архитектора, приходится признать, что претензия на оригинальность и пафос революционной романтики здесь явно противопоставлены технологичности. Уже в годы войны облик здания был серьезно изменен. Для экономии тепла заводчане заложили кирпичом широкие окна, составлявшие остекленный радиус фасада. Несмотря на то что странная форма здания вполне очевидна, его идея осталась нераскрытой для горожан: люди, увы, не летают, как птицы, а ходят пешком или ездят в транспорте. Аналогичное построение плана несколькими годами ранее было реализовано в одном из зданий Ленинграда. В 1927 году на проспекте Стачек, напротив Тракторной улицы, по проекту А.С. Никольского построена средняя школа имени 10-летия Октября – первая после революции за Нарвской заставой, ранее почти лишенной школ[5].

Здание состояло из пяти корпусов, композиция которых в плане отдаленно напоминала «серп и молот», впрочем, в этом случае символы освобожденного труда скорее читаются интуитивно, чем явно. Очевидно, первоначальный авторский замысел не был реализован полностью из практических соображений.

Надо думать, что возможность строить и насаждать свой стиль была дана конструктивистам в виде аванса. Им предстояло создать новую архитектуру, способную стать инструментом формирования нового человека для общества нового типа. Получилось это у конструктивистов или нет – вопрос спорный. Отдельные постройки, несомненно, оказались удачны, но в целом заявленная цель так и не была достигнута. Гипертрофированная механистичность, предсказуемость форм, склонность к типовым решениям помогли этой архитектуре стать массовой, но они же не дали ей шанса утвердиться надолго… Постройки этого стиля при обычном освещении выглядят крайне монотонно и буднично. Его стихия – вечер, электрический свет уличных фонарей и окон, тени деревьев на глади стен. Днем, а тем более пасмурным и дождливым, простота форм этой архитектуры проигрывает. В сочетании с не слишком качественными строительными материалами и недостаточной ухоженностью (переходящей в сильную облезлость) лаконичность объемов способна вызывать лишь уныние.

Архитектор Е.Н. Максимова. Фабрика-кухня завода им. Масленникова в г. Куйбышеве (1930–1932). Фото 1960-х гг.

В начале 30-х дома массовой конструктивистской застройки (а шедевров в ней, по правде говоря, было не так уж и много), построенные во второй половине 20-х, перестали быть новостройками. С них начала облетать краска, кирпич стен тускнел, и здания приобретали все более мрачный и неуютный вид, опередив в этом даже многоэтажные рабочие казармы – жупел мрачного дореволюционного прошлого.

Кого могла воспитать такая архитектура? Вряд ли жителя светлого будущего. Под давлением собственной идеологии власть была вынуждена надавить на архитекторов и заставить их искать новые архитектурные формы. Это пресекло конструктивистскую линию, но породило интереснейшие архитектурные поиски 30-х годов[6].

Большое значение – научно-просветительское, с одной стороны, и сдерживающее угрозу безвкусицы, с другой стороны, – получила созданная 1 января 1934 года Академия архитектуры СССР, которая являлась единственным в мире научным учреждением в области архитектуры. Собрав в своих стенах старшее, среднее и молодое поколения, она достаточно скор о превратилась в подлинный научный центр. Сразу после организации академия приступила к переизданию наиболее ценных и редких книг и работ по архитектуре. Открывалась возможность глубокого изучения классического (в том числе русского) прошлого. В академических недрах разрабатывались новые концепции современного советского градостроительства. Надо отдать должное академии: на протяжении двух десятков лет она в лице института аспирантуры являлась школой подготовки мастеров архитектуры высшей квалификации – теоретиков и практиков, очень нужных для наступившего времени реализации огромных строительных планов в развитии народного хозяйства страны. Впереди были большие проектные и строительные работы по реконструкции ряда городов и в первую очередь Москвы. Так начинался новый, продолжительностью два десятилетия, классический или «сталинский» период советской архитектуры.

Начальный этап этого периода, пришедшийся на 1933–1934 годы, был отмечен многочисленными творческими дискуссиями по вопросам формообразования, в ходе которых зодчие озвучивали основные принципы проектирования советских городов будущего. Уже тогда многим становилась очевидна печальная участь конструктивистской эстетики – архитектура, акцентирующаяся на утрированных достижениях сиюминутной техники, стареет столь же быстро и малопривлекательно, сколь и сама вчерашняя техника. Оппоненты конструктивистов отмечали, что «функциональность» их архитектуры являлась в действительности ложной декорацией. Эффект восприятия достигался функционально неоправданными излишествами: ненужными балконами, остеклениями, которые приведут к перерасходу тепла и усложнят обслуживание фасада. Сегодня, по прошествии многих лет, материалы архитектурных дискуссий 30-х годов скрыты от читателя в толстых подшивках довоенной периодики, но это не означает, что дискуссий совсем не было. Это не дает оснований утверждать сегодня, что все архитекторы думали и работали единообразно, по команде сверху тиражируя однотипные образы.

В числе слушателей факультета усовершенствования академии первого набора оказались архитекторы К.С. Алабян, А.К. Буров, А.В. Власов, А.А. Кейслер, Л.И. Савельев, В.Н. Симбирцев, И.Н. Соболев, О.А. Стапран, Д.Н. Чечулин. Слушателям и аспирантам академии создавались самые благоприятные условия для усвоения теоретических знаний, учебного и реального проектирования, занятий рисунком и живописью. Для молодых архитекторов общение с крупнейшими теоретиками и практиками было огромной школой профессионального мастерства. С октября 1935 года по конец января 1936 года, в период завершения занятий, группу выпускников факультета усовершенствования направили за границу для изучения классической и современной архитектуры. Несколько месяцев, проведенных среди шедевров Античности и Ренессанса, ансамблей французского классицизма и романских замков, храмов Древнего Египта, памятников эллинизма и Византии, среди природы, жизни и быта других народов, оставили у молодых специалистов неизгладимое впечатление[7].

Можно сказать, что «сталинский стиль» в советской архитектуре начал формироваться еще в 30-х годах на фоне того, как конструктивизм оставлял свои позиции. Поиски стиля велись в условиях, когда зодчим порекомендовали обратить внимание на освоение наследия классики. Однако какого именно наследия? Модерна, готики, барокко? К концу 30-х годов попытки освоения традиционных приемов чаще выражались в подчеркнутой строгости и рустовой рельефности фасадов. Кварталы таких зданий можно встретить практически в любом российском городе. Как правило, именно ими застраивали ключевые на тот период магистрали.

Поточно-скоростное строительство двенадцати жилых домов общей жилой площадью 50 тыс. м^2 на Большой Калужской улице (ныне Ленинский проспект), предпринятое по предложению А.Г. Мордвинова еще в 1939–1940 годах после успешного опыта поточного строительства при расширении головного участка улицы Горького, имело огромное значение для развития типового проектирования и индустриального домостроения. В разработке этих проектов участвовали А.Г. Мордвинов, Г.П. Гольц, Д. Н. Чечулин. Были приняты несколько типовых секций, что позволило создавать различные объемно-планировочные решения. Значительная часть конструкций была запроектирована сборными: металлические колонны, железобетонные и деревянные плиты перекрытий, перегородки, остекленные оконные и дверные коробки, лестничные марши. На строительстве работали экскаваторы и башенные краны, которые в то время еще были редкостью. При сооружении нескольких корпусов проверялись зимние методы кирпичной кладки. Уже на первом этапе поточно-скоростного строительства в Москве (на улице Горького, 1-й Мещанской, Можайском шоссе и Большой Калужской) была доказана возможность ввода в эксплуатацию крупных зданий за шесть-семь месяцев вместо полутора-двух лет[8].

Само укрепившееся за многие годы название «сталинская архитектура» свидетельствует о тесной связи этого архитектурного явления с именем И.В. Сталина. 14 июля 1934 года на совещании архитекторов и планировщиков, проходившем в одном из залов Кремлевского дворца, Иосиф Виссарионович дал ясные указания о том, как необходимо реконструировать столицу. «В архитектуре не должно быть ничего надуманного, показного, никакой мишуры, никакого эффекта ради эффекта. Во всех случаях надо исходить из правильно понятого масштаба, из целесообразности, из существа дела, учитывать конкретную обстановку и конкретные условия строительства, не допускать преувеличения и излишеств. Строить надо красиво и экономно, считаясь с запросами советского человека, с тем, как ему будет лучше, удобнее. Излишне высокие дома не дают удобств для живущих в них. К чему создавать излишне широкие магистрали? Ведь ширина магистралей и улиц определяется в первую очередь целесообразностью, возможностью обеспечить по ним бесперебойное движение транспорта и пеше ходов…»[9]

Новый этап развития советского градостроительства начался еще в годы Великой Отечественной войны. 6 ноября 1943 года И.В. Сталин сказал, затрагивая вопрос восстановления городов, разрушенных фашистскими захватчиками: «В районах, где временно хозяйничали фашистские погромщики, нам предстоит возродить разрушенные города и села, промышленность, транспорт, сельское хозяйство, культурные учреждения, создать для советских людей, избавленных от фашистского рабства, нормальные условия жизни. Уже теперь полным ходом развернулась работа по восстановлению хозяйства и культуры в освобожденных от врага районах. Но это только начало. Нам необходимо полностью ликвидировать последствия хозяйничанья немцев в районах, освобожденных от немецкой оккупации. Это большая общенародная задача. Мы можем и должны решить эту задачу в короткий срок» [10].

До конца войны оставалось без малого два с половиной года, а М.И. Калинин в своей статье «Большая общенародная задача», опубликованной в газете «Известия» 10 декабря 1943 года, обращается к советским архитекторам с открытым письмом. Он говорит, что разрушенные города России должны возродиться неувядаемыми памятниками доблести и славы, просит зодчих найти для этого достойные выразительные средства. «Сейчас советским архитекторам представляется редкий в истории случай, когда архитектурные замыслы в небывало огромных масштабах будут претворяться в реальном строительстве. И мы вправе ожидать, что наши архитекторы удовлетворительно справятся с выпавшими на их долю задачами. В противном случае тяжелая моральная ответственность перед потомством ляжет на наше архитектурное руководство и на нашу архитектурную общественность»[11].

Совершенно ясно, почему это обращение М.И. Калинина, сделанное от имени правительства, с некоторых пор стало удобно замалчивать. Именно оно легло в основу принятого в 1945 году постановления Совнаркома Союза ССР о восстановлении пятнадцати наиболее пострадавших городов РСФСР – Смоленска, Вязьмы, Ростова-на-Дону, Новороссийска, Пскова, Севастополя, Воронежа, Новгорода, Великих Лук, Калинина, Брянска, Орла, Курска, Краснодара и Мурманска, разрушенных немецко-фашистскими захватчиками; именно оно открыло новую послевоенную страницу в истории советской архитектуры и градостроительства.

Города нашей страны имеют свою, подчас многовековую историю, свой неповторимый силуэт, свой рельеф, свои композиционные узловые пункты, свои климатические, национальные и бытовые особенности. Все эти факторы определяют облик города, и недопустимо игнорировать их. Вместе с тем ряд городов до войны характеризовался неудачной застройкой, отсутствием хороших городских планов. Реконструкция таких населенных пунктов, а порой и их полное архитектурно-планировочное обновление являлись неотложным требованием жизни.

В 1944–1945 годах архитектурно-планировочные работы развернулись в 315 городах, пострадавших в период оккупации. К маю 1945 года для 200 городов уже были составлены проекты застройки. Разработка генеральных планов крупнейших из них была поручена коллективам под руководством известнейших мастеров: Сталинград – К.С. Алабян, Новгород – А.В. Щусев, Воронеж – Л.В. Руднев, Новороссийск – Б.М. Иофан, Калинин – Н.Я. Колли, Смоленск – Г.П. Гольц и т. д.[12]

К ноябрю 1945 года только в городах РСФСР уже было восстановлено 4 млн м^2 жилой площади, 2327 лечебных учреждений, 705 школ, большое количество промышленных предприятий и общественных зданий[13].

Уже к началу 1946 года были подготовлены и утверждены шесть из пятнадцати предусмотренных постановлением генеральных планов городов – Ростова-на-Дону, Калинина, Новгорода, Пскова, Орла и Курска. При этом восстановление не рассматривалось как только воспроизведение города, существовавшего до войны. Новые композиционно-художественные схемы восстанавливаемых городов основывались на качественном улучшении их структуры в интересах всего населения.

В 1946 году – первом году запланированного правительством восстановления – капиталовложения должны были составить свыше полумиллиарда рублей. В соответствии с планом в 1946 году предполагалось ввести в эксплуатацию 360 тыс. м 2 жилой площади и около 150 тыс. м 2 общественных сооружений. В постановлении четко формулировался принцип концентрированного строительства. Акцент делался на то, что новое строительство должно вестись не на всей территории города, а преимущественно в центральных городских районах, с обязательным соблюдением требования целостной застройки улиц и площадей, одновременного благоустройства и озеленения территории, прокладки всех необходимых сетей технического обслуживания, сооружения оград, дорог и т. д.[14]

С 1945 года в печати в порядке творческой дискуссии одна за другой начинают выходить статьи ведущих советских архитекторов. Одним из первых, еще в январе, в газете «Советское искусство» выступает Б.М. Иофан, чуть позже на страницах того же издания публикуются статьи Н. Былинкина и В. Семенова. Очень неординарно для своего времени прозвучала публикация А. Бурова, в которой тот выступил с критикой академистов, призвал переделать архитектурную теорию с тем, чтобы привести ее в соответствие с законами массового производства. Не заставила себя ждать и реакция академистов: с ответным словом выступил Н. Былинкин, отметивший, что А. Буров таким образом отдает дань механистической, конструктивистской концепции, которая ставит проблемы современной архитектуры с ног на голову. Н. Соколов в своей публикации подчеркнул, что не следует фетишизировать такую особенность современного процесса, как массовое производство. Требования массовости и технологичности не снимают с повестки дня задачу создавать художественный образ архитектурного сооружения. Эпоха, так или иначе, найдет и создаст нужные ей материалы, а вот недостаточная организованность строительной индустрии в первую очередь является результатом стилистического разброда среди архитекторов. И преодолеть этот разброд – значит определить лицо эпохи[15].

Эти публикации во многом являлись отзвуком довоенных архитектурных дискуссий о путях освоения классики. В годы войны об этих дискуссиях забыли – не до с поров было. Но наступал период послевоенного строительства, и требовалось формулировать художественную направленность предстоящих архитектурных поисков. Было ясно, что искусство прошлого – не цель, а творчески используемое средство для создания новых произведений в условиях жизни нового общества. Но то, что хорошо для центральных улиц и деловых учреждений, то необязательно и нехорошо для улиц жилых. По существу представление многих архитекторов об улице оставалось на уровне градостроительных идей XIX века. Между тем развитие индустриального общества предъявляло новые требования. Проблемы борьбы с шумом, с выхлопными газами тысяч машин, с жаром раскаленного асфальта требовали от зодчих введения новых приемов, обусловленных гигиеной современного города, проектируемого с запасом на сотни лет. Все эти вопросы необходимо было учитывать в работе наряду с определением в современном строительстве роли классического наследия.

На фоне достаточно острой творческой дискуссии в июле 1945 года проходит Всероссийское совещание главных архитекторов городов РСФСР. Завершая совещание, председатель Комитета по делам архитектуры при СНК СССР А. Мордвинов перечисляет несколько ключевых условий, которые должны соблюдать главные архитекторы для создания красивых, здоровых и благоустроенных городов. Самая основная и срочная задача главного архитектора заключается теперь в обеспечении города генеральным планом, детальным проектом планировки и застройки первой очереди и проектом центра города, последующие отступления от которого недопустимы. Другое условие работы главного архитектора – наличие ясного композиционного стержня города, который составляют центральная площадь, главная улица и «вестибюль города» – привокзальная площадь. Красивый архитектурный облик городу придает концентрация крупных общественных зданий в решающих пунктах его композиции. Общественные здания выявляют образ города, характеризуют его стиль, отмечают главные и наиболее значительные точки, служат ориентирами, определяющими структуру города и его силуэт.

«Нужно помнить, – говорит А. Мордвинов, – что пять-шесть крупных общественных зданий, хорошо выполненных и правильно поставленных, определяют облик города. Поэтому главный архитектор должен тщательно продумать, где эти здания будут расположены, по каким проектам и как они будут выполнены. Красоту города определяют и его высотные композиции. Составляя генеральный план города, главный архитектор должен думать и о силуэте города.

Непременное условие градостроительной практики – ансамблевая и комплексная застройка жилых улиц и кварталов в соответствии со строительным зонированием города. Наши жилые дома должны быть не только комфортабельными, удобными, но и красивыми. Мы требуем, чтобы они слагались в определенное композиционное единство, составляли бы ансамбль улицы.

Нам придется в массовом строительстве широко применять типовые проекты. К разработке типовых проектов привлечены крупнейшие архитекторы страны. Но как бы ни был хорош типовой дом, если его повторить на одном участке десятки раз, ничего хорошего не получится. Такая улица будет всегда казаться унылой. Поэтому главный архитектор должен предъявлять к строящим организациям требования воздвигать по типовым проектам разнообразные дома, образующие целостные ансамбли. Крайне важно также застраивать улицы и кварталы комплексно – со всеми видами благоустройства. Надо решительно требовать одновременно со строительством домов устройства дорог, тротуаров, калиток, ворот, оград, надворных построек и озеленения улицы» [16].

Таким образом, в свете правительственного постановления была на качественно новом уровне возрождена к жизни довоенная теория ансамблевой застройки городов. Во всех проектах восстановления наблюдалось стремление с наибольшей целесообразностью подойти к вопросам определения ширины улиц, этажности зданий, озеленения, использования в композиции города выгодных природных особенностей – моря, реки, озера, холмистого рельефа. Монументальная застройка композиционных центров противопоставлялась рядовой, обычно двух-трехэтажной жилой застройке районов, что создавало выгодный архитектурный контраст для центральных площадей и магистралей. Архитектура жилых домов трактовалась в формах более строгих и простых. В проектах восстановления Новгорода, Смоленска, Воронежа, Калинина, Новороссийска наблюдалось стремление в наибольшей мере подойти к городу как к исторически сложившемуся организму, учесть его индивидуальные особенности, его прежнюю планировку и включить сохранившуюся центральную застройку в качестве одного из основных элементов в композиции возрождаемого города[17].

Все эти обстоятельства повлекли известную послевоенную трансформацию «сталинского стиля». С одной стороны, в него была привнесена триумфальность парадных строений, с другой стороны – большая практичность рядовой застройки. Для нее применялся в основном красный кирпич, который обычно штукатурили. Высота – все те же 3–4, максимум 5 этажей, как и перед войной. С 1946 года, в соответствии с заданием правительства, стали разрабатываться серии типовых жилых и общественных зданий с фасадными украшениями, выполнявшимися впоследствии в заводских условиях из бетона или гипса[18].

Так была начата кропотливая и плодотворная работа, оставившая нам в память о творческом труде зодчих примеры замечательных малоэтажных ансамблей в разных городах нашей страны.

Однако самый грандиозный ансамбль, воплотивший наивысшие достижения советской архитектуры и строительной техники, требовалось, по замыслу вождя, создать именно в центре Москвы.

В январе 1947 года, после обсуждения в Совнаркоме вопроса о 800-летнем юбилее города, И.В. Сталин предложил подумать над дальнейшей реконструкцией столицы, сказав при этом: «Ездят у нас в Америку, а потом приезжают и ахают – ах, какие огромные дома! Пускай ездят в Москву, также видят, какие у нас дома, пусть ахают»[19].

Эта фраза вождя стала известна нам благодаря тому, что 20 января 1947 года прозвучала в изложении Г. М. Попова на совещании о строительстве многоэтажных домов, проходившем в Московском городском комитете партии. Сам Г.М. Попов был председательствующим. Минула всего неделя с момента подписания правительственного постановления, а от чиновников вовлеченных министерств и ведомств уже были затребованы отчеты о проведенной подготовительной работе. Присутствовали и выступали представители МПС, МВД, Минавиапрома; от Управления строительства Дворца Советов – Б.М. Иофан и М.А. Прокофьев. Более всех от Г.М. Попова досталось заместителю министра транспортного строительства И.Д. Гоциридзе, который пытался объяснить, почему нельзя построить 16-этажное здание у Красных Ворот. Обсуждались конструктивные трудности, отсутствие опыта строительства скоростных тихоходных лифтов в жилых и общественных зданиях, нехватка ресурсов по производству стеновых керамических блоков, деревянных и металлических дверей, оконных переплетов и многое другое. Высказывались пожелания в пользу изучения американского опыта. Ближе к окончанию совещания, когда уже состоялось обсуждение большинства насущных вопросов, Г.М. Попов обратил внимание и на ряд концептуальных моментов.

«Возьмите такой вопрос. Если несколько сот лет тому назад могли построить колокольню Ивана Великого, – у нас не каждая строительная организация может сделать это сейчас. Почему период социалистического строительства, период победы Советского Союза не должен быть ничем отмечен? В настоящее время мы строим совершенно утилитарные вещи. Обсуждался вопрос о Дворце Советов, но спрашивается, что сейчас жизненно необходимо построить? Правительство пришло к выводу, что нужно построить жилье. Этим самым мы двинем и технику вперед, но и, с другой стороны, были бы построены утилитарно гостиницы и административные здания. Нужно подходить к решению этого дела с ответственностью. <…>

Какая была цель строить (высотные здания. – Авт.) на площадях? Цель такая, чтобы мы свои площади оформили. Вот приезжает в Москву человек, с вокзала он будет видеть большое здание, поднимется к Красным Воротам – он будет иметь прекрасный большой жилой дом. Возьмите площадь Восстания – одно из прекрасных мест, но оно еще не обстроено хорошими домами. Там будет большая площадь, рядом будет построен дом Министерства госбезопасности, там строит дом Главсевморпуть, МГБ. Все это получается целое, прекрасное от площади Маяковского до площади Восстания.

Возьмите Смоленскую площадь, там будете подниматься до Бородинского моста и все время будете видеть этот хороший дом. Это также будет служить серьезным украшением. У Устьинского моста – там будет построен дом Министерства внутренних дел. Все участки выбраны такие, которые придадут городу силуэт и будет подчеркнутая архитектура, ив то же время эти дома будут служить целям улучшения бытовых условий. <…> Возьмите Воробьевы горы – прекрасное место, в Зарядье хороший дом и т. д. – это уже запоминаться Москва будет.

Чем мы выигрываем по сравнению с небоскребами? Мы строим сравнительно небольшие дома, но выбираем наиболее высокие точки, создаем больший горизонт. Как нам строить? <…> Я считаю, что нужно строить по-серьезному. Вы имейте в виду, если мы будем тяп-ляп строить, мы не двинем нашу тяжелую индустрию, не потянем машиностроительные и др. организации. Если мы подойдем к этому делу смелее, то на ближайшие 15 лет мы двинем вперед нашу строительную индустрию»[20].

Так с исторического решения, основательно подготовленного многими годами предшествующих архитектурных поисков, началась история строительства семи высотных зданий столицы, навсегда ставших символами обновленной советской Москвы.

Дворец Советов

В основу проектов московских высотных домов был положен проект монументального здания Дворца Советов, которое так никогда и не было построено. Идея его строительства не оставляла вождя с начала 30-х годов вплоть до смерти. Хотя в конце 40-х в архитектурных кругах уже предчувствовали, что Дворец не будет построен таким, каким его видели в проектах.

Идея сооружения Дворца Советов возникла еще в 1922 году – на I съезде Советов, принявшем декрет о создании Союза Советских Социалистических Республик. Приступить к реализации замысла удалось только через девять лет. В 1931 году был организован Всесоюзный открытый конкурс на проект Дворца Советов, фактически превратившийся в мировой. На конкурс представлено 160 проектов, в том числе 24 проекта иностранных архитекторов, и, кроме того, 112 проектных предложений от трудящихся.

На конкурсе отчетливо выявились три основных архитектурных направления. Первое представлено проектами братьев Весниных, М.Я. Гинзбурга, И. А. и П. А. Голосовых, входивших в группу так называемых конструктивистов, и проектами других архитекторов, стоявших на близких к ним творческих позициях. Яркими представителями второго направления являлись И.В. Жолтовский и его последователи, ориентировавшиеся на освоение и развитие принципов архитектурной классики. Третье творческое направление этого конкурса наиболее полно выразило себя в проекте Б.М. Иофана[21].

В связи с тем, что конкурс так и не дал проекта, полностью разрешающего поставленную задачу, проектирование Дворца Советов продолжалось в 1932–1933 годах. Сначала были выполнены 12 заказных проектов и 10 в порядке личной инициативы, затем составление проекта Дворца поручили пяти группам архитекторов. В мае 1933 года Совет строительства принял в основу проект Б.М. Иофана и привлек к разработке окончательного варианта архитекторов В.А. Щуко и В.Г. Гельфрейха. В 1939 году проектирование было в основном закончено и началось строительство Дворца Советов. XVIII съезд ВКП(б) принял решение об окончании основных работ по его сооружению к концу третьей пятилетки.

План

Разрез

Архитекторы Б.М. Иофан, В.А. Щуко, В.Г. Гельфрейх. Дворец Советов. 1935–1937 гг.

По проекту архитекторов Б.М. Иофана, В.А. Щуко и В.Г. Гельфрейха, созданному в 30-х годах, Дворец Советов должен был представлять собой грандиозное сооружение высотой (вместе со скульптурой) 420 м и объемом 7500 тыс. м^3. Большой зал Дворца, предназначенный для проведения сессий Верховного Совета СССР, митингов, собраний и т. д., рассчитанный на 21 тыс. человек, имел высоту 100 м, диаметр 160 м и внутренний объем, равный 970 тыс. м^3 (в 4 раза превышающий кубатуру дома Совета министров в Москве). Рядом с ним располагался Малый зал вместимостью 6 тыс. человек. Над Большим залом, в высотной части Дворца, размещались залы палат Верховного Совета СССР и президиума. В числе помещений Дворца по этому проекту следует указать также зал Сталинской конституции, залы, посвященные теме героики Гражданской войны и строительства социализма, залы правительственных приемов и другие. Кроме того, во Дворце Советов предусматривалось устройство государственного документального архива, библиотеки и специальных аудиторий для работы депутатов[22].

Перспектива. 1935–1937 гг.

Главный фасад. Свердловский вариант

Архитекторы Б.М. Иофан, В.А. Щуко, В.Г. Гельфрейх. Дворец Советов

Музей изобразительных искусств предполагалось отодвинуть на 100 м, а огромные площади вокруг заасфальтировать и оборудовать стоянками на 5 ты с. автомобилей. По мысли А.В. Луначарского, гигантский Дворец замышлялся не только как вместилище необычайно многочисленных, соответствующих советской демократии народных собраний, но и должен был дать Москве некоторое завершающее здание, зримый архитектурный центр. Статуя В.И. Ленина, установленная на крыше Дворца, была бы видна на расстоянии 70 км. Само здание тоже виделось бы на громадных расстояниях. Это означало, что силуэт Дворца Советов по-новому организует всю Москву в единый архитектурный ансамбль, и Москва, ее площади, кварталы, улицы должны будут планироваться и строиться созвучно этому великому памятнику эпохи. Так и случилось: на протяжении почти тридцати лет развитие всего городского хозяйства столицы подчинялось этому градостроительному замыслу.

Приходится полагать, что И.В. Сталин так и не принял окончательного решения о том, каким должен стать Дворец Советов. Во всяком случае, в разное время существовало два варианта проекта этого здания, работа над которыми не прекращалась даже в о время войны. Описания обоих проектов одинаково часто встречаются в литературных источниках. Впрочем, разрабатывались они од ним и тем же коллективом авторов под руководством Б.М. Иофана. В разные годы в его составе работали В.А. Щуко, В.Г. Гельфрейх, Я.Б. Белопольский, А.В. Баранский, С.А. Гельфельд, С.Д. Меркуров, В.В. Пелевин и многие другие. Первый проект, предложенный в 1933–1935 годах, был принят за основу, однако оказался не вполне удачным. К осени 1943 года, находясь в Свердловске, Б.М. Иофан при участии нескольких архитекторов выполнил перспективу и гипсовую модель нового, «свердловского» варианта Дворца. В конце 1944 года эти материалы выставили в Георгиевском зале в Кремле, а в 1945-м демонстрировали депутатам – участникам сессии Верховного Совета СССР[23].

Именно этот вариант публиковался в послевоенных архитектурных изданиях. Зодчий писал в 1946 году, что его искания были направлены к тому, чтобы Дворец Советов с наибольшей ясностью и простотой вошел своими элементами трехъярусной высотной части, возвышающейся над городом, в общий силуэт Москвы, как бы поддерживая общую застройку столицы и завершая ее скульптурой В.И. Ленина[24].

Сооружение Дворца Советов должно было явить собой выдающееся историческое событие в летописях мировой архитектуры. Величайшее здание в ми ре планировалось осуществить высокими художественными средствами и средствами самой передовой индустриальной техники. Великая героическая эпоха социализма потребовала от искусства подлинно монументальных образов, способных зримо воплотить великие идеи и воздействовать на многомиллионные массы. Это становилось возможным лишь при органическом сотрудничестве отдельных отраслей художественного творчества и в первую очередь архитектуры, живописи и скульптуры. Архитектура фасадов Дворца Советов включала целый ряд скульптурных элементов: памятники К. Марксу и Ф. Энгельсу перед главным входом, скульптурные группы на пилонах разных ярусов, рельефные фризы главного входа и фризы, опоясывающие здание.

Дворец Советов должен был стать архитектурной доминантой большой Москвы. Панорама. 1939 г.

В интерьерах Дворца «сотрудничество искусств» должно было воплотиться наиболее разнообразно. Виднейшая роль отводилась монументальной живописи, представленной фресками, панно, мозаикой, гобеленом… По мере движения посетителя по основным помещениям от входа к Большому залу и далее перед ним должна была четко раскрываться тематическая и композиционная связь этих помещений друг с другом. Композиционным центром здания должен был восприниматься Большой зал. Над президиумом должна была возвышаться скульптурная группа «Ленин ведет народы СССР к коммунизму», место этой группы выбиралось с тем расчетом, чтобы на ней концентрировалось внимание, чтобы она служила идейным центром Большого зала. Для большого фойе со стороны вестибюля была определена тема «Сталинская конституция». Два других фойе посвящались темам «Героика Гражданской войны» и «Героика социалистического строительства»[25].

В общей сложности для Дворца Советов необходимо было выполнить 72 крупных скульптуры, 650 бюстов и мелких скульптур, 19 скульптурных групп размером от 10 до 14 м. Площадь наружных и внутренних барельефов примерно равнялась 11 тыс. м 2. По предварительным подсчетам, 20 тыс. м^2 отводилось под монументальную живопись. В связи с большим объемом предстоящих работ строительству Дворца было необходимо свыше 200 скульпторов-авторов, свыше 200–250 живописцев-авторов, 70 мозаичистов и т. д.[26]

Строительство Дворца Советов прервала война. В сентябре-октябре 1941 года из конструкций, подготовленных для монтажа на базе строительства в Лужниках, изготовили противотанковые ежи. В 1942 году после оккупации гитлеровцами Донбасса стальные конструкции Дворца Советов со стороны Волхонки были демонтированы и использованы для сооружения мостов на железнодорожной магистрали, питавшей углем центральные районы страны с севера[27].

После Победы проект остался невоплощенным. Разоренная войной страна была бы не в силах вытянуть такую стройку. Очевидно, и сам И.В. Сталин понимал, что вряд ли будет возможно «дважды войти в одну и ту же воду». Тем не менее еще долгое время при Совете министров СССР продолжало существовать Управление строительства Дворца Советов, которое по существу превратилось в элитное строительное подразделение, а в 1947 году переключилось на проектирование высотного здания на Ленинских горах. О том, какой колоссальный опыт был накоплен людьми, несколько десятилетий работавшими над фантастическим зданием Дворца Советов, свидетельствует тот факт, что именно этому управлению поручили впоследствии осуществить проектирование и возведение другого уникального объекта – телебашни в Останкино. Хотя Дворец и не был построен, проектирование этого сооружения не прошло бесследно. Выполненные конструктивные идеи и разработки, исследования и новые методы расчета сыграли впоследствии важную роль в развитии отечественной строительной техники.

Отказ от реализации суперпроекта Дворца Советов позже был вменен И.В. Сталину в вину. Первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев на закрытом заседании XX съезда КПСС 25 февраля 1956 года в своем историческом докладе «О культе личности и его последствиях», в частности, сказал: «Вместе с тем Сталин проявлял неуважение к памяти Ленина. Не случайно Дворец Советов, как памятник Владимиру Ильичу, решение о строительстве которого было принято свыше 30 лет тому назад, не был построен, и вопрос о его сооружении постоянно откладывался и предавался забвению. Надо исправить это положение и памятник Владимиру Ильичу Ленину соорудить. (Бурные, продолжительные аплодисменты.)»[28]

Как известно, и при Хрущеве Дворец Советов не был достроен. Ответ на вопрос «Почему?» более чем понятен: Дворец оказался бы не столько «памятником Владимиру Ильичу», сколько символом торжества эпохи Сталина, знаком кульминации его градостроительных преобразований. В планы Хрущева это вовсе не входило.

Выход из этой щекотливой ситуации нашли простой и циничный. В 1957–1959 годах был объявлен конкурс на проект нового Дворца Советов, проходивший в два тура. Первый тур состоял из двух этапов (открытый и закрытый), второй – из одного.

По мнению организаторов этого мероприятия, «прогрессивные черты» отличали, в частности, те проекты, которые были «…свободны от формалистических, реставраторских, эклектических тенденций и подражания современной капиталистической архитектуре»[29].

Под эту и другие подобные формулировки, не имеющие никакого четкого воплощения, можно было без проблем разгромить что угодно. Достаточно сказать, что в конкурсе приняли участие известнейшие зодчие того времени И.В. Жолтовски й, Д.Н. Чечулин, Б.М. Иофан, другие архитекторы, работавшие ранее над конкурсными вариантами проектов прежнего Дворца. Теперь их проекты, не отвечавшие новым градостроительным веяниям, даже не были сколько-нибудь достойно отмечены. Напротив, И.В. Жолтовский, Б.М. Иофан и некоторые другие выделены как авторы проектов, неприемлемых для организаторов конкурса по своей стилистической направленности[30].

Программа конкурса подчеркивала большое градостроительное значение Дворца Советов. В то же время конкурсные задания ставились таким образом, что решить их на качественном идейно-художественном уровне фактически не представлялось возможным. Например, на генеральном плане, приложенном к программе первого тура конкурса, вообще не показали общественные здания будущего центра Юго-Западного района, в связи с чем участники конкурса лишались реальной основы для решения архитектурного ансамбля. В программе предлагались на выбор два участка для размещения Дворца: участок «А» вблизи МГУ и участок «Б» на расстоянии 3 км от университета. Конкурсу предстояло выявить преимущества и недостатки этих участков и дать возможность принять окончательное решение о месте строительства Дворца Советов.

Поскольку участок для строительства Дворца фактически не был определен, представлялось правильным, до объявления конкурса на проект Дворца Советов, объявить конкурс на местоположение этого здания в системе города или, во всяком случае, дать возможность участникам конкурса самим решать вопрос о размещении Дворца Советов в Юго-Западном районе. Между тем необходимость расположить университет, Дворец Советов, памятник В.И. Ленину и монумент «Спутник» на одной композиционной оси ограничила возможности решения и архитектурного ансамбля, и композиции самого Дворца Советов. Заданные градостроительные условия – наличие комплекса высотного здания МГУ с его грандиозными размерами, отсутствие конкретных данных о расположении общественных зданий, с которыми Дворец Советов должен составить единый ансамбль, удаленность Дворца от бровки Ленинских гор – все это с самого начала чрезвычайно осложнило задачу участников конкурса[31].

Легко представить, почему новый конкурс не выявил проекта, авторам которого оказалось бы по силам решение поставленной задачи. Подводя итоги первого тура, организаторы сделали потрясающий вывод:

«Результаты первого тура конкурса свидетельствуют о появлении новых эстетических критериев в архитектуре. Это произошло в связи с изменением ее общей направленности после всесоюзного совещания по строительству 1954 года. Вместе с тем в проектах конкурса недостаточно раскрыто художественное содержание Дворца Советов. На общественном обсуждении конкурсных проектов первого тура были высказаны весьма резкие критические замечания в адрес многих проектов.

Показательно также и то, что большинство посетителей выставки проектов Дворца Советов отдавало предпочтение проекту под девизом «Памятник»[32], напоминавшему высотную ярусную композицию Дворца Советов 30-х годов. Это нельзя объяснить только отсталостью эстетических вкусов. Очевидно, в этом отразилась и неудовлетворенность характером художественного образа Дворца в проектах нового творческого направления»[33].

Комментировать тут, собственно, уже нечего. Таким образом, становится совершенно ясно, что иллюзия открытости, публичности мероприятия, созданная по сценарию в традиционном хрущевском стиле, требовалась только для одного – для дискредитации самой идеи создания Дворца. Что и было с успехом достигнуто. Участники конкурса в недоумении развели руками, а все произошедшее обернулось спланированным фарсом. Уже набрала обороты масштабная государственная кампания по борьбе с собственной – советской архитектурой.

Грандиозный фундамент сталинского дворца на Волхонке так и не был использован по прямому назначению. При строительстве высотных зданий в Москве, и в том числе Дворца Советов, как первого из них, решили использовать коробчатые фундаменты. В основании такого фундамента находилась железобетонная плита, аналогичным образом устраивались и боковые стены. Гидроизоляция, выполненная по самым высок им требованиям, была способна обеспечить запас его стойкости на сотни лет. Фундамент напоминал пустую коробку. Помещения, образующиеся за счет установки переборок, отводились для технических помещений или бомбоубежищ. В случае с Дворцом Советов центральная часть фундамента состояла из бетонных колец, которые служили бы основанием для устройства Большого зала.

Бассейн «Москва» и вид на Кремль. 1967 г.

По проекту фундамент Дворца Советов оказался значительно больше и глубже, чем фундамент разрушенного храма Христа Спасителя. Поэтому фундамент храма тогда просто извлекли из раскопанного котлована и вывезли. На его месте возникло пустое кольцо, которое в течение двадцати лет, находясь за забором в самом центре Москвы, зияло провалом, заполненным дождевой водой. Видимо, это и навело во второй половине 50-х на спасительную мысль об устройстве бассейна – эта территория была временно благоустроена по предложению мастерской, возглавляемой Д.Н. Чечулиным. Поэтому бассейн «Москва» являлся круглым, что нехарактерно для плавательных сооружений. Его поместили внутри бетонного кольца, которое очерчивало периметр запроектированного Большого зала.

Проект открытого плавательного сооружения круглогодичного пользования с озеленением и благоустройством прилегающей территории разработали архитекторы Д.Н. Чечулин, В.В. Лукьянов и группа инженеров. Площадь водного зеркала составляла 13 тыс. м 2, в час он мог принять до 2 тыс. посетителей. Кроме превращения застоявшегося болота в благоустроенное место, бассейн консервировал железобетонные конструкции, чтобы обеспечить использование их для возможного в будущем строительства крупного общественного здания[34].

Идея архитектурного решения Дворца Советов, как высотной доминанты со статуей на вершине, родилась не на пустом месте. В ее основе лежал реальный опыт использования крупных архитектурных сооружений в качестве пьедесталов для статуй. Своеобразный обзор таких решений содержался в заметке «На века», опубликованной в газете «Советское искусство» 22 января 1950 года. Там, в частности, указывалось:

«Принципиально новым типом памятника, рожденным социалистическим строем и возможным только в советской стране, являются монументы вождю на крупных стройках.

Памятник В.И. Ленину, работы скульптора И. Шадра, поставленный в 1926 году на ЗАГЭСе, является до сего времени одним из самых крупных и удачных монументов вождю. Идейное звучание этого памятника, поставленного гениальному вдохновителю ГОЭЛРО на одной из первых советских гидростанций, достигает эпической силы и величия.

Удачен выбор места для скульптуры. Властным жестом указывает В.И. Ленин на укрощенную человеком бурную реку. Скульптору удалось выразить страстный революционный темперамент Ленина. Плотина превращена в колоссальный постамент для статуи, ставшей идейно-композиционным центром всего ансамбля. Живописный фон из лесистых гор и величественных памятников древнерусской архитектуры еще более повышает образное звучание этого выдающегося произведения советского искусства.

Иную трактовку получили монументы В.И. Ленина и И.В. Сталина на другом сооружении – канале им. Москвы ( сдан в эксплуатацию 15 июля 1937 года. – Авт.). Две монументальные фигуры, поставленные в аванпорте канала, придают колоссальному по величине архитектурному ансамблю глубокий идейный смысл. Скульптуры торжественно спокойны, но полны внутренней динамики и мощного движения. Скульптор С. Меркуров нашел нужную среду для монументов, создающую настроение величия и грандиозности. Точно достигнута гармоническая увязка силуэтов обеих статуй с архитектурным комплексом. В запоминающихся образах скульптор сумел воплотить представление советских людей о своих вождях как вдохновителях всех побед социализма…»[35]

Архитектор Б.М. Иофан. Павильон СССР на Международной выставке в Париже. 1937 г.

Памятник В.И. Ленину на ЗАГЭС отличается тем, что статуя хоть и господствует в силуэте ГЭС, но она имеет свой монолитный постамент. У Дворца Советов имелись и другие зримые прототипы. В их ряду можно назвать статую Свободы в Нью-Йорке. Монумент этот всем хорошо известен. Одним из самых сходных по замыслу и наиболее удачным из реализованных сооружений являлся советский павильон на Международной выставке в Париже 1937 года, который являлся даже не прототипом, сколько уменьшенным повторением Дворца. Для статуи Ленина на башне Дворца Советов был выбран проект скульптора С.Д. Меркурова. Согласно пожеланию И. В. Сталина скульптор изобразил Ленина с рукой, простертой вверх, в позе, выражающей призыв[36].

Как отмечалось в некоторых описаниях, эта статуя, весившая 6 тыс. т, в реальности оказалась бы тяжелее и выше статуи Свободы. Так, размер указательного пальца составил бы 6 м, голова по объему – несколько меньше Колонного зала Дома союзов.

Можно проследить хронологию развития идеи синтеза архитектуры и скульптуры в проектах Б.М. Иофана. Первоначально в конкурсных проектах Дворца Советов (1931) Б.М. Иофан использовал скульптуру в здании достаточно традиционно – в декоративных целях. Это были рельефы и отдельные группы на пилонах. Содержательная же скульптура, несущая главную идейную нагрузку, устанавливалась рядом, отдельно от здания, в виде специального монумента. В первом конкурсном проекте предполагалось построить два отдельных объема основных залов для заседаний Верховного Совета и торжественных собраний, а между ними поместить башню, увенчанную скульптурой рабочего, держащего факел. На тот же конкурс учитель Б.М. Иофана итальянский архитектор Армандо Бразини представил проект, где предлагалось все сооружение завершить статуей В.И. Ленина[37].

Такая идея многих увлекла. Поэтому совет строительства Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР после проведения закрытых конкурсов в 30-х годах, выбрав проект Б.М. Иофана в качестве основы, предписал завершить здание фигурой вождя мирового пролетариата.

ИЗ ОСОБОГО ПОСТАНОВЛЕНИЯ СОВЕТА СТРОИТЕЛЬСТВА

Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР

«О проекте Дворца Советов»[38].

10 мая 1933 года:

1. Принять проект тов. ИОФАНА Б.М. в основу проекта Дворца Советов.

2. Верхнюю часть Дворца Советов завершить мощной скульптурой Ленина величиной 50–75 м с тем, чтобы Дворец Советов представлял ВИД ПЬЕДЕСТАЛА ДЛЯ ФИГУРЫ ЛЕНИНА.

3. Поручить тов. ИОФАНУ продолжить разработку проекта Дворца Советов на основе настоящего решения с тем, чтобы при этом были использованы лучшие части проектов и других архитекторов.

4. Считать возможным привлечение к дальнейшей работе над проектом и других архитекторов.

Совет строительства Дворца Советов.

И.Ю. Эйгель, много лет работавший с Б.М. Иофаном, писал позже, что «это решение не могло быть сразу воспринято автором проекта, основанного на несколько ином приеме композиции, Иофану нелегко было преодолеть самого себя»[39].

Он долго пытался найти другое эксцентричное решение, при котором здание не превращалось бы в пьедестал, а огромная скульптура находилась впереди него. Для окончательной разработки проекта на правах соавторов были привлечены академик архитектуры В.А. Щуко и профессор В.Г. Гельфрейх. Расширение авторской группы было вызвано тем, что Б.М. Иофан казался слишком молодым, чтобы в одиночку справиться со столь сложной задачей[40].

На первых порах соавторы вели поиски самостоятельно. В своих проектах В.А. Щуко и В. Г. Гельфрейх установили статую на здании, причем точно по вертикальной оси. Это вызвало необходимость увеличения высоты здания с первоначальных 250 м до 415 м и привело к своеобразной «телескопичности» его силуэта. В 1934 году проект, совместно подготовленный тремя авторами, был утвержден и принят к исполнению. Тогда же С.Д. Меркуров в своих эскизах увеличил высоту статуи В.И. Ленина до 100 м.

Иофан понимал, что такое объединение статуи со зданием превращает Дворец Советов в гигантски увеличенный памятник, где собственная архитектура сооружения становится уже второстепенной по отношению к скульптуре. Как бы архитектура ни была замечательна, главным в памятнике неизбежно является статуя, а не пьедестал. Иофан, вероятно, видел и общую нерациональность предлагаемого решения, поскольку в условиях московского климата 100-метровая статуя при общей высоте здания 415 м оказалась бы скрыта облаками большую часть года.

Однако в итоге грандиозность решения так сильно увлекла Б.М. Иофана, что он не только «преодолел самого себя», но и глубоко воспринял идею объединения скульптуры со зданием. Эта идея в 30-х годах вошла уже не только в массовое сознание, но и в практику строительства. В 1937 году на крышу парижского павильона была установлена статуя В. Мухиной «Рабочий и колхозница», а нью-йоркский павильон 1939 года увенчала скульптура рабочего со звездой, выполненная скульптором В. Андреевым[41].

Архитектор Б.М. Иофан. Павильон СССР на Международной выставке в Нью-Йорке. 1939 г.

Принято считать, и особенно это отражается в свете исследований, опубликованных в последние годы, что идея уничтожения главного православного храма России – храма Христа Спасителя – принадлежала непосредственно Сталину, сосредоточившему в своих руках все нити управления архитектурными процессами. По ряду причин автор этой книги полагает, что это не вполне так. Достаточно сказать, что Сталин в начале 30-х годов еще не обладал той исключительной властью, которая ему приписывается. В условиях жесткой внутрипартийной борьбы, итогом которой стали известные репрессии второй половины 30-х, Сталину, человеку, учившемуся в семинарии и готовившемуся стать священником, не было никакой необходимости обращать в руины одну из главнейших православных святынь страны, которой он управлял. Сегодня благодаря рассекреченным архивным документам мы знаем, что Сталин не был противником церкви. Как известно, решение о взрыве храма и строительстве на его месте Дворца было принято поспешно, и оно, по логике вещей, должно было исходить как раз не от Сталина, а от его идейных и политических противников, к примеру таких, как Н. Бухарин, известный своими антихристианскими выходками.

Завершая экскурс в историю сталинского Дворца Советов, хотелось бы напомнить, что история никогда не создается на пустом месте. В определенном смысле обновленный храм (сегодня это главный храм России), воссозданный на Волхонке, является правопреемником Дворца Советов в новом историческом и общественно-политическом контексте.

Существует легенда, которая связана с этим местом. В XIX веке здесь находилась обитель женского Алексеевского монастыря. Он сильно пострадал в 1812 году, тем не менее монахини героически сопротивлялись захватчикам, смогли спасти ценности и другое монастырское имущество. Однако после войны император Николай I приказал отправить обитель в Красное Село, а все постройки снести. Когда 17 октября 1837 года в старых стенах Алексеевского монастыря завершилось последнее богослужение и уже все было готово к отъезду, настоятельница, выйдя из церкви, приказала приковать себя цепями к дубу, росшему посреди монастырского двора, и отказалась покинуть святую обитель. Ее поступок расценили как бунт, и отважную женщину силой заставили подчиниться приказу. И будто бы, уходя из монастыря, игуменья прокляла это место, предсказав, что «стоять на нем ничего не будет».

Закладка высотных зданий

Все московские высотные здания были заложены в один день – 7 сентября юбилейного 1947 года. Столица России и СССР намеревалась войти в свое девятое столетие с ранее невиданными по высоте зданиями – символом триумфа военных и трудовых побед. Вот как писала об этом событии газета «Советское искусство»:

«В день восьмисотлетнего юбилея столицы состоялась закладка восьми многоэтажных зданий, которые, по предложению товарища Сталина, будут сооружены в Москве.

На митинг, посвященный закладке самого высокого, 32-этажного, здания собрались трудящиеся Ленинского района. Этот дом, в котором будет 750 жилых квартир и 520 рабочих комнат, сооружается на Ленинских горах, на берегу Москвы-реки. Перед трибуной – сложенный из кирпича столбик, к которому прикреплена бронзированная плита с надписью: «Здесь будет сооружено 32-этажное здание. Заложено в день 800-летия города Москвы 7 сентября 1947 года».

На митинге выступил действительный член Академии архитектуры СССР Б. Иофан – один из авторов проекта будущего здания. Одно из 26-этажных зданий было заложено в Зарядье близ Кремля, второе – на территории мраморного завода Метростроя, где будет проходить красивейшая магистраль столицы – Новый Арбат.

В этот же день в разных районах Москвы была произведена торжественная закладка пяти шестнадцатиэтажных зданий» [42].

В целом на фоне торжественного празднования юбилея столицы такое событие, как закладка многоэтажных зданий, никаким особенным образом отмечено не было. Ни одно специализированное строительное издание не посвятило ему отдельного материала.

В чем же причина этого?

Таких причин могло оказаться несколько. Во-первых, в тот момент еще не были подготовлены проекты. Раз их не имелось, значит, разговор об архитектурных образах высотных зданий мог вестись очень обобщенно. Возможно, не были окончательно утверждены и авторские коллективы. Ведомства, которым поручили осуществление высотных строек, в тот период могли заниматься проведением закрытых конкурсов, если только такие конкурсы вообще проводились. Лишь Б.М. Иофан выступил на митинге в качестве автора будущей высотки на Ленинских горах. Его назначение к тому моменту являлось вопросом уже вполне решенным.

Во-вторых, закладка многоэтажных зданий, как декларативное мероприятие, являлось не столь важным событием в архитектурной жизни. Все помнили печальную историю Дворца Советов. А выступление на митинге Б.М. Иофана, автора этого несбывшегося памятника высотой 415 м, могло только подкрепить возникшее ощущение утопичности начинания. В любом случае в прессе не спешили с публикациями. В 1947 году страна лежала в послевоенных руинах – трудно было всерьез представить, что колоссальные силы будут брошены не на восстановление хозяйства, а на высотное строительство в столице.

Существовала и третья причина: редакции газет и журналов, освещавших ход праздничных мероприятий, предварительно могли получить четкие указания на предмет того, что следовало писать, а что не следовало. Информация выдавалась небольшими порциями и только в определенных изданиях. Вот, к примеру, в «Огоньке», который отнюдь не являлся архитектурно-строительным журналом, были опубликованы редкие фотоснимки, благодаря которым мы сегодня можем узнать, как выглядели те самые бронзовые таблички.

Событиям был посвящен следующий абзац:

«В 13 часов дня происходит закладка многоэтажных зданий в разных пунктах Москвы. Только один час проходит между закладкой памятника основателю Москвы Юрию Долгорукому и закладкой многоэтажных зданий. Но вся душа Советской страны проходит перед нами в течение этого часа: далекое прошлое Руси, воин на коне, в шлеме и кольчуге, указывающий рукою вниз: «Здесь быть Москве», – и гигантские, многоэтажные дома, построенные по последнему слову техники для людей социалистического общества, для строителей коммунизма, для новых людей»[43].

Постановление Совета министров СССР «О строительстве в г. Москве многоэтажных зданий» от 13 января 1947 года предписывало разработку проектов и их реализацию ряду серьезнейших ведомств, таким как Министерство внутренних дел, Министерство строительства военных и военно-морских предприятий, Министерство путей сообщения, Министерство авиационной промышленности. Эти ведомства сами по себе являлись достаточно закрытыми. Информация об архитектурных конкурсах, которые могли проводиться ими, до сих пор нигде не оглашена, хотя сам факт их проведения неоднократно упоминается в ряде монографий. Все эти ведомства располагали мощными строительными базами. Исключение составляло только Управление по строительству Дворца Советов, которое должно было осуществить строительство высоток на Ленинских горах и в Зарядье. Впоследствии возглавить по совместительству строительство этих зданий поручили А.И. Комаровскому, руководившему в конце 40-х Главпромстроем МВД СССР.

А были ли на самом деле архитектурные конкурсы? Усомниться в этом позволяет тот факт, что в сентябрьском номере журнала «Архитектура и строительство» за 1947 год главный архитектор столицы Дмитрий Чечулин уже перечисляет основных действующих лиц. «Архитекторы Б. Иофан, А. Душкин, В. Гельфрейх, А. Ростковский, М. Посохин, А. Мндоянц, Л. Поляков и др. работают над проектами высотных зданий»[44].

Д.И. Чечулин не указывает в числе архитекторов себя, однако упоминает А.К. Ростковского, своего соавтора по проекту дома на Котельнической набережной. Эта цитата позволяет понять, что авторы проектов высотных домов заранее назначались по линии тех или иных ведомств. Логика этих назначений исходила, скорее всего, из конкретных обстоятельств. К примеру, еще в 1939 году президиум Моссовета в порядке перестройки планировочного и проектного дела преобразовал отдел проектирования в управление, установив основной принцип проектных работ – закрепление за каждой мастерской определенных территорий и считая необходимым вести комплексное ансамблевое проектирование. Постановление президиума Московского совета, в частности, указывало, что «…руководитель мастерской является ответственным лицом за архитектурное качество всех сооружений и построек, возводимых на закрепленных за этой мастерской магистралях, площадях или набережных, независимо от того, кем эти сооружения проектируются»[45].

Лауреат Сталинской премии художник Д.А. Налбандян. Иосиф Виссарионович Сталин в Кремле

Неудивительно, что назначение авторских коллективов и их руководителей ряда высотных зданий могло быть осуществлено по этому территориальному принципу. Достаточно сказать, что В.Г. Гельрейх и М.А. Минкус начали работу по проектированию административного здания на Смоленской площади еще в 1946 году, этажность сооружения колебалась в разных вариантах от 9 до 40 этажей. Несмотря на множество выполненных эскизов, предварительная работа не привела к достаточным результатам, так как не было твердого задания и ясных требований, предъявляемых к сооружению[46].

А.Н. Душкин возглавлял архитектурную мастерскую МПС, следовательно, его привлечение к работе над административным зданием МПС являлось вполне логичным. Кроме того, при строительстве здания на Красных Воротах применялось интенсивное замораживание плывунных грунтов, этот уникальный прием ранее широко использовался в транспортном строительстве при прокладке тоннелей, установке опор мостов, устройстве насыпей в сложных условиях. Строительство гостиницы на Комсомольской площади было поручено Л.М. Полякову, скорее всего, из соображений очень сложных геологических условий на отведенном участке. Л.М. Поляков возглавлял архитектурную мастерскую Гидропроекта, являлся, в частности, автором архитектурного оформления сооружений Волго-Донского канала и проектов нескольких гидростанций. При строительстве высотного здания на месте русла древней реки, ушедшей впоследствии под землю, он применил особый способ устройства искусственного основания из вибронабивных железобетонных свай. Ранее этот прием был широко известен в гидротехническом строительстве при устройстве многометровых фундаментов плотин на равнинных реках.

Даже назначение Б.М. Иофана для выполнения проекта высотки на Ленинских горах имеет совершенно четкое объяснение. Здание должно было составить единую композицию с вертикалью Дворца Советов, работу над проектом которого он возглавлял. Приведенные примеры позволяют уверенно утверждать, что назначение авторских коллективов производилось не из каких-то «закулисных соображений», а из принципов наибольшей целесообразности, из результатов предыдущего опыта авторов и оценки их конкретных творческих возможностей.

Для многих до сих пор оставался открытым вопрос об истинных причинах выбора площадок для закладки и последующего строительства высотных зданий. Бытует множество объяснений, из них далеко не все могут быть признаны справедливыми. Так, автору этих строк приходилось слышать и такое, что места для расположения высотных зданий выбирались астрологами Сталина сообразно планам проведения мистических ритуалов по оживлению вождя после его смерти. Разумеется, этот злонамеренный бред ни в коем случае нельзя принимать на веру.

Идея возведения высотных зданий в Москве восходит к замечательной градостроительной традиции древнерусского зодчества – выделению ведущих сооружений города, обычно высотных (церквей, колоколен, монастырских и кремлевских башен), вокруг которых группировалась остальная застройка. Такая композиционная система была особенно наглядной в Москве, создавая чрезвычайно живописный силуэт города. С конца XIX века в связи со строительством многоэтажных зданий, которое постепенно нивелировало общую высоту, силуэт города изменился, Москва стала терять свой исторически сложившийся облик. Новые высотные сооружения были призваны вернуть ей выразительный силуэт, но уже на новой идей нехудожественной основе.

Московский государственный университет на Ленинских горах. 1970-е гг.

Идейно-художественное содержание ансамбля высотных зданий в системе застройки города было таково, что они становились «центрами притяжения» грандиозных по масштабам новых ансамблей Москвы. Например, новое здание МГУ вместе с Дворцом Советов и Кремлем должно было создать новую композиционную ось внутри Москвы. Согласно замыслу, эта композиция обладала бы не только ярчайшей художественной и градостроительной характеристикой, но и первостепенным общественно-политическим содержанием. В эту ось бы входили: Кремль, где работали руководители партии и правительства; Дворец Советов – памятник сталинской эпохи, крупнейший общественный центр; и новый университет – центр социалистической науки и культуры. Был, правда, момент, о котором предпочитали умалчивать: 100-метровая статуя В.И. Ленина, планировавшаяся на вершине Дворца Советов, была бы обращена лицом к Кремлю и задом к Московскому университету.

Московский Кремль в лучах праздничной иллюминации. Вид со стороны Зарядья. Позади Большого Кремлевского дворца – высотное здание на Смоленской площади. 1970-е гг.

Размещение высотных зданий в городе было глубоко продумано и целиком вытекало из градостроительных условий. Следуя за направлением Садовой улицы – важнейшего кольца города – и расположенные на наиболее выгодных в градостроительном отношении точках, высотные здания на Смоленской площади, площади Восстания и Красных Воротах подчинили своей градообразующей роли обширные городские территории, лежащие далеко за пределами прежнего городского центра. К примеру, здание Министерства иностранных дел, взаимодействуя с архитектурой центра, в то же время основной осью ориентировано на заречную сторону, к набережной, к площади Киевского вокзала, к Можайскому шоссе, то есть к западному въезду в столицу. Здание оформляет въезд в город, замыкая перспективу со стороны Можайского шоссе, является центральным элементом архитектурного ансамбля площади. Вместе с тем здание на Смоленской площади взаимодействует и с высотными композициями на площади Восстания и в Дорогомилове, а с некоторых точек и со зданием МГУ. Одной из них является район Савеловского вокзала, откуда открывается трехцентровая панорама, слагаемая силуэтом МГУ, зданием МИДа и домом на площади Восстания. В свою очередь, сам высотный дом на площади Восстания, расположенный на холме, не только организует пространство вблизи важнейшего узла Садового кольца, но и подчиняет своему влиянию значительные территории Краснопресненского района.

Административное здание у Красных Ворот, которое должно было стать центром планировавшегося крупнейшего архитектурного ансамбля, распространило свою градообразующую роль и далее, влияя на архитектурно-пространственную композицию важного узла магистралей, Садовой, Кировской, Каланчевской улиц и на архитектуру их застройки. Взаимодействуя с высотной гостиницей «Ленинградская» на Комсомольской площади, оно участвует в создании «парадного вестибюля» столицы – площади трех крупнейших вокзалов. В свою очередь, здание гостиницы, расположенное примерно по оси Комсомольской площади, возвышается над ансамблем зданий трех вокзалов и, принимая на себя роль ее архитектурного центра, объединяет их, создает четкий архитектурный облик площади. Оно определяет въезд на Каланчевскую улицу, ведущую к центру Москвы, и в то же время замыкает далекую перспективу, открывающуюся с Краснопрудной улиц[47].

Очевиднее всего представить градообразующее влияние высотных зданий, построенных на набережных Москвы-реки. Набережные реки – главные магистрали города, на которых должны быть размещены лучшие жилые и административные здания. Расположенные вдоль них бульвары и парки – любимые места прогулок и отдыха горожан. Высотные здания, как гигантские ориентиры, отмечают течение реки, сливаясь в гармоничный ансамбль с краснозвездными башнями Кремля. Высотное здание в Зарядье, будь оно построено, вполне могло бы претендовать на роль еще одного выдающегося памятника эпохи. Однако этого не произошло, снесена и гостиница «Россия», остается открыт вопрос о том, какими новыми шедеврами украсится Зарядье в недалеком будущем. В начале 50-х годов многие исследователи отмечали, что строительство высотных зданий на набережных Москвы-реки позволило в исключительно интересной композиционной взаимосвязи объединить живописную природу – извилистую реку, холмы, зеленые массивы на берегах – с монументальной архитектурой. Значение набережных Москвы-реки после их реконструкции и строительства мостов чрезвычайно возросло. Они стали важнейшими транспортными артериями и наиболее живописными магистралями столицы. Река, в свою очередь, также стала важнейшей водной транспортной артерией, превратив Москву в порт пяти морей. Финальным архитектурным эпизодом реконструкции прибрежных территорий сталинской Москвы явилось строительство ансамбля высотного здания МГУ на Ленинских горах, жилого дома на Котельнической набережной и гостиницы «Украина» на Дорогомиловской набережной. К ним также следует прибавить и административное здание на Смоленской площади, фактически участвовавшее своим силуэтом в новом архитектурном формировании набережных.

Панорама Комсомольской площади со стороны Ленинградского вокзала. 1953 г.

Высотные здания, расположенные на повышенном рельефе и видимые издалека, с новой силой поставили перед зодчими значение вопроса о подъездах к столице, о перспективах, которые открываются на город с далеких расстояний. Так, например, при подъезде к Москве по линии Казанской железной дороги художественный образ столицы воспринимается в торжественной перекличке двух мощных вертикалей – высотной гостиницы на Комсомольской площади и административного здания у Красных Ворот. При подъездах к столице со стороны Можайского, Калужского и Варшавского шоссе этот образ прежде всего воплощается в неповторимом облике университетского комплекса. Вслед за этим, несколько в стороне от Можайского шоссе, возникает силуэт высотного здания на Дорогомиловской набережной, и наконец, по оси магистрали раскрывается близкая перспектива на административное здание в центре ансамбля Смоленской площади[48].

Все сказанное не оставляет сомнений в том, что выбор участков для закладки и строительства московских высотных зданий не был случайным, а являлся глубоко продуманным. В сентябре 1947 года после торжественной церемонии закладки высотных зданий главный архитектор столицы Дмитрий Чечулин писал: «Этим высотным зданиям принадлежит большая роль в формировании облика будущей Москвы и в повышении ее архитектурно-строительной культуры. Нет сомнения, что опыт проектирования и строительства высотных зданий и связанный с этим отбор строительных материалов, конструкций, предметов оборудования окажет глубочайшее влияние и на уровень массового строительства. Здесь должны родиться новые высокоиндустриальные методы стройки, наиболее прогрессивные и эффективные конструкции, высококультурные детали и предметы внутреннего оборудования зданий. Но не только в творческом и организационно-техническом, айв градостроительном смысле строительство высотных зданий явится новой, высшей ступенью, еще настойчивее и требовательнее выдвигая перед архитекторами проблему ансамбля и общего силуэта города. Высотные здания в ансамбле города – это спутники будущего Дворца Советов, которые составят важнейший элемент в формировании нового величественного силуэта Москвы Сталинской эпохи»[49].

Тень великого зодчего. Первые проекты высотных домов были забракованы Сталиным…

Тому, кто внимательно читал заметку о закладке многоэтажных зданий в газете «Советское искусство», должно было показаться странным, что в 1947 году на торжественных митингах объявили о закладке совсем не тех зданий, которые построили к середине 50-х.

Судите сами – всякий студент МГУ сегодня знает, что главный корпус имеет не 32, а 36 этажей. Здание в Зарядье, если бы его построили, имело бы согласно проекту 32, а не 26 этажей. Ну и, наконец, ни один из московских высотных домов не был построен в 16 этажей (17 этажей – высотка у Красных Ворот, 17 этажей – гостиница на Комсомольской площади, 22 этажа – дом на площади Восстания и т. д.). Здесь необходимо сделать важную оговорку. Эти данные приводятся без учета верхних этажей малой площади и ярусов внутри шпилей. На практике действительно неясно, следует ли считать их этажами, так же как и технические этажи, что традиционно порождает множество неточностей и опечаток. Так, например, в главном здании МГУ открыты для посещения 32 этажа, выше обывателю пройти нельзя. Это нормально – любой небоскреб в любом городе мира имеет некоторое количество верхних технических этажей. На них никто не живет, и доступ туда ограничен. Однако как велик соблазн сосчитать и их – ведь в высотной арифметике важен каждый метр, «отвоеванный» у неба.

Одной из важных подробностей в истории строительства московских высотных зданий является то, что с момент а их закладки и до окончания возведения каркаса предполагаемая этажность зданий менялась. Проектирование велось параллельно со строительством, и не очень существенные решения корректировались порой непосредственно на строительной площадке. Нередко чертежи, выполненные в единственном экземпляре, сразу из проектной мастерской отправлялись на производство.

Первоначальный вариант. 1949 г.

Осуществленный вариант с новым завершением. 1951 г

Архитекторы В.Г. Гельфрейх, М.А. Минкус. Административное здание на Смоленской площади

Согласно первоначальным проектам, которые были опубликованы летом 1949 года, большинство зданий не имели шпилей. На вершине МГУ предполагалось установить статую, плоскую крышу имело здание на Смоленской площади, дом на площади Восстания заканчивался цилиндрическим восьмигранником, башня здания у Красных Ворот тоже не имела остроконечного завершения. Здесь уместно упомянуть историю о том, что Сталин, проезжая на свою ближнюю дачу мимо строившегося здания на Смоленской, очень интересовался строительством, не выходя, впрочем, из автомобиля. Как-то, когда здание уже начало приобретать контуры нью-йоркских зданий 1910–1920 годов, он вдруг сказал: «Вижу шпил». Это стало новостью для всех и в том числе для самих архитекторов. Видимо, Сталин очень быстро проехал от Кремля до Смоленской площади и у него в сознании запечатлелся образ кремлевской башни, из ворот которой он выехал. Вождь мысленно «прикинул» ее на верхушку недостроенной высотки, и это было как озарение. Впрочем, архитекторы и прежде нередко использовали стилизованные образы кремлевских башен в различных конкурсных проектах. К примеру, на конкурс павильонов для нью-йоркской выставки И.И. Фомин и Е.А. Левинсон подали проект постройки, увенчанной увеличенным завершением Спасской башни (на которую как раз незадолго до этого водрузили звезду). Может быть, Сталин, проезжая мимо, и вспомнил один из подобных проектов, которые конечно же видел[50]. Так в одно мгновение было решено завершение всех восьми московских зданий. Указание вождя было выполнено, для чего в доме на Смоленской пришлось вносить изменение в планировку пяти верхних этажей здания. Для облегчения незапланированной нагрузки шпиль изготовили из тонкостенной стали, поскольку каркас здания был уже рассчитан и осуществлен.

Сегодня внимательный наблюдатель непременно заметит, что верхние этажи, облицованные керамикой, и шпиль отличаются по цвету. Еще он заметит, что здание на Смоленской-Сенной площади является единственным, где на шпиле отсутствует звезда. Изображенная на окончательном варианте здания с новым завершением, она так и осталась в проекте. Объяснений тому может быть несколько. Прежде всего звезда, диаметр которой мог приблизиться к 10 м, имела бы очень внушительную массу. Кроме того, на ее изготовление потребовалось бы время и материалы, а сроки сдачи объекта оставались прежними, да и финансирование осуществлялось в строгом соответствии со сметой.

Однако наиболее вероятна причина отказа от установки звезды по композиционным соображениям. Введение в проект шпиля и без того увеличило число ярусов сооружения, усложнило всю композицию его силуэта, хотя и сохранило ее своеобразие. Благодаря отказу от звезды появилась возможность удлинить шпиль, что было необходимо для сохранения общих пропорций.

Тем не менее верхушки остальных шпилей высотных зданий, установка которых планировалась уже заранее, было решено акцентировать декоративным элементом. В Средние века для этой цели на башнях применялись флюгеры в виде различных фигур, в Ленинграде шпиль Адмиралтейства украшает золотой парусник. В Москве это могли быт ь звезды. Так они и появились – добавленные на эскизах, а потом воплощенные архитекторами и инженерами в виде великолепных, сверкающих на солнце символов. Шпили остальных высотных домов также выполни ли из стальных листов, снаружи они окрашены или облицованы. Несколько шпилей дополнительно украшены аналогом смальтового покрытия.

По проекту центральный высотный объем здания на Ленинских горах был увенчан золотым шпилем. Обычно в таких случаях листы металлической обшивки шпиля, а также декоративные элементы, сделанные путем «выколотки» (способ холодной обработки металла, основанный на использовании его пластических свойств), покрываются тонким слоем золота. Поиски замены золота более экономичным материалом привели авторов проекта к мысли облицевать шпиль стеклом. Для этого изготовили окрашенное углеродом стекло золотисто-желтого цвета, а оборотную сторону кусков стекла металлизировали алюминием методом пульверизации. Укрепленные на металле, они образовали наружную поверхность шпиля. Таким образом, при соответствующем цвете и хорошей отражательной поверхности создавалась иллюзия золотого покрытия[51].

Высотное здание на Смоленской площади. 1952 г.

Широко распространено мнение, что добавление шпилей имело и политическую цель – сделать московские дома непохожими на американские небоскребы 30-х годов, крыши которых были плоскими. Надо сказать, что некоторые известные небоскребы Америки тоже имели шпили. Однако шпили наших домов богато украшались символами советского государственного строя.

По воспоминаниям старожилов дома на площади Восстания, история со шпилем повторилась и тут. Когда в 1952 году было завершено возведение этажей высотной части здания, Сталин, подъехав и посмотрев на него, сказал, что дом получился куцым. Тогда на завершающий восьмигранник надстроили остроконечный шпиль со звездой, дополнив здание завершающим декоративным акцентом. Таким образом, пропорциям вытянутого вверх здания придавались большая гармоничность и законченность. Вполне возможно, что все так и произошло, однако вероятно и другое. Возможно, Сталин и не подъезжал к этому дому, а просто человеческая память перенесла этот эпизод с одной площади на другую и превратила его в легенду.

Первоначальный вариант. 1949 г.

Осуществленный варианте новым завершением. 1951 г.

Архитекторы М.В. Посохин, А.А. Мндоянц. Высотное здание на площади Восстания. Перспектива со стороны площади Восстания

Газета «Советское искусство» 28 февраля 1947 года в статье «Новые многоэтажные здания столицы» указывала: «По предложению товарища Сталина Совет Министров Союза ССР принял решение о строительстве в Москве многоэтажных зданий. Это решение знаменует новый исторический этап в многолетней работе по реконструкции Москвы. В Москве должны быть построены: один дом в 32 этажа, два дома в 26 этажей и несколько 16-этажных домов. Проектирование и строительство этих домов возложено на Управление строительства Дворца Советов при Совете Министров СССР и на ряд крупнейших министерств. Наиболее крупное здание в 32 этажа будет выстроено на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки. В здании будут находиться гостиница и жилые квартиры»[52].

Как видите, ни про какой МГУ тут нет ни слова. Это не опечатка. Более того, и приведенные цифры, скорее всего, указаны верно. Это подтверждает фрагмент из статьи «Самые высокие здания столицы», которая была опубликована в «Советском искусстве» 20 июня 1947 года, то есть на четыре месяца позже. «Высота 32-этажного здания на Ленинских горах составит примерно 130–140 метров. Это значит, что оно будет почти в два раза выше колокольни Ивана Великого в Кремле. К тому же надо добавить, что новое многоэтажное сооружение располагается на участке, отметка которого превышает отметку набережной Москвы-реки на 70 метров. Легко себе представить, каким интересным архитектурным объектом явится это здание в будущем силуэте города»[53].

Посчитаем: если допустить, что 32-этажное здание будет иметь высоту 130–140 м, то выходит, что высота одного этажа (с учетом перекрытий) составит 4–4,3 м (на самом деле высота этажа составила 4,1 м). Такая высота является типичной для домов сталинской постройки. Однако позже, для придания пропорциям большей гармоничности, здания «вытянули». Рост был обеспечен увеличением этажности: именно поэтому здание МГУ на Ленинских горах выросло еще на 4 этажа, подросли и остальные – те, что должны были иметь 26 этажей, были спроектированы на 32 и т. д.

Сегодня, в условиях недоступности многих документов, мы по большей части можем лишь строить предположения о том, какие события происходили до и после 13 января 1947 года, когда И.В. Сталиным в Кремле было подписано постановление Совета министров № 53 «О строительстве в г. Москве многоэтажных зданий», первый пункт которого гласил: «Принять предложение товарища Сталина о строительстве в течение 1947–1952 гг. в Москве многоэтажных зданий: одного 32-этажного дома, двух 26-этажных и пяти 16-этажных домов».

В своей книге «Дороги жизни» Михаил Посохин пишет: «О вкусах И.В. Сталина мы, молодые архитекторы, узнавали через вышестоящих людей и рассказы окружающих. Видеть и слышать его мне не приходилось. Особенно четко его вкусы проявились при проектировании высотных домов в Москве, увенчанных по его желанию остроконечными завершениями (говорили, что Сталин любил готику). Передал это задание Кожевников через своего помощника»[54].

М.В. Посохин говорит о том, что указания Сталина передавались зодчим через Кожевникова. Е.Ф. Кожевников – впоследствии министр транспортного строительства СССР, с 1951 года занимал должность помощника зампреда Совмина, то есть являлся помощником заместителя Сталина. Поскольку его имя упоминается в связи со строительством высоток, то, возможно, его непосредственным начальником был и сам Л.П. Берия. А.Н. Комаровский в книге «Записки строителя» выражает благодарность Е.Ф. Кожевникову, который непосредственно наблюдал за строительством высотных зданий в Москве и неизменно оказывал широкую поддержку в обеспечении строительства, в оперативном рассмотрении многих вопросов, требовавших решений Совета министров СССР[55]. Вполне можно допустить, что в обязанности Е.Ф. Кожевникова входило и доведение до архитекторов указаний И.В. Сталина. Не исключено, что и ранее он выполнял эту обязанность в качестве заместителя председателя Госплана, а потом был просто повышен в должности. После смерти Сталина аппарат правительства меняется, и с апреля 1953 года за Е.Ф. Кожевниковым оставляют прямые функции по руководству строительством высоток (его должность называется «Начальник отдела по строительству высотных домов Управления делами Совета министров СССР»). Однако в августе 1953 года после ареста Берии отдел по строительству высотных домов при Управлении делами Совета министров СССР, скорее всего, ликвидируют, в результате чего Е.Ф. Кожевников становится первым заместителем министра строительства СССР. (Благодарю Дмитрия Хмельницкого, автора серии книг по истории советской архитектуры, за участие в обсуждении данного вопроса.)

Одним из «проводников вкусов Сталина» являлся, вероятно, и Дмитрий Чечулин – автор сразу двух высотных проектов, который в 1945 году был назначен на должность главного архитектора Москвы. В архитектурных кругах он получил красноречивое прозвище «высотник», сохранившееся за ним на долгие годы, даже после официальной смены архитектурного стиля. Есть основания полагать, что именно он стоял у истоков идеи строительства московских высотных зданий. В книге «Зодчие Москвы» архитектор A.M. Журавлев, описывая предвоенный период, сообщает: «…Работая над конкурсным проектом большого жилого комплекса на Котельнической набережной, архитектор подумал над тем, как создать пространственную поддержку будущей высотной композиции Дворца Советов. Так возник проект дома с повышенной до 22–24 этажей центральной частью у слияния Яузы с Москвой-рекой. Проект Д.М. Чечулина и А.К. Ростковского получил одобрение, а перед войной на берегу Москвы-реки уже было возведено большое крыло будущего комплекса (Котельническая наб., 1/15)»[56].

Архитекторы Д.Н. Чечулин и А. К. Ростковский. Котельническая набережная. Жилой дом. 1940 г.

Территория, подлежавшая реконструкции и примыкающая к Котельнической, Гончарной и Краснохолмской набережным, состояла из 24 мелких кварталов, если так можно было называть небольшие площади от 0,18 га до 2–3 га. Из них только три квартала приближались по своим размерам к нормативным данным, положенным в основу планировки жилых кварталов при реконструкции Москвы. Площадь, занимаемая всеми кварталами, без улиц, проездов, составляла 67,97 га. Из них 40 га занимала жилая застройка, остальные 27,97 га эксплуатировались фабриками, складами, конными дворами, многочисленными подсобными мастерскими, не имеющими никакого отношения к обслуживанию трудящихся, проживающих в этих кварталах. Кварталы в основном застраивались мелкими одно-двухэтажными домами, расположенными в своем большинстве вплотную друг к другу, без соблюдения санитарных и пожарных разрывов. Каждый квартал разбивался на десятки карликовых владений, отгороженных друг от друга заборами, вокруг которых лепились сараи, уплотняя и без того тесную застройку. Проекты реконструкции кварталов Котельнической и Гончарной набережных первоначально разрабатывались 5-й архитектурно-проектной мастерской Моссовета под руководством профессора архитектуры Д.Ф. Фридмана[57].

О том, что произошло дальше, очень недвусмысленно писал сам Дмитрий Чечулин на страницах журнала «Строительство Москвы»: «Основные магистрали разбиты на участки, порученные определенным архитекторам. В отдельных случаях работа этих архитекторов оказалась не на должной высоте. Почти по всем магистралям можно привести примеры, когда работники магистральных мастерских добиваются права строить на своей магистрали, давая проекты более высокого качества, чем работники других проектных организаций. Однако есть примеры, когда магистральный архитектор, в результате конкурса, вынужден был уступить место и право строить на его магистрали другому архитектору. Такой печальный случай произошел с магистральным архитектором Д.Ф. Фридманом на Котельнической набережной. Это должно быть учтено коллективом мастерской, тем более что и в настоящее время эта работа поставлена недостаточно серьезно»[58].

По фотографии в альбоме «Советская архитектура за XXX лет» невозможно понять, что довоенное крыло жилого здания на Котельнической набережной является частью будущего комплекса. Он предстает совершенно самостоятельным строением, не имевшим какого-то особого статуса. В доме была самая обыкновенная планировка квартир. После войны при постройке крыла по Подгорской набережной и высотной части фасад старого крыла тоже реконструировали: два первых этажа одели в массивный гранитный цоколь, наверху надстроили башенки с обелисками, а сам дом одели в керамику. Таким образом, сегодня все части ансамбля воспринимаются наблюдателем совершенно органично, как единое целое. Тем не менее разницу в степени «элитности» жиль я между довоенным и послевоенным корпусами легко почувствовать внутри подъездов. О том же позволяет судить и очень малое количество мемориальных досок на довоенном крыле здания.

Необходимость вести единовременное комплексное проектирование целостных ансамблей стала важным творческим выводом из того опыта, который еще до войны был накоплен московскими архитекторами и строителями. Об этом говорил, в частности, Д.Н. Чечулин на страницах программной статьи, опубликованной в журнале «Строительство Москвы» № 11–14 за 1940 год. На цветной вкладке журнала был изображен проект застройки Новодорогомиловской магистрали (в последующем Кутузовского проспекта), выполненный архитекторами Д.Н. Чечулиным, А.Ф. Жуковым и А.К. Ростковским.

Архитекторы Д.Н. Чечулин, А.Ф. Жуков, А.К. Ростковский. Проспект Конституции. Перспектива Новодорогомиловской магистрали. Проект

Примечательно то, что в излучине Москвы-реки, на месте высотной гостиницы «Украина», уже тогда было запроектировано общественное здание высотой в 22–24 этажа в виде отдельно стоящей башни с уступчатым силуэтом, решенным в стиле послевоенных высоток[59].

Перед войной идея построения пространственной поддержки Дворца Советов в виде ряда градостроительных доминант не могла остаться вне поля зрения И.В. Сталина. Однако близость войны заставила повременить с ее реализацией. В 1947 году И.В. Сталин вернулся к ней, получив возможность осуществить довоенные планы. Обдуманная за годы идея получает предельно четкое и последовательное выражение в пунктах постановления «О строительстве в г. Москве многоэтажных зданий». В это же время с 1947 по 1956 год Борис Иофан последовательно разрабатывает шесть вариантов Дворца Советов с уменьшением размеров этого сооружения. В 1949 году высота Дворца была скорректирована им до 320 м, что «очевидно, было вызвано требованием усовершенствовать архитектурные качества Дворца, найти большую связь с размерами окружающих зданий, площадями и магистралями»[60].

Очень интересны и воспоминания Дмитрия Чечулина, где он прямо говорит о том, что руководил проектированием высоток и даже занимался назначением архитекторов. В своей автобиографической книге «Жизнь и зодчество» он пишет:

«Видя, что силуэт старой Москвы спасти невозможно, я много размышлял над тем, как сохранить исторически сложившийся характер нашей столицы. Мысль о высотных зданиях пришла во время работы над конкурсным проектом дома на Котельнической набережной. Некоторые коллеги, заботясь о том, как бы не перекрыть крупным зданием красивую композицию древних соборов на Швивой горке, предлагали построить здесь малоэтажное здание. Я же видел возможность масштабного сопоставления.

Генеральным планом 1935 года в исключительных случаях предусматривалась возможность строить дома выше 9—12 этажей. Воспользовавшись этим, я вместе с архитектором А.К. Ростковским подготовил проект здания, центральная часть которого имела 25 этажей. Исполком Моссовета утвердил проект. Больше того, мысль о необходимости поднять силуэт Москвы понравилась, и мне было рекомендовано увеличить число этажей в центральной части, придать ей такое архитектурное выражение, чтобы здание просматривалось со всех концов города.

Вскоре после этого московские градостроители получили правительственное задание создать четкий силуэт столицы. За короткое время были ориентировочно намечены точки, в которых должны появиться высотные здания.

Это было очень ответственное задание. Требовалось четкое планировочное решение, продуманная увязка в единое целое комплексов, ансамблей города. Высотные здания должны были играть роль градообразующих элементов, архитектурных доминант. Вот, например, Смоленская площадь. Сейчас она достаточно ясно оформилась, что позволяет судить о градообразующем влиянии высотного здания, построенного здесь.

Сооружение высотных зданий было для нас абсолютно новым делом. Возникало множество вопросов технологического порядка: как организовать производство стальных каркасов, лифтов, как обеспечить эффективную работу коммуникаций.

Проектированием каждого отдельного высотного здания занимались специально созданные авторские группы. В течение двух лет все проекты предстояло утвердить и начать строительство. Художественный образ каждого здания должен был отличаться своеобразием и в то же врем я быть глубоко связанным с планировочной структурой города, его сложившейся объемно-пространственной композицией. Высотные дома своей образной сутью должны были придать новое звучание архитектурному облику столицы. Предстояло на основе этого нового качества продолжать дальше строить Москву.

Строительство высотного здания на Котельнической набережной. 1950 г.

Сооружение высотных зданий положило начало индустриальному методу строительства таких объектов. Бесшумные скоростные лифты, тепловая воздушная завеса, системы управления и регулирования сложного домового хозяйства, автоматизированная система вентиляции и очистки воздуха и многие другие технические новшества впервые у нас в стране были разработаны и внедрены именно в высотных зданиях.

Все, что связано с их появлением, – от зарождения идеи, составления первых предварительных наметок, подбора авторского состава до детальных проработок проектов, их утверждения и полного окончания строительства – все это пришлось пережить. Быть может, поэтому товарищи, коллеги окрестили меня «высотником».

Высотные здания Москвы продолжили славные традиции классической русской архитектуры. Они одеты в белокаменный наряд, их башни, увенчанные ажурными переплетами арок, устремлены ввысь, как шатровые крыши древнего Кремля, а весь облик соответствует нашей русской природе, близок ее поэтическому характеру.

В силуэте и пропорциях высотных зданий заложены характерные для Москвы архитектурные традиции, дошедшие до нас через ее ка в выдающихся произведениях русского зодчества: башнях Кремля, стройной вертикали колокольни Ивана Великого, Меншиковой башне, колокольне Новодевичьего монастыря. Неудивительно поэтому, что высотные здания слились с историческим силуэтом Москвы. Велика организующая роль этих сооружений, подчеркивающих кольцевую структуру плана города.

На Юго-Западе столицы, на Ленинских горах, в начале 50-х годов выросло величественное здание Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Оно связало в единое архитектурное целое огромный район в этой части города. Сейчас молодежи кажется, что так было всегда, настолько органично вписывается главное здание МГУ в пейзаж.

Творческую группу, занимавшуюся подготовкой проекта здания университета, возглавили Л.В. Руднев – мастер архитектурного образа, СЕ. Чернышев – крупнейший планировщик, представитель ленинградской школы, ученик И.А. Фомина и В.А. Щуко – П.В. Абросимов, мастер ленинградской школы А.Ф. Хряков. Они пошли по пути создания возвышенного образа храма науки. Замечательно планировочное решение комплекса университетских зданий. Главный высотный корпус является центром всей композиции, а также планировочным узлом Юго-Запада столицы.

Говоря о плодотворности идеи строительства высотных зданий, хочу еще раз подчеркнуть их градообразующий характер. Проиллюстрирую это на примере высотного здания на Смоленской площади, о котором уже говорил. До его возведения площади по существу не было. А.В. Щусев, консультировавший выбор мест для строительства высотных зданий, считал, что на Смоленской надо поставить масштабную вертикаль, с тем чтобы зрительно раскрыть, выявить дорогу на Бородинский мост. Сегодня любому ясен этот выразительнейший градостроительный замысел. Но поначалу он встретил сопротивление со стороны В.Г. Гельфрейха, которому было поручено проектирование высотного здания здесь. Я пригласил к себе этого маститого архитектора, одного из авторов нового здания Библиотеки имени В.И. Ленина, и предложил ему связать в единое целое выстроенное И.А. Голосовым в предвоенные годы здание Министерства мясомолочной промышленности и будущее высотное здание МИДа. «Нет, я этого делать не буду, – стал возражать Владимир Георгиевич. – Здесь уже все сделано Голосовым, и сделано прекрасно». Тогда я стал рисовать, полагая, что так он скорее меня поймет. Через какое-то время Владимира Георгиевича заинтересовала моя идея. Он тоже стал рисовать. «Пока не нарисуете, не уйдете», – сказал я твердо и оставил его одного в кабинете. Гельфрейх великолепно решил проблемы увязки существующего здания с воображаемым. И если в его совместной с В.А. Щуко работе над новым зданием Библиотеки имени В.И. Ленина видна контрастная несопоставимость с классикой бывшего Румянцевского музея (дома Пашкова), то здесь изящные «швы» заметит только очень сведущий человек.

Не без трудностей рождалось высотное здание Министерства путей сообщения СССР у станции метро «Лермонтовская». Его проектировал Алексей Николаевич Душкин. Мы обговорили с ним основныв характеристики сооружения, предлагаемое образное решение. Душкин взялся за работу горячо. Однако проектные материалы, которые он представил, свидетельствовали об авторской неудаче. То, что было таким выигрышным, новым в его знаменитой работе на станции метро «Маяковская», применительно к огромному архитектурному объему высотного здания МПС оказалось неприемлемым. Поэтому я предложил Душкину взять в соавторы Бориса Сергеевича Мезенцева, человека большого дарования. По его проектам в первые послевоенные годы были сооружены отмеченные самостоятельностью, высокой авторской культурой здания вокзалов в Харькове, Смоленске, Горках Ленинских, Бородине. Высотный дом Министерства путей сообщения стал первой работой молодого архитектора в столице. Здание придало стройность этому району Москвы. Авторы проекта МПС А.П. Душкин и Б. С. Мезенцев были удостоены Государственной премии СССР. Позднее по проектам Мезенцева были построены несколько интересных в планировочном и пластическом отношении кварталов Юго-Западного района Москвы, выразительное, подчеркнуто современное здание Совета Министров Узбекской ССР в Ташкенте, Ленинский мемориал в Ульяновске[61].

Высотный дом на площади Восстания сооружен по проекту архитекторов М.В. Посохина и А.А. Мндоянца. Это была первая значительная работа Посохина, который затем проектировал и строил дома на улице Чайковского и Хорошевском шоссе. Он осуществлял руководство планировкой и застройкой индустриальными методами жилого массива Хорошево-Мневники. Посохин и его ближайшие сотрудники А.А. Мндоянц, П.П. Штеллер, Е.Н. Стамо, инженер Г.Н. Львов – авторы проектов здания Кремлевского Дворца съездов, комплексов СЭВа и Калининского проспекта.

Практика работы наталкивала на мысль о необходимости ансамблевого решения градостроительных узлов, возникавших в результате строительства высотных зданий, необходимости дальнейшей реконструкции центра. Тогда-то и был подготовлен крупномасштабный макет. Он был столь огромный, что помещался только в Мраморном зале Московского Совета. Макет давал зримое представление о том, как высотные здания вписываются в силуэт Москвы, в ее центральную часть. Их громады, транспортные узлы, магистрали предстали на макете, давая возможность ясно увидеть облик центра Москвы недалекого будущего.

План реконструкции центра был рассчитан на 20–25 лет. Приступая к его осуществлению, архитекторы сознавали, что социалистическая реконструкция исторически сложившегося города – это длительная, повседневная созидательная работа по его оздоровлению, материальному обогащению и архитектурному преображению.

Макет к одному из проектных предложений по застройке центрального района г. Москвы. Вид с о стороны Ленинских гор. 1. Дворец Советов (осуществлен не был). 2. Здание МГУ на Ленинских горах. 3. Административное здание в Зарядье (осуществлено не было). 4. Жилое здание на Котельнической набережной. 5. Административное здание на Смоленской площади. Если продолжить ось симметрии университетского комплекса на Ленинских горах до Кремля, то статуя В.И. Ленина, планировавшаяся к установке на башне Дворца Советов, оказалась бы именно на этой оси и была бы устремлена в сторону Кремля. Макет был так велик, что помещался только в Мраморном зале Московского Совета. Макет давал зримое представление о том, как высотные здания вписываются в силуэт центра Москвы

Осуществление плана развития и реконструкции города проходит через ряд последовательных этапов детального проектирования, гарантирующего ансамблевую застройку в целом, а также отдельных магистралей. При этом важнейшим этапом всей работы должно стать перспективное проектирование, основанное на тщательном изучении исторически сложившейся архитектурной структуры города и использовании ее возможностей для формирования новых ансамблей.

Хочу подчеркнуть, что высотные здания духом своим, характером архитектурных форм родственны Москве. И это не случайно: ведь проектирование велось на основе внимательного отношения к исторически сложившейся архитектурной структуре города. Их сооружение практически завершилось к началу пятидесятых годов. В последующий период, когда увлеклись голым прагматизмом в строительном деле, высотки поругивали за дороговизну, малую заселенность и плохое использование верхней части. Казалось бы, и тот и другой поводы для критики достаточно убедительны, если судить с позиции сиюминутной выгоды. Не спорю, что вместо одного высотного здания вроде того, что стоит на Смоленской площади, можно было бы на те же средства выстроить не один десяток типовых пятиэтажных домов. Но, помимо долговечности и несомненного качества высотных зданий, они обладают таким немаловажным свойством, как столичная представительность. Что же касается шпилей, в которых, что греха таить, действительно мало полезной площади, то они создавали сь для того, чтобы придать законченный архитектурный облик всему сооружению.

Еще два слова о дороговизне. Хочу отметить, что сегодняшние так называемые уникальные объекты, при сооружении которых применяются новейшие строительные материалы, а наряду с ними в отделочных работах ценные породы камня и дерева, обходятся государству в суммы, значительно превышающие те, что выделялись в конце сороковых годов на высотные здания. Это и понятно. Страна стала богаче, и в сегодняшних зданиях есть возможность проявить себя архитектур ному искусству.

Мастерская, которую сейчас возглавляю, вместе со строительными коллективами завершает работу над Домом Советов РСФСР. Белокаменное дворцового типа здание высится над Москвой-рекой напротив высотного здания гостиницы «Украина». Интерьеры Дома Советов украшают тематические гобелены, мозаичные панно, наборные паркетные полы, скульптура и многое другое, что относится к понятию произведения искусства.

Высотные здания, их величественные силуэты в московском небе – это не излишество, а существенная часть архитектурного образа столицы нашей Родины»[62].

Первоначальный вариант. 1949 г.

Осуществленный вариант с новым завершением. 1951 г.

Архитекторы А.Н. Душкин, Б.С. Мезенцев. Административное здание на Лермонтовской площади

Прочтение воспоминаний Дмитрия Чечулина оставляет двойственное впечатление. Сложно и неоднозначно воспринимается фраза, сказанная В.Г. Гельфрейху: «Пока не нарисуете, не уйдете». Эпизод с привлечением Бориса Мезенцева был описан Т.Д. Душкиной в книге воспоминаний о своем муже архитекторе А.Н. Душкине. Она вспоминает, что в 1947 году, несмотря на протесты А.Н. Душкина, Б. Мезенцев был назначен в его группу вторым автором. Сам он давно этого добивался, а произошло назначение якобы по инициативе Д. Чечулина, который считал, что предстоит очень большая работа, в других группах по проектированию высотных зданий работают по нескольку человек, а здесь весь проект делает один Душкин. Т.Д. Душкина пишет, что, когда ее муж был назначен главным архитектором МПС, Б. Мезенцев уже работал в ней архитектором. Между коллегами сразу возникла напряженная обстановка, очевидно назначение разрушило планы Б. Мезенцева самому возглавить мастерскую. Первое время Б.С. Мезенцев бывал у Душкиных в доме. Т.Д. Душкина считает, что, очевидно, причиной интриг была зависть Б. Мезенцева к таланту мужа, к его наградам, интеллигентности и т. д.[63]

Конечно, нельзя забывать, что воспоминания – это всегда один из самых сложных видов источников. В них может присутствовать сразу несколько степеней субъективизации: во-первых, сам процесс воспоминания может быть осложнен субъективными сложностями и последующими оценками, во-вторых, человек пишущий, как правило, руководствуется определенными целями в своей работе, а здесь возможен и второй этап искажения информационной картины. Подобные свидетельства трудно подтвердить или опровергнуть спустя столько лет. Автору этих строк известны рассказы учеников Бориса Мезенцева, которые характеризовали его как талантливого мастера, одаренного художника, проявлявшего уважение и чуткость к своим студентам, помогавшего им. Необходимо отметить и то, что Б.С. Мезенцев совместно с С.П. Тургеневым уже был к 1949 году автором проекта жилого дома Министерства строительства предприятий тяжелой индустрии на Фрунзенской набережной в Москве. Этот дом, стоящий над Москвой-рекой и украшенный ажурной пропорциональной башней со шпилем, является не только замечательным примером монументальной советской архитектуры, но и, по существу, своеобразным предшественником и родственником московских высотных зданий[64].

Читая воспоминания архитекторов, подспудно приходишь к мысли, что творческие усилия зодчих как бы направлялись в сторону получения заведомо известного ил и предугаданного результата – зданий, наделенных общими чертами, силуэтами и однотипным набором членений. Как будто с самого начала разработки проектов имелся некий заранее определенный эталон, по образцу которого следовало выполнить все высотные дома. Существовал ли таковой?

Одно время автор этой книги серьезно интересовался проблемой сходства высотных зданий в Москве и манхэттенских небоскребов. Ситуация казалась парадоксальной: сходство с некоторыми домами является вопиющим, а в отечественной литературе сплошь рассуждения о возвращении к традициям русской классики. В книге М.В. Посохина «Дороги жизни» обнаруживается высказывание об эпизоде проектирования дома на площади Восстания. Зодчий пишет: «Интересно, что тогда нам нельзя было в приказном порядке пользоваться иностранными журналами при проектировании; тем самым исключались заимствования и влияние Запада. Но желания такого не возникало; и мы увлеклись русскими высотными композициями»[65].

Посохин тут явно недоговаривает. По своей инициативе архитекторы никогда бы не рискнули повторить в Москве силуэты домов «города желтого дьявола». Это могло бы вызвать поистине непредсказуемые последствия. Больше того, те из архитекторов, кто успел побывать в Нью-Йорке до войны, например Б.М. Иофан, В.Г. Гельфрейх и другие, скорее всего, тоже не стали бы распространяться относительно очевидного сходства. Следовательно, запрет на пользование иностранными журналами имел и обратную цель – сокрыть от большего количества людей факт цитирования определенной архитектурной идеи.

Литература, обобщающая практику строительства небоскребов в США, у советских инженеров была, и это подтверждает А.Н. Комаровский, которому однажды пришлось обратиться к американскому опыту обетонировки элементов металлического каркаса[66].

Если к такой литературе доступ имели не все, то в архитектурной иерархии должен был существовать тот, кто, будучи посвящен в замыслы вождя, направлял бы работу архитекторов верным образом. Практически у каждого московского высотного дома так или иначе обнаруживается свой американский прототип.

Подобных совпадений случайно не бывает. Хотя ведь и процесс проектирования высотных домов у разных архитекторов шел совершенно по-разному. Из опубликованных вариантов высотных зданий большое количество рисунков принадлежит Б.М. Иофану. Он прекрасно понимал, что принималось за основу и какую «родственную» связь ему следовало ослабить. В проекте МГУ Б.М. Иофан так и не смог заставить себя воспроизвести маленький купол нью-йоркского Municipal Building, хотя его образ почти зримо присутствовал на некоторых эскизах. После смены авторской группы разработчиков высотного здания на Ленинских горах коллектив под руководством Льва Руднева в конце концов устранил эту недоработку, добавив вместо купола остроконечный шпиль. Значительное количество проектных предложений было подготовлено А.Н. Душкиным. Они были опубликованы в книге-каталоге выставки, приуроченной к его 100-летию. Уважения заслуживает упорство, с которым зодчий пытается отстоять самобытность своего сооружения, его непохожесть ни на ярусный Дворец Советов, ни на заокеанские небоскребы. Тем не менее появление в числе соавторов проекта Бориса Мезенцева, автора вокзалов в Смоленске и Харькове, по мысли Д.Н. Чечулина, помогает ему найти нужный образ. В 1951 году публикуется окончательный вариант его проекта с высотным завершением. Над созданием своего проекта немало потрудились и В.Г. Гельфрейх с М.А. Минкусом. К работе над проектом высотного здания они приступили еще в 1946 году, начальный цикл эскизов относился к системе планировки и застройки площади. Есть основания полагать, что на начальном этапе зодчие делали эскизы независимо друг от друга, рассчитывая, вероятно, затем найти общие моменты и объединить творческие усилия. Однако работа над проектом административного здания в тот период не привела к достаточным результатам, так как отсутствовало твердое задание, не были ясны требования, предъявляемые к сооружению. Одной из основных целей проектирования в тот период было определение этажности здания, которая в выполненных вариантах колебалась от 9 до 40 этажей. Если варианты с небольшим числом этажей предполагали застройку главным образом по периметру участка, то в вариантах с большим числом этажей основной объем располагался в центре участка. В 1947 году зодчим было предложено составить три форпроекта, которые должны были отличаться друг от друга по композиционным приемам и архитектурному решению. На следующей стадии эскизного проекта авторы разработали еще два варианта, которые были представлены в правительство. Для дальнейшего проектирования был одобрен второй вариант[67].

Описанный ранее эпизод с оставлением В.Г. Гельфрейха в кабинете Д.Н. Чечулина мог скорректировать направленность поисков, не говоря о том, что здание на Смоленской-Сенной площади было впоследствии дооборудовано металлическим шпилем против воли авторов. Высотный дом М.В. Посохина и А.А. Мндоянца тоже обрел остроконечное завершение, впрочем, в остальном он почти не изменился относительно проекта, опубликованного в 1949 году. Проекты Д.Н. Чечулина домов в Зарядье и на Котельнической набережной не претерпели с момента опубликования в 1949 году практически никаких изменений. Так же, как здания гостиниц «Ленинградская» на Комсомольской площади и «Украина» на Дорогомиловской набережной. Впрочем, проект последней тоже выглядел несколько иначе: на портале центрального входа мы не найдем четырех скульптур, в основании шпиля нет герба Советского Союза, а башни боковых корпусов вместо гигантских каменных знамен венчают вазы-снопы.

Что мы можем сказать, принимая во внимание эти детали? Только то, что в архитектурной среде существовала определенная иерархия, о тонкостях организации которой нам остается лишь строить предположения. Одно не вызывает никаких сомнений: проекты высотных домов в Москве корректировались и утверждались лично И.В. Сталиным.

МГУ на Ленинских горах. От идей до реального воплощения

И минуло два века.

Россией Ломоносов не забыт.

…Над всей Москвою, у крутой излуки

Ты видишь ли? —

он вырос,

он стоит,

Дворец советской сталинской наук и.

Он так стоит, что видит вся земля

распахнутые каменные крылья.

В нем есть разбег большого корабля,

путь в океаны для него открыли.

Весь устремленный к ярким небесам,

нацелен он высоко, в коммунизм.

Войди в него, и ты увидишь сам:

вся жизнь твоя ему была эскизом.

Вот он пред тобою поднялся

из мрамора, гранита и металла.

Твоих мозаик яркая краса

глядит со стен, и, словно паруса,

плывут знамена актового зала.

Он – в плаванье,

он – в море,

он растет…

Маргарита Алигер. Из поэмы «Ленинские горы»

Объемы этой книги не позволяют остановиться подробно на истории подготовки проектов каждого из высотных зданий в Москве. Приходится делать обобщения, упоминая одновременно о нескольких зданиях. Однако о проекте университета на Ленинских горах необходимо рассказать немного подробнее.

Схема автономного, удаленного от городов, размещения наиболее известных университетов исторически сложилась в Европе еще в Средние века. Развитию этой традиции способствовали распространенные в те времена представления об избранности труда ученого и ценности процесса образования. В результате была найдена соответствующая пространственная форма, способная удовлетворить функциональные потребности в уединении, необходимости сосредоточения на предмете исследований, а также избавляющая от светских соблазнов, могущих отвлечь студентов и преподавателей от ученых занятий.

Классическими примерами такого размещения являлись английские университеты Оксфорд и Кембридж. Они располагались среди сельского пейзажа, олицетворяя собой переосмысленную в новом архитектурно-эстетическом контексте идею о возможности совершенствования и воспитания человека посредством создания соответствующей архитектурной и ландшафтной среды. Издавна мировыми учеными обсуждался и тот факт, что архитектура столь самоценна, что уже сама по себе является формой образования, которая воспитывает и учит через образы и ансамбли, через создание узнаваемых пространственных моделей.

Если говорить о непосредственной истории вопроса, то идея перенести Московский университет на Воробьевы горы была не нова и уже рассматривалась руководством Московского университета в конце XVIII века. Тогда в здании бывшего Аптекарского приказа на Красной площади стало тесно и университет обратился к императрице Екатерине II с просьбой выделить средства и место для нового (ныне старого) здания МГУ. Земля в районе Воробьевых гор была дешевле, да и не надо было выкупать участки и дома в центре Москвы, которые и тогда стоили немалых денег. В своем письме на Высочайшее имя Московский университет напоминал, что именно на Воробьевых горах в Спасо-Преображенском монастыре царский дьяк Ртищев впервые в России открыл училище, где и «обучали языкам славянскому и греческому, наукам словесным до риторики и философии» вызванные им киевские монахи. Это училище в 1685 году было переведено в Заиконоспасский монастырь и послужило зерном Славяно-греко-латинской академии – предтечи Московского университета.

Однако тогда было принято решение о строительстве нового здания университета на Моховой улице. В этом историческом здании университет встретил революцию, пережил Великую Отечественную войну.

Еще в конце 30-х годов разговор о строительстве новых зданий для размещения Московского университета начал приобретать вполне конкретные формы. 10 июля 1935 года СНК СССР и ЦК ВКП(б) утвердили Генеральный план реконструкции города Москвы. Работу над планом возглавил архитектор СЕ. Чернышев (с 1948 года в составе авторской группы архитекторов он принимал участие в разработке проекта новых зданий Московского университета на Ленинских горах). Генеральный план предусматривал расширение МГУ. По новому административному делению университет был отнесен к Краснопресненскому району. С января 1935 года в университете разрабатывался проект строительства. Первоначально рассматривались два варианта размещения новых зданий: по улице Герцена и по улице Горького. Все старые здания МГУ предполагалось надстроить до 3–4 этажей. В дальнейшем ситуация стала меняться и начал рассматриваться вопрос о переезде всего университета на окраину города или даже за его пределы. Звучали предложения искать площадку в районе за Калужской площадью, в районе Ленинских гор, поскольку туда пройдет метро и это не будет так уж далеко. Однако верх брала иная точка зрения – МГУ как культурный центр страны должен находиться в центре пролетарской столицы.

Московский университет располагался в центре Москвы, большинство его зданий (всего в 1945 году ему принадлежало 22 корпуса) находилось на Моховой улице и улице Герцена. Многие здания Московского университета пострадали от бомбежек. К 1945 году они были частично восстановлены, отремонтировано центральное отопление во многих корпусах, большинство зданий присоединены к теплоцентрали. Однако, несмотря на многочисленные ремонты, учебные корпуса и коммуникации университета находились в аварийном состоянии. Бывали случаи, когда прямо во время лекций обрушивались части потолка, в 1948 году на несколько месяцев отключали газ из-за аварийного состояния сетей и т. д. Университет ощущал огромный дефицит в аудиториях, поэтому занятия на всех факультетах проводились в две смены, до 21–23 часов, при этом использовались коридоры, кабинеты деканов, учебные кабинеты и лаборатории, в больших помещениях занимались по 2–3 группы одновременно.

История строительства нового здания университета, ставшего на многие десятилетия символом Москвы, полна неожиданных поворотов. Она началась в 1947 году, в дни подготовки мероприятий по празднованию 800-летия Москвы. Постановление Совета министров СССР от 13 января 1947 года предписывало построить на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки 32-этажное здание, где предполагалось разместить гостиницу и жилье. Проектирование этого здания, а также одного из 26-этажных домов было возложено на Управление строительства Дворца Советов. Правительственное постановление регламентировало и ряд частных вопросов, в том числе технического характера. Например, указывалось, что в основу конструкций зданий должна быть положена система сборки стального каркаса, а наружная облицовка зданий должна выполняться из прочных и устойчивых материалов. Ведомства, на которые было возложено проектирование зданий, были обязаны привлечь к работам крупнейших архитекторов страны. В двухмесячный срок этим организациям следовало сформировать свои предложения об укреплении их строительных баз, а Комитету по делам архитектуры при Совмине СССР, Управлению строительства Дворца Советов и главному архитектору Москвы представить в Совет министров задания на проектирование многоэтажных зданий.

7 сентября 1947 года Москва торжественно отмечала свой 800-летний юбилей. Праздничные митинги прошли на улицах и площадях, вечерний город украсился невиданной иллюминацией. В ее свете на Манежной площади выступил Краснознаменный ансамбль имени Александрова. В разных частях города состоялась закладка восьми высотных зданий. К этому дню в архитектурных мастерских уже шла напряженная работа по разработке проектов зданий. Крупнейшие ведомства, располагавшие собственными строительными возможностями, привлекли к сотрудничеству известных, уже зарекомендовавших себя авторов. В качестве автора будущего проекта высотки на Ленинских горах митинг посетил Борис Иофан. Летом 1947 года зодчий писал о своей новой работе:

«…В первый период строительства небоскребов в США американские архитекторы проектировали их то в виде ряда дворцов времени итальянского Возрождения, поставленных друг на друга, то в виде огромных массивов зданий, завершенных портиками в бездушном ложноклассическом духе, то в виде тяжелого массива здания, покоящегося на таких же портиках и аркадах. В последующий период пошла мода на готику, и американские архитекторы строили многоэтажные универмаги в виде готических храмов, причем не без сарказма называли их «коммерческими соборами». В ряде случаев американские небоскребы являются лишь инженерными сооружениями с навешенными на них разнохарактерными украшениями.

Советские архитекторы не пойдут по этому пути. У них есть чем руководствоваться в поисках характера архитектуры многоэтажных зданий. Направление их творческих исканий определено в известных правительственных решениях о Дворце Советов, содержащих глубокую и лаконичную формулировку требований, предъявляемых к архитектуре высотных сооружений…» [68]

Приведенная цитата позволяет сделать вывод, что в конце 40-х годов для Б.М. Иофана образ высотного здания был уже неразрывно связан с образом Дворца Советов, над неосуществленным проектом которого он проработал без малого 15 лет. Очевидно, именно этим объясняется то, что эскизы здания на Ленинских горах напоминали во многом и сам Дворец Советов.

Изучая историю высотных зданий, можно прийти к очень интересному выводу. Проекты высоток создавались не параллельно и не одновременно, как это кажется на первый взгляд, а с незначительной разницей во времени. Впервые проекты всех зданий были опубликованы в июне 1949 года в журнале «Архитектура и строительство». По существу, представили уже готовые проекты, которые ранее публично не обсуждались. До июня 1949 года информация о проектах зданий из прессы почти не поступала. Скорее всего, эти ограничения были связаны с тем, что правительство не считало нужным публиковать промежуточные эскизы, работа над которыми еще продолжалась. Не следовало устраивать лишней шумихи вокруг творческой работы авторских коллективов, тем более что разработку нескольких проектов поручили закрытым ведомствам.

Однако в этой ситуации есть один очень интересный момент. Из всех проектов высотных зданий существовал один образцово-показательный проект, заготовки которого не только демонстрировались, но и публично обсуждались. Это проект нового здания МГУ на Ленинских горах – тот самый, работу над которым начинал Б.М. Иофан и после его отстранения продолжил Л.В. Руднев. Б.М. Иофан был известен не только в качестве руководителя проектной группы, время от времени он давал интервью и выступал с докладами.

«Архитектор с энтузиазмом принял задание на проектирование 32-этажного здания на Ленинских горах, затем нового здания Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Он не ограничивался работой над собственными проектами – ведь речь шла о сооружениях, ориентированных на будущий Дворец Советов.

В печати, публичных лекциях, выступлениях по радио и на различных совещаниях Иофан говорил о своем понимании решения общей задачи, передавал опыт, накопленный при проектировании и строительстве Дворца Советов, и знания в области высотного строительства, приобретенные во время поездок в США и Европу. Б.М. Иофан охотно показывал эскизы высотных зданий всем желающим»[69].

Можно сказать, что непосредственная история нового университетского здания началась в июне 1947 года. 4 июня на приеме у И.В. Сталина побывал академик А.Н. Несмеянов, являвшийся в то время председателем Комитета по вручению Сталинских премий.

Возглавляя химический факультет МГУ, А.Н. Несмеянов и ранее неоднократно поднимал вопрос о строительстве нового факультетского здания. Теперь же речь зашла о строительстве нового здания для всего университета. Помещения были перегружены, с 1941 по 1948 год в университет е было организовано пять новых факультетов, а численность студентов выросла почти вдвое, с 5500 на дневном отделении до без малого 11 тыс. После этого по указанию Сталина началась проработка вопроса о строительстве новых зданий университетского городка[70].

Надо сказать, что после этого разговора с А.Н. Несмеяновым Сталин какое-то время обдумывал детали организации предстоящего строительства. Послевоенный 1947 год выдался очень тяжелым, и вождь смог уделить внимание нуждам науки только ближе к концу года. Вспоминает член-корреспондент РАН Юрий Андреевич Жданов, сын видного советского общественно-политического деятеля А.А. Жданова:

«Осенью 1947 г. наша семья отдыхала в Сочи. Случилось так, что в это время я был дважды приглашен Сталиным для беседы 18 октября и 10 ноября.

В ходе последней беседы Сталин коснулся судьбы отечественных университетов. Вот основное содержание его слов.

«Наши университеты после революции прошли три периода.

В первый период они играли ту же роль, что и в царское время. Они были основной кузницей кадров. Наряду с ними лишь в очень слабой мере развивались рабфаки.

Затем, с развитием хозяйства и торговли, по требовалось большое количество практиков, дельцов. Университетам был нанесен удар. Возникло много техникумов и отраслевых институтов. Хозяйственники обеспечивали себя кадрами, но они не были заинтересованы в подготовке теоретиков. Институты съели университеты.

Сейчас у нас слишком много университетов. Следует не насаждать новые, а улучшать существующие.

Нельзя ставить вопрос так: университеты готовят либо преподавателей, либо научных работников. Нельзя преподавать, не ведя и не зная научной работы.

Человек, знающий хорошо теорию, будет лучше разбираться в практических вопросах, чем узкий практик. Человек, получивший университетское образование, обладающий широким кругозором, будет полезнее для практики, чем, например, химик, ничего не знающий, кроме своей химии.

В университеты следует набирать не одну лишь зеленую молодежь со школьной скамьи, но и практиков, прошедших определенный производственный опыт. У них в голове уже имеются вопросы и проблемы, но нет теоретических знаний для их решения.

На ближайший период следует большую часть выпускников оставлять при университетах. Насытить университеты преподавателями.

О Московском университете. Не сильное там руководство. Быть может, стоит разделить Московский университет на два университета: в одном сосредоточить естественные науки (физический, физико-технический, математический, химический, биологический и почвенно-географический факультеты), в другом – общественные (исторический, филологический, юридический, философский факультеты).

Старое здание отремонтировать и отдать общественным наукам, а для естественных выстроить новое, где-нибудь на Воробьевых горах. Приспособить для этого одно из строящихся в Москве больших зданий. Сделать его не в 16, а в 10, 8 этажей, оборудовать по всем требованиям современной науки.

Уровень науки у нас понизился. По сути дела у нас сейчас не делается серьезных открытий. Еще до войны ч то-то делалось, был стимул. А сейчас у нас нередко говорят: дайте образец из-за границы, мы разберем, а потом сами построим. Что, меньше пытливости у нас? Нет. Дело в организации.

По нашим возможностям мы должны иметь Фарбениндустри в кубе. А нет его. Химия сейчас – важнейшая наука, у нее громадное будущее. Не создать ли нам университет химии?

Мало у нас в руководстве беспокойных… Есть такие люди: если им хорошо, то они думают, что и всем хорошо…»

Было высказано много других интересных наблюдений и идей о науке, ее состоянии и перспективах» [71].

Далее Ю.А. Жданов рассказывает, что уже в декабре 1947 года недавно выдвинутый секретарем ЦК А.А.Кузнецов пригласил его на должность заведующего сектором естественных наук ЦК ВКП(б). В первую очередь предстояло подумать о судьбе Московского университета. Надо сказать, что Ю.А. Жданов был в хороших отношениях с А.Н. Несмеяновым и хорошо о нем отзывался. Еще перед войной, будучи студентом химфака МГУ, он впервые познакомился с А.Н. Несмеяновым, слушая его лекции по органической химии.

Президент Академии наук СССР академик А.Н. Несмеянов читает лекцию в химической аудитории. 1953 г.

Сразу же после окончания войны осенью 1945 года он был зачислен Александром Николаевичем ассистентом на его кафедру вместе со своим другом, будущим академиком О.А. Реутовым. В 1947 году Юрий Андреевич решает предложить на пост ректора именно кандидатуру Несмеянова. По этому вопросу он проконсультировался с тогдашним президентом Академии наук СССР академиком СИ. Вавиловым, который это предложение поддержал. Сложно определить, каким именно образом была выбрана кандидатура ректора. Ю.А. Жданов указывает, что инициатива исходила от него. Возможно, в этом состояла лишь формальная сторона дела, а в действительности предложение усилить руководство исходило от вождя и было передано Ю.А. Жданову через кого-то из помощников или лично. Так или иначе, в конце 1947 года ректором МГУ был назначен академик АН СССР А.Н. Несмеянов. А.Н. Несмеянов проработал в этой должности почти 3,5 года – с 31 декабря 1947 по 18 мая 1951 года. Вождь не ошибся в выборе: с именем А.Н. Несмеянова тесно связана организация нового строительства Московского университета. Ему же принадлежала программа принципиального изменения системы и методов управления МГУ.

О том, как начиналось планирование строительства, Александр Николаевич вспоминал: «Я, как только стал ректором, сразу же завел разговор о строительстве, но на этот раз уже не только химфака, а всего МГУ. Ю. А. Жданов сказал, что он разузнает, как обстоят дела, и даст мне сигнал в нужный момент. Этот момент наступил очень скоро. Юрий Андреевич сказал мне, что принято решение о строительстве в Москве нескольких высотных зданий и что следует (не знаю, получил ли он это указание от И.В. Сталина или от А.А. Жданова) просить одно из таких зданий для нужд МГУ. Тут же стали писать письмо Сталину. Исходя из подсчитанных мною с М.А. Прокофьевым необходимых площадей для химфака и «по укрупненным показателям», пропорционально увеличивая кубатуру, легко было ориентировочно определить нужды МГУ. Так как цифры получались достаточно внушительными, то решили не рассчитывать их пока на гуманитарные факультеты МГУ, им с избытком хватило бы оставленных на Моховой зданий. Полученное таким образом огромное число (1600 тыс. куб. м) и было внесено в краткую записку– просьбу на имя Сталина примерно такого содержания: просим обратить строительство одного из высотных зданий для нужд МГУ. Потребность составляет 1600 тыс. куб. м…» [72]

После написания записки на имя Сталина было дано правительственное задание рассмотреть заявку университета на уровне Госплана. Эта задача была возложена на Е.Ф. Кожевникова, на зампредседателя Мое горисполкома Мосолова и на ректора А.Н. Несмеянова. Начались ночные заседания в здании Госплана на Охотном Ряду. Несмеянов писал, что Кожевников и тем более Мосолов понимали свою задачу как устранение излишков в запросах университета и жестоко срезали там, где их легко было обнаружить. Например, когда расчет усредненных площадей велся исходя из потребностей на одного студента или преподавателя. Стоило уменьшить норму на одну единицу, и пропадали тысячи кубометров. В итоге А.Н. Несмеянову пришлось прибегнуть к тактике расписания требуемой площади и кубатуры за конкретными объектами – практикумами, научными лабораториями и т. д. Таким путем удалось отстоять все 1600 тыс. м 3, а в реальном проектировании добиться еще и нового увеличения[73].

Ю.А. Жданов вспоминает о том, что происходило после подготовки записки:

«Наступила пауза. О судьбе записки мы не знали ничего, пока нас где-то через месяц не пригласили в Московский городской комитет и Моссовет. Нашу записку было поручено рассмотреть там.

Встретили нас с Александром Николаевичем как-то странно: для московских руководителей мы были люди новые и не из их сферы. Нас рассматривали с настороженным любопытством, а потом спросили:

– Вы понимаете, что вы написали? Вот вы тут пишете об университете в 10 этажей. А известно ли вам, какое лифтовое хозяйство потребуется для переброски тысяч людей в течение перерыва между занятиями? Учебное заведение не может быть выше четырех этажей, чтобы масса людей обходилась без лифтов.

Мы с Александром Николаевичем съежились. А дальше последовало приглашение:

– Поедем выбирать участок для нового университета. Вышли мы из здания, расселись по машинам и поехали. Ехать пришлось долго. Промелькнула Калужская застава, кончились московские пригороды, замелькали рощи и деревни. Наконец доехали: поселок Внуково.

Здесь в те времена не было аэропорта, вокруг расстилались широкие поля.

Нас пригласили выйти и сказали:

– Вот здесь и построим университетский городок. Мы про себя подумали: «четырехэтажный»[74].

А.Н. Несмеянов и Ю.А. Жданов просили разрешить строительство на Ленинских горах. Ранее, готовя записку на имя И.В. Сталина, они наверняка знали, что предложение о переориентации строительства высотки на Ленинских горах исходит от самого Сталина. Даже сама фраза «обратить строительство одного из высотных зданий для нужд МГУ» как будто была сказана самим вождем. Однако мнение Сталина могло быть неизвестно в Моссовете. Там подготовили собственные предложения, которые и подали на рассмотрение правительства. Их смысл сводился к тому, что огромное учебное заведение не следует располагать в вертикальном объеме. Не случайно все университеты в мире ранее проектировались в виде горизонтальных композиций. Гостиница или жилое здание – не такие сложные объекты, они имеют набор одинаковых помещений, в которых находится небольшое количество людей. Совсем иное дело – огромное учебное заведение.

Юрий Андреевич Жданов рассказывает:

«Прошли недели {после написания предложения}, и вдруг нас с Александром Николаевичем вызывают прямо на заседание Политбюро.

Заседание вел Сталин. На нем присутствовали члены Политбюро, руководители Москвы и мы с Несмеяновым в весьма напряженном состоянии.

Сталин начал прямо:

– Здесь были представлены предложения о строительстве нового комплекса зданий для Московского государственного университета. Что запроектировано у нас на Воробьевых горах? (Вопрос Сталина был адресован Берии. – Примеч. мое.)

Ответ:

– Комплекс высотных жилых зданий. Сталин:

– Возведем этот комплекс для Московского университета. И не в 10–12, а в 20 этажей. Строить поручим Комаровскому. Для ускорения темпов строительства его надо будет вести параллельно с проектированием.

Обращаясь к Микояну:

– Следует предусмотреть Внешторгу валютные ассигнования на необходимое оснащение и оборудование лабораторий; университет должен быть обеспечен новейшими приборами и реактивами.

Необходимо создать жилищно-бытовые условия, построив общежития для преподавателей и студентов. Сколько будет жить студентов? Шесть тысяч? Значит, в общежитии должно быть шесть тысяч комнат. Особо следует позаботиться о семейных студентах.

Все это было принято, лишь в одном месте возразил Молотов: студентам будет скучно в одиночестве, надо разместить хотя бы по двое»[75].

Итогом этого совещания стало постановление № 803 от 15 марта 1948 года, которое предписывало построить в течение 1948–1952 годов для Московского государственного университета новое здание на Ленинских горах объемом 1700 тыс. м 3, высотой в центральной части не менее 20 этажей, вместо 32-этажного здания, предусмотренного к строительству постановлением Совета министров СССР от 13 января 1947 года. Проектирование и строительство возлагалось на Управление строительства Дворца Советов (персонально на тт. Прокофьева и Иофана), управление обязано было провести подготовительные работы и приступить к строительству. Мосгорисполком был обязан в двухнедельный срок оформить отвод участка для строительства в центре излучины Москвы-реки на Воробьевском шоссе площадью 100 га. К постановлению прилагалось задание на проектирование. В соответствии с ним здание должно было располагаться на участке в центре излучины Москвы-реки от Воробьевского шоссе в сторону Юго-Западного района. Ширина участка по Воробьевскому шоссе 600 м, ширина застраиваемой части участка вдоль шоссе 450 м. Отдельным пунктом на участке определялось создание ботанического сада и лесопарка, предусматривающего дальнейшее развитие университета[76].

17 марта 1948 года в торжественной обстановке на общем собрании профессоров, преподавателей и студентов ректор МГУ А.Н. Несмеянов огласил решение Совета министров СССР. Выступили ведущие ученые университета, в том числе академик Н.Д. Зелинский, который «сердечно поблагодарил любимого Сталина». С приветственной речью выступил и академик архитектуры Б.М. Иофан, который пообещал направить все усилия строителей Дворца Советов на успешное выполнение сталинского задания. Фрагмент речи Б.М. Иофа на под заголовком «Создадим здание, достойное сталинской эпохи» был опубликован газетой «Московский университет» 19 марта 1948 года.

30 апреля 1948 года в той же газете выходит интервью Б.М. Иофана под заголовком «Свидетельство сталинской заботы». В статье, подписанной исполняющим обязанности ответственного редактора А.С. Мотылевым, Б.М. Иофан дает предварительную информацию о проекте. В следующий раз имя Б.М. Иофана упоминается в этой газете 29 мая. Сообщается, что он сделал доклад о ходе проектирования высотки днем ранее на ученом совете университета[77].

На территории будущего строительства. Б.М. Иофан показывает А.Н. Несмеянову эскизы проектируемого здания. 1948 г. Из архива Елены Ильченко

Сухие строки газетной передовицы не могут передать то подлинное воодушевление, которое охватило всех, кто присутствовал на историческом собрании 17 марта 1947 года. Приведем единственное описание событий этого дня, которое удалось обнаружить в художественной литературе.

«В тот день были опровергнуты привычные представления о пространстве и опрокинуты нормы вместимости аудиторий и залов.

В подъезд клуба МГУ вливались толпы студентов и профессоре в, доцентов и лаборантов, библиотекарей и сотрудников управления делами, – все торопились на общеуниверситетский митинг. Передавали друг другу, что на митинге будет оглашено какое-то чрезвычайное и очень важное сообщение.

– Товарищи, не напирайте! – кричали распорядители у входа в зал. – Нет мест. Митинг транслируется в Коммунистической и в Ленинской аудиториях. Проходите туда, все услышите.

Огромные аудитории тоже приняли людей вчетверо против нормы. На сцену зала вышел Несмеянов.

– Товарищи мои! – начал он взволнованно. – День 15 марта 1948 года войдет в историю Московского университета как начало нового этапа его существования. Советским правительством принято постановление о строительстве нового здания. Я зачитаю его: «Совет Министров СССР отмечает, что занимаемые Московским государственным университетом имени М.В. Ломоносова учебные и жилые здания, в результате организации новых факультетов и увеличения численности студентов, перегружены и не обеспечивают нормальных условий для обучения студентов и аспирантов, а также для научной работы профессорско– преподавательского состава».

В торжественную тишину зала ректор бросал одну за другой непривычные, небывалые цифры. В них вырисовывались грандиозные очертания строительства. «Построить в течение 1948–1952 гг. для Московского государственного университета новое здание на Ленинских горах объемом 1700 тыс. куб. метров… 23 общих лекционных аудитории… 125 групповых аудиторий… 350 учебных лабораторий… 350 научных лабораторий… специализированных лабораторий общей площадью 11 тыс. кв. метров, жилые помещения для 5250 студентов и 750 аспирантов, чтобы каждый из них был обеспечен отдельной комнатой с удобствами… квартиры для профессорско-преподавательского состава…» «В новом здании разместить факультеты: физический, химический, биологический, механико-математический, геолого-почвенный и географический. В зданиях, ныне занимаемых Московским государственным университетом, разместить факультеты гуманитарных наук – исторический, филологический, философский, экономический и юридический».

В сжатых строчках постановления, в колонках цифр заключалась материальная база для новой жизни университета, и она означала, по существу, реформу всего университетского образования.

Ректор дочитал до конца, на мгновение приостановился и вымолвил имя того, кто подписал этот замечательный документ:

– Сталин.

Дальше ректору не пришлось говорить. Буря аплодисментов раскатилась по залу. Молодежь, охваченная восторгом, не щадила ладоней.

А когда шум наконец утих, начал говорить высокий старец в черной шапочке на белоснежных волосах. Это был академик Николай Дмитриевич Зелинский, занимающий в Московском университете кафедру с 1893 года. Он говорил медленно, словно превозмогая тяжесть долгих прожитых лет, голос его звучал глухо. Ясно ощутилась символика этого выступления: представитель былого века русской науки взволнованно напутствовал «молодое племя» в дорогу к великому будущему советской науки, рассвет которой обеспечивался щедрым постановлением правительства, подписанным товарищем Сталиным.

– В годы моей молодости, – закончил свою речь старейший ученый страны, – был у нас обычай праздновать Татьянин день, день основания Московского университета Ломоносовым. Волею Сталина Московский университет переживает сегодня второе рождение, и я думаю, что день 15 марта станет праздником для будущих поколений. А у меня одно желание: я мечтаю встретить вас на ступенях нового здания на Ленинских горах в день его открытия, чтобы пожелать вам дальнейших удач при тех новых возможностях, которые перед вами раскрываются.

Потом выступил радостный и возбужденный М.А. Прокофьев. Он рассказал, какие разногласия возникали при решении вопроса, сколько студентов поселить в одной комнате, и как Сталин сказал: «каждому студенту – отдельную комнату», да еще добавил «с удобствами». И тогда в зале снова поднялась буря оваций»[78].

Как уже говорилось, основное бремя работы по выполнению правительственного постановления было возложено на Управление строительства Дворца Советов. Однако становилось все очевиднее, что УСДС не в силах справиться с этими огромными объемами, план девяти месяцев 1948 года был выполнен Управлением лишь на 35 %. Угроза срыва правительственного задания стала причиной кадровых перемен. Постановлением № 2409 от 3 июля 1948 года Б.М. Иофан был освобожден от проектирования здания университета, разработка проекта теперь поручалась группе архитекторов под руководством Л.В. Руднева. Проектирование должно было проводиться на базе проектной мастерской УСДС. Прокофьев и Руднев должны были представить на утверждение проект здания университета к 1 октября 1948 года. Разместить здание Московского государственного университета предписывалось в центре излучины Москвы-реки на расстоянии 700 м от существующего Рублевского шоссе в сторону Юго-Западного района. Вслед за этим 14 октября Совет министров СССР принимает постановление № 3880, которым от занимаемой должности был отстранен и начальник управления А.Н. Прокофьев. В 1948 году ему исполнилось 62 года[79].

Позднее, в марте 1949 года, А.Н. Прокофьев был назначен заместителем министра строительства предприятий машиностроения, а 19 октября того же года скончался…[80] Новым начальником УСДС назначается генерал-майор инженерно-технической службы А.Н. Комаровский, работавший в должности начальника Главпромстроя МВД СССР.

Авторы архитектурного проекта МГУ действительные члены Академии архитектуры СССР Л.В. Руднев, СЕ. Чернышев, архитекторы А.Ф. Хряков, П. В. Абросимов на фоне старого университетского здания на улице Моховой. 1950-е гг.

А.Н. Комаровский в этой связи вспоминал:

«5 середине 1948 года я был вызван к Николаю Алексеевичу Вознесенскому, бывшему тогда заместителем Председателя Совета Министров СССР и Председателем Госплана СССР. Мне поручалось принять у А.Н. Прокофьева Управление строительства Дворца Советов при Совете Министров СССР, организовать сооружение Московского государственного университета на Ленинских горах, а в дальнейшем и высотного административного здания в Зарядье.

Поручение было и неожиданным и очень трудным, так как его следовало выполнять по совместительству с моей основной работой… К этому времени было уже ясно, что грандиозное здание Дворца Советов строиться не будет ('здесь А.Н. Комаровский делает сноску, в которой приводит объяснение причин этого. – Авт.). Поэтому задача об организации крупного строительства комплекса зданий Московского государственного университета на базе Управления строительства Дворца Советов носила условный характер. Эта база не располагала ни достаточными кадрами проектировщиков, строителей, монтажников, ни средствами механизации и транспорта, ни производственными предприятиями, которые могли бы обеспечить строительство МГУ и связанных с ним сооружений и систем…»[81]

«Советом Министров СССР еще до моего назначения была утверждена схема архитектурного решения комплекса зданий… Кстати, авторы проекта Л.В. Руднев, С.Е. Чернышев, П.В. Абросимов и А.Ф. Хряков в 1949 году были удостоены Государственной премии» [82].

Какие же события стали причиной смены руководства в Управлении строительства Дворца Советов? Все-таки необходимо принять во внимание тот факт, что Б.М. Иофан начинал работу над проектом высотного здания еще до того, как в нем было решено поселить университет. Высотное здание высотой в 32 этажа, предусмотренное к строительству постановлением Совета министров СССР от 13 января 1947 года, задумывалось как гостинично-жилое. Перед Б.М. Иофаном была поставлена очень серьезная задача – ему достался ответственнейший в градостроительном отношении участок. Эта степень ответственности возрастала и потому, что архитектору здания следовало увязать его с образом Дворца Советов, даже несмотря на то, что в тот момент почти всем уже было ясно, что Дворец строиться не будет.

Ситуация становилась драматичнее с выходом правительственного постановления об изменении функционального назначения здания. Понимая это, Моссовет продолжает настаивать на выносе университетского комплекса за город. Однако Сталин не менял своих решений. Безусловно, он и сам прекрасно понимал, насколько усложняется задача, насколько возрастут объемы и требования к организации, к темпам проведения строительства. Если принять во внимание реплику Сталина «…строить поручим Комаровскому…», то можно предположить, что в момент подготовки постановления от 15 марта 1948 года он уже предполагал кадровые перестановки. Возможно, кандидатуру архитектора Л.В. Руднева предложил правительству именно генерал А.Н.Комаровский. Было ли это в действительности так – сказать пока сложно. Факт остается фактом – Б.М. Иофан получает новое техническое задание на проектирование высотного здания университета, причем в разработке задания он сам принимал непосредственное участие[83].

А.Н. Несмеянов вспоминает, как познакомился и встречался с Б.М. Иофаном.

«…Я бывал у него, пил очень вкусный кофе, за которым излагал ему свои мысли по поводу «высотного здания МГУ», как это официально называлось, а по сути дела университетского городка с главным высотным зданием. Основная мысль заключалась в том, чтобы как можно больше кубатуры в городке отдать не высотным зданиям. Допустимо размещать в высотной части МГУ лишь парадные помещения, массовые аудитории, жилье и такие факультеты, где не производят работы с точной измерительной аппаратурой: математический, географический, геологический.

Как я уже говорил, гуманитарные факультеты решили оставить на Моховой, и мне передавали, что это встретило одобрение С талина. Народ, дескать, привык, что университет в Москве на Моховой. У Иофана начало вырисовываться ориентировочное распределение объемов. Факультеты физики, химии, биологии размещались в отдельных зданиях. Это открывало доступ к высотному зданию, которое он предлагал сделать пятиглавым, в соответствии с традицией русского зодчества…»[84]

Существует свидетельство, что Б.М. Иофан компоновал высотную композицию, опираясь на якобы имевшую место устную просьбу Сталина «сделать университет по возможности именно русским зданием»[85].

Обладавший прекрасным чувством монументального стиля, Б.М. Иофан в своих эскизах определил идею замысла сооружения, увенчав его пятью башнями по об разу православного храма. Прототипом высотной части послужили сразу несколько зданий Нью-Йорка, виденных Б.М. Иофаном еще до войны во время творческой командировки в США. Однако неизбежное сходство с американскими зданиями зодчий постарался ослабить, предусматривая размещение скульптурной композиции наверху центрального объема.

Отстранению Б.М. Иофана предшествовало постановление Совмина СССР № 1403 от 24 апреля 1948 года, где ему и А.Н. Прокофьеву был объявлен выговор «за безответственное отношение УСДС к работе в деле проектирования и переоборудования под гостиницу дома 44/2 по Ленинградскому шоссе в г. Москве». Это дополняет общую картину. Можно пред положить, что данный выговор являлся предупреждением, которое должно было подвести зодчего к пересмотру каких-то моментов в линии своего поведения.

Официальную версию отставки Б.М. Иофана приводит в своей книге И.Ю. Эйгель. «Особую заботу архитектора Иофана составляла градостроительная роль нового комплекса МГУ, его связь с высотными зданиями в силуэте столицы и связь с Москвой-рекой. Зодчему хотелось, чтобы здание, от которого начинается новый район, включилось в застройку города. Для того чтобы здание со стороны города не скрывалось за возвышенностью Ленинских гор и связывалось с водной гладью, он ставил его на четверть километра ближе к бровке реки по сравнению с тем местом, где теперь расположен МГУ. Эти неполные три сотни метров оказались роковыми для судьбы проекта Иофана. Он настаивал на своем, но не получил поддержки. За несколько дней до окончания всесторонне разработанного эскизного проекта Иофану пришлось передать его в руки другой группы архитекторов, которые и довели работу до полного завершения. Новое здание Московского университета им. М.В. Ломоносова было построено на Ленинских горах в первоначально установленный короткий срок»[86].

Почему же Б.М. Иофан отказывался перенести здание на 300 м дальше от откоса? Вероятно, потому, что это противоречило ранее обозначенным условиям, в соответствии с которыми он готовил эскизный проект. Следует напомнить, что согласно требованиям постановления от 15 марта 1948 года Б.М. Иофан планировал освоение для нужд МГУ участка у излучины Москвы-реки шириной 450 м. Чем же была вызвана необходимость переноса? Одна из возможных версий имеет историческую подоплеку. В 1817 году на Воробьевых горах был заложен грандиозный храм, долженствующий служить памятником избавления Москвы от нашествия наполеоновской армии. Проект храма разработал архитектор А.Л. Витберг, но спроектированное им грандиозное сооружение не было осуществлено. Эксперты тогда посчитали, что если поставить храм вблизи кромки откоса, то грунт может не выдержать нагрузки[87]. Вероятно, и теперь, в разгар проектных работ, об этой истории вспомнили и потребовали проведения дополнительной геологической экспертизы, результаты которой могли подтвердить справедливость опасений.

Архитектор Б.М. Иофан. Один из вариантов здания МГУ. Фасад. 1948 г.

Б.М. Иофан рос в Одессе, приморском городе с плоек им рельефом, учился в Италии у Армандо Бразини. Возможно, поэтому зодчий в своей практике стремился приближать проектируемые сооружения к воде, архитектура фасадов многих его значительных произведений находила отклик в поверхности водной глади. Дом на набережной, павильоны СССР в Париже (1937) и Нью-Йорке (1939), наконец, Дворец Советов – вот неполный перечень наиболее известных его работ. С изменением назначения здания встала и еще одна важная проблема – необходимость освоения значительных территорий. Пока Б.М. Иофан проектировал жилой дом и гостиницу, необходимости в этом не было. Дело в том, что на расстоянии полукилометра от откоса проходила в ту пору граница Москвы и Московской области. По этой границе шла трасса Рублевского водовода. При его постройке еще в конце XIX века Воробьевы горы были использованы для сооружения напорного резервуара питьевой воды емкостью в несколько миллионов ведер. Вплоть до середины 50-х годов питьевая вода подавалась из Рублева мощными насосами, а затем по двум магистралям направлялась к южным районам столицы[88]. Переносить резервуары Моссовет в тот момент категорически отказался (они используются и до наших дней), потому и предлагал для застройки район за Калужской заставой. Если территория, отведенная под строительство, имела (согласно постановлению) в длину 600, а в ширину 4 50 м, то разместить на ней университетский городок со всеми необходимыми строениями было попросту невозможно[89].

Постановление от 3 июля 1948 года не только закрепляло передачу проекта новой группе архитекторов, но и отводило для постройки комплекса новую площадку – теперь на расстоянии 700 м от существующего Рублевского шоссе в сторону Юго-Западного района. Если раньше резервуары находились позади высотного здания, то теперь оказывались перед ним. Наличие водовода гарантировало, что место перед главным фасадом не будет в дальнейшем застроено. Сам ректор понимал, что с переносом здания он получает в свое распоряжение значительные площади к югу, дававшие возможность дальнейшего расширения университетского комплекса[90].

Действительный член Академии архитектуры СССР лауреат Сталинской премии Л.В. Руднев – руководитель коллектива архитекторов, разработавших проект Дворца науки. 1949 г.

Высотку на Ленинских горах следовало рассматривать как важнейшую градообразующую доминанту Москвы. Многие, и в том числе А.Н. Несмеянов, сомневались, будет ли силуэт здания виден из-за бровки Ленинских гор. Внимательное изучение макетов и перспективных планов убедило, однако, что здание, расположенное у самой реки, проигрывает: не удастся построить перед его центральным фасадом зеленого партера, не будет перспективы, необходимой для четкого зрительного представления о здании. Ведь общеизвестно, что снеговая гора наиболее четко видна с некоторого расстояния, так и очертания дома-исполина лучше всего будут «читаться» издали. Не раз группа архитекторов побывала на Ленинских горах, с разных точек рассматривая местность. И наконец зодчие пришли к убеждению: здание следует расположить поодаль от излучины. Волновало теперь только одно: как будет выглядеть здание с Воробьевского шоссе, Калужской улицы и других еще более удаленных точек? Достаточна ли предусмотренная проектом высота центрального здания и его боковых объемов? Не пропадут ли они за деревьями, не сольются ли с крышами других домов?

Тогда было принято решение запустить в воздух несколько серебристых аэростатов, сохранившихся со времени обороны Москвы. Самый большой подняли на высоту 240 м (запроектированная высота будущего здания), другие послужили для обозначения 18– и 9-этажных крыльев. Архитекторы, дежурившие в разных уголках города, видели еле заметные на горизонте точки и убеждались, что силуэт университетского здания будет виден издалека, что он действительно явится новой примечательной особенностью города[91].

С учетом нового местоположения главного здания МГУ Л.В. Руднев, естественно, заново выполнил и эскизный проект. Новый участок более располагал к центрально-симметричной, а не к фасад ной композиции здания, которой, в свою очередь, отдавал предпочтение Б.М. Иофан. Конечно, Л.В. Руднев принял во внимание, что здание будет играть градообразующую роль, если его будет хорошо видно, если окружающие территории не будут застроены. По этому поводу интересно провести параллель с выступлением Л.В. Руднева на V пленуме Союза советских архитекторов в 1939 году, которое было посвящено градообразующей роли будущего Дворца Советов. Приведя данные о масштабности сооружения, Л.В. Руднев в своей краткой речи предложил выяснить, из каких точек города будет виден Дворец после завершения плана реконструкции Москвы. Он говорит о том, что теперь при проектировании площадей и улиц необходимо будет всюду учитывать силуэт Дворца как центральную часть ансамбля; нужно пересмотреть этажность зданий, их общую архитектуру, соотношение отдельных частей, весь архитектурный пейзаж города. Л.В. Руднев практически прямо говорит о том, что Москву необходимо будет пер встроить заново для того, чтобы она была созвучна великому памятнику эпохи[92].

Архитекторы Л.В. Руднев, С.Е. Чернышев, П.В. Абросимов, А.Ф. Хряков. Генеральный план комплекса МГУ на Ленинских горах. 1949 г.

К работе над проектом МГУ Л.В. Руднев приступил с творческим коллективом состоявшихся авторов – СЕ. Чернышевым, П.В. Абросимовым, А.Ф. Хряковым и конструктором В.Н. Насоновым. Перечень их осуществленных и неосуществленных проектов хорошо известен в архитектурной среде. Надо сказать, что к середине 1948 года сам Л.В. Руднев уже являлся автором нескольких проектов высотных композиций, в том числе конкурсного проекта здания адмиралтейства в Москве (1947) и проекта реконструкции центра Воронежа (1946). Чуть позже им был выполнен и проект реконструкции центра Сталинграда (1950)[93].

Опыт и здравый смысл подсказывали зодчим, что здание университета не должно быть высотным в силу сложности функционального назначения. Л.В. Руднев писал в 1951 г оду:

«Первые эскизные наброски будущего сооружения повергли нас в уныние, настолько они были далеки не только от совершенства, но и от простой естественности. Если бы высотность композиции не была определена правительственным заданием как непременное условие проектирования, то многочисленные трудности, возникавшие в ходе работы, могли бы завести проектировщиков в тупик и ли заставить искать какое-то иное, не высотное решение и тем самым ослабить идейно-художественную силу будущего сооружения. <…>

Вот почему сегодня, вспоминая историю и ход проектирования здания университета, я, прежде всего, делаю вывод о колоссальном значении идейного начала архитектуры. Нам была указана величественная цель. Точное указание задачи не оставило места ни для колебаний, ни для компромиссов. Гениальная сталинская идея создания подлинно коммунистического центра науки вдохновила коллектив планировщиков. Ясные условия правительственного задания придали нашей работе целеустремленный характер, исключили расплывчатость и туманность исканий»[94].

Авторы проекта Дворца науки придали пространственной композиции в плане очертания буквы «Ж». Это решение выглядело на первый взгляд необычно, однако являлось чрезвычайно удачным. Как правило, сооружения, состоящие из многих корпусов, имеют планировку, при которой здания соединяются друг с другом, образуя замкнутые темные дворы. Даже при высоте в пять-шесть этажей помещения, выходящие во дворы, получают мало света. Как же поступить? Вытянуть корпуса в одну шеренгу? Расположить по горизонтали? Но это бы непоправимо испортило архитектурную перспективу. А так комплекс зданий нигде не замыкается, не образует никаких дворов. Каждая сторона каждого корпуса является фасадом[95].

Своеобразие силуэту здания придает и его родство с силуэтом кремлевской стены: создав поистине новаторское сооружение, авторы искусно запечатлели в его облике достижения русской национальной архитектуры, снискавшей славу в веках.

Архитектор Л.В. Руднев. Общий вид университете кого комплекса со стороны Москвы-реки. 1951 г. Макет к эскизному проекту

Упущенное на начальном этапе время необходимо было наверстывать, и проект выполняется авторами в самые сжатые сроки. Уже в декабре 1948 года на месте будущего строительства начались земляные работы, которые не прекращались даже в сильнейшие морозы. 20 января 1949 года принимается постановление Совета министров СССР № 246 «Об утверждении эскизных и технических проектов многоэтажных зданий в г. Москве», которым, в частности, предписывалось представить технический проект здания МГУ до 1 августа 1949 года. 8 апреля 1949 года архитекторам присуждаются Сталинские премии. Тогда же на строительной площадке заканчивалась выемка грунта и очистка котлована под высотную часть здания. Полным ходом велось строительство железнодорожной ветки от станции Очаково. 12 апреля 1948 года первые кубометры бетона легли в основание фундамента, основные работы по его сооружению развернулись в мае[96]. В сентябре сооружение фундамента центральной части и крыльев главного корпуса было завершено. К концу 1949 года каркас высотного здания уже вырос на 10 этажей…

В 1949–1951 годах неоднократно публиковались эскизные проекты нового университета. Вместо скульптурной композиции, которую изображал в своих набросках Б.М. Иофан, у Л.В. Руднева на вершине центральной башни помещалась статуя. В одном из вариантов это была статуя самого И.В. Сталина, однако, согласно легенде, скромный вождь такой вариант отклонил. Этим объясняется тот факт, что эскиз «со Сталиным» в те годы не публиковался и остался в запаснике. Вместо этого широкое распространение приобрели эскизы и фотографии макетов МГУ с установленной наверху скульптурой В.И. Ленина (известны также варианты со скульптурой основателя МГУ М.В. Ломоносова и фигурой рабочего). 20 ноября 1948 года газета «Московский университет» публикует информацию о выступлении на ученом совете академика архитектуры Л.В. Руднева, который в роли руководителя проектной группы «продемонстрировал членам ученого совета эскизы и макет здания и дал пояснения к ним». 11 февраля 1949 года Л.В. Руднев выступает с большим интервью, где, в частности, говорит: «Центральная двадцатишестиэтажная башня, увенчанная на двухсотметровой высоте скульптурой гениального создателя Советского государства Владимира Ильича Ленина, символизирует стремление нашей науки к высотам знаний». В этом номере впервые университетская газета публикует фотографию утвержденного макета нового университета, причем произошло это еще за два месяца до присуждения авторам Сталинских премий[97].

Планировавшаяся фигура на башне могла бы иметь высоту 35–40 м. Появление статуи, по аналогии со статуей Дворца Советов, придало бы зданию университета вид гигантского пьедестала для относительно маленькой скульптурки. После постройки высотного здания МИД СССР на Смоленской площади стало ясно, что сделать здания абсолютно пропорциональными можно только одним способом: выполнив завершения в виде шпилей. Таким образом, получив вместо скульптуры шпиль со звездой высотой 58 м, здание значительно выиграло.

Фигуру основателя МГУ высотой 4,5 м (памятник работы скульптора И.В. Томского) было решено установить на гранитном пьедестале в сквере у четырех фонтанов. Автор задумывал статую как первый образ целой галереи статуй представителей передовой научной мысли. Образ ученого должен был выразить внутреннюю скромность в сочетании с большим человеческим достоинством – черту, которая была присуща людям передовой науки. Простая одежда и естественно свободная поза Ломоносова, его открытое лицо подчеркивают в скульптуре эту идею.

Архитектор Л.В. Руднев. МГУ. Эскиз. Первая опубликованная фотография

Ломоносов выступает перед молодежью как наставник и учитель, встречая молодых ученых на дороге к храму науки. К созданию галереи скульптурных портретов ученых было в общей сложности привлечено свыше восьмидесяти скульпторов. Аллею ученых разместили перед протяженным семидесятиметровым бассейном у главного фасада. Бюсты выполнены в граните, хорошо гармонирующем с парком[98].

В помещении актового зала самое почетное и хорошо обозримое место должны были занять любимые образы основоположников передовой научно-революционной мысли. Большие барельефы с изображениями Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина заняли почетные места с обеих сторон от президиума. Позади президиума размещалось мозаичное панно художника П.Д. Корина, изображавшее на золотом фоне красные знамена и эмблемы науки[99].

Согласно первоначальным замыслам, архитектура и скульптурное оформление актового зала были иными. За местами президиума должна была находиться мраморная статуя И.В. Сталина (автор Н. Томский). Среди колонн боковых галерей задумывались 18 мраморных бюстов виднейших ученых, окончивших МГУ в разные годы. К работе над бюстами были привлечены 3. Виленский, И. Крестовский, С. Лебедева, Н. Крандиевская, Е. Белашова-Алексеева, А. Ковалев и другие советские скульпторы-портретисты. От идеи с бюстами впоследствии отказались, использовав проходы за колоннами для устройства кулуаров[100].

Художник П.Д. Корин. Мозаичное панно в актовом зале МГУ

Огромное мозаичное панно в актовом зале вносило в архитектуру интерьера торжественность и монументальность, отвечающую характеру всего сооружения. Панно занимало почти всю торцовую стену против главного входа в зал. Выбор темы – «победные знамена» – предопределил месторасположение и характер ее трактовки. В связи с тем, что панно видно из зала лишь сквозь ряды колонн, стоящих перед ним, и тем, что оно является одновременно торжественным фоном для площадки президиума, авторы остановились на изображении эмблем науки и победных знамен на золотом небе в час восхода солнца. Переливы живописных складок алых знамен, выложенных цветной смальтой и натуральными камнями, сверкание золотой смальты создают праздничный образ. Заканчивается панно внизу мощной лавровой гирляндой, перевитой лентой[101].

Архитектор Л.В. Руднев. Высотная часть главного здания МГУ. 1949 г.

Скульптор Н.В. Томский. Памятник М.В. Ломоносову у главного здания МГУ. Наши дни

Статуи ученых были установлены и в фойе актового зала. Стены фойе украшены 64 мозаичными портретами крупных ученых мира. Скульптуры юноши и девушки с книгами, выполненные скульптором В.И. Мухиной, размещены у главного входа. У главного входа с южной стороны помещаются еще две скульптурные группы «Молодежь в науке» и «Молодежь в труде». У здания физического факультета – скульптуры ученых Н.П. Лебедева и А.Г. Столетова, у химического факультета – Д.И. Менделеева и A.M. Бутлерова. Скульптурный аттик над главным входом украшен барельефом «Народ-созидатель» работы скульптора Г.И. Мотовилова. На портике главного входа установлены бронзовые фигуры знаменосцев. На ризалитах высотной части главного корпуса находятся четыре восьмиметровые аллегорические скульптуры двух молодых рабочих с молотами и двух колхозниц с серпами и снопами[102].

Подлинной находкой авторского коллектива стало архитектурное решение четырех башен главного корпуса, расположенных вокруг центрального высотного объема. При кажущихся небольших размерах башни имеют высоту восьмиэтажного дома. Размеры башен были выбраны отнюдь не случайно, а определялись авторами из соображений пропорциональности проектируемого сооружения.

Сравнительная схема башенных элементов главного корпуса

Схема пропорционального построения фасада главного корпуса

Часы Дворца науки, расположенные в башнях, до сих пор являются самыми большими в Европе. Циферблат часов имеет в диаметре 8 м 74 см, длина минутной стрелки – 4,13 м, часовой – 3,7 м. Циферблат изготовлен из нержавеющей стали, а цифры отлиты из алюминия и закреплены на золотистом стекле. Стрелки часов можно различить на расстоянии до трех километров. Первоначально громадные часы имели механизм обычного маятникового типа – с многокилограммовыми гирями, которые на тросах опускались в специальные шахты внутри часовых башен. Заводились часы, конечно, не ключом – это было бы невозможно, – а электромотором, поднимавшим гири после того, как они опускались ниже определенной отметки. Однако от этих механизмов отказались уже через три года эксплуатации, и в 1957 году все башенные часы перевели на работу от электродвигателя с прерывателем. Кроме часов на каждой из четырех башен имеется термометр, барометр или гигрометр. Эти приборы имели дистанционное управление, однако в наши дни их механизмы вышли из строя и с тех пор положение стрелок остается неизменным.

Работы по изготовлению механизмов гигантских часов проводились в производственных мастерских Московского механического института. Монтаж механизмов в помещениях башен начался 14 мая 1952 года. Осуществляла работы бригада учебно-производственных мастерских Московского механического института, которой руководил В.М. Пушкарев[103].

Одна из часовых башен комплекса МГУ. 1953 г.

В хорошую погоду за многие десятки километров на юго-западе столицы видится золотой шпиль, увенчанный звездой в венке из колосьев. Эмблема, кажущаяся с земли ажурной, является весьма крупным сооружением: диаметр ее венка 9,5 м, а диаметр звезды – 7,5 м. Зерно колоса, обрамляющего звезду, достигает 1 м 40 см, длина двух колосьев равна 12 м. Шпиль высотой почти 60 м равен высоте 16-этажного дома. Такая высота являлась для своего времени рекордной. Здание Петропавловской крепости в Ленинграде завершает шпиль высотой в 33 м, шпиль на здании Адмиралтейства – 29 м…

Сегодня уже неизвестно имя человека, в первые предложившего увенчать звездами шпили высотных зданий Москвы. Однако идея установить звезду на верхней отметке сооруженного каркаса впервые была реализована строителями именно на Ленинских горах.

Монтаж каркаса звезды, венчающей высотное здание Московского государственного университета. 1951 г.

«У строителей Московского государственного университета возникла традиция – по праздникам зажигать звезду на самой высокой точке металлического каркаса главного корпус а, – пишет бригадир верхолазов-монтажников П. Жаворонков. – 7 ноября 1949 года, в день 32-й годовщины Великого Октября, огромная звезда, усеянная сотнями электрических огней, зажглась на шестом этаже. В день семидесятилетия со дня рождения товарища Сталина москвичи увидели ее на двенадцатом этаже. 1 мая 1950 года звезда соревнования строителей Дворца науки зажглась на двадцатом этаже. В день 33-й годовщины Великого Октября строители зажгли звезду на двадцать шестом этаже стального каркаса здания.

Не только коллектив строителей университета, но и вся Москва могла следить за нашими успехами, видя как все выше и выше поднимается звезда социалистического соревнования строителей Дворца науки»[104].

Возможно, именно эта традиция натолкнула архитекторов на мысль о внесении изменений в утвержденные правительством проекты высотных домов и украшении звездами всех шпилей.

Архитектор Л.В. Руднев. Схема построения фасада высотной части МГУ с отметками высоты в метрах, позволяющая проследить пропорциональность различных размеров сооружения. 1953 г.

Монтаж шпиля МГУ был операцией чрезвычайно ответственной. Его сборка производилась при помощи самоподъемного крана УБК-15, о котором будет рассказано ниже. Некоторые конструкции весом 10–15 т не могли быть подняты этим краном на полном вылете стрелы (это привело бы к прогибу опорных балок), поэтому их поднимали через шахту, временно оставленную внутри здания. Под шахту были подведены железнодорожные пути. Внутри этой же шахты производилась сборка каркаса шпиля. Шпиль изготавливался из 12 секций высотой по 4,5 м. Эти секции, каждая весом от 5,5 до 6,5 т, установлены одна на другую. Первые пять секций были опущены через шахту краном УБК-15 на специальную площадку, где две бригады верхолазов-монтажников осуществили их стыковку и сборку. Секции соединялись друг с другом при помощи сварки, эти операции было поручено выполнять четверым сварщикам. Затем башенный кран УБК-15 был демонтирован. Демонтаж производился при помощи мачтового деррика, который установили рядом, остальные секции шпиля были смонтированы с его же помощью[105].

Шпиль установили на мест о стоянки демонтированного крана УБК-15 по оси здания. Вес шпиля составлял 120 т. Для того чтобы поднять его, в башенной части здания были установлены две мощные лебедки и сложная система полиспастов, с помощью которой всю конструкцию медленно вели вверх по мере облицовки его золотистым алюминированным стеклом. Сборка и монтаж шпиля были выполнены в сжатые сроки. Затем на двухсотметровую высоту подняли гигантскую звезду. Ее каркас заранее сварили внизу на площадке перед будущим актовым залом. Сделать последнюю сварку было поручено Е. Мартынову.

«…Поднимаясь по лестнице к звезде, я немного волновался, – вспоминал электросварщик. – Это чувство испытываешь всегда, если знаешь, что за тобою следит множество глаз. Но когда я взобрался и уселся на одно из звеньев венка, чтобы удобнее было работать, сразу успокоился.

Москва была скрыта от меня густым туманом, поднявшимся над Москвой-рекой. Только вершины высотных строек на Смоленской площади и на Котельнической набережной выглядывали из туманной завесы, как бы заинтересовавшись, чем украшается их собрат на Ленинских горах.

«Вот и сбылась моя мечта! – промелькнуло у меня в голове. – Я стал настоящим строителем». Когда-то я дал себе слово построить взамен разрушенной фашистами школы такую же. И вот сейчас мне придется сваривать звезду, венчающую Дворец науки…»[106]

Звезда на шпиле Дворца науки, олицетворяющая собой могущество Родины и мирный труд советского народа, засияла над Ленинскими горами накануне 34-й годовщины Октября.

Роль зеленых насаждений в формировании общего ансамбля университета очень высока. Университетский комплекс занял площадь в 167 гектаров, то есть территорию, на которой мог бы разместиться небольшой город. Гармоничное сочетание нарастающей к центру архитектурной композиции с широкими зелеными массивами было одним из важнейших принципов генерального плана застройки, которое не только предопределило особый строй архитектуры университетского комплекса, но и привело зодчих к мысли об архитектурной организации всего Юго-Западного района на тех же принципах свободного и гармонического расположения зданий среди массы зелени в свободной живописной композиции. Исключительно сложной задачей было разместить в ансамбле университетского городка до тридцати небольших зданий, высота которых, в силу их назначения, не превышала одного-двух этажей. Естественно, было невозможно достигнуть композиционного единства между столь разномасштабными сооружениями, и поэтому авторы решили расположить их за зеленой стеной большой аллеи, попросту «утопить» в лесу[107].

Электросварщик за сваркой колоса в венке звезды, которой украшено здание университета. 1951 г.

Проект садово-паркового ансамбля на Ленинских горах, созданный вокруг высотного здания, был подготовлен группой архитекторов В. Колпаковой, М. Прохоровой и М. Коржевым. Посадки зеленых насаждений начались в 195 1 году, в этот год высадили 13 тыс. деревьев и 170 тыс. кустарников. В 1952 году «зеленых новоселов» доставляли грузовиками из Тульской, Рязанской, Брянской и Ивановской областей: к осени было высажено 28 тыс. деревьев и 230 тыс. кустарников. В 1953 году количество высаженных растений превысило и эти цифры. Общее количество посадочного материала для университетского городка – свыше 50 тыс. деревьев и 400 тыс. кустарников. При этом деревья отбирались главным образом крупномерные, в возрасте 18–20 лет. Ими оформили проезды университетского городка. Перед главным зданием были посажены 30-летние дубы.

К осени 1951 г. основной объем строительных работ на строительстве МГУ был закончен

Общая площадь университетских парков, скверов, бульваров без учета площади ботанического сада составляет 60 гектаров. Более 40 пород зеленых насаждений применили для озеленения городка. Деревьев – липы, клены, лиственницы, дубы, березы, вязы, ели, каштаны; и кустарников – сирень, боярышник, кизильник, шиповник, желтая акация, барбарис, смородина, крыжовник… Впервые для практики массовых посадок в Москве высаживались в большом количестве плодовые деревья – яблони, груши, вишни и ряд других.

В процессе выполнения работ проект озеленения Ленинских гор был переделан таким образом, чтобы цветение здесь не прекращалось с ранней весны до поздней осени. От реконструированного Воробьевского шоссе протянулся широкий зеленый проспект длиной 800 и шириной 100 м. Были озеленены все внутренние территории университетского городка, свободные от застройки. Участок площадью свыше 30 гектаров был отведен для университетского агроботанического сада. Вдоль границ университетского городка и вдоль транспортных проездов для защиты учебных помещений от шума и пыли была высажена «защитная зелень»[108].

Вид Юго-Западного района столицы. 1950-е гг.

В августе 1953 года Совет министров СССР рассмотрел рапорт строителей новых зданий Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, заключение правительственной комиссии, доклад Министерства культуры СССР и установил, что задание правительства по строительству и вводу в эксплуатацию основных зданий и сооружений университета на Ленинских горах выполнено. В течение 1949–1953 годов на Ленинских горах были построены: главное 32-этажное здание Московского университета общим объемом 1370 тыс. м^3, в котором размещаются геологический и географический факультеты, аудитории механико-математического факультета, общеуниверситетские кафедры, научная библиотека, актовый зал на 1500 мест и другие учебные и научные учреждения; здание физического факультета объемом 274,6 тыс. м^3; здание химического факультета объемом 267,7 тыс. м^3; жилые помещения для студентов и аспирантов – всего 5754 комнаты и 184 квартиры для профессоров и преподавателей; ботанический сад с соответствующими сооружениями общей площадью 42 гектара; комплекс культурно-бытовых и спортивных сооружений.

Архитектурный комплекс нового здания МГУ расположился на участке 167,43 гектара, из которых застройка занимает только 9,1 гектара, то есть 5,4 %. Всего на территории университета было воздвигнуто 27 основных и 10 обслуживающих зданий, общим объемом 2611 тыс. м^3. В новом здании университета имелось 148 аудиторий, более 1000 научно-учебных лабораторий, а также помещение для библиотеки, рассчитанное на 1200 тыс. томов. Совет министров СССР постановил открыть новые здания МГУ и с 1 сентября 1953 года обеспечить учебную и научную деятельность факультетов, размещенных в новых зданиях[109].

«Если бы меня спросили, – говорил Лев Владимирович Руднев в дни своего 70-летия, – что лежит в основе архитектурного творчества, как нужно приступать к созданию того или иного образа, я бы ответил: «Забудь, что ты архитектор, постарайся не думать о своем архитектурном багаже (а он у тебя должен быть немалый), забудь свою привязанность к тем или иным архитектурным формам, не будь рабом любимого мотива, не смотри на него как на канон, продумай поставленную задачу как человек посторонний, не специалист. Вникни и изучи род жизни, которая будет протекать в здании до самых детальных подробностей, будь то жилое, общественное или промышленное здание. И только тогда ты сможешь найти идею сооружения, его характер, а отсюда и образ»[110].

Нет сомнения, что, произнося эти слова, зодчий имел в виду и проект высотного здания на Ленинских горах, которое уже многие десятилетия продолжает оставаться одной из визитных карточек столицы.

Дома-макеты на строительстве МГУ

Вот уже 60 лет на территории Ботанического сада Московского государственного университета существует строение, способное поразить взгляд любого внимательного человека. Одноэтажное каменное здание, в котором сегодня находится одно из подразделений Ботанического сада, имеет необычные торцевые стены. При строительстве этих стен были использованы крупные облицовочные панели – такие же, какие применяли московские строители при отделке корпусов МГУ на Ленинских горах. Находится этот странный домик в непосредственной близости от высотки МГУ. Однако увидеть его непросто: он скрыт за деревьями, и для этого сначала необходимо пройти на территорию Ботанического сада.

Первая мысль, приходящая в голову обывателю, что перед ним удивительное архитектурное недоразумение, невоплощенная фантазия, рожденная эпохой экономии строительных материалов. Кажется, вывод напрашивается сам собой – облицовочные плиты для университетской высотки оказались изготовлены с избытком, часть их осталась на складе, и эти излишки вполне могли пойти на строительство разных вспомогательных строений. В действительности перед нами один из двух макетных домиков, которые использовались в качестве демонстрационных павильонов в период строительства университетского здания. Как известно, комплекс на Ленинских горах включает в себя большое количество корпусов: главное здание, химический и физический корпуса, студенческие общежития, жилые секции для профессоров и преподавателей и многие другие. Строительство всех этих сооружений заняло без малого четыре года. Грандиозная стройка с самого начала стала одной из главных достопримечательностей не только Москвы, но и всего Советского Союз а. А что было показывать на огромной стройке, где в сетях каркаса люди копошились, словно муравьи, где пыль стояла столбом и сыпала искры электросварка? Вот для демонстрационных целей на стройплощадке и были созданы два домика-макета.

Макетный домик на территории Ботанического сада МГУ. 2007 г.

Впервые о существовании макетов автору этих строк стало известно несколькими годами ранее из книги «Дворец науки», изданной ВЦСПС в 1952 году. Книга представляет собой сборник воспоминаний людей, принимавших участие в строительстве университета. В рассказе архитектора М. Андрианова говорилось:

«…На самом видном месте на территории строительства стоят два небольших домика-макета. Представьте себе, что вы пришли осмотреть жилище студентов, точно воспроизведенное в одном из них.

Вы ступаете на мягкую ковровую дорожку, покрывающую натертый до блеска паркет. Справа и слева от прихожей – две светлые комнаты. На окнах – шторы. Около окна – письменный стол с лампой. Слева, у стены – другой стол, поменьше, и два мягких кресла. В углу – книжный шкаф. Еще один шкаф с отделениями для одежды и продуктов вделан в стену. Справа – диван-кровать с белоснежной постелью. На паркетном полу коврик. Комнаты радиофицированы, в передней – телефон.

Макет студенческой комнаты. Планировалось, что в здании МГУ будет более шести тысяч таких комнат. 1952 г.

Откроем дверь туалетной комнаты. Над умывальником висит зеркало, полочка для мыла. Стены душевой кабины облицованы глазированной плиткой.

Будущие хозяева Дворца науки – студенты и профессора университета – задолго до окончания строительства могли посмотреть, в каких прекрасных комнатах и квартирах они будут жить. Побывали здесь стахановцы московских предприятий, гости из зарубежных стран, выдающиеся борцы за мир Жолио-Кюри и Эжени Коттон. После осмотра студенческих комнат Эжени Коттон сказала:

– Какое счастье учиться и жить в этом прекрасном университете, в городе солнца – Москве!» [111]

Как известно, цоколи главного здания МГУ и окружающих его корпусов облицовывались мрамором и гранитом. Домик-макет на торцевых стенах тоже имел такую облицовку, которая должна была подчеркнуть грандиозность будущего высотного сооружения. Благородный вид этих гранитных цоколей придает домику-макету гротескную монументальность.

Фредерик Жолио-Кюри и Эжени Коттон – лауреаты международных Сталинских премий «За укрепление мира между народами». 1950 г.

В постановлении № 803 от 15 марта 1948 года «О строительстве нового здания для Московского государственного университета» указывалось, что облицовку фасада следует выполнить естественным или искусственным камнем или керамической плиткой. В начальный период строительства высотных зданий их разработчики колебались в выборе облицовочного материала и, судя по всему, больше склонялись в пользу естественного камня. Предлагалось использовать либо плиты известняка, либо керамические облицовочные блоки, которые еще в начале XX века успешно применялись при отделке американских небоскребов, а в СССР – при отделке многоэтажных зданий во второй половине 30-х годов. Практический опыт облицовки подобными блоками многоэтажных зданий имелся у советских специалистов. Внедрение керамики еще до войны планировалось и при облицовке Дворца Советов. В соответствии с буквой постановления при проведении сравнительного анализа материалов следовало рассмотреть оба варианта облицовки и, смоделировав их, выбрать более удачный. Таким образом, домик и тут нашел свое применение. Одну его стену выполнили из плиты, облицованной известняком, противоположную облицевали керамикой. Элементы декора в экспериментальных целях изготовили из литого камня. Кратковременная эксплуатация сооружения позволила не только показать в сравнении оба предлагавшихся типа облицовки, но и проверить на практике их эксплуатационные и эстетические качества. Выбор был сделан в пользу керамики. Из нее же, а также из литого камня решили изготавливать и элементы декора.

Гранитный цоколь макетного дома. 2007 г.

За годы эксплуатации макетный дом постарел. Керамическая облицовка растрескалась, хотя еще держалась, сквозь трещин ы в гранитных плитах цоколя пробивались и обеги растений. Местами от стен отвалилась штукатурка, обнажив кладку из красного кирпича. Однако в 2011–2012 годах домик был серьезно реконструирован, что нанесло значительный ущерб аутентичности сооружения. В рамках реконструкции был надстроен второй этаж, которого не было первоначально, а торцевые стены здания, облицованные керамикой, получили неестественную аляповатую раскраску.

На строительстве МГУ макетный дом расположили по соседству со зданием дирекции строительства, чтобы приезжающие гости сразу знакомились и с бытом будущих студентов и с тем, как университет станет выглядеть.

«Непосредственным начальником строительства был Александр Васильевич Воронков – громадного роста, спокойный и распорядительный человек, – вспоминал ректор МГУ А.Н. Несмеянов. – Он разместился со своим штабом в специально построенном двухэтажном бревенчатом доме на территории будущего ботанического сада.

Этот дом в оштукатуренном и приведенном в порядок виде и сейчас стоит там. Я стал частым гостем в этом доме. Подчас возникали споры между авторами проекта и строителями такого, например, порядка: ставить при главном входе цилиндрические колонны или колонны с квадратным сечением (их было гораздо проще делать, и AM. Комаровский настаивал на квадратных). Я не придавал таким разногласиям большого значения. В данном случае решение было паллиативным – поставить и те и другие»[112].

Массивные студенческие столы в макетной комнате служат и сегодня, только уже не студентам и заезжим экскурсантам, а научным работникам дендрария. Конечно, история макетного дома не является новостью для работников Ботанического сада, которые сегодня продолжают трудиться в этом уникальном строении. Без их помощи было бы гораздо труднее восстановить подробности его истории. Не менее интересной представляется судьба второго дома-макета, о котором говорилось в статье архитектора М. Андрианова. Он находится совсем рядом с первым, но, в отличие от него, совершенно неприметен. Это одноэтажный кирпичный, об шитый досками барак с окнами, выкрашенный в синий цвет. Хотя дубовые входные двери со стильным бронзовым доводчиком сразу развеивают возникающие сомнения. Второй макет демонстрировал, в каких квартирах скоро будет жить столичная профессура. Через всю квартиру идет широкий коридор, в котором можно ездить на велосипеде. Взору посетителя последовательно открываются три большие комнаты, которые условно можно определить как гостиную (столовую), спальню и кабинет. По другую сторону коридора находятся санузел, ванная комната, за ними помещение кухни, рядом с кухней небольшая комната для прислуги. Эта комната самая маленькая в квартире – сегодня в ней умещаются один стол, стул и небольшой шкафчик.

До сих пор, несмотря на незначительные изменения интерьеров, помещения сохранили былые солидность и благородство, которые чувствуются практически во всех мелочах. В дубовой музейной мебели, в классических люстрах, даже в белом глазурованном кафеле, смотрящем на нас со стен макетной кухни. Ни одной мелочи, кажется, не упустили советские строители. Даже макет балкона есть в этом макетном доме, балконная дверь находится в профессорской спальне. Сегодня там, конечно, уже не спальня, вместо кровати стоят шкафы и столы, на столах несколько компьютеров. Теперь в этом доме размещается отдел флоры. К сожалению, сегодня судьба второго домика почти решена – ему, как временному сооружению, угрожает снос, и никакие доводы в пользу сохранения памятника, которым он формально не является, не принимаются в расчет университетским руководством.

Интерьер профессорского кабинета во втором макетном доме. 2007 г.

О назначении второго домика также писал в своей книге воспоминаний А.Н. Несмеянов. «Центральная, самая высотная часть МГУ была окружена четырьмя 20-этажными башнями, соединенными с центральной башней более низкими частями здания, в свою очередь, эти четыре башни соединялись опять-таки более низкими частями с четырьмя 12-этажными корпусами, в которых помещались профессорско-преподавательские квартиры (200 квартир). Это профессорско-преподавательское жилье было отделено от студенческого. В названных четырех 20-этажных башнях и примыкавших к ним «переходных» частях располагалось 6000 комнат студентов (7 кв. м) и аспирантов (12 кв. м), которые были запроектированы на проживание одного человека каждая. Удобная и компактная мебель в этих комнатах была предусмотрена с самого начала. Поэтажно были запроектированы холлы, чтобы дать возможность студентам собираться группами. Что касается профессорско-преподавательских квартир (2, 3, 4 и 5-комнатных), то после тщательного обсуждения с архитекторами проект, на котором мы остановились, был осуществлен в натуре (этот домик и сейчас стоит в глубине ботанического сада), и мы пригласили жен профессоров осмотреть и покритиковать его. Критика была учтена при выборе окончательного варианта. Квартиры получились при их компактности (необходимой в высотном здании) очень удобными»[113].

Осталось выяснить, когда именно были созданы макеты на строительной площадке МГУ. К сожалению, соответствующие архивные документы труднодоступны, поэтому определим примерную дату постройки по имеющимся фотографиям.

В 2006 году увидела свет книга «Ботанический сад Московского университета. 1706–2006». В этом юбилейном издании дается краткая информация о том, что проект дендрария на Ленинских горах был разработан к весне 1951 года, а основные посадки деревьев произведены в 1952–1954 годах. В книге приводится и фотография, сделанная со строящегося высотного здания. Авторами книги снимок датируется 1950 годом. На нем отчетливо видны два существующих макетных дома, а за ними (рядом с опорой ЛЭП) третий дом.

Благодаря помощи работников Ботанического сада автору удалось отыскать еще более раннюю фотографию макетных домов. Она также была сделана человеком, который находился на каркасе строящегося высотного здания, возможно, даже сидел в кабине башенного крана УБК. Точка съемки располагалась гораздо ниже, чем на фотографии из книги. Очевидно, данный снимок был сделан несколькими месяцами ранее, в начале или середине лета 1950 года. Известно, что работы по сооружению фундамента главного корпуса начались в мае 1949 года. К концу 1950 года строительство каркаса высотной части было практически завершено.

Таким образом, можно полагать, ч то макетные дома появились вблизи высотной стройки в числе первых вспомогательных сооружений. Это подтверждает опубликованный генеральный план территории МГУ, где, согласно экспликации, три рассматриваемых дома названы «сохраняемыми временными сооружениями»[114].

Территория будущего дендрария. 1950 г.

И наконец, вот еще одно документальное свидетельство, показывающее, что поводом для строительства макетных домов являлись не только внешний вид и интерьеры. «Для изыскания лучших методов внутренних отделочных работ на площадке были построены в натуре ячейки-секции аспирантских и студенческих общежитий, а также профессорская квартира. В этих сооружениях, в частности, практически проверены готовые железобетонные плиты, отлитые в матрицах, готовые гипсовые блоки стен, санитарные узлы и т. д. Здесь же велись зимой опытные штукатурные, малярные и другие отделочные работы. Горячий воздух от наружных калориферов подавался по воздуховоду диаметром 280–300 мм. В помещениях создавалась температура плюс 22–25 °C, а в ночное – нерабочее время до плюс 30–35 °C. Независимо от калориферов использовали еще и отражательные электрические печи для сушки углов и стен у пола. Опыт показал, что в зимних условиях сушка помещения в 14–15 кв. м может быть произведена в течение весьма короткого времени без потери качества произведенных работ»[115].

Территория будущего дендрария. Начало лета 1950 г.

Это небольшое свидетельство подтверждает, что макетные дома действительно сооружались зимой 1949/50 года и именно на них были опробованы новые индустриальные методы строительных и отделочных работ в условиях суровой зимы. Макетные дома являлись, вероятно, первыми строениями, в которых нашли применение железобетонные шатровые плиты междуэтажных перекрытий, механизированное производство которых было организовано перед началом зимы в специально построенном цеху. Конечно, после окончания строительства макеты потеряли былую актуальность. Но с течением лет они обрели ценность уже иного качества. Тот факт, что они не только существовали, но и сохранились до наших дней, может стать настоящим открытием для архитекторов, специалистов-строителей и историков. В наши дни дома-макеты являются уже историческими сооружениями, уникальными в своем роде.

Выражаю благодарность Галине Андреевне Новицкой, Ульяне Украинской, а также всем сотрудникам Ботанического сада МГУ за помощь в работе над этой главой. (Авт.)

Градостроительные принципы создания ансамбля московских высотных зданий. Американские «законы локомотива»

В 1947–1948 годах, в период проектирования московских высотных зданий, на страницах советской печати развернулась новая архитектурно-строительная полемика. Авторы статей освещали под разными углами аспекты предстоящего строительства, уделяли внимание критическому анализу опыта строительства высотных зданий за рубежом. По этому поводу инженеры и ученые делали обзоры, которые подробно описывали ошибки, допускаемые западными проектировщиками и архитекторами. Как отмечалось, корень их просчетов обнаружился именно в при роде капиталистических отношений.

Например, А.Н. Прокофьев, начальник Управления строительства Дворца Советов, в статье «Самые высокие здания столицы» отмечал: «…Строительство многоэтажных зданий будет резко отличаться от прежних строек. Перед проектировщиками стоит задача – дать свои оригинальные решения архитектурного образа высотных сооружений и в то же время решить совершенно новые задачи в отношении техники строительства, не повторяя ошибок, допущенных при возведении таких зданий в США. В частности, для нас совершенно неприемлема распространенная в Америке планировка, при которой большое количество помещений лишено естественного освещения или выходит окнами в глубокие узкие дворы. В наших многоэтажных зданиях все жилые комнаты и рабочие помещения должны быть хорошо и естественно освещены. Второй крупный недостаток многих американских небоскребов – их недостаточная «жесткость». Под действием ветра многие дома в США настолько сильно деформируются, что живущие в них часто ощущают колебания здания. Нередко при сильном ветре в комнатах расплескивается вода, раскачиваются повешенные предметы и т. д. Эти явления в наших зданиях будут совершенно исключены…»[116]

Бывший конструктивист Н. Соколов в очень толковой популярной статье «Композиция высотных зданий» развивает эту мысль:

«…Вопрос о том, каковы должны быть высотные здания нового типа, занимает не только тех, кому непосредственно поручено их сооружение, – он интересует всю советскую общественность. Среди архитекторов едва ли найдется хоть один, который не задумывался бы над образом этих величественных зданий, над решением многочисленных проблем, связанных с высотным строительством.

Взять хотя бы тот же вопрос «жесткости», затронутый в статье А. Прокофьева «Самые высокие здания Москвы»[117]. В некоторых американских небоскребах во время ветра лампы раскачиваются, вода расплескивается. Вопрос, казалось бы, узко технический: надо сделать здания покрепче, из более прочного материала – и только.

Однако материал не решает вопроса жесткости. Спица из самой лучшей стали все же гнется. Любая колонна или простенок высотой 100 с лишним метров, даже изготовленные из сплошного металла, тоже будут гнуться. Не решает вопроса и массивность конструкции, так как она имеет экономический и функциональный предел. Больше того, массивность будет всеми мерами изгоняться из конструкций высотных зданий. Экономика и техника требуют уменьшения веса здания, применения максимально легких и тонких конструкций. Значит, выход можно найти только в правильном построении всего организма здания в целом.

О том, что возможность раскачивания действительно существует, говорит не только зарубежный опыт. По подсчетам наших инженеров, на высоте 100 метров (а высота 32-этажного здания на Ленинских горах будет составлять примерно 130–140 метров) скорости ветра возрастают в два с половиной – три раза. Условия нашего климата усугубляют возникающие при этом трудности.

Жесткость здания может обеспечить прежде всего его план. Его конфигурация должна быть «жесткой» и иметь форму букв Т (тавровая), Н (двутавровая), П (покоем), X (крестообразная) и т. д. или комбинацию из них.

Архитекторы Д.Н. Чечулин, А.К. Ростковский. Жилой дом на Котельнической набережной. Планировка 2-го этажа высотной части. План. 1951 г.

Архитекторы М.В. Посохин, А.А. Мндоянц. Жилой дом на площади Восстания. План 9—12-го этажей. 1951 г.

Архитекторы А.Н. Душкин, Б.С. Мезенцев. Здание у Красных Ворот. План 1-го этажа административного корпуса. 1951 г.

В американских высотных зданиях это обстоятельство учитывается не всегда. Небоскребы, выросшие в условиях ненормально взвинченных цен на землю, представляют собой, как правило, одно-башенный тип сооружения…»[118]

На планах этажей московских зданий, которые были опубликованы, действительно трудно не заметить тавровую, двутавровую и крестообразную структуру осей. Помимо повышения надежности такой инженерный прием решал еще одну задачу. За счет большого количества перпендикулярных плоскостей издалека наблюдателю кажется, что здания выглядят более величественными и монументальными. Не случайно перспективы являются одними из самых выгодных их видов. По понятным причинам этот эффект ослабевает, если смотреть на фасад здания спереди. Вверх высотки поднимаются ступенями, сооружения подобных форм отмечаются в культурах многих древних народов. Общая черта композиций всех московских высотных зданий – ярусное построение их объемов, создаваемое уступами стен по высоте, с выделением основного башенного массива. Для гармоничного восприятия архитектуры высотного здания, динамически устремляющегося ввысь, крайне важно и ощущение того, что здание прочно и устойчиво покоится на земле. Чтобы усилить ощущение устойчивого равновесия здания и вместе с тем подчеркнуть его стремительный и свободный взлет вверх, все нижние объемы и архитектурные элементы были сделаны более тяжелыми, монументальными[119].

Башенные части зданий имеют несколько объемных членений, в каждом из которых помещается своя этажная зона с собственной планировкой. Переходы между зонами этажности сопровождаются устройством боковых крыш-ступеней в каждом ярусе. Каждая ступень, образующая террасу и нередко оформленная в виде балкона, отнимает у здания часть полезной высоты. Поэтому для устройства такой крыши потребовалось бы изменение высот сопредельных этажей. Другой путь, по которому и пошли проектировщики, – устройство в местах перехода из одной этажной зоны в другую технических этажей. Так, в доме на площади Восстания, притом что в центральном высотном корпусе высота потолков на всех жилых этажах одинакова, в боковых корпусах холлы 8-го и 14-го этажей имеют меньшую высоту. Эти этажи в боковых корпусах считаются техническими. На том же уровне существует скрытый технический этаж и в центральном высотном корпусе, о его наличии посетитель может догадаться по удлиненным лестничным маршам.

Подобным образом переходы между зонами этажности были решены Д.Н. Чечулиным и в жилом здании на Котельнической набережной. В центральном объеме здания он предусмотрел несколько технических этажей, не имеющих окон. С фасада они оформлены поясами массивных карнизов с большим выносом. Подобные этажи были устроены и в основаниях надстроенных башенок боковых корпусов. Глядя на высотку со стороны, невозможно догадаться о том, что они существуют[120]. В здании МГУ проблема перепада уровней оказалась вызвана еще и тем, что высота этажей в центральном учебном корпусе больше высоты этажей в боковых 18-этажных корпусах общежитий. Поэтому, несмотря на то что корпуса студенческих общежитий примыкают к центральному высотному объему с двух его сторон по продольной оси, они фактически являются самостоятельными зданиями меньшей масштабности. Пройти из главного корпуса в общежития можно только с первого и с тринадцатого этажей.

Создание промежуточных нежилых этажей было вызвано не только чисто инженерными требованиями, но и соображениями архитектурной масштабности. Масштаб сооружения традиционно обуславливается типом здания, является ли оно дворцом, спортивной ареной, театром, школой или жилым домом. В зависимости от размера то или иное здание при одних и тех же пропорциях и членениях будет казаться масштабным или немасштабным – преувеличенным или преуменьшенным. Ощущение соразмерности, гармоничности, «правильности» масштабной меры формировалось в процессе развития архитектуры, на ее материальной, функциональной и строительной основе как художественное осмысление практически целесообразного – величина и форма помещений, удобных для работы и отдыха; размер и форма ступеней, удобных для подъема по лестнице; размеры и форма окон, дающих достаточную освещенность… Под масштабностью архитектурной формы понимают масштаб, соразмерный человеку, который предопределяет отличие крупного масштаба общественных сооружений, имеющих монументальные формы, от более мелкого масштаба жилых зданий.

С этой точки зрения жилой дом в виде монументального высотного сооружения воспринимается, конечно, как некое исключение из общепринятого. Масштабный строй многоэтажного жилого дома очень специфичен. Здание имеет малый шаг функциональной и конструктивной сетки, меньшие по сравнению со зданием общественного назначения оконные и дверные проемы. Вместе с тем внешние формы высотного жилого дома, выходящего на важную городскую улицу или площадь, должны иметь крупный масштаб, согласованный с большим окружающ им их пространством. Таким образом, малый масштаб внутренних помещений, получивший выражение во внешнем архитектурном объеме благодаря оконным и дверным проемам, балконам и другим элементам жилого дома, должен быть переведен в более крупный масштаб в архитектуре экстерьера. Наиболее принятым способом выражения масштаба здания является членение объема, его ярусное построение, которое подчеркивает связь высотной доминанты с окружающей застройкой[121].

Количество основных объемных членений в общем случае увеличивается от меньших сооружений к большим, объемная расчлененность высотных зданий следует той же закономерности, которая может быть отмечена в ансамбле кремлевских высотных построек.

Схема, совмещающая главный фасад и поперечный разре з здания

Так, центральная часть здания на Ленинских горах при высоте 239 м имеет 5 членений; здание на Смоленской площади при высоте 170 м – 4 членения; дом на площади Восстания при высоте 159 м – 3 членения; здание гостиницы на Комсомольской площади при высоте 138 м – всего 2 членения. Несколько вышла из общей закономерности предусмотренная проектом объемная расчлененность здания в Зарядье. Она сходна с расчлененностью объемов здания на Смоленской площади, хотя различие в высотах этих зданий свыше 100 м[122].

М.В. Посохин в книге «Архитектура окружающей среды» вполне определенно указывает, что источниками вдохновения в работе над высотным зданием на площади Восстания были уже не только классические постройки, но и архитектура древнерусских сооружений, прежде всего таких, как колокольня Ивана Великого и колокольня Новодевичьего монастыря, церковь Вознесения в Коломенском и башни Московского Кремля. Зодчим казалось, что высотный строй, пропорциональность, легкость, связь с окружением правдиво и выразительно отвечают новой задаче. Уже на стадии конкурсного проекта были сделаны эскизы скульптур, барельефов и других элементов монументального искусства, как для ансамбля площади, так и для самого здания. В контрасте со сложившейся до войны традицией располагать скульптуру вверху сооружений как завершение, М.В. Посохин и А.А. Мндоянц решили приблизить ее к человеку, поэтому скульптуры, символизирующие труд, творчество и оборону, они расположили на угловых пилонах первого этажа[123].

Необходимо отметить, что сложная конфигурация планов высотных зданий не только придала им архитектурную неповторимость, но и стала источником ряда дополнительных сложностей. Эти моменты многократно перечислялись специалистами в ходе обсуждений архитектуры высотных зданий, проходивших в Академии архитектуры СССР в 1952–1953 годах. Выражались они как в ухудшении экономических показателей зданий, так и в ряде недостатков объемно-пространственных композиций. Например, для объемной композиции здания на Смоленской площади было характерно башенное построение высотной части, представляющей собой параллелепипед, боковой фасад которого в два раз а уже главного. Отмечалось, что такая форма объема организует пространство менее активно, чем центрическая[124]. Трехлучевая конфигурация плана высотного корпуса на Котельнической набережной затруднила создание равнообозреваемой композиции высотного сооружения и усложнила внутреннюю планировку этажей. Здание, имеющее трехлучевую форму плана, хорошо воспринимается с фронтальных точек (к примеру, из Кремля), однако обнаруживает негармоничные, неуравновешенные объемы и беспокойный силуэт при восприятии с других точек. Критики отмечали, что при нечетном количестве лучей или граней в плане нарушается зрительное равновесие сооружения, а с некоторых точек создается и сильное искажение объема и силуэта. Это привело к выводу, что необходимо стремиться проектировать высотную часть здания центричной, равнообозреваемой, таким образом, чтобы главная вертикальная ось объединяла все объемы сооружения[125].

Архитектор А.Г. Мордвинов. Гостиница на Дорогомиловской набережной. Перспектива со стороны Москвы-реки. 1951 г.

Архитектор А.Г. Мордвинов. Главный фасад гостиницы на Дорогомиловской набережной. Схема пропорционального построения сооружения, положенная в основу композиции эскизного проекта. 1951 г.

Гармоничному восприятию силуэтов высоток во многом способствует и их пропорциональность. Для ее достижения авторы гостиницы на Комсомольской площади даже ввели в верхней части башни дополнительный технический этаж (возможно, там планировались служебные помещения кафе, запроектированного на плоской части кровли у основания шпиля). Сходным образом поступили и авторы других зданий. Например, у Л.В. Руднева на чертежах башни МГУ мы можем наблюдать довольно строгую повторяемость размеров произвольно выбираемых элементов. А.Г. Мордвинов определил основные параметры гостиницы на Дорогомиловской набережной исходя из того, что положил в основ у композиции эскизного проекта равностороннюю пирамиду. Таким образом, тектоника советских высотных зданий целиком подчинялась их архитектурному образу. Без ложного преувеличения можно утверждать, что этот архитектурный образ воплощал универсальные принципы гармонии, общее формальное описание которых, безусловно, было известно архитектурной науке.

К моменту окончания Второй мировой войны теория строительства высотных сооружений мировой архитектурной наукой уже была вполне проработана. Этот многовековой опыт был тезисно обобщен во втором томе «Справочника архитектора», вышедшего в 1946 году, как раз тогда, когда стала жизненно необходима теоретическая база для послевоенного восстановления разрушенных городов. Справочник представляется авторитетнейшим изданием, в редакционную коллегию которого были привлечены такие зодчие, как К.С. Алабян, Н.П. Былинкин, В.А. Веснин, Н.С. Дюренбаум, Н.Я. Колли, А.В. Кузнецов, Г.Ф. Кузнецов, И.Е. Леонидов, А.Г. Мордвинов, Н.Х. Поляков и В.Н. Семенов.

Вот суть основных положений теории строительства высотных сооружений, изложенных в этой книге.

Силуэт населенного места зависит в первую очередь от соотношения высот башен и купольных зданий к высоте рядовой застройки, от их расположения и архитектурной выразительности. Если населенный пункт расположен на плоской местности, то простая башня должна превосходить высоту простой рядовой застройки по крайней мере в два раза, ибо только в этом случае она способна создать контраст в панораме города. По тем же соображениям купол должен быть выше окружающих построек не менее чем в три раза, а башня со шпилем – в четыре раза. Однако существуют и пределы, ограничивающие высоту башен, так как чрезмерно высокие сооружения отрываются от рядовой застройки и даже подавляют ее.

В общем случае максимальная высота простых башен определяется соотношением 1:3, куполов 1:4, башни с остроконечными шпилями могут иметь и большую высоту (1:5, 1:6 и более) в зависимости от размеров и профилировки венчающего завершения. Башни и купола только тогда украшают город, когда имеют отточенный абрис, обладающий в одних случаях живописностью, в других – стройностью и строгостью, в-третьих – монументальностью архитектурной формы. Эти качества определяют главным образом соответствия ширины башни к ее высоте. Для башен с вертикальными стенами Л.Б. Альберти вывел предельные соотношения, на которых были построены лучшие башенные сооружения Средних веков. Для башен квадратного сечения соотношения ширины башни к ее высоте он определил от 1:4 до 1:6, а для башен круглого сечения соотношения диаметра к высоте от 1:3 до 1:4. Если высота четырехугольной башни превосходит ее ширину в четыре раза, то башня производит впечатление мощной архитектурной формы, при соотношении 1:6 она обладает стройностью. Башня, построенная на соотношении меньшем чем 1:4, кажется приземистой и тяжелой. Более контрастные соотношения, чем 1:6, делают башню очень легкой, что можно наблюдать на примере базилики Палладио в Виченце. Круглые башни подчиняются тем же архитектурным законам с той разницей, что ширина круглой башни при рассмотрении ее с любой стороны является постоянной, тогда как четырехугольная башня кажется шире при наблюдении ее с угла[126].

Соотношение высот башен и городской застройки. Схема

Располагая высотные сооружения и многоэтажные здания в ансамбле города, надо учитывать их архитектурное влияние. Башни следует размещать в тех пунктах, которые обеспечивают их хорошую видимость и дают широкий охват городского пейзажа. Это хорошо понимали архитекторы предшествующих веков, которые размещали средневековые замки и соборы на вершинах холмов, хотя и делали это не только из архитектурных, но и из практических соображений, обеспечивая их обитателям наилучшую защиту от врагов. В России подобным образом выбирались места для церквей, причем часто они размещались у бровки скатов, благодаря чему воспринимаются издали во весь свой рост и даже при небольших абсолютных размерах производят сильное впечатление. Если город стоит у широкой судоходной реки, у большого озера или моря, то набережная превращается в главный фасад города, архитектурный образ которого почти целиком определяется силуэтом. Приближение башен и купольных сооружений к воде усиливает контрастность городского силуэта благодаря отражению.

Создавая эстетику регулярного города с прямолинейными улицами и строгой этажностью, архитекторы XVII–XVIII веков использовали каждое отдельное высокое здание как градостроительный акцент, размещая его в точках схода двух-, трех– и более радиальных улиц. Городской центр должен трактоваться созданием наиболее сильного монументального силуэта, поэтому в центре традиционно концентрировались наиболее мощные башни и крупные купола. Также авторы книги подчеркивали, что при планировке городов необходимо регулировать этажность застройки, устанавливая «высотные красные линии», обязательные для всех зданий, что достигается правильно разработанной схемой зонирования городских территорий[127].

Сегодня, спустя столько лет торжества в нашей стране модернистской, лишенной национальных истоков архитектуры, трудно поверить в то, что послевоенная градостроительная теория, которая разрабатывалась в такие сжатые сроки и в таких сложных условиях, включила в себя столь ясные композиционные приемы создания красивых и гармоничных поселений. Эти города должны были проектироваться и строиться на столетия, для детей и внуков, которые потом передали бы их своим детям и своим внукам. Но история не терпит сослагательного наклонения, она всегда жестока и особенно жестока задним числом. И нет нужды рассказывать теперь о том, почему в хрущевские годы из архитектурной теории выбрасывали целые главы. И немногие люди с тех пор поняли, что же именно мы потеряли в эпоху борьбы с архитектурными излишествами.

Этот разговор о градостроительных принципах проектирования советских высотных зданий мы начали отрывком из статьи Н. Соколова. Завершим его другим отрывком из той же статьи. Описывая американскую архитектуру первой половины XX века, автор едва ли мог подозревать, что описал во многом и черты характерные для советской архитектуры второй половины XX века.

«…Основной художественный порок небоскребов в США – механистичность формы. Их композиция строится либо на беспринципной эклектике, либо на принципах машинной эстетики. В первом случае американские архитекторы не преодолевают, не перерабатывают индустриальный каркас, а покрывают отдельные его места традиционно-стилизованными формами. Во втором случае они рассматривают как добродетель коренной недостаток дешевой машинной продукции – бедность форм, прямолинейность и однообразие. Машину фетишизируют, в ней видят основу для нового стиля. Американский архитектор Бессет Джонс говорит: «Чем больше здание принимает характер машины, тем более его чертеж, конструкция и оборудование подчиняются тем же законам, которые существуют для локомотива». Здесь подразумевается господство самодовлеющей техники, ибо это было сказано в то время, когда Бессет Джонс не подозревал, что сначала автомобильные, а за ними и паровозостроительные и даже самолетные фирмы призовут не инженера, а художника исправить с точки зрения искусства чертежи и спасти их продукцию от того безобразия, которое породили пресловутые «законы локомотива».

Эклектическая композиция свойственна старым американским небоскребам, во времена строительства которых в распоряжении архитектора не было ничего, кроме классической школьной традиции. По существу, это были технически смелые, но художественно малоталантливые эксперименты.

Другой позднейший период американского высотного строительства под флагом простоты и естественности создает подчеркнуто однообразные, прямолинейные решения. Располагая ленты окон и простенков по горизонтали или по вертикали, архитекторы возводили совершенно безотрадные ящики, как, например, здание газеты «Ньюс» в Нью-Йорке. Эти формы родились после войны 1914 г., когда преклонение перед машиной по ряду общественных причин необычайно возросло.

Мы против этого идейного тупика. Мы не проклинаем машину и не поклоняемся ей. В центре внимания художника во всех областях социалистической культуры – человек. Не «законы локомотива», а широкопонятные общественные интересы составляют основу архитектурного творчества»[128].

Инженерные решения. устройство оснований и фундаменты высотных зданий

В отличие от художника, в центре внимания которого, по словам Н. Соколова, находился человек, в центре внимания строителей находились проблемы поиска реальных решений, которые бы позволили воплотить в жизнь замысел художника.

Первой трудностью, с которой столкнулись советские строители высотных зданий, явилась московская геология. Впервые ее коварство дало себя знать еще в 30-х годах при строительстве первых станций метро. Об этом писала Т.В. Федорова в книге «Наверху – Москва»:

«Ручаюсь, что многие москвичи, разбирающиеся во всякого рода геологических структурах, совсем незнакомы с тем, что у них «под ногами». Они ходят по московским улицам и площадям, не ведая, «по чему они ступают». Зато с особенностями московской геологии хорошо знакомы метростроевцы. Они-то знают, что улицы и площади столицы раскинулись над размывами древних рек. В стародавние времена реки эти были притоками Москвы-реки. Знают, впрочем, как и все почитатели писателя Гиляровского, что в центре города под Неглинной улицей, площадью Свердлова, площадью Революции и под Александровским садом течет Неглинка – речка, заключенная в подземный коллектор и не представляющая теперь никакой угрозы самому оживленному району столицы. Только мои друзья, работавшие на этом участке, могли бы многое рассказать о борьбе с нею – «мирной и тихой».

Но вот о том, что между Комсомольской площадью и Сокольниками трассу метро пересекают подземные речки Рыбинка и Чечора, у Казанского вокзала под землей спрятаны речки Ольхова и Ольховец, что в районе Арбатской площади и Кропоткинских Ворот – река Черторый, известно немногим.

В древние времена эти, ушедшие сейчас под землю, реки были мощными потоками, текущими в глубоких долинах. Постепенно долины заносились песчаными отложениями, речки мелели, поверхность сглаживалась и приобретала современный рельеф. Потому-то на некоторых участках трассы, в грунтах, насыщенных водой, и плывунах, отличающихся чрезвычайной подвижностью, проходка тоннелей была крайне сложной и трудной. Наши гидрогеологи и проектировщики – мозг метростроения – и тогда и сейчас упорно ищут наивыгоднейшие для каждой новой трассы, для каждого участка глубины расположения тоннелей.

Первопроходцам пришлось вести тяжелую и упорную борьбу с силами природы. Обычно эти слова сочетаются еще с одним словом: «разбуженные». Разбуженные силы природы. Извержение вулкана, наводнение, цунами, обвалы в горах, казахстанский сель… К Москве, которая более восьми веков крепко стоит на месте, подобные понятия никогда не относились. Первыми возбудителями спокойствия стали метростроевцы…

Как только проходчики вскрыли московский грунт, плотно осевший под тяжестью огромного города, – земля ожила в полном смысле этого слова. Всколыхнулись загнанные в трубы реки, зашевелились плывуны. Все это стало вторгаться в подземные выработки. <…>

Плывуны! Это грозное слово в 3 0-е годы не с ходило со страниц газет. Плывуны заливали стволы, забои шахт. Вот тогда-то изобретательные молодые специалисты Н.Г. Трупак и Я.А. Дорман (ныне доктора технических наук) призвали на помощь проходчикам искусственный мороз, способный превратить полужидкий грунт в скалу. Мороз создается охлажденным раствором соли хлористого кальция, который, циркулируя в специально пробуренных создает теплообмен с грунтом. Вокруг труб образуются ледяные цилиндры. Они постепенно увеличиваются, соединяются между собой в сплошную стену толщиной до трех-четырех метров. Замороженный грунт не пропускает ни единой капли воды – искусственная скала способна выдержать огромное гидростатическое давление и давление грунта. Холод стал могучим заслоном, ограждающим тоннельщиков от подземной стихии»[129].

Из американского опыта строительства небоскребов в то время было известно, что наиболее прочным и удобным во всех отношениях основанием является скальная порода. Но в Москве скальные породы залегают на такой глубине, что американский опыт был здесь бесполезен – отрытие котлованов на требуемую для этого глубину лежало бы за пределами всяких возможностей. На бетонирование искусственных оснований ушли бы долгие месяцы и колоссальные денежные средства. А нельзя ли при возведении высотного здания обойтись без скального грунта? Зарубежные специалисты единодушно давали отрицательный ответ. Советские же инженеры доказали, что надежным основанием могут послужить и так называемые мягкие грунты.

Пространственная конструкция фундамента высотного здания на Дорогомиловской набережной. Схема

Это открывало широкие перспективы для дальнейших разработок. Отпала необходимость извлекать миллионы кубометров земли, лежащие на пути к скальному грунту, – таким образом, объем земляных работ уменьшался во много раз, следовательно, упрощались и строительные работы. Теперь требовалось разработать новую, оригинальную конструкцию фундамента, которая бы создавала обширную опорную площадь здания. Отклоняя один за другим различные варианты, как не вполне надежные или недостаточно экономичные, инженеры нашли наконец верное решение. Чертеж фундамента авторы представили на рассмотрение группе экспертов. У кого-то вырвалась реплика:

– Да ведь это коробка!

– Вы правы, – ответили проектировщики. – Мы предлагаем выполнить фундамент в виде железобетонной коробки.

В пользу предложенного решения были приведены такие соображения: здание будет возведено на сравнительно малоустойчивом грунте, – следовательно, его фундамент должен отличаться особой прочностью. Повышенная жесткость фундамента устранит неравномерные осадки путем перераспределения давления на грунты основания. Конструкция фундамента должна обеспечивать минимальные и равномерные осадки высотных зданий. Его нижняя и верхняя плиты будут простираться на площади в несколько тысяч квадратных метров. Поэтому нет никакой нужды делать фундамент монолитным и заполнять железобетоном все пространство между плитами. Гораздо выгоднее соорудить его как бы пустотелым, связав верхнюю и нижнюю плиты продольными и поперечными стенками, идущими по осям основных несущих колонн каркаса здания. Эти стенки придадут железобетонной коробке требуемую жесткость. При этом фундамент будет являться продолжением здания, его полезной частью, внутри которой можно уместить значительную часть инженерного оборудования[130].

Так оказалось найдено не толь ко частное решение задачи, но и общее решение, открывающее новые перспективы в дальнейшей практике строительства. Придание высотным зданиям пирамидальных форм преследовало не только архитектурные, но и инженерные цели – сделать нижнюю часть здания и, следовательно, его фундамент более широкими, что позволило бы распределить вес здания по наибольшей площади.

Котлован для устройства фундамента одного из высотных зданий столицы. 1949 г.

А подвалы высотных зданий стали неиссякаемым источником для массы фольклорных выдумок и легенд. К примеру, такой: когда планировали строительство храма в честь победы в Отечественной войне 1812 года, было несколько проектов, один из них – построить храм на Воробьевых горах. Строительство не началось, так как здесь очень слабые грунты, которые не в состоянии выдержать крупного здания. Но что не смогли сделать царские архитекторы, сделали сталинские. Когда строили главное здание МГУ, то вырыли огромный котлован под фундамент, залили жидким азотом (именно в такой нелепой редакции эта байка встречается в Интернете), потом поставили холодильные установки на то место, которое потом стало называться 3-м подвалом или этаж-3. Этой зоне был присвоен статус суперсекретной, так как в случае возможной диверсии и вывода из строя морозильников через неделю здание сплывет в Москву-реку…

Эту информацию, правда несколько измененную, я встречал и на разных сайтах в сети Интернет. Безусловно, она относится к категории вымыслов, поскольку здание МГУ стоит на чрезвычайно плотных и абсолютно сухих грунтах. Поэтому, даже несмотря на крайне дождливое лето 1949 года, состояние необычно крутых откосов котлована оказалось вполне удовлетворительным. Почвы были настолько плотными, что инженеры приняли решение о закладке фундаментов зданий химического и физического факультетов в замороженный грунт без его предварительного оттаивания[131].

А.Н. Комаровский, руководивший работами на строительстве МГУ, пишет:

«При выполнении земляных работ наиболее серьезную задачу представляла выемка котлована под главный корпус. Средняя глубина его составляла 14,5 м. Интересно отметить, что эта глубина определялась не только условиями основания коробчатого железобетонного фундамента на прочных грунтах, способного выдержать большое давление без существенных осадок (в данном случае весьма плотные и сухие глины и суглинки). Эту глубину также диктовало стремление расположить здание на слоях грунта, которые были бы обжаты бытовым давлением вышележащего грунта, равным примерно давлению, которое возникнет после строительства здания. Решение оказалось верным. Осадка центральной и наиболее нагруженной части главного корпуса к концу строительства составила от 43 до 72 мм, и с 1955 г. в целом осадка коробчатого фундамента почти полностью прекратилась.

Желая сократить объем земляных работ (в частности, обратную засыпку пазух) и, что еще важнее, площадь, занимаемую котлованом, мы, естественно, стремились к максимально возможной крутизне откосов котлована. Поскольку откосы котлована были сложены плотными и совершенно сухими породами без каких-либо выходов грунтовых вод, строители приняли необычное для котлованов подобной глубины решение: пройти его с откосами 1:0,5 (где 1 – высота, а 0,5 – заложение откоса). При этом откосы в целях быстрого отекания ливневых вод были тщательно спланированы вручную. Это решение вызвало ряд возражений. Недопустимы, мол, столь крутые откосы по условиям техники безопасности, будут оползни, и т. д. Мы попросили известного в то время крупнейшего специалиста по основаниям, фундаментам и грунтоведению профессора Владислава Карловича Дмоховского на месте изучить этот вопрос и дать свое заключение. Вот выдержки из его заключения:

«11 мая 1949 г. мной на месте осмотрены котлован и его откосы. Одновременно я ознакомился со всеми исследовательскими и расчетно-проектными работами самого строительства по этому вопросу.

В результате такого освидетельствования я прихожу к следующему выводу.

Общее состояние откосов вполне безукоризненное в отношении их устойчивости; в окружающей их обстановке нет никаких данных, способных создать какие-либо нежелательные последствия. В силу этого я решительно не нахожу оснований предпринимать какие-либо мероприятия в отношении самих откосов, находящихся ныне в состоянии вполне гарантированной их устойчивости»[132].

Применение башенных кранов УБК для установки арматуры фундаментной плиты на строительстве высотного здания

Бетонирование стен фундаментов гостиницы на Дорогомиловской набережной при помощи крана УБК-5-49 и бадей-бункеров

На строительной площадке МГУ земляные работы были начаты в январе 1949 года, и для возможности разработки мерзлого грунта применялось рыхление взрывным способом. Взрывные работы производились методом котловых шпуров. Глубина заложения заряда была принята 1,5–1,6 м. Шпуры располагались друг от друга на расстоянии равном их глубине. Метеорологические условия в период производства земляных работ были исключительно неблагоприятные. По данным близлежащей метеорологической станции, за июнь и июль 1949 года выпало почти 50 % среднегодовой нормы осадков. Котлован главного корпуса имел в плане сложную форму с извилистым контуром. Встречая на своем пути обнаженный откос, грунтовые воды создавали гидродинамическое давление в суглинках и глинах, направленное внутрь котлована, что снижало устойчивость откосов. Имевшие место в мае – июне ливни усилили неблагоприятное воздействие верховодки, и на откосах действительно наблюдались оползания. Дальнейшая потеря устойчивости откосов была ликвидирована своевременно принятыми дополнительными мерами по отводу поверхностных вод, и целесообразность принятого решения о назначении откосам крутого уклона 1:0,5 в целом оправдалась[133].

И все-таки, что же послужило основой для байки о жидком азоте? Действительно, при устройстве фундаментов высотных зданий инженерам приходилось иметь дело с водонасыщенными грунтами. Для разных зданий проблема отвода грунтовых вод решалась по-разному. Надо сказать, что практически все высотные здания были расположены на естественном основании. Исключением являлась только гостиница на Комсомольской площади – под этим зданием впервые в советской строительной практике было устроено искусственное свайное основание, осуществленное способом вибронабивки. С поверхности в грунт забивались большие металлические трубы, имевшие чугунный наконечник. Когда труба доходила до прочного несущего грунта, забивка прекращалась, в трубу вставлялся арматурный каркас (в будущей свае он играл роль скелета), и труба сверху заполнялась пластичным бетоном. Потом труба захватывалась специальными приспособлениями, и копер уже не ударами, а обратными встряхивающими рывками постепенно извлекал ее из грунта, оставляя в грунте набитую, но еще сырую, неотвердевшую железобетонную сваю. Пластичный бетон затвердевал через несколько дней и приобретал необходимую прочность[134].

Общее количество вибронабивных свай на данном строительстве составило 1400 ед.[135] Скважины располагались на расстоянии 1,5 м друг от друга. Каждая забивавшаяся обсадная труба имела длину 9–9,5 м и диаметр 420 мм. Труба состояла из отдельных сваренных между собой звеньев, усиленных в местах сварки муфтами. На изготовление одной такой сваи уходило около двух часов. Проведенные испытания набивных свай показали, что их несущая способность равна, а в ряде случаев даже выше, чем забивных свай того же сечения. Важной особенностью приведенного способа изготовления набивных свай оказалась сравнительно низкая стоимость и сокращение сроков производства работ[136].

Виброкопер оснащен стальной трубой (1), паровым молотом (2), серьгами (3) и консолью с блоком (4) наверху. Передвигается он по каткам из стальных труб (5)

Вибросваи изготавливались специальными виброкопрами, с помощью которых осуществлялся весь комплекс механизированных работ: образование скважин в грунте, установка арматуры, бетонирование сваи с уплотнением бетона. Паровой молот виброкопра был приспособлен для ударов, направленных как вниз, так и вверх, причем сила ударов регулировалась. Трубы извлекались из грунта ударами молота вверх с помощью серег, надеваемых одновременно на трубу и молот. Консоль с блоком использовалась для подачи и установки арматуры и для подъема бадей с бетоном. Бетон подвозился непосредственно к виброкопрам на автомашине в бадьях с открывающимися днищами, бадьи снимались и поднимались над трубой при помощи лебедок виброкопра, так же как и при выполнении операций, связанных с укладкой арматурного каркаса в трубу. Процесс забивки вибросвай состоял из следующих операций. Над точкой, определяющей положение очередной сваи в плане, устанавливали копер, на трубу надевали наконечник (башмак), закрывавший нижнее отверстие трубы; чтобы соединение было плотным и в трубу не проникала грунтовая вода, применялась пеньковая обмотка. Затем труба молотом забивалась в грунт до проектной отметки, после чего молот поднимался и в трубу заводили арматурный каркас. Через специальную съемную воронку труба заполнялась бетоном из бадьи в один прием. Затем молот опускался на трубу, устанавливались серьги и труба извлекалась ударами молота попеременно вверх и вниз, причем сила ударов регулировалась так, чтобы вверх труба подвигалась вдвое больше, чем вниз. При первых ударах молота наконечник под давлением бетона отрывался от трубы, оставаясь на дне и образуя острие сваи[137].

На строительстве высотного здания на Комсомольской площади процесс забивки свай имел ряд особенностей. В условиях сжатых сроков строительства свайные работы стали вестись здесь еще до начала выемки котлована (с поверхности земли) одновременно со шпунтовым ограждением его. Дело в том, что уровень грунтовых вод держался на 4 м выше проектных отметок головок свай. Поэтому фактически трубу забивали на глубину около 15 м и заполняли бетоном не доверху, а на 10–10,5 м, то есть на проектную длину свай плюс некоторый запас на возможное повреждение головок. Оставшуюся незаполненной верхнюю часть трубы засыпали песком таким образом, что после извлечения трубы головка изготовленной сваи находилась на 4 м ниже уровня грунтовых вод, а столб песка над ней доходил до поверхности. Когда же шпунтовое ограждение и значительная часть свайного поля были закончены, началась выемка котлована, что позволило в итоге осуществить работы по выемке котлована и созданию свайного основания в сжатые сроки[138].

Для ограждения котлована от грунтовых вод и для укрепления его стен по контуру был забит металлический шпунт, низ которого был заглублен в слой водонепроницаемых глин. Для сбора грунтовых вод вдоль шпунтового ограждения по всему периметру котлована устроили временные водоотливные канавы, внутренние стенки которых крепились досками и распорками. Вода из канав откачивалась насосами. На спланированном дне котлована был устроен дренирующий слой толщиной 350 мм из крупнозернистого песка, по которому между сваями была уложена бетонная подготовка толщиной 80 мм. По сваям положили бетонный ростверк толщиной 400 мм, армированный двойной сеткой, в него заделывалась арматура свай. Ростверк оказался на 6 м ниже уровня грунтовых вод.

Последовательность производства работ по устройству набивных свай. Схема

Поверх ростверка укладывалось многослойное гидроизоляционное покрытие – сначала выравнивающий слой асфальта толщиной 20 мм, поверх него наклеивался ковер из пяти слоев рулонного гидроизоляционного материала: в первом и пятом рядах – металлоизола, во втором, третьем и четвертом рядах – гидроизола. Наклейка горизонтального ковра производилась горячей битумной мастикой. Каждый слой после наклеивания проверялся простукиванием, при наличии отставших мест материал разрезался и проклеивался заново, поверх разреза наклеивался дополнительный кусок рулонного материала.

Для наклейки вертикальной гидроизоляции по периметру котлована была выложена стенка из бетонных кирпичей размером 400 х 200 х 200 мм, оштукатуренная с внутренней стороны цементным раствором. По штукатурке стенку огрунтовали битумным раствором и оклеили ковром из двух слоев металлоизола и трех слоев гидроизола. Верхняя часть защитной стенки не проклеивалась клебемассой, свободные концы гидроизоляционного материала в последующем наклеивались на стены фундамента и позволяли продолжить по этим стенам гидроизоляционный ковер на отметках выше грунтовых вод[139].

Аналогичным образом устраивалась гидроизоляция фундаментов других высотных зданий. Например, в случае с фундаментом дома на Смоленской площади поверх бетонной подготовки укладывался слой асфальта толщиной 25 мм, на который клеились три слоя гидроизола. Понятно, что степень серьезности требований, предъявляемых к гидроизолирующему покрытию, диктовалась прежде всего степенью влагонасыщенности грунта в каждом конкретном случае.

Работы по устройству основания под высотное здание на Дорогомиловской набережной были организованы иначе. Рядом текла река, фундамент предстояло заложить в сложных условиях, и обычной откачкой воды грунт все равно не удалось бы обезводить настолько, чтобы котлован оставался сухим. И на строительной площадке был применен новый способ так называемого иглофильтрового водопонижения.

Иглофильтр – это металлическая труба диаметром 38–50 м и длиной 1–1,2 м. Стенки трубы имеют большое количество круглых отверстий. Труба обматывается двумя защитными сетками – 3 мм и 0,3 мм. Внизу на иглофильтровую трубу навернут металлический наконечник – стакан с острозубчатым краем (фрезом), а внутри стакана помещен небольшой резиновый шарик. В грунт иглофильтр погружается гидравлическим способом: он подключается к водопроводу, и вода, поступающая под давлением 5–7 атмосфер, отжимает шарик книзу и промывает скважину для погружения иглофильтра. Снабженный зубчатым фрезом иглофильтр легко идет вниз все глубже до тех пор, пока на поверхности не останется оголовник трубы. В итоге котлован на строи тельной площадке получается как бы огорожен подземным трубчатым частоколом, расстояние между «кольями» которого может колебаться в пределах нескольких метров. К оголовнику каждого иглофильтра присоединялось трубчатое колено, а оно, в свою очередь, к водосборному кольцевому трубопроводу диаметром 100–200 мм. Таким образом, на каждый насосный агрегат установки могло приходиться до 100 и более иглофильтров.

Устройство и принцип работы иглофильтра. Схема

Размещение водосборного трубопровода на осушаемом участке. Схема

При включении насоса резиновые шарики в стаканах иглофильтров подбрасывались вверх и как пробки затыкали нижний срез трубы. А вода, просачиваясь сначала через защитные фильтрующие сетки, а потом через отверстия в стенках иглофильтров, перегонялась в водосборный коллектор и удалялась из осушаемого контура[140]. Все оборудование глубинных иглофильтров изготавливалось на заводе треста «Бурводстрой».

Зачистка дна котлована и бетонирование плиты фундамента высотного здания в сухом котлован е под защитой иглофильтров

На строительстве в Дорогомилове перед строителями была поставлена задача: произвести выемку котлована размером в плане 95 х 93 м с применением для водопонижения иглофильтров. Другие способы производства работ – замораживание, устройство свайного основания, трубчатых фильтрационных колодцев – не были приняты ввиду сложности и длительности производства работ. В связи со значительным заглублением фундаментов на глубину до 11 м (6 м ниже уровня грунтовых вод) было применено водопонижение при помощи двухъярусного расположения иглофильтров. Верхний ярус, состоящий из 505 иглофильтров водосборного коллектора длиной 318 м и трех насосных станций, был расположен на глубине 4,5 м в траншее, вырытой экскаваторами по контуру котлована. Расстояние между иглофильтрами равнялось 0,6 м. Включение в работу системы водопонижения первого яруса дало возможность производить разработку котлована на глубину до 8,5 м в осушенном грунте. На этой глубине был смонтирован второй ярус, состоявший из 357 иглофильтров и водосборного коллектора длиной 260 м. Расстояние между иглофильтрами второго яруса колебалось в пределах от 0,6 до 1,2 м. Включение в работу системы водопонижения второго яруса обеспечило в течение шести дней понижение уровня грунтовых вод еще примерно на 3,8 м, что на 1,8 м ниже проектной отметки заложения фундамента. Теперь уже все работы по устройству основания производились обычным способом[141].

Котлован огражден подземным частоколом иглофильтров, присоединенных к общему водосборному коллектору. 1949 г.

Охлаждающий контур для заморозки плывунных грунтов. 1950 г.

Всего было смонтировано 5 насосных установок (с учетом резерва) на первом ярусе водопонижения и 6 (также с учетом резерва) – на втором ярусе. Насосные агрегаты располагались в деревянных будках. Всасывающие коллекторы проходили по периметру котлована (четырехстороннее, кольцевое водопонижение); насосные установки были оборудованы задвижками – на случай выхода из строя одного из насосов. Работы по откачке воды производились непрерывно. Вследствие понижения уровня грунтовых вод грунт основания уплотнился, что улучшило его строительные качества. После того как была готова гидроизоляция всех подземных сооружений высотного здания, иглофильтры отключили. Гидроизоляция фундамента выполнялась по той же схеме, что и на Комсомольской площади, с той разницей, что вместо трех слоев гидроизола (между двумя слоями металлоизола) было уложено только два.

Однако самый уникальный для своего времени способ устройства основания высотного здания применялся на площади у Красных Ворот. По технической смелости и инженерному искусству мировая строительная практика не знала, очевидно, аналогичного примера. Под южной частью правого крыла здания было нужно устроить два эскалаторных хода, которые бы обеспечивали второй выход из построенной еще в 1935 году станции метрополитена «Красные Ворота», при этом пол промежуточного поворотного вестибюля следовало заложить на 16 м ниже подошвы фундамента здания в толще водонасыщенных плывунных грунтов. Обычно в строительной практике при таком стечении обстоятельств выполняются сначала подземные работы, и только после стабилизации основания начинается возведение надземной части здания. Работу по бетонированию двух эскалаторных ходов и футляра вестибюля можно было бы осуществить в спокойных условиях за 1–1,5 года, однако у инженеров и строителей этого времени не было: постановление правительства предписывало завершить постройку московских высотных зданий в 1952 год у.

Было принято решение заключить промежуточный вестибюль в жесткий шестигранный «стакан» размером 21,1 х 30,2 м. Сверху «стакан» перекрывался железобетонной коробчатой конструкцией высотой 5,1 м, имевшей два мощных консольных выступа 1 3,45 и 6,37 м, устройство которых позволяло избежать дробления правого крыла административной части здания на объемы с разнозаглубленными фундаментами. «Стакан» и лежащую на нем плиту с консолями под эскалаторные ходы необходимо было возводить не задерживая хода работ на высотной части здания. Учитывая жесткие сроки, а также невозможность перекрытия движения по Каланчевской улице, было принято решение отказаться от раскрытия котлована с обычными для слабых грунтов откосами. Инженеры решили обратиться к способу проходки глубоких котлованов с искусственным замораживанием плывунных грунтов, используя замороженный грунт в качестве материала, способного воспринять давление окружающего грунта, а также гидростатическое давление грунтовых вод. Сложная конфигурация «стакана» определила внутренний диаметр замороженного массива в виде цилиндра со стенками толщиной 5,6 м. Для его создания были заложены 230 скважин средней длиной около 27 м. ПО скважин потребовалось для замораживания грунта вокруг эскалаторных тоннелей. Еще 33 скважины были выполнены в качестве наблюдательных. Опущенные в скважины замораживающие колонки замкнули в два контура, оба контура были подключены к морозильной станции с двумя аммиачными компрессорами. В трубах циркулировал рассол хлористого кальция, его температура колебалась от -20 °C до -26 °C[142].

Подготовку ледогрунтовой конструкции осуществляла контора спецработ Метростроя, начальником которой являлся Яков Абрамович Дорман. Поначалу предложенный Я.А. Дорманом способ отказаться от крепления котлована расстрелами вызвал недоверие у многих скептиков. Метод, за который Я.А. Дорману вместе с профессором Н.Г. Трупаком в 1946 году была присуждена Сталинская премия, был обоснован глубокими теоретическими исследованиями и опытными работами. Тем не менее Я.А. Дорману, расчетам которого не поверили, пришлось буквально месяц дневать и ночевать внизу котлована, пока вязались арматурные каркасы днища и стен будущего вестибюля и устраивалось железобетонное перекрытие.

Замораживающая колонка. Схема

Скважины располагались вокруг котлована по двум концентрическим окружностям с расстоянием между ними 3 м. По внутренней окружности скважины были удалены друг от друга на 1,25 м, а по внешней – на 1,5 м. Контрольные скважины, используемые для наблюдения за температурой замораживаемых грунтов, располагались между рядами основных скважин. Глубина скважин была принята из расчета заглубления на 2–3 м в плотные глины. Замораживающие колонки конструктивно состояли из цельнотянутых стальных труб диаметром 100 мм, отдельные звенья которых соединялись между собой муфтами, в своей нижней части колонка заканчивалась глухим сварным конусом. Проходя по трубам прямого коллектора, охлаждающий раствор попадал в колонку, отдавал холод грунту и по обратному коллектору вновь поступал в баки-испарители. При этом разность температур раствора на входе в колонку и на выходе из нее составляла 1–1,5 °C. За три месяца интенсивного замораживания была создана ограждающая стенка толщиной 6–7 м[143].

Замораживающая установка на базе аммиачных компрессоров. Схема

Весной и летом 1950 года на строительной площадке можно было наблюдать необычную картину: каркас высотного корпуса, возведенный на высоту 80 м, стоял на бровке котлована в 1200 м^2 с вертикальными стенками глубиной почти 24 м! Котлован был пройден в плывунах и не имел никаких внутренних креплений! Ограждающей конструкцией котлована являлись «ледовые» стены, образованные из замороженного грунта. И казалось, никто на стройплощадке не опасался, что котлован обрушится и вслед за ним рухнут конструкции высотного здания: промороженные, оледенелые стенки были тверды как камень. От лучей теплого весеннего солнца их укрыли слоем толстого брезента. Однако истинное чудо инженерного искусства заключалось даже не в этом, а в том, что конструкции высотного здания намеренно возводились с наклоном. Дело в том, что в результате пучения замороженного грунта край фундамента со стороны вестибюля должен был подниматься, в то время как другой его край под возрастающим давлением железобетонных конструкций должен был давать осадку[144].

Ледогрунтовая конструкция, поворотный вестибюль и плита перекрыти я в основании высотного здания на площади у Красных Ворот. Трехмерная реконструкция. Инфографика Игоря Романенко[145]

Сложнейшие расчеты, выполненные главным инженером строительства В.М. Абрамовым, показывали, что максимальное значение подъема фундамента высотной части составит 50 мм, а общий перекос с учетом последующих осадок по диагонали длиной 51,2 м составит 70 мм. Если бы железобетонный каркас возводился строго вертикально, то после оттаивания он занял бы положение с отклонением от вертикали примерно на 0,16 м. Эта величина послужила основой для вычисления задаваемых отклонений колонн каждого яруса от вертикали и допускаемой при этом точности монтажа, требования к которой были предъявлены очень высокие. Было принято беспрецедентное в практике строительства сооружений подобного рода решение – вести монтаж колонн каркаса центральной части здания с заданным наклоном в противоположную сторону. Графиком производства работ активное замораживание было предусмотрено вести до 15 марта 1950 года. К этому дню максимальный подъем одного из углов фундамента действительно не превышал расчетного и составлял 48,7 мм. Но из-за отставания работ от графика режим замораживания пришлось поддерживать до 20 мая, что привело к подъему угла на 62 мм. Таким образом, фактический перекос фундамента по диагонали составил 83 мм. Контрольные расчеты показали, что к перенапряжениям фундамента и элементов каркаса это не привело.

С наступлением осени процесс естественного оттаивания грунтов стал идти со скоростью меньше расчетной. Было принято решение усилить его интенсивность подачей в скважины рассола, подогретого с помощью пара до +70°. Это позволило управлять процессом посадки фундамента в течение октября месяца. В дальнейшем процесс оттаивания шел естественным путем… Следуя за осадкой фундамента, каркас хоть и избавился от первоначального крена, зато получил наклон в противоположную сторону. Однако этот наклон не вышел за пределы допустимого[146].

Процесс стабилизации основания высотного здания занял не один десяток лет. Однако еще в начале 1951 года проводившиеся наблюдения не оставили поводов для сомнений во вполне удовлетворительном ходе этого процесса. Уверенность в надежности сооружения позволила представить на соискание Сталинской премии его авторов: Я.А. Дормана (руководителя разработки), В.М. Абрамова, А. П. Кулакова и других. Выдвижение было поддержано отзывами авторитетных ученых и инженеров. В комитете по Сталинским премиям рассмотрение вопроса сочли преждевременным, отложив его до окончания строительства здания. В 1953 году решением правительственной комиссии административная часть комплекса была принята в эксплуатацию. Последовало и новое представление на премию, но после 1953 г ода премии имени вождя уже не присуждались. А позже, когда в обществе р езко изменилось отношение к эпохе Сталина, о признании заслуг авторского коллектива говорить уже не приходилось.

Сегодня, проходя по вестибюлю станции метро «Красные Ворота» и ступая на ступени эскалатора, мы не должны забывать, что именно здесь в середине XX века советскими инженерами, ценой их невероятной технической смелости и ответственности, была одержана одна из выдающихся побед в истории строительной техники[147].

Инженерные решения. История применения металлических и железобетонных каркасов в советском высотном строительстве

Мало кто теперь помнит о том, что московские высотные здания, практически впервые в СССР, строились каркасным способом. Внедрение такой технологии при их возведении стало гигантским шагом на пути индустриализации строительства. В эксперименте, безусловно, была и доля оправданного риска, однако опыт, несомненно, удался…

До конца 70-х годов XIX столетия общественные и деловые здания строились с небольшим количеством этажей, так как строить высокое многоэтажное здание с массивными стенами экономически было невыгодно. С увеличением высоты такого здания его стоимость непомерно возрастала вследствие значительной толщины стен, увеличения веса сооружения, стоимости транспортирования материалов и резкого удлинения сроков возведения.

Появление гидравлических грузовых и пассажирских подъемников с вертикальными цилиндрами немедленно сказалось на увеличении этажности строящихся зданий, так как использование этих подъемников позволило значительно сократить стоимость транспортирования материалов, снизить сроки строительства и обеспечить удобный транспорт внутри здания.

Началось строительство 8-, 10– и 12-этажных зданий, но дальнейшее увеличение этажности все же было ограничено несущей способностью стен. Внедрение в строительную практику несущего каркаса дало новый толчок к увеличению этажности зданий. Хотя в дореволюционной России многоэтажные каркасные здания почти не строились, если не считать нескольких отдельных примеров зданий незначительной этажности (Дом книги на Невском проспекте в Ленинграде, здание универмага на углу Петровки в Москве и т. д.).

Примечательно то, что потребность запроектировать высотные здания на основе металлических каркасов привела отечественных инженеров к необходимости разработки чрезвычайно перспективных конструктивных решений, которым впоследствии было суждено изменить облик советских городов. Именно 1947 год положил начало строительству каркасно-панельных и панельных жилых домов, внедренных впоследствии в массовое жилищное строительство.

В литературе о высотных зданиях имеются интересные данные о том, что первые металлические перекрытия были применены в России еще в 1725 году на Урале[148]; если это действительно так, то можно утверждать, что нашим соотечественникам принадлежит пальма первенства использования металлических конструкций в капитальном строительстве. В советский период крупные панели для стен применялись в Харькове в 1931 году и в Москве в 1932 году. Первый опыт массового строительства панельных железобетонных малоэтажных жилых домов был осуществлен в 1946 году на Березовском заводе строительных конструкций Главуралэнергостроя[149].

Новую эру индустриального домостроения ознаменовало постановление о строительстве многоэтажных зданий, подписанное Сталиным в январе 1947 года. Требовалось в ускоренном порядке разработать и внедрить конструктивные решения каркасов, которые далее были бы перенесены в сферу многоэтажного строительства. Такая задача была поставлена Московским городским комитетом ВКП(б) и Моссоветом сразу перед несколькими учреждениями. Проект первого 4-этажного жилого каркасно-панельного дома создавался коллективами Института строительной техники Академии архитектуры СССР, отделом типового проектирования Горстройпроекта и Управления жилищного строительства Мосгорисполкома. Его монтаж на 5-й улице Соколиной Горы в Москве был начат 15 ноября 1947 года и завершен в рекордно короткий срок. Всего через четыре месяца и 10 дней – 26 марта 1948 года – дом был сдан в эксплуатацию. Основной несущей конструкцией являлся сварной металлический каркас, воспринявший все нагрузки, за исключением веса наружных железобетонных стеновых панелей. Здание имело коридорную систему, по сторонам коридора располагались благоустроенные квартиры[150].

Вскоре после этого, в 1949 году в Москве на Хорошевском шоссе строятся еще шесть 4-этажных каркасно-панельных жилых домов площадью около 9,5 тыс. м^2, проекты которых были разработаны Моспроектом. В отличие от дома на Соколиной Горе стеновые панели этих домов на заводе сразу были утеплены пенобетоном и снабжены пароизоляцией.

Монтаж первого советского каркасно-панельного дома на 5-й улице Соколиной Горы в Москве

Общий вес железобетонного дома оказался в 2,3 раза меньше дома с кирпичными стенами, расход кирпича уменьшался в шесть раз, расход пиленого леса – в 2,6 раза, трудовые затраты в целом сокращались на 32 %, а непосредственно на строительной площадке – на 47 %. Основным недостатком конструкции каркасно-панельных домов явился чрезвычайно большой расход металла и главным образом проката, которого приходилось 11,5—12 кг на 1 м^3 здания. Это почти в три раза превосходило расходы металла при строительстве многоэтажных жилых домов с традиционными кирпичными стенами[151].

В целях снижения расхода металла каркас последующего углового дома был запроектирован из железобетонных колонн и металлических ригелей. Обетонировка конструкций каркаса позволила перенести существенную часть нагрузок на железобетонные сечения колонн, что сразу обеспечило возможность снизить расход металла до 7,24 кг на 1 м 3.

Один из четырехэтажных каркасно-панельных жилых домов на Хорошевском шоссе в Москве

Следующая группа домов высотой в шесть этажей была запроектирована в 1950 году с железобетонным сборным каркасом, причем расход металла удалось довеет и до 4 кг на 1 м 3. Путем укрупнения стеновых панелей удалось и существенно сократить количество их типоразмеров до 7 ед. (вместо 21 ед. типоразмеров панелей, применявшихся в первых домах). За разработку конструкций и внедрение в строительную практику многоэтажных каркасно-панельных жилых домов со сборным железобетонным каркасом были присуждены Сталинские премии Г.Ф. Кузнецову, Г.А. Бонч-Бруевичу, Н.П. Петрову, А.П. Маркову, В.А. Шумкову, К.И. Башлай, В.З. Полеводу, В.А. Шевченко, Е.А. Сорокину, Б.Н. Смирнову, Н.В. Морозову, Т.П. Антипову и А.Т. Смирнову[152].

За разработку и осуществление индустриальных методов строительства жилых домов в Москве были присуждены Сталинские премии В.П. Лагутенко, З.М. Розенфельду, А.Н. Дорохову, В.И. Светличному, В.Н. Галицкому, Е.Е. Никонову, А.Н. Леонтьеву, СВ. Ананьеву, Л.А. Хохлову, Н.Е. Пащенко, В.М. Городецкому, М.П. Бирюк ову, М.Г. Локтюхову, Е.Л. Рохваргеру, А. К. Тимофееву и С.Я. Максимову[153].

Металлические колонны крестовых сечений, впервые применявшиеся на строительстве высотного здания МГУ. 1949 г.

Железобетонные индустриальные жилые дома вначале строились высотой в 1–2 этажа, потом высотой 4–6 этажей, затем были разработаны проектные предложения домов в 10 и более этажей. По мере накопления опыта и увеличения этажности планировалось улучшить и архитектурное оформление фасадов, сократить расход металла до 3–4 кг на 1 м 3 здания. Высотные здания по своим конструктивным решениям отразили высочайшую для своего времени степень развития строительной промышленности и техники.

Сварная конструкция, впервые примененная в Советском Союзе для высотного строительства, имела ряд преимуществ перед существовавшей в мировой практике конструкцией с монтажными соединениями на заклепках – снижение веса, снижение трудоемкости изготовления элементов и снижение трудоемкости монтажа. Каркасная система позволила свести роль наружных стен лишь к оболочке, изолирующей внутреннее пространство здания от внешних температурных колебаний. Все нагрузки здания теперь передавались на каркас, представляющий собой систему балок и колонн, которые воспринимали вес здания и передавали его на фундамент. В основу советских методов проектирования стальных каркасов были положены тр уды выдающихся русских инженеров Н.А. Белелюбского, П.Я. Проскурякова, В.Г. Шухова и других, а позднее – Е.О. Патона, Б.Г. Галёркина, Н.С. Стрелецкого, создавших уже к началу XX века свою школу и рациональные конструктивные формы[154].

Электросварка, изобретенная в России инженера ми Н.Д. Славяновым и Н.И. Бенардосом в 80-е годы XIX столетия, получила особенно широкое распространение после Октябрьской революции в различных областях промышленности и в том числе в строительстве. В СССР электросварка заменила клепку еще с 1928 года. Успешное развитие сварочного дела дало возможность уверенно применить сварку и при монтаже стальных конструкций: каркасы всех высотных зданий в Москве были не только изготовлены, но и полностью смонтированы на сварке[155].

Предусматривались наиболее простые монтажные сопряжения колонн и ригелей каркасов, причем колонны доставлялись на строительную площадку с уже приваренными к ним элементами сопряжения для крепления ригелей и балок при монтаже. Торцы элементов колонн фрезеровались на заводе, при стыковании таких колонн не требовалось временное крепление в виде расчалок, стыковка производилась при помощи болтов, которые вставлялись в специальные приваренные у торцов «ребра», выполнявшие роль фланцев. Условия упрощения и облегчения монтажа потребовали и максимального сокращения монтажных элементов. Например, при возведении каркаса здания на Смоленской площади при общем весе конструкций 5200 т количество монтажных элементов составило всего 7900 единиц. Монтажный вес колонн колебался от 5,0 т до 1,2 т, ригелей от 4,5 т до 0,3 т[156].

При строительстве зданий на Смоленской площади, на площади Восстания и на Котельнической набережной колонны и ригели каркаса выполнили из прокатных и сварных профилей двутаврового сечения. Для каркаса МГУ на Ленинских горах были впервые применены колонны крестового сечения, изготовленные на заводах металлических конструкций путем соединения автоматической сваркой толстых листов стали толщиной до 50 мм. При этом способе сварка производилась не вручную, а при помощи «сварочного трактора» – механизма, который автоматически с небольшой скоростью перемещает электрод вдоль шва и осуществляет его подачу по мере оплавления. При этом горение электрической дуги осуществлялось под слоем флюса – порошка специального состава, что давало возможность увеличить мощность электрической дуги и улучшить качество шва. Герметизация сварочной ванны от атмосферных газов позволяла получить более стабильную и однородную структуру сварного шва (в последующие десятилетия по мере развития техники для этих же целей начала применяться сварка в среде инертных газов). Применение автоматической сварки позволило снизить трудоемкость процесса в 5–6 раз. За разработку метода и аппаратуры скоростной автоматической сварки Е.О. Патону было присвоено звание лауреата Сталинской премии[157].

Металлоконструкция центральной части главного корпуса МГУ. Примыкание поэтажных балок к несущей колонне. 1950 г.

Универсальный башенный кран УБК-5-49 на строительстве здания МГУ. 1950 г.

С начала 50-х годов была разработана и автоматическая точечная сварка электродом. При этом способе электрозаклепки большой площади получались в результате оплавления неподвижного толстого электрода (также под слоем флюса), причем горение электрической дуги прекращается автоматически после оплавления электрода на определенную длину. Такая сварка была применена, например, для изготовления колонн стального каркаса высотного здания МГУ. А контроль качества сварки производился при помощи радиоактивного и рентгеновского излучений[158].

Внедрение каркасной технологии было сопряжено и с огромным количеством сложностей. Инженерам в кратчайшие сроки предстояло провести комплексные исследования, результаты которых в обычных условиях следовало проверять на практике в течение многих лет. Для опытных испытаний изготавливались образцы железобетонных колонн определенного сечения и длины, армированных несколькими различными типами арматуры. В целях достижения заданной твердости бетона образцы выдерживались до начала испытаний в течение 1–1,5 года. Эксперименты проводились на 500-тонных и 1000-тонных прессах в лабораториях ЦНИС МПС и ЦНИПС. Колонны испытывались на осевое и внецентренное сжатие. Специальные приборы фиксировали величины деформаций, наступающих с увеличением нагрузок, так продолжалось вплоть до разрушения образцов. Испытание каждой колонны длилось 2,5–4 часа. Эти базовые результаты измерений легли в основу обобщающих таблиц, показывавших степени отклонения фактических разрушающих нагрузок от рассчитанных ранее теоретических. Колонны, успешно прошедшие испытания, впоследствии были запущены в серийное производство[159].

В конце 40-х годов советскими учеными А.И. Сегалем, Б.А. Дзержковичем и рядом других были предложены оригинальные методы расчета каркасов на ветровые нагрузки, суть которых сводилась к решению многочленных и дифференциальных уравнений для определения в многоэтажных рамах усилий и деформаций от горизонтальных нагрузок. Однако эти методы и мели основной целью обеспечение необходимой прочности сооружения; при расчете же каркасов высотных зданий необходимо было обеспечивать жесткость, при которой прогибы верха каркаса не превосходили бы 1/500 общей высоты здания, а перекосы отдельных этажей 1/1000. Требовалась разработка методов, позволяющих быстро и с достаточной точностью определять величины перекосов и прогибов многоэтажных рам под воздействием ветра[160].

Каркас высотного здания представлял собой пространственную, статически неопределимую систему. Был предложен аналитический метод, в качестве исходной расчетной схемы которого рассматривалась плоская многоэтажная и многопролетная рама, выделенная из пространственного каркаса высотного здания с приходящейся на нее равномерно распределенной нагрузкой. Поскольку разработанный математический аппарат требовал практической проверки, велась и подготовка к экспериментам на моделях. В 50-х годах XX столетия в распоряжении инженеров еще не было электронно-вычислительных машин и программных комплексов, позволяющих реализовать виртуальную модель каркаса. В то же время имелась острая потребность использовать моделирование, в частности, для предварительного определения деформаций в сложных, статически неопределимых системах, где даже использование приближенных методов расчета являлось весьма затруднительным и трудоемким.

Поскольку при проведении эксперимента приходилось иметь дело не с моделями действительных сооружений, а с моделями расчетных схем, исключительно важное значение для точности решений имел правильный выбор масштаба преобразований. Наиболее полный вывод масштаба преобразований, основанный на теории размерностей, был разработан доктором наук Ю.А. Нилендером. Таким образом, зная для конкретных условий масштабы преобразований, выражающие соотношения между различными параметрами модели и ее оригинала, по перемещениям модели стало возможным определять и перемещения оригинала.

Для испытаний была сконструирована специальная установка. На установку в горизонтальном положении помещались модели каркасов высотных домов, изготовленные из цельного листа целлулоида или стали и защемленные для предупреждения смещения в основании. Для уменьшения трения в узловых точках модель опиралась на стальные шарики, над которыми на нее клались свинцовые грузы, препятствующие потере устойчивости вследствие выпучивания модели из горизонтальной плоскости. Горизонтальная нагрузка, имитирующая ветровую, осуществлялась при помощи системы блоков и грузов, одновременно передающих усилия на все исследуемые узлы. Количество грузов соответствовало количеству этажей здания, а фиксация величин перемещений, то есть деформаций точек модели, производилась измерительными приборами. Сравнение экспериментальных и аналитических величин прогибов указало на их достаточно близкое совпадение во всех испытанных моделях многоэтажных рам[161].

Более чем пятидесятилетняя практика каркасного строительства за рубежом не дала рациональных решений каркасных зданий. Конструктивные решения каркасов были весьма случайными, не объединенными общей идеей и направлением проектирования, решения в большинстве своем достаточно сложные и неэкономичные; усложненные объемно-планировочные решения приводили соответственно к усложнению конструкции каркаса, нарушению модульности, перебивке шага колонн и т. п. Размещение связей в плане – один из важнейших вопросов обеспечения жесткости зданий – выполнялось без должного инженерного и научного подхода: ветровые связи вопреки принципу концентрации материала, как правило, были распылены в плане, не объединены в общую связевую систему, способствующую повышению жесткости здания в целом. Именно поэтому советские конструкторы искали свои пути решения проблемы высотного строительства в Москве, отвечающие ведущим положениям отечественной инженерной школы.

Установка для испытаний моделей высотных зданий, запроектированная и реализованная инженером С.А. Каганом. Площадь установки 150 х 80 см, высота 90 см

Для высотных зданий за рубежом и в России ранее применялись стальные и железобетонные каркасы. Стальной каркас, по сравнению с железобетонным, являлся более индустриальным, однако его применение влекло большой расход стали. В ходе проектирования восьми высотных зданий в Москве конструкторы разработали третье, промежуточное по степени экономичности и индустриальности решение – стальной каркас, усиленный бетоном, так называемый железобетонный каркас с жесткой арматурой. При этом металлический каркас рассчитывался только на восприятие монтажных нагрузок; эксплуатационная нагрузка воспринималась железобетонными сечениями ригелей и колонн. Несмотря на бесспорные преимущества железобетонных каркасов с несущей арматурой, их широкому применению в высотном строительстве прежде мешало недоверие многих инженеров к совместной работе бетона и стальных профилей крупного сечения. Вследствие этого недоверия обетонировка ранее учитывалась только при расчете каркаса на жесткость и не учитывалась при расчете элементов каркаса на прочность, что приводило к необоснованному перерасходу металла. Однако уже при строительстве высотного здания на Котельнической набережной удалось достичь весьма существенной экономии металла благодаря применению схемы каркаса с пространственной системой связей, где конструкции фундамента и каркаса работали совместно. При этом суммарный расход стали для несущей и круглой арматуры каркаса составил 3240 т (против 5800 т по проекту-аналогу стального каркаса с рамной системой связей) и 657 т на фундамент (против 1355 т по аналогии с минимальным расходом стали на фундаментах других московских высотных зданий)[162].

Вычисления показали, что если значительную часть расчетных усилий передавать на бетон, а несущую арматуру рассчитать только на монтажные нагрузки от 4–6 этажей, то придется применить такой метод производства работ, при котором монтаж несущей арматуры будет зависеть от ее последующей обетонировки. Фактически это привело к применению совмещенного способа работ для всех строительных процессов на площадке, когда бетонщики поднимались вверх по скелету здания вслед за верхолазами-монтажниками и сварщиками. Причем основные элементы и колонны армировались бетоном не только из-за необходимости усиления жесткости, но и из соображений защиты каркаса. Известно, что во время возведения главного здания МГУ даже имел место конфликт пожарного надзора со строителями, которые категорически отказались взять в бетонные футляры все металлические элементы. Проект полной обетонировки металлоконструкций был даже составлен, причем бетон, естественно, не учитывался в статических расчетах армокаркаса и резко утяжелял здание[163]. Между тем в здании МГУ был применен не железобетонный, а стальной каркас, в котором работа бетона не учитывалась.

Объем бетонных работ нередко сокращался по сугубо экономическим соображениям, связанным с уменьшением трудоемкости. Первоначально в высотных зданиях проектировались монолитные железобетонные перекрытия, которые, будучи жестко связанными со стальным каркасом здания, учитывались в расчете каркаса, обеспечивая его пространственную жесткость и более равномерную работу элементов на горизонтальные усилия от ветровых нагрузок. Однако в ходе строительства в проекты вносились изменения и, например, в центральной части главного здания МГУ треть перекрытий была выполнена сборной из плоских безреберных плит[164].

Следовало бы сказать об одном интересном факте. При бетонировании каркасов высотных зданий практически впервые в отечественной строительной отрасли была применена оборачиваемая щитовая опалубка. Первый послевоенный опыт такого рода был осуществлен при возведении здания на Смоленской площади. Подвесная опалубка из щитов, собранных на инвентарных дощатых кружалах по подвесным металлическим прутковым фермам, давала возможность благодаря отсутствию стоек вести опалубочные работы широким фронтом. Опалубку, как правило, устанавливали в три-четыре яруса. В процессе зимнего бетонирования некоторые элементы опалубки пришлось усовершенствовать. Кроме того, при морозах до 15–20 °C арматуру колонн перед бетонированием прогревали в течение 30–40 минут при помощи электровоздуходувок. Жесткую арматуру балок, арматуру плиты и опалубку прогревали острым паром в момент бетонирования. Бетон доставлялся с завода в утепленных самосвалах, развозился к месту укладки в утепленных двухколесных тачках и укладывался при помощи высокочастотных электровибраторов с гибким валом[165].

Необходимо отметить и применение универсальных щитов в опалубке колонн каркаса, которые позволяли устанавливать опалубку для колонн различного сечения из одних и тех же щитов. Для этого на щитах опалубки укреплялись уголки с просверленными отверстиями. После того как бригады опалубщиков освоили все производственные процессы по сборке лесов и опалубки, эти работы перестали лимитировать темпы производства комплекса железобетонных работ[166].

Прогрев железобетонной плиты перекрытия электродными панелями

Подача в рабочее положение арматурно-опалубочного блока верхней плиты фундамента

Основные железобетонные конструкции подвергались электроподогреву: колонны с сечением 70 х 70 и 70 х 100 см, плиты толщиной 12–14 см, балки с сечениями 25–29 х 50 см. Все конструкции подогревали по электродному методу. Для электродов применялась катанка диаметром 6 мм и полосовая сталь 45 х 5 мм. Электроды для балок и колонн устанавливали непосредственно на опалубке и крепили к ней скобами. Плиту после бетонирования укрывали электродными панелями, представляющими собой утепленные инвентарные щиты, на которых шурупами укреплялись три электрода из полосовой стали[167].

Строительство высотного административно-жилого здания у Красных Ворот. Сентябрь 1950 г.

Аналогичным образом (и примерно в то же время) осуществлялись железобетонные работы и на строительстве Московского университета. Причем на более поздних высотных стройках, как, например, на строительстве гостиницы в Дорогомилове, арматурная сетка нередко набиралась и сваривалась в специальном цехе и подавалась в рабочее положение в виде арматурно-опалубочного блока. Опалубка и арматура второй плиты фундамента представляли собой единые блоки, весом 5 т, состоящие из металлических ферм, двух верхних и трех нижних сеток и из подвешенных снизу щитов опалубки…[168]

Стальные конструкции каркасов высотных зданий выполнялись из стали марки Ст. З, поставляемой по группе А, отличающейся постоянством механических качеств, однородностью структуры, равномерным распределением компонентов (особенно серы), простотой обработки и хорошей свариваемостью. Для сильно нагруженных колонн применялись стали повышенной марки, например НЛ2. Она была дороже примерно на 20 %, однако возможность уменьшения размеров колонн в сочетании с экономией стали в 25–30 % с избытком компенсировали ее более высокую стоимость.

Осуществляя поиски рациональных конструктивных схем каркасов московских высотных зданий, инженеры поставили перед собой ряд требований в сфере надежности и экономичности, степень удовлетворения которых принималась как критерий качества оценки решений. Можно отметить последовательное прогрессивное направление развития каркасов реализованных высотных зданий от рамной системы, через рамно-связевую и связевую к про странственно-связевым.

Для начального этапа проектирования высотных зданий было характерно обращение к рамной системе. Рамный каркас состоял из жестко соединенных колонн и ригелей, образующих плоские и пространственные рамы, объединенные перекрытиями. Среди достоинств рамной системы можно перечислить возможность относительно свободной планировки помещений, четкость статической работы (то есть равномерность деформации отдельных рам в общей системе каркаса), а также способность перераспределять усилия при перенапряжениях в отдельных элементах на соседние элементы. Основным недостатком рамной системы являлась трудность получения высокой жесткости в пределах экономической целесообразности. Чуть позже при расчетах проектов-аналогов выяснилось, что при равном объемно-планировочном решении здания рамные каркасы требуют расхода стали на 16–33 % больше, чем связевые каркасы, и первые об ладают при этом значительно меньшей жесткостью. Требуемые в рамном каркасе мощные сечения элементов – колонн, ригелей и особенно узлов – приводили к усложнению конструктивных форм, к увеличе нию трудоемкости изготовления и монтажа. Рамная система каркаса была применена в здании на Смоленской площади, в гостинице на Дорогомиловской набережной, а также в 22-этажных корпусах МГУ (зонах Б – В)[169].

Стягивание элементов металлического каркаса

Электросварка узлов металлического каркаса

Строительство здания на Смоленской площади. 1949 г.

Более высокая экономичность и повышение жесткости были достигнуты применением комбинированной рамно-связевой системы. В чистом исполнении связевая система состоит из связевой конструкции и колонн, шарнирно присоединенных к ней ригелями. Рамно-связевые системы аналогичны по своей схеме связевым, однако отличаются от них рамным соединением колонн и ригелей, не входящих в связевую конструкцию. Здесь эффект, достигаемый появлением связевых стенок, зависел от степени участия их в восприятии ветровой нагрузки. Этим удалось снизить расход стали. Однако недостатком рамно-связевого каркаса оказалось возникновение значительных перекосов в панелях, примыкающих к связевым плоскостям, вследствие большой разницы в жесткости связевых стенок и рам. По д анной схеме были запрое ктированы каркасы гостиницы на Комсомольской площади, административного здания у Красных Ворот, а также центральной высотной части МГУ (зона А).

О гостинице на Комсомольской площади необходимо сказать более подробно. В ее армокаркасе (относительно каркасов других высотных зданий), по некоторым данным, был допущен серьезный перерасход металла. Указывалось, что он достиг 39 кг на 1 м^3 здания, и это на первый взгляд кажется странным, потому что каркасы других зданий были более легкими в среднем на треть. При расчетах инженеры якобы в крайне малой степени учли совместную работу стали и бетона. Если бы работа бетона была учтена полностью, то расход металла снизился бы до 23,5 кг на 1 м 3. Имело ли место такое недоверие и что могло стать его причиной?

Гостиница «Ленинградская» является единственной высоткой, для которой было подготовлено искусственное основание из вибронабивных свай, забитых в плывун на месте русла древней реки, ушедшей позже под землю. Наличие реки под высоткой потребовало устройства более мощного коробчатого фундамента, жесткость которого была увеличена для исключения возможности неравномерной осадки опор. Более мощный фундамент, в свою очередь, вызвал необходимость усилить конструктивную часть всего здания, с тем чтобы сделать его работу похожей на работу штампа (штампом условно называют бесконечно жесткую несгибаемую конструкцию). Вес сооружения уравнивался с несущей способностью грунта, что обеспечило его максимальную устойчивость, и при относительно небольших размерах здание гостиницы действительно оказалось достаточно тяжелым.

В основе идеи решения, принятого Л.М. Поляковым и А.Б. Борецким, лежал исторический пример создания искусственного основания под Исаакиевским собором, о котором не мог не знать ленинградец Л.М. Поляков. Во времена Александра I железобетонных свай еще не было, и в болотистый грунт забивали сосновые бревна. Спроектировать гостиницу в сложных геологических условиях не случайно было поручено московскому Гидропроекту, должность главного архитектора в котором занимал именно Л.М. Поляков. Столь смелое и оправданное решение не получило должной оценки по конъюнктурным соображениям пресловутой экономии, а после 1954 года и вовсе обернулось неприятностями для своих авторов. С высокой трибуны Второго съезда архитекторов их коллеги обращались к партии и правительству с раскаянием и утверждали, что вовсе не они виноваты в допускавшихся при Сталине архитектурных излишествах, а виноват именно архитектор и инженер Л.М. Поляков со своей высотной гостиницей и помпезными шлюзами Волго-Донского канала.

Плоская связевая система в виде железобетонных стенок была применена в здании на площади Восстания. Снижение жесткости плоских стенок повлекло увеличение их толщины, ведущее к значительному расходу конструктивных материалов. Большая разница в продольных деформациях связевых и соседних с ними несвязевых колонн влекла возможность существенных перекосов панелей и депланации перекрытий. Для четкого разделения работы элементов на ветровую и вертикальную нагрузки потребовалось большое количество связевых стенок, сильно затруднявших планировку здания и борьбу с температурными деформациями. Бетонирование стенок-связей, насыщенных арматурой и с большим количеством проемов, было трудоемким, хотя применение связевого каркаса позволило получить экономию стали. К сожалению, сравнительные подсчеты, приведенные в литературе, следует рассматривать как ориентировочные; расхождение их результатов в части определения трудоемкости и экономии показывает относительную недостоверность методик, имевшихся в распоряжении конструкторов[170].

Качественно новой формой каркаса явился каркас с пространственной системой связей, впервые примененный в здании на Котельнической набережной, в здании Дворца науки и культуры в Варшаве и предложенный в проектном решении здания в Зарядье. Пространственная система связей в виде складчатой оболочки, состоящей из железобетонных стенок, обладала жесткостью, во много раз превышающей жесткость других систем каркасов при минимальном расходе стали. Проведенные сопоставления в пределах одного и того же планировочного решения показали, что при применении каркаса с пространственной системой связей расход стали сокращался на 33 % в сравнении с каркасом рамной системы. Благодаря высокой изгибающей жесткости связевой оболочки резко снизились значения перекосов и депланации перекрытий в панелях, примыкающих к связям[171].

Высокая экономичность каркаса с пространственной системой осуществлялась с соблюдением ведущего требования рациональной компоновки – принципа концентрации материала: четкое расчленение работы каркаса на ветровую и вертикальную нагрузку и сосредоточение всей ветровой нагрузки на системе пространственных связей привело к большой концентрации материала в связях. Благодаря работе узлов, ригелей и колонн только на вертикальную нагрузку было достигнуто значительное упрощение и облегчение всех элементов каркаса, что открывало широкие возможности для унификации и стандартизации. Причем в пространственно-связевом каркасе вопрос повышения жесткости и экономии был решен не изолированно, а во взаимосвязи с задачами упрощения конструктивных форм, уменьшения трудоемкости изготовления и монтажа конструкций.

Схема пространственной железобетонной конструкции ветровых связей. Первый вариант (слева) и второй вариант (справа)

Сочетание в плане высотной части здания в Зарядье взаимно перпендикулярных и диагональных осей, усложнив расстановку колонн каркаса, побудило отказаться от шаблонной рамной конструкции и искать иное, более эффективное решение. В принятом решении основной конструкцией, воспринимающей ветровую нагрузку и обеспечивающей общую жесткость здания, являлась система пространственных ветровых связей, образовывавших замкнутую восьмигранную призму.

В эскизном проекте здания эти связи совмещались с наружными стенами высотной части здания. Однако при разработке технического проекта расчеты показали, что многочисленные оконные проемы в наружных стенах настолько ослабляли конструкцию и снижали ее жесткость, что оказалось значительно более выгодным перенести связи внутрь здания, совместив их со стеной, выделяющей центральный лифтовый вестибюль. Хотя при этой схеме основные размеры образуемой связями жесткой коробки и уменьшались, однако значительное сокращение числа проемов с лихвой это уменьшение компенсировало. Таким образом, железобетонные ветровые связи простирались от верха фундаментной коробки до перекрытия над 32-м этажом.

В техническом проект е расположение лифтов высотной части было разработано в двух вариантах. В первом варианте по условиям планировки пространственная конструкция связей в виде замкнутой коробчатой системы, близкой в плане к квадрату, проходила в среднем объеме (с 4-го по 15-й эта ж) и в верхнем объеме (с 15-го по 32-й этаж) в разных плоскостях. В местах перехода от одного объема к другому связи перепускались на один этаж, кроме того, в этих местах для восприятия дополнительных усилий, возникающих от смещения части стенок, в плоскости перегородок вводились специальные вертикальные железобетонные диафрагмы, перпендикулярные к граням коробчатой конструкции.

Во втором варианте удалось осуществить пространственную конструкцию связей на всю высоту, с 4-го по 32-й этаж, без смещения плоскостей граней – в виде призмы одного диаметра. Это решение значительно упростило конструкцию и создало благоприятные предпосылки для ощутимого ускорения производства работ. В обоих вариантах конструкции связей, разработанных в техническом проекте, пространственная коробчатая система доводилась только до уровня 4-го этажа. От верха фундамента до 4-го этажа связи были решены в виде четырех железобетонных стен, расположенных перпендикулярно к диагональным осям высотной части[172].

На примере эволюции конструктивных решений высоток можно видеть, насколько продуманно и последовательно ставились задачи, насколько учитывался в проектировании новейший практический опыт. По существу, каждое из высотных зданий представляло собой уникальную экспериментальную площадку, на которой отрабатывались и совершенствовались те или иные технические идеи. Придя к наиболее экономичным и наиболее совершенным в инженерно-техническом отношении конструктивным решениям, отечественная строительная наука фактически за четыре года совершила гигантский качественный скачок, который при других обстоятельствах мог бы занять несколько десятилетий.

* * *

В завершение этой главы хочется сказать, ч то практика популяризации новых советских строительных технологий принимала порой совершенно удивительные формы. Перед нами две страницы из детского журнала «Затейник» за декабрь 1949 года. Впрочем, это уже из разряда курьезов и улыбок эпохи. Известная пословица гласит: от великого до смешного – один шаг. И в нашем случае шаг этот от представительной столичной высотки до ее уменьшенной копии, которую каждый ребенок мог теперь выстроить в собственном дворе… из снега и льда.

В статье говорится, что забавная технология строительства таких «высотных» зданий из снега уже нашла применение в клубе пионеров Сокольнического района Москвы. Значит, эти ледяные дома – не просто плод чьей-то разыгравшейся фантазии. Поразительно то, как рационально основные инженерные приемы были перенесены сюда из настоящей строительной техники. Роль каркаса в снеговых постройках должен был играть проволочный скелет, роль ограждающих конструкций и заполняющих элементов – снежные и ледяные блоки, полученные при помощи фанерных форм, названных опалубкой. Есть даже упоминание об изготовлении изделий из цветного льда, что вполне может отдаленно ассоциироваться с тем, как сплавляли в то время изделия из литого камня и декоративные цветные изразцы. Случайно ли, что в журнале не указана фамилия автора статьи? Кем мог быть человек, так просто и доступно рассказавший детям о том, что так занимало умы ведущих инженеров своего времени?

Руководство для детей по строительств у макетов высотных зданий из снега. Журнал «Затейник». 1949. № 12

Инженерные решения. Опыт монтажа фундаментов и конструкций высотных зданий с помощью самоподъемных кранов УБК

В 40-х годах при монтаже стальных каркасов получили распространение мачтовые краны грузоподъемностью 15, 18 и 40 т. Для возведения специальных сооружений применялись кабель-краны, портальные и специальные карусельные краны. При строительстве зданий ТЭЦ использовались портальные краны высотой до 30 м, допускавшие возможность монтажа как конструкций, так и котлов. В промышленном строительстве широко использовались мачты грузоподъемностью до 100 т, высота которых достигала 40 м, применялись паровые железнодорожные краны грузоподъемностью от 6 до 75 т, автокраны грузоподъемностью 5—15 т, а также краны на гусеничном ходу грузоподъемностью от 3 до 15 т. Столкнувшись с необходимостью осуществления монтажа каркасов высотных зданий, достигавших высоты 200 м, инженеры понимали, что использование этого монтажного кранового оборудования являлось бы малоэффективным[173].

До зарождения в Москве высотного строительства на монтаже тяжелых конструкций высотных сооружений обычно применяли вантовые мачтово-стреловые краны, которые относились к числу самоподъемных механизмов. Вертикальное перемещение этих кранов осуществлялось последовательной перестановкой, с одной отметки на другую, стрелы крана при помощи мачты, а затем – самой мачты при помощи переставленной ранее стрелы. Иногда эта последовательность менялась, но общая схема перемещения не нарушалась. Метод вертикального перемещения крана и условия его эксплуатации обладали рядом существенных недостатков. К числу важнейших недостатков следует отнести рассредоточенное закрепление крана вантами, необходимость строгой последовательности установки элементов сооружений (во избежание пересечения стрелы крана с ранее установленными элементами), трудоемкость операций по перемещению стрелы и груза под крутыми вантами, отсутствие возможности для машиниста обозревать рабочую зону, необходимость затрачивать на вертикальное перемещение крана много времени и высококвалифицированной рабочей силы. Все это побудило искать новые пути механизации вертикального транспорта[174].

На московских высотных стройках были впервые применены специально разработанные для монтажа металлического каркаса универсальные башенные краны, объединявшие в себе весь комплекс механизации монтажа. Самоподъемные башенные краны У Б К, грузоподъемность от 3 до 15 т, сконструировали советские инженеры П.П. Велихов, Л.Н. Щипакин, И.Б. Гитман и А.Д. Соколова, удостоенные за эту работу Сталинской премии. Основная особенность такого крана заключалась не только в способности переносить груз, но и в том, что он мог поднимать самого себя с этажа на этаж по мере роста возводимого здания. Делалось это при помощи передвижной решетчатой обоймы, прикрепляемой к прогонам междуэтажного перекрытия. После того как кран заканчивал монтаж очередного яруса каркаса, обойма, скользя по стволу башни, поднималась на высоту двух этажей и жестко закреплялась на ригелях верхнего этажа посредством откидных или выдвижных аутригеров. Для подъема крана служил полиспаст, запасованный между низом ствола крана и подъемной обоймой. Он приводился в действие электрической лебедкой крана, установленной на нижних опорных балках ствола. После перепасовки троса башня крана поднималась вверх к жестко закрепленной обойме. Неповоротная башня крана опиралась через балки опорной рамы на каркас строящегося здания и прикреплялась к нему съемными хомутами[175].

Кран УБК-5-49 обладал следующими основными характеристиками:

Грузоподъемность – 5,0 т.

Вылет стрелы (ход тележки) – 2, 2—27,5 м.

Высота подъема крана от низа опоры до гака —15 м.

Общая высота крана – 22,4 м.

Скорость подъема груза – 21–42 м в мин.

Скорость горизонтального перемещения тележки – 15 м в мин.

Скорость поворота стрелы – 0,167 оборота в мин.

Скорость подъема крана при его перемещении вверх – 0,75 м в мин.

Общий вес крана с лебедками и контргрузом – 56,0 т[176]

Схема самоподъемного башенного крана УБК с удлиненной стрелой: 1 — грузовой блок Q = 15 т; 2 — грузовая тележка Q = 15 т; J? и 4 – отводные ролики; 5 – оголовок мачты; 6 — шарнир стрелы; 7 — крепление троса на поворотном круге; 8 и 9 — нижние и верхние ролики полиспаста подъема крана; 10 и 11 — нижние и верхние опорные ролики обоймы; 12 — отводные ролики подъема обоймы; 13 — конечный переключатель передвижения тележки; 14 — хомут для закрепления крана; 15 — поддерживающий ролик троса поворота; 16 — отводной ролик поворотного каната; 17– шарнир; 18 — лебедка Q = 2 х 5,5 т; 19 — лебедка Q = 8 т; 20 — лебедка Q = 5 т; 21 — лебедка Q = 2,5 т; 22 — трос для подъема крана; 23 — трос для подъема обоймы; 24 — трос для поворота крана; 25 — трос для передвижения тележки; 26 — трос для подъема груза; 27 — металлоконструкции; 28 — контргруз; 29 — барабан лебедки подъема груза; 30 — форкопф для натяжения троса; 31 — поворотный круг; 32 — барабан лебедки поворота; 33 — барабан лебедки передвижения тележки; 34 — винт для натяжения троса; 35 — будка машиниста. Схемы запасовки троса для: а — подъема груза; б — поворота; в — передвижения тележки

Самоподъемный башенный кран УБК-5-49 был спроектирован конторой «Промстальмонтаж», конструкции изготовил Кулебакский завод металлоконструкций, механизмы – Раменский завод монтажного оборудования.

Кран УБК состоял из следующих основных элементов:

1. Ствол крана решетчатого квадратного сечения, заканчивающийся вверху пирамидальным оголовком с шаровой пятой. Оголовок служил опорой для вращающейся головы крана. Низ ствола имел балочную крестообразную опору, устанавливаемую на ригели каркаса здания. Ствол располагается в центре зоны, обслуживаемой краном, в одной из ячеек каркаса. На концах опорных балок имелись откидные или выдвижные опорные аутригеры, обеспечивающие возможность прохождения крана совместно с крестообразной опорой через смонтированный каркас по вертикали.

2. Голова крана со стрелой, площадкой контргруза, механизмами и будкой управления. Стрела крана постоянного вылета (встречаются данные о стрелах нескольких длин – 22 м; 27,5 м; 37,5 м) имела монорельс и грузовую тележку, перемещавшуюся по монорельсу в горизонтальном направлении. Применение для сравнительно мощного крана стрелы постоянного вылета с грузовой тележкой обеспечило простоту, надежность и безопасность передвижки груза.

3. Подъемная обойма решетчатой пространственной конструкции, скользящая по стволу крана. Обойма служила для удержания крана в вертикальном положении при его перемещении вверх по ходу монтажа, а также для подвески к ней крана в момент подъема[177].

Последовательность выполнения операций по подъему крана на новую площадку удобно проследить по схеме. В положении I опорные балки башни крана опираются на каркас здания на уровне А-А и монтируют каркас двух этажей Б-Б и В-В. После того, как каркас в зоне крана смонтирован, обойма 3 снимается с упоров и полиспастом 4 поднимается на высоту двух этажей и устанавливается на упоры в уровне В-В (положение II). После этого башня и опорные балки 2 снимаются с упоров и полиспастом 4 подтягиваются также на высоту двух этажей, причем опорные балки 2 устанавливаются и закрепляются на уровне Б-Б (положение III). Кран снова готов к монтажу каркаса очередных двух этажей[178].

Краны УБК могли поворачиваться на 360 градусов и осуществлять перемещение груза одновременно в трех направлениях. Руководство операциями по монтажу каркаса осуществлялось при помощи специальной двусторонней громкоговорящей телефонной установки с репродукторами в будке машиниста и на стреле крана. Успешный опыт работы такой системы сигнализации показал, что ее следовало широко применять на всех крупных монтажных работах, и особенно на строительстве многоэтажных зданий.

Схемы перестановки самоподъемного крана УБК

Краны УБК нашли применение практически с начала производства работ на стройплощадках высотных зданий. Первой высоткой, на которой экспериментально отрабатывались приемы применения новой техники, стало административное здание на Смоленской площади. При устройстве нижней плиты коробчатого фундамента территория была разбита на три зоны, каждая из которых бетонировалась независимо. Арматура доставлялась на стройплощадку в виде отдельных стержней и сваривалась в сетки на дне котлована. При выборе метода организации бетонных работ по возведению фундамента были рассмотрены пять вариантов. Согласно предварительной калькуляции самой экономичной являлась закачка бетона с помощью бетононасоса. Один из вариантов предполагал подачу бетона к месту укладки в бадьях со шторным затором кранами УБК-5. Для этой цели после окончания земляных работ в зонах А и Б предполагалось установить два подъемных крана УБК-5 на специальных металлических постаментах, высота которых была бы равна высоте фундамента. Однако жесткие сроки производства работ не позволили осуществить доставку и монтаж кранов, кроме того, бетонирование зон А и Б производилось в зимнее время при отрицательных температурах с применением электроподогрева. В связи с этим было принято решение осуществлять транспортирование бетона в двухколесных тележках емкостью до 0,08 м 3 с устройством эстакады и спускных желобов. Стоимость укладки одного кубометра бетона составляла 3,86 руб. при трудовых затратах 0,14 чел. – дней. Стоимость укладки бетона с применением крана УБК-5 по расчетам составляла бы 4,48 руб. за кубометр при значительно меньших трудозатратах в 0,05 чел. – дней (в основу составления калькуляции были положены ЕНиР 1947 г. и справочники стоимости материалов издания 1945 г. Стоимость машино-смен определялась по данным, разработанным в лаборатории механизации строительства ВНИОМС)[179].

Подготовительные работы по монтажу каркаса на строительной площадке были начаты в мае 1949 год а с монтажа башенного крана УБК-5-49 в зоне В, где к этому моменту была сделана толь ко подготовка и уложена гидроизоляция. Бетонирование плиты в зоне В производилось уже при положительных температурах. Кран был смонтирован на специальном металлическом постаменте таким образом, что низ ствола крана находился на уровне верхней плиты фундамента. К моменту окончания монтажа крана в зоне В было закончено сооружение фундамента в зоне А. К 6 июня здесь был также закончен монтаж крана. Кран в зоне Б был смонтирован к 1 июля, по окончании сооружения фундамента. Монтаж конструкций крана был успешно осуществлен вантовым мачтовым краном грузоподъемностью 5 т с полноповоротной стрелой, расположенной выше места закрепления вант. Все три смонтированных башенных крана далее использовались для монтажа металлических конструкций здания. Продолжительность монтажа конструкций трех первых в отечественной истории кранов У Б К, установки на них всех механизмов, пусконаладочных испытаний и сдачи Котлонадзору составляла для зоны А 12 дней, Б – 7 дней и В – 18 дней[180].

Применение новой техники позволило производить монтаж каркасов высотных зданий в исключительно короткие сроки. Так, например, монтаж каркаса высотки на Смоленской площади, которая была завершена раньше остальных, осуществлялся трестом «Сталь-конструкция» в течение 100 дней (вместо 150 дней по плану), причем месячная производительность труда сварщиков достигла 194 % и монтажников 262 %. Оригинальные скоростные методы сооружения данного стального каркаса были разработаны и освоены под руководством лауреатов Сталинской премии Л.Н. Щипакина, Н.П. Мельникова, Б.Н. Шумилина, А.Д. Соколовой, А.Ф. Федорова и Д.П. Лебедь[181]. Процесс установки краном двух этажей конструкций в каждой зоне длился в среднем 6 дней, включая подготовительные работы по подъему крана, его подъем и закрепление для монтажа следующих этажей. На подготовку крана к подъему и его подъем затрачивалось 3–4 часа, причем подъем длился всего 15 минут[182].

Строительство административного здания на Смоленской площади в Москве. Бетонирование фундамента с помощью кранов УБК в зонах А, Б и В. В зоне Б ведется монтаж крана УБК с помощью мачтового деррика. 1949 г.

По мере того как накапливался инженерный опыт и совершенствовались возможности техники, возрастала и общая степень технической оснащенности. Применение кранов У БК при устройстве фундаментов высотных зданий на практике показало, что их использование являлось очень экономичным. Минимальные затраты труда при производстве фундаментных работ были достигнуты на сооружении фундамента гостиницы на Дорогомиловской набережной. Здесь краны УБК-5-49 применялись не только для устройства стен и второй плиты фундамента, но и для предшествующего монтажа крупных элементов арматурных блоков и опалубки нижней плиты. Места установки кранов были выбраны с таким расчетом, чтобы ими можно был о обслуживать всю площадь котлована. Постаменты кранов являлись частью конструкции железобетонной плиты и в дальнейшем составили с ней одно целое[183]. Кран, использовавшийся на строительстве гостиницы у Комсомольской площади, был изготовлен по аналогичному принципу, но в нем вместо стрелы с грузовой тележкой применялась обычная наклонная стрела переменного вылета. В первый период работ кран был установлен на специальном катучем портале: это обеспечило возможность горизонтального перемещения крана в процессе строительства нижних этажей центральной части и невысоких открылков здания. При этих работах вертикального перемещения крана и не требовалось[184]. Решение железобетонного каркаса с жесткой арматурой не только продиктовало организацию комплексного производства работ по принципу потока и совмещения всех строительных процессов, но и позволило наиболее эффективно использовать такие совершенные подъемные механизмы, как советские краны УБК, выгодно отличавшиеся от применявшихся для аналогичных целей за рубежом деррик-кранов. На строительстве высотных зданий башенных кранов УБК требовалось вдвое меньше, чем вантовых кранов-дерриков; ванты последних неизбежно стесняли рабочую зону и требовали многократной перестановки во время работы. Перемещать Байтовый кран вверх по ходу монтажа очень сложно. При совмещенном методе производства работ благодаря небольшому опережению монтажа несущей арматуры те же краны не только монтировали конструкции каркаса, но и поднимали необходимые материалы и стройдетали для других частей здания. Такое всестороннее использование башенных кранов решило в значительной степени проблему вертикального транспорта на строительстве высотных зданий, и притом наиболее экономично. Достаточно сказать, что вес стальных конструкций каркасов составлял всего 5–6 % от общего веса зданий, и потому использование столь мощных кранов лишь для их монтажа являлось экономически нецелесообразным[185].

Строительство жилого дома на Котельнической набережной в Москве. 1950 г.

Схема монтажных работ по установке несущей арматуры каркаса при строительстве жилого здания на Котельнической набережной

Так при строительстве высотного здания на Котельнической набережной монтаж несущей арматуры производился тремя башенными кранами УБК-3-49 с вылетом стрелы 22 м и грузоподъемностью 3 т. Грузоподъемность кранов была продиктована весом монтажных марок конструктивных элементов со 2-го яруса и выше, так как несущая арматура колонн 1-го яруса с весом монтажной марки до 5 т устанавливалась гусеничными кранами. По окончании монтажа 10-го яруса кран первого отсека переместили в центральную часть для дальнейшего монтажа элементов несущей арматуры каркаса до 18-го яруса (37-го этажа). Параллельно с монтажом несущей арматуры каркаса производилось ее обетонирование с отставанием от монтажа арматуры в три яруса (6 этажей). Для подачи бетона были использованы шахтные подъемники, установленные в центральной части здания (в шахтах лифтов), и частично краны У Б К. Подача опалубных щитов и арматуры осуществлялась также башенными кранами[186].

На первой стадии проектирования кранов и схем их использования для нужд высотного строительства максимальный вылет стрелы был принят для 5-тонного крана УБК-5 равным 27,5 м, а для 15-тонного крана УБК-15 – равным 22 м. Величина максимального вылета стрелы у пятитонных кранов была обусловлена конкретной конфигурацией зданий, для строительства которых были предназначены краны УБК-5. Что же касается вели чины вылета стрелы пятнадцатитонного крана, который работал в центральной части строительства МГУ, то она была обусловлена неуверенностью конструкторов в целесообразности резкого увеличения вылета стрелы при столь значительной грузоподъемности крана.

При максимальном вылете стрелы, равном 22 м, для обслуживания всего контура здания на первом этапе строительства МГУ приходилось перемещать кран УБК-15-49 по смонтированному каркасу не только вертикально, но и горизонтально. При нерабочем положении центр тяжести крана оставался внутри опорной рамы, поэтому по горизонтальным путям кран передвигался без особых затруднений. Тем не менее трудоемкость этой операции была значительной: требовалось устройство перекаточных путей, приходилось выполнять лишние операции по закреплению крана, нарушался нормальный технологический процесс строительства и в ряде случаев приходилось усиливать элементы перекрытия. Поэтому для центральной части строительства МГУ была предусмотрена установка дополнительных стреловых кранов, которая была сопряжена со сложной подачей грузов. По окончании строительства нижних этажей, строительные элементы которых имели значительный в ее, стахановцы строительства МГУ предложили реконструировать кран УБК-15, удлинив его стрелу до 37 м и соответственно снизив его грузоподъемность (модификация УБК-15—50). Это и позволило отказаться от дополнительных кранов[187].

Строительство нового здания Московского государственного университета на Ленинских горах. Сентябрь 1950 г.

Скажем подробнее о том, чем была вызвана потребность реконструировать кран УБК-15-49. Монтаж каркаса крыльев МГУ в принципе не отличался по методу от монтажа каркасов других высотных зданий. Монтаж же центральной части здания был значительно более сложен. Центральная часть здания представляет собой массив размером в плане 52 х 65 м. Охватить такой контур одним краном при весе монтажного элемента, доходящем до 15 т, являлось задачей чрезвычайно трудной. К примеру, каркас небоскреба Empire State Building, при тех же примерно размерах здания в плане, американцы монтировали с помощью пяти вантовых деррик-кранов. На Ленинских горах работы организовали следующим образом: пятнадцатитонный башенный кран, находясь в центре здания и последовательно поднимаясь вверх, монтировал каркас в зоне своего действия на высоту 10–12 этажей. Затем устанавливались деррик-краны, их мачты жестко крепились к возведенному каркасу. Далее монтаж каркаса производился уже в двух уровнях: наверху работал башенный кран, а на 6—10 этажей ниже деррик-краны монтировали всю ту часть каркаса, которая не была охвачена башенным краном. После монтажа конструкций каркаса до отметки пяты дерриков последние переставлялись выше (с помощью того же башенного крана)[188].

Установка деррик-кранов являлась трудоемкой операцией, отнимавшей значительное время и силы. От этих кранов решено было отказаться. Новая удлиненная стрела башенного крана УБК позволяла это сделать, поскольку она имела больший радиус охвата. До реконструкции кран УБК весил 89,9 т, после реконструкции 103,7 т. Утяжеление произошло вследствие увеличения веса стрелы и контргруза. Перед перемещением крана его уравновешивали, для чего к стреле на максимальном ее вылете подвешивали груз весом 0,7 т.

Вместе с УБК-15-50 на стройплощадке МГУ использовались еще шесть пятитонных кранов УБК-5-49. Они были установлены после окончания бетонирования нижней плиты коробчатого фундамента и применялись уже с начала строительства его стен и второй плиты для подачи в котлован арматурных блоков. На этой стройке монтаж башни и стрелы первого крана УБК осуществлялся вантовым краном. Для монтажа каркасов высотных зданий на площади Восстания и открылков здания на Дорогомиловской набережной были изготовлены краны УБК-5 со стрелой, вылет которой составил 37,5 м. Таким образом представилась возможность сократить общее число кранов, занятых на сооружении данных высотных зданий. В условиях совершенствования конструкций кранов их производство осуществлялось для каждой конкретной стройки.

Проведенные ВНИОМС наблюдения за работой башенных кранов УБК-5-49 при строительстве высотного здания на Смоленской площади весной 1950 года показали, что производительность кранов по мере увеличения высоты подъема груза заметно уменьшается. Это было обусловлено увеличением машинного времени цикла за счет увеличения высоты подъема при постоянной скорости подъема и спуска. При этом очевидно, что производительность крана в значительной степени зависит от высоты подъема и совмещения рабочих движений. Наивысшая производительность достигается при работе с совмещением всех трех движений (подъема груза, передвижения грузовой тележки и поворота крана). Опыт показал, что почти во всех случаях возможно совмещение передвижения грузовой тележки и поворота крана, и такое совмещение движений, разрешенное Инструкцией по эксплуатации башенных кранов УБК на строительстве высотных зданий, обычно осуществлялось после подъема монтажного элемента выше установленных ранее конструкций. Из выполненных расчетов стало ясно, что если совмещение движений зависело от опытности и квалификации крановщика, то продолжи тельность подъема зависела всецело от конструкции крана. В тот момент было предложено создавать для кранов и подъемников лебедки на базе многоскоростного асинхронного электродвигателя трехфазного тока МА-200, выпускавшегося заводами Министерства электропромышленности СССР. Эти электродвигатели производились двух– и четырехскоростными, так, например, установка двухскоростного электродвигателя на кранах УБК и возможное изменение кратности грузового полиспата в два раза позволяло работать на четырех различных скоростях подъема и спуска[189].

Демонтаж кранов УБК был не сложен и в соответствующей обстановке мог занимать 2–3 дня. На строительстве высотного здания на Смоленской площади кран УБК разбирали посредством обычной трубчатой мачты, разобранные секции крана спускали на землю при помощи кран-укосины, установленной на верхнем перекрытии. Несколько сложнее осуществлялся демонтаж центрального крана УБК-15 на здании МГУ. Большая длина его стрелы и малые размеры в плане верхней секции каркаса заставили демонтировать две крайние секции стрелы, поворачивая их на 90 градусов при помощи вспомогательной укосины, которую крепили на ближайшей секции стрелы, и шарнира, создававшегося в месте стыковки демонтируемой секции со стрелой. Когда секция принимала вертикальное положение, ее опускали на ближайшее перекрытие, предварительно освободив шарнир. Остальную часть крана УБК-15 демонтировали специальным мачтово-стреловым краном грузоподъемностью 6,5 т, предназначенным для последующей сборки шпиля. Несмотря на то что опыт демонтажа большинства кранов УБК оказался удачным, вполне совершенный способ разбирать эти краны так и не был разработан[190].

Подъемные краны УБК, созданные советскими конструкторами и построенные на советских заводах, сыграли решающую роль в ускорении темпов монтажа стальных каркасов высотных зданий. В 1950 году Академия архитектуры СССР организовала на постоянной строительной выставке специальный павильон. Центральным экспонатом выставочного зала являлся макет в масштабе 1:50, который позволял проследить последовательность производства работ на строительстве здания на Смоленской площади. Макет показывал, как производится монтаж стального каркаса тремя универсальными башенными кранами УБК-5-49. А модель башенного крана УБК экспонировалась в масштабе 1:20[191].

В книге «Дворец науки», изданной Профсоюзным издательством в 1954 году, был опубликован рассказ Юрия Паршина, работавшего машинистом того самого крана УБК-15-49. Вот фрагменты из этой статьи.

«Немногие знают о существовании «ползучих кранов». На нашей стройке их было семь: шесть кранов грузоподъемностью по 5 тонн («УБК-5») и один – пятнадцатитонный («УБК-15»). При помощи этих мощных машин производился монтаж металлического каркаса главного корпуса университета. Свыше 36 тысяч тонн металла перенесли они с железнодорожных платформ на рабочее место монтажников-верхолазов. Краны не только подавали грузы наверх, но и сами поднимали все выше и выше свои тяжелые стальные тела. Пятнадцатитонный башенный кран, например, находившийся над центральной высотной частью главного корпуса, весил 110 тонн. Длина его стрелы достигала 38,5 метра. Радиус действия этого крана – 77 метров. По окончании монтажа одного яруса каркаса здания, равного двум этажам, кран поднимался вверх на 10–12 метров. Так постепенно он забрался на высоту более 200 метров от земли… [192]

Я пришел на стройку с завода металлоконструкций Управления строительства Дворца Советов. Своими руками я монтировал на этом заводе краны «УБК-5». Еще тогда я принял твердое решение: закончу монтаж шестого крана и буду работать на нем, обязательно приму участие в сооружении здания-великана на Ленинских горах.

В летние дни 194 9 года с заводского двора один за другим отправлялись на строительную площадку новые краны. С прибытием первого УБК-5 на стройке были организованы курсы по подготовке строителей-крановщиков. Продолжая работать на заводе слесарем-сборщиком, я стал посещать эти курсы. Посоветовавшие ь с преподавателем, достал необходимую техническую литературу. Вечером я шел на стройку, забирался в кабину крана, наблюдал, как работает машинист, а порой сам сади лея за рычаги управления.

Когда был собран последний, шестой кран УБК-5, я сдал экстерном государственный экзамен на звание машиниста-крановщика. В те дни универсальные башенные краны, установленные в огромном котловане главного корпуса, использовались для подачи бетона, арматуры, опалубки.

Вскоре на площадке главного корпуса начался монтаж самого мощного крана – УБК-15. Вместе с ним на стройке появились новые люди. В брезентовых куртках, подвязанные широкими поясами с металлическими цепочками, они мне понравились с первой же встречи. Все, как на подбор, коренастые, широкоплечие, с мужественными лицами. Это были люди ранее неизвестной мне профессии – монтажники-верхолазы.

Бетонирование плиты фундамента высотного здания МГУ

Начался монтаж металлического каркаса. Как-то заболел машинист с УБК-15. Меня попросили заме нить его. С тех пор я так и остался работать на этом кране…[193]

Между машинистом крана и монтажниками-верхолазами существовала радиосвязь. И вот однажды, поднявшись в с вою кабину, я услышал из репродуктора голос Сергея Репецкого:

– Вся наша бригада несет стахановскую вахту. Мы решили давать за смену по три нормы. Юрий Николаевич, обеспечишь нас конструкциями?

Не было такого случая, чтобы я подводил монтажников. Решил проверить на практике свой замысел – совместить три операции в одной.

Обычно машинист только после окончания подъема нажимает рычаг, приводя в движение каретку стрелы крана и подтягивая ее «на себя». Затем он делает поворот стрелы. Эти три операции обычно выполняются последовательно. Я совместил их в одной: подъем конструкции, подтягивание каретки «на себя» и поворот стрелы стал делать одновременно. На каждом подъеме груза я таким образом выигрывал семь минут. Если учесть, что надо было сделать по норме не менее пятнадцати подъемов, то мною в течение дня было сэкономлено сто пять минут. В результате за смену мне удалось дополнительно подать монтажникам-верхолазам десятки тонн металлических конструкций…[194]

Когда смонтировали кран УБК-15, его стрела была длиною в 22 метра. Наши инженеры решили обойтись без установки дополнительных кранов над центральной частью здания. Для того чтобы кран охватил весь монтажный участок, на него поставили стрелу длиною 38,5 метра. Но с такой стрелой, если каретка находилась на самом ее конце, по норме можно было поднять груз весом не более 7,5 тонны.

Монтаж тринадцатого яруса – двадцать пятого и двадцать шестого этажей – подходил к концу. Наш кран уже находился на высоте 120 метров от земли. Наступил момент, когда нужно было поднять сюда металлическую конструкцию весом более 10 тонн.

Долго лежала она на железнодорожной платформе, стоявшей у подножия здания. Инженеры монтажного управления треста «Сталь-конструкция» несколько раз проверяли расчеты, можно ли поднять такой груз краном УБК-15 с удлиненной стрелой.

Как-то утром вижу из своей кабины, как мотовоз подвез платформу с тяжелой конструкцией к площадке, с которой я принимал груз. Что греха таить, дрогнуло у меня сердце! Нелегкой будет задача! Только подумал об этом, – слышу по радио знакомый голос Репецкого:

– Готовься, Юра, поднимать десятитонку!

Я уже сам знал, что мне надо делать. Отрегулировал все тормоза, вышел из кабины, спустился к обойме крана и осмотрел сварочные швы. Поднялся на стрелу, проверил трос. Все было исправно. Даю знать вниз о своей готовности поднимать груз. Крепко держу в руках рычаги управления машиной. Слышу команду:

– Вира!

Загудели мощные электромоторы подъемной лебедки. Чувствую, как стрела пошла вниз, отрывая груз от платформы. Стоп! Держу груз на весу. Все в по рядке! И вновь:

– Вира полный!

В моих руках отдается работа машины, я чувствую ее, слышу ровный гул моторов. Вот показалась тяжелая балка, беру каретку «на себя». Теперь – победа. Конструкци я наша!..[195]

Строительство МГУ. Пятнадцатитонный кран УБК-15-50 на своей верхней стоянке

Любая машина требует к себе внимания. А тем более наш кран, работавший на высоте птичьего полета. При ответственных подъемах я не только строго проверял все механизмы, но и требовал перепасовки троса, сам следил за намоткой его на барабан. Неправильно намотанный трос может соскочить. Толчок передастся на железное тело крана, и от этого может произойти прогиб балки, к которой он крепится.

Последний груз, который я принимал, оказался необычным. Это была шестнадцатитонная мачта нового крана, собранная на площадке двадцать шестого этажа. Днем моему напарнику Василию Субботину не удалось ее поднять: потребовалось заменить пятнадцатимиллиметровый трос на двадцатимиллиметровый. Вечером, когда я пришел на смену, подъем мачты был поручен мне.

Наверху был сильный ветер, но подъема я не отложил. Используя мгновения, когда ветер затихал, я поднимал метр за метром тяжелый груз. Мачта нового крана была поднята и установлена на место.

На всю жизнь запомнилась мне и морозная зима 1950 года, когда мой кран настолько обрастал льдом, что установленный на нем громоотвод становился похожим на ледяную глыбу. Однажды, чтобы не приостановить работы монтажников, я ночью при ветре в семь баллов и сильном морозе с молотком и лопатой в руках полез на стрелу крана и сбил лед. Запомнился и тот день, когда под сильным ветром я пробирался на самый конец стрелы, чтобы смазать ролики троса»[196].

Фрагменты воспоминаний Юрия Паршина дают почувствовать, насколько сложной и ответственной была работа на высотной стройке, в каких экстремальных условиях приходилось порой работать людям. Подобные эпизоды, где описывался каждодневный трудовой подвиг строителей, встречаются и в других главах книги рассказов строителей МГУ. Перемежаясь со славословиями в адрес коммунистической партии и великого Сталина, они способны произвести неизгладимое впечатление на современного читателя.

Бригадир монтажников-верхолазов П. Жаворонков пишет:

«…Ночь. В переплетах стального каркаса свищет холодный ветер, кружа снежные облака. Мороз жжет лицо. То и дело приходится смахивать иней с ресниц, чтобы не терять остроту зрения. Под нами – пропасть. Вокруг – темнота, ни зги не видно. Только вдали мелькают огни Москвы.

На нашу маленькую площадку, прикрепленную к металлической колонне на высоте 160 метров, падает яркий луч прожектора. Около меня напарник Иван Клещев. Привязавшись верхолазными поясами, мы внимательно смотрим вниз, откуда башенный кран поднимает на тросе тяжелую металлическую колонну. Еще несколько секунд, и я даю команду:

– Стоп!.. Чуть майна вправо! Вира! Стоп!..

Колонна висит у сам ого края каркаса здания. Мы ухватываемся за нее, направляем в стык и скрепляем болтами. Каждое наше движение строго рассчитано. Работаем молча, спокойно, без суеты. Стальная конструкция наращена.

Закончив каркас здесь, мы переходим на другой участок каркаса. Стрела крана ушла вправо и словно унесла с собой луч прожектора. Ветер не затихает, мороз крепчает. Но монтаж стальных конструкций не прекращается…[197]

На башне главного корпуса университета монтажник комсомолец Иван Клещев вызывает по телефону подъемный кран

Однажды зимой на верху каркаса здания ветер достиг силы в семь баллов. В эти дни металл эшелонами поступал на строительную площадку университета. Приостановить монтажные работы – значит нарушить график. Как быть?

Я задумал «перехитрить» ветер. Приказал машинисту башенного крана поставить стрелу по ветру. Затем мы закрепи ли ее тросами так, что она стала неподвижной. Теперь никакой ветер не мог повернуть ее. После этого наша бригада продолжала устанавливать конструкции в тех местах, где можно обойтись без поворота стрелы. В этот день свою норму мы перевыполнили в два раза…

Нам приходилось работать и под палящими лучами летнего солнца, и при двадцатиградусном морозе на высоте более 100 метров. Ни дождь, ни ветер, ни мороз не могли сдержать темпов монтажа стального каркаса высотного здания. Не было такого дня, чтобы наша бригада не перекрыла свою норму в два-три раза. Помню, как в день семидесятилетия со дня рождения товарища Сталина мы решили преподнести великому вождю свой трудовой подарок. Весь наш коллектив дружно стал на стахановскую вахту. За смену бригада установила 50 конструкций каркаса. Это было невиданным рекордом в практике возведения высотных зданий»[198]

Ствол башенного крана УБК малой грузоподъемности, сохранившийся до наших дней в чердачном помещении одного из московских высотных зданий

Опыт эффективной эксплуатации кранов типа УБК на строительстве многоэтажных зданий с металлическим каркасом естественно привел к мысли о целесообразности применения таких кранов и в дальнейшем на строительстве многоэтажных зданий из сборных железобетонных элементов. Однако известно, что прочность каркасов железобетонных зданий значительно ниже прочности металлического каркаса, и железобетонный каркас может воспринимать относительно небольшие отрицательные (отрывающие) нагрузки. Поэтому краны, устанавливаемые на каркасе зданий из сборных железобетонных элементов, должны были иметь небольшой опрокидывающий момент, при достаточно большой, определяемой весом железобетонных элементов зданий грузоподъемности. Появилась потребность и в том, чтобы кран был не только самоподъемным, но и передвижным по возводимому зданию[199].

Было предложено несколько конструкций так называемых «самоподъемных, самоходных башенных кранов», конструктивно выполненных аналогично кранам типа УБК, но снабженных дополнительно ходовой тележкой и отрезком инвентарных подкрановых путей. Предполагалось, что эти пути будут укладываться на смонтированную часть здания, а обойма на башне в момент подъема крана будет крепиться к подвижной тележке. Предполагалось также, что подкрановые пути будут переноситься на новые этажи по мере роста здания. Краны подобного типа конструктивно были разработаны, однако реализованы в металле они не были и никакого практического применения на строительстве не получили. Детальный технико-экономический анализ их использования показал, что при строительстве сборных зданий из железобетонных элементов высотой до 14–16 этажей целесообразнее применять обычные наземные башенные краны, а при больших высотах также наземные, так называемые «приставные» башенные краны. Приставные краны выполнялись стационарными, их башня через определенный интервал крепилась к возводимому зданию и постепенно наращивалась по мере роста здания[200]. Именно краны такого рода повсеместно применяются при строительстве монолитных железобетонных высоток в наши дни.

Последовательно, одна за другой, завершались московские высотные стройки. 1954 год внес поправки в планы создания высотных градообразующих доминант – близилась хрущевская эпоха борьбы с излишествами в проектировании и строительстве. Краны УБК положили начало практике создания и применения отечественных башенных кранов последующих серий, однако, дав жизнь поколениям потомков, сами они перешли в разряд достояний истории.

В чердачном помещении бокового корпуса одного из сталинских московских высотных зданий автору этих строк посчастливилось встретить и сфотографировать сохранившуюся башню крана УБК. Кран применялся при строительстве здания, а после завершения стройки его ствол оставили (срезав пирамидальный оголовник) в качестве конструктивного элемента с лестницей, ведущей на плоскую крышу. Когда-то по этим ступенькам поднимались «жители московских небес» – крановщики. Вероятно, эта «лестница в небеса» является сегодня последним материальным свидетельством еще одной забытой по беды советской строительной техники.

Инженерные решения. Вертикальный и горизонтальный транспорт на строительстве высотных зданий

Обзор технических решений по устройству горизонтального и вертикального транспорта на строительстве первых московских высотных зданий, приведенных в этой главе, не претендует на абсолютную полноту, однако он может быть полезен сегодняшним инженерам в целях оценки влияния возведения высотных зданий на развитие индустриализации строительной отрасли в нашей стране. Устройства и механизмы, описанные ниже, создавались специально для высотных строек, воплощая в себе смелые инженерные идеи своего времени. Данный обзор был подготовлен по материалам периодического издания «Механизация трудоемких и тяжелых работ», издававшегося в СССР в 40—50-х годах, при желании читатели смогут самостоятельно ознакомиться с полными текстами цитируемых статей.

Объем работ по сооружению здания на Смоленской площади характеризовался следующими данными: земляные работы – 132 000 м^3, потребность в стройматериалах – 127 000 т, железобетонные работы 37 000 м^3, металлические конструкции каркаса 5200 т, кирпичная кладка и облицовка стен 60 000 м 3, перегородки 125 000 м 2, штукатурка – 350 000 м^2, полы – 80 000 м^2[201]

Для строительства высотного здания на Смоленской площади в системе Министерства строительства предприятий тяжелой индустрии был создан специальный трест – Особстрой. На изготовление различных деталей и конструкций высотного здания был переключен ряд предприятий других организаций министерства – тресты Центросантехмонтаж, Центроэлектромонтаж, Союзспецстрой, Стальконструкция, Промвентиляция, Термоизоляция, Электромонтажконструкция, Центростройдеталь, Трест заводского домостроения и пр.

Эти тресты участвовали в строительстве высотного здания в качестве субподрядчиков[202].

Трест Особстрой, которому было поручено сооружение здания на Смоленской площади (как и остальные строительные организации, занятые сооружением других высотных зданий), должен был разрешить много сложных технических вопросов, так как в Советском Союзе прежде не было опыта возведения подобных зданий, заграничная же практика советских строителей не удовлетворяла.

Календарный план работ строительства был составлен из расчета, что основная масса работ будет выполняться непрерывным потоком. Строительные процессы на площадке сводились главным образом к установке и сборке готовых элементов, поставляемых извне. Производственные базы – предприятия и гаражи – были вынесены за пределы строительной площадки на расстояние 15–18 км. Там же располагались и склады, куда поступали материалы и полуфабрикаты от многочисленных поставщиков. По заранее разработанному графику, обеспечивающему поточность работ, строительная площадка получала готовые металлические конструкции для каркаса здания, стеновые материалы в виде кирпича и облицовочных блоков, элементы междуэтажных перекрытий. Арматура стен и перекрытий устанавливалась в виде блоков, сваренных заблаговременно вне площадки.

Внутренние перегородки и стены из готовых гипсовых блоков возводились после установки санитарно-технических стояков и труб для энергетических и других магистральных проводок. Лестницы доставлялись цельными маршами и устанавливались одновременно с каркасом, что позволяло использовать их во время строительства и избавляло от необходимости сооружать временные лестницы. С производственных баз доставляли также опалубку и арматуру. Была предусмотрена предварительная сборка санитарно-технических приборов и предварительное испытание их не на строительной площадке, а на специальном заводе. Оборудование системы электроснабжения здания (в том числе трансформаторных пунктов) и слаботочных устройств также производилось индустриальными методами: комплектные узлы этих устройств заготовлялись на заводах, а на месте выполнялись только установочные работы, прокладка основных коммуникаций и их соединение[203].

Поточный метод строительства, применение в широких масштабах сборки строительных элементов требовали не толь ко высокой четкости организации работ, но и высокой степени механизации. Причем характер механизации определялся особенностями строительства. К ним, прежде всего, относились высотность здания, большое количество коммуникаций, отсутствие какой-либо вспомогательной площадки на территории строительства. Кроме того, следует учесть, что одновременно с сооружением верхних этажей велась отделка нижних этажей, это требовало параллельного бесперебойного снабжения материалами всех этажей здания. Стесненность на строительной площадке была столь велика, что на ней можно было обеспечить лишь проезд вокруг здания, а буферные склады с суточным запасом материалов пришлось организовать на первом этаже[204].

Сначала предполагалось, что для монтажных работ на Смоленской площади потребуется четыре самоподъемных башенных крана УБК-5-49, но рациональная организация работ позволила обойтись тремя. На первом этапе работ ползучие краны использовались только для монтажа металлических конструкций, позже с их помощью монтировались и железобетонные конструкции. Грузы подавались со склада под кран автотранспортом. Об особенностях работы башенных кранов УБК было подробно написано ранее, поэтому в данной главе останавливаться на них мы не будем. Рассмотрим подробнее другие механизмы, применявшиеся на высотных стройках столицы.

При строительстве административного здания на Смоленской площади использовались грузопассажирские подъемники шахтного типа, поставленные на строительство заводами угольного машиностроения, они обеспечивали бесперебойную доставку основных масс материалов на все этажи, где производились работы. Подъемники располагались временно в шахтах постоянных лифтов строящегося высотного здания. Всего было предусмотрено четыре таких подъемника – два в центральной части на полную высоту здания и два в крыльях. Они были введены в эксплуатацию в четвертом квартале 1949 года. В общих чертах принцип работы подъемника был следующим. Рельсовая платформа с материалами загружается автопогрузчиком и затем вкатывается в кабину подъемника. При этом загруженная платформа выталкивает порожнюю платформу (которая была опущена подъемником) через вторую дверь подъемника на рельсовый путь. Для въезда и выезда рельсовой платформы кабина и площадки перед обеими дверями каждого грузового подъемника оборудовались рельсовыми путями.

Бетоноподъемник с автоматическим управлением. 1949 г.

Подъемники можно было останавливать на любом этаже. Эффективность этого вида вертикального транспорта характеризовалась продолжительностью цикла подъемника, которая для наибольшей высоты подъема (105 м) составляла немногим более 6 минут. Технические характеристики шахтного подъемника: грузоподъемность – 1500 кг, габариты подъемника: длина – 1500 мм, ширина – 2000 мм, высота – 3000 мм; размеры двери: ширина – 2000 мм, высота – 3000 мм; скорость подъема – 1,22 м/с; мощность электродвигателя – 30 кВт[205]. Машинное отделение подъемников помещалось в цокольном этаже.

При строительстве высотного здания на Смоленской площади был применен и ряд других подъемных механизмов оригинальной конструкции, таких как бетоноподъемники и подъемники для длинномерных грузов. Бетоноподъемники также монтировались в шахтах постоянных лифтов и служили для подачи бетона на высоту до 14-го этажа. Разработала их контора Проектстроймеханизации Минтяжстроя. Автомобиль-самосвал, заезжавший внутрь здания, выгружал бетон в загрузочный бункер емкостью 5 м^3, расположенный у подъемника на уровне пола первого этажа. Из бункера бетон поступал в ковш подъемника, который и однимался на строящийся этаж и опрокидывался там, выгружая бетон в местный раздаточный бункер, откуда материал развозился к рабочим местам бетонщиков. Если бетон нужно было подавать выше 14-го этажа, его в специальных контейнерах перегружали в один из шахтных подъемников. Подъемником управляли с пульта, находившегося в цокольном этаже. О необходимости подачи ковша можно было сигнализировать с любого этажа. Технические характеристики бетоноподъемника: емкость ковша – 0,75 м 3; грузоподъемность ковша – 1800 кг; скорость подъема – 45 м/мин; высота подъема – 60 м; тяговое усилие лебедки – 3000 кг; мощность электродвигателя – 30 кВт[206].

Для подъема длинномерных грузов и контейнеров по оригинальному предложению сотрудника ВНИОМС инженера В.Н. Глазунова были сконструированы подъемники для длинномерных грузов шахтного типа, выдающие груз из шахты на перекрытие этажей. Это освободило рабочих от необходимости заходить внутрь шахты. Для подъема длинномерных грузов (досок, арматурных сеток, щитов, опалубки и пр.), длина которых достигала 6–7 м, на строительстве были смонтированы два двухстоечных подъемника, установленные в проемах перекрытий, оставленных в центральной части здания. Эти подъемники имели выдвижную горизонтальную раму, которая по достижении нужного уровня выдвигала поднимаемый груз из шахты на перекрытие. Их конструкция позволяла поднимать грузы либо уложенными на выдвигающейся платформе, либо подвешенными на выдвижной траверсе. Управление этим подъемником тоже было автоматизировано. Технические характеристики подъемника: грузоподъемность – 500 кг; скорость подъема – 45 м/мин; высота подъема – 115 м; размеры грузовой платформы: длина – 7800 мм, ширина – 1000 мм; тяговое усилие лебедки – 1,5 т; время цикла (загрузка, закрепление груза, подъем на высоту 60 м, разгрузка и опускание) – 4 мин[207].

Для разгрузки автомашин, поступающих с длинномерами в пачках или пакетах весом до 500 кг, в первом этаже здания была предусмотрена электроталь с траверсой; таль передавала длинномеры либо в буферный склад, либо непосредственно на рольганг, по которому пачка длинномеров подавалась к подъемнику. Для разгрузки подъемников на этажах применяли вилочные тележки с подхватами, с помощью которых длинномеры транспортировались к рабочим местам.

Подъемник для длинномерных грузов. 1951 г.

Для подъема контейнеров со стеновыми матер налами, плитами перегородок и т. п. были сконструированы специальные шахтные подъемники аналогичной схемы. По достижении нужного уровня подъема контейнер на особых подхватах выносился из шахты на перекрытие; здесь он передавался на подхваты ожидавшей его вилочной тележки; последняя отвозила контейнер на рабочее место каменщиков. Технические показатели подъемников для контейнеров: грузоподъемность – 0,5 т, скорость подъема – 45 м/мин, тяговое усилие лебедки – 1,5 т, длительность цикла при высоте подъема на 60 м – 4 мин[208].

Таковы были некоторые из механизмов вертикального транспорта, игравшего решающую роль в успешном выполнении графика работ строительства на Смоленской площади. Важно отметить, что горизонтальный транспорт и погрузочно-разгрузочные работы на площадке механизировались в общем комплексе с вертикальным транспортом. Выгрузка контейнеров с автомашин, транспортирование их в буферный склад, укладка на складе, транспортирование со склада на погрузочный пункт выполнялись автопогрузчиками грузоподъемностью до 1,5 т. На этажах подача материалов на леса производилась малогабаритными вилочными погрузчиками (электрокарами). Для строительства здания на Смоленской площади были специально сконструированы два типа таких машин. Новый тип электрокары служил для горизонтального передвижения грузов весом до 500 кг и его вертикального подъема при помощи вилочного захвата на высоту 2,3 м. Электрокара передвигалась на трех колесах, ее вилочный захват был расположен таким образом, что нагрузка на перекрытие от тележки передавалась равномерно на три точки и не превышала допускаемой нагрузки на железобетонную плиту. Электрокара питалась от сети через шланговый провод, подвешенный шторным способом. Для тех же целей параллельно была сконструирована электрокара такой же грузоподъемности, но с аккумуляторной тягой. При проектировании последней были использованы узлы электрокары ЭК-2, выпускавшейся советской промышленностью. Технические характеристики электрокары: вес – 270 кг; наименьшая высота прохода – 2000 мм; ширина прохода – 1000 мм; расстояние между подхватами – 540 мм; вылет подхватов – 500 мм; мощность электромотора – 1,3 кВт; число ведущих колес – 1; база – 550 мм; колея – 880 мм; высота подъема груза – 2600 мм; наибольшая длина контейнера – 560 мм; грузоподъемность – 0,6 т[209].

Сравнительная близость базы стройматериалов от площадки, осуществление всех перевозок автотранспортом и большое число перегрузок материалов с одного вида транспорта на другой сделали контейнеры универсальным средством для транспортирования мелкоштучных грузов. Контейнеры резко сокращали время, затрачиваемое на перегрузочные операции, уменьшали потребность в рабочей силе и снижали потери материалов. После сравнения различных вариантов управление строительством остановилось на типе контейнеров-поддонов небольшой грузоподъемности с объединением их в групповые контейнеры. Грузоподъемность контейнера поддона была определена в 400 кг нетто, а контейнера-объединителя – 400 х 3 = 1200 кг нетто. При этом объединенные контейнеры перебрасывались механизмами большой грузоподъемности, а операции на этажах производились с разрозненными малыми контейнерами, доставленными грузовыми подъемниками.

Автопогрузчик на стройке. 1951 г.

На строительстве имелись следующие разновидности контейнеров по их конструкции:

– для штучных грузов прямоугольной формы – контейнер-поддон;

– для штучных малогабаритных грузов – контейнер-поддон с решеткой;

– для штучных среднегабаритных грузов – контейнер-поддон большого габарита;

– для растворов – контейнер-поддон с термосом.

Погрузка контейнеров на автомобиль и разгрузка их на площадке производились автокарами с вилочным захватом. Этими же автокарами контейнеры подавались в кабины шахтных подъемников. На строящихся этажах контейнеры выгружались и доставлялись к рабочему месту вилочными тележками[210].

Шахтные подъемники на строительстве МГУ были сконструированы так, что могли использоваться и для подъема бетона и штучных грузов. Наибольшая проектная высота шахты – 100 м, емкость ковша для бетона – 0,75 м 3, угол наклона ковша при выгрузке – 60°; грузоподъемность площадки для штучных грузов – 1750 кг; размеры ее в плане 1720 х 1700 мм; полезная высота клети – 2100 мм; скорость при подвеске на двух нитках – 0,5 м/с, на одной нитке – 1 м/с; потребная мощность при скорости 0,5 м/с – 17,5 кВт, при 1 м/ с – 35 кВт; диаметр подъемного каната при подвеске на двух нитках – 15 мм, на одной нитке – 21,5 мм; емкость приемного бункера – 1,5 м^3.[211]

Высота отдельных шахтных подъемников (они крепились на стальном каркасе здания) практически достигала 120 м, что давало возможность транспортировать бетон, раствор или штучные грузы до первого уступа высотной части, расположенного на отметке 101,85. В местах опрокидывания ковша или остановки грузовой площадки стандартные диагональные и горизонтальные связи удалялись на высоту двух секций (на высоту 4 м) и вместо них устраивались добавочные панели; каждая панель состояла из двух горизонтальных труб, соединенных на расстоянии 60 мм двумя вертикальными и двумя горизонтальными связями.

Клеть подъемника состояла из нижней рамы, верхней траверсы и боковых вертикальных связей с подкосами, к которым крепились салазки, скользившие по направляющим. Она имела сменное оборудование – ковш для подъема бетона или раствора и площадку для штучных грузов. Центральную высотную часть здания обслуживали четыре шахтных подъемника, еще восемь обслуживали другие части здания. Это были шахтные подъемники первого подъема. Для подъема материалов на отметки выше 101,85 внутри здания были установлены два таких же шахтных подъемника на отметке 91,35. Здесь происходила перегрузка материалов для обеспечения высотной части главного здания[212].

Шахты подъемников по всей высоте были обшиты фанерными щитами, а приемный и раздаточный бункеры отеплены и бетон в них прогревался паровыми трубами. В зимнее время при температуре наружного воздуха минус 15–25 °C температура бетона на месте укладки составляла плюс 10–15 °C. Немедленно после укладки в конструкции перекрытий бетон уплотняли вибраторами и подвергали прогреву. Были применены три способа прогрева бетона: электропрогрев, паропрогрев и комбинированный способ – сочетание электро– и паропрогрева[213].

Шахтные подъемники первого подъема на строительстве МГУ. 1951 г.

В северо-западном углу высотной части здания дополнительно были установлены два тросовых подъемника оригинальной конструкции системы инженера В.Н. Глазунова (ВНИОМС) и улучшенные управлением строительства МГУ, грузоподъемностью 0,5 т, позволяющие подавать непосредственно на перекрытия длинномерные материалы (до 6,5 м), негабаритные грузы, а также кирпич и другие штучные материалы. Вначале такие подъемники находились на предельной в то время высоте стального каркаса – около 30 м.

Общая схема работы тросового подъемника

По мере роста каркаса их верхнюю раму периодически поднимали башенным краном УБК-15-49. Основание подъемника находилось на отметке минус 11,85, высота его превышала 100 м.

Тросовый подъемник представлял собой очень простую конструкцию, легко изготавливаемую на строительной площадке и быстро монтируемую. Верхняя рама была изготовлена из двух двутавровых балок с поперечными креплениями, размер балок определялся расстоянием оси подъемника от стены здания с тем, чтобы подъемная каретка свободно проходила вдоль стены с выступающими карнизами. Большие размеры карнизов высотной части здания заставили сделать вылет в 3 м от оси ригелей стального каркаса до оси подъемника.

Верхняя рама, консольно расположенная на каркасе здания, прикреплялась к последнему при помощи хомутов из круглой стали и легко могла подниматься по мере роста каркаса. Нижняя рама свободно лежала на бетонном основании и придавливалась контргрузом. Между нижней и верхней рамой были натянуты два троса диаметром 10 мм; они запасовывались так, что могли удлиняться за счет резерва, имевшегося на специальных катушках, помещенных на нижней раме. На той же раме закреплялись концы тросов; на верхней раме тросы проходили через ролики и опускались вниз к натяжным устройствам (винтовая стяжка). Натягивались они обычной ручной лебедкой.

Подача кирпича тросовым подъемником. 1951 г.

Подъемная рама с подвешенным к ней монорельсом состояла из легкой сварной конструкции прямоугольного сечения размером 1,2 х 2,0 м, с четырьмя парами симметрично расположенных роликов. Через них проходил трос, идущий от верхней рамы к нижней. Он запасовывался по роликам подъемной рамы «восьмеркой», что обеспечивало горизонтальное положение рамы независимо от точки приложения груза.

Перпендикулярно к плоскости стены располагался двойной монорельс из балки, опирающийся на подвешенные в неподвижной обойме ролики. По монорельсу двигалась кошка, к которой подвешивался при помощи траверсы груз. Монорельс по роликам и кошка по монорельсу передвигались с помощью редукторной лебедки с электроприводом. Груз подвешивался на кошку вне зоны подъема в крайнем внешнем положении монорельса. Вначале груз перемещали так, чтобы центр тяжести его совпадал с геометрическим центром подъемной рамы, что давало более плавный подъем. После подъема груза на требуемую высоту консольно-выдвигаемый монорельс подавал его в проем на перекрытие. Горизонтальные усилия, появляющиеся от передвижения монорельса, и раскачивание подъемной рамы поглощались направляющими (две газовые трубы), по которым скользили захваты рамы.

Грузовой трос диаметром 13 мм через верхний ролик и нижний отводной, укрепленный на нижней раме, шел к подъемной лебедке, расположенной в специальном помещении, удаленном от зоны поднимаемых грузов на 13–15 м. Управление подъемной лебедкой и механизмом передвижения груза по горизонтали было автоматизировано (кнопочное управление) и производилось из помещения грузовой лебедки. Основные характеристики тросового подъемника: высота подъема груза – до 150 м; грузоподъемность – до 500 кг, скорость подъема – 0,6 м/с, длина монорельса – 3,7 м, общий вес подъемника без грузовой лебедки – 1500 кг. Грузовая лебедка – фрикционная 1,25 т. Лебедка каретки грузоподъемностью 0,5 т – от крана «Пионер»[214].

В главном здании университета расположено 66 лифтов различного назначения: грузовые, пассажирские, буфетные. В процессе строительства часть лифтовых шахт была занята временными строительными подъемниками. Для подъема рабочих в высотной части здания были смонтированы четыре временных лифта. Ввиду отсутствия возможности установить выше 26-го этажа наружные шахтоподъемники для материалов шахтоподъемники второго подъема были смонтированы в двух лифтовых шахтах венчающей башни. Аналогично и в 18-этажных частях здания под временные строительные подъемники использовали ряд лифтовых шахт. По мере монтажа постоянных лифтов временные подъемники выключали из работы и демонтировали, полностью переключаясь на доставку материалов на этажи внешними подъемниками. Исключение составляли лишь два временных шахтоподъемника, расположенные в венчающей башне высотной части здания, которые сохранились значительно более продолжительные время – почти до полного окончания внутренних отделочных работ. Только сочетание работы крупных и малых подъемников и широкое использование шахтоподъемников позволило обеспечить подачу на рабочие места необходимого количества материалов[215].

Подача гранита кабель-краном при облицовке клубной части главного здания МГУ. 1951 г.

На строительстве МГУ подъем и горизонтальное транспортирование грузов весьма эффективно осуществлялись при наружных облицовочных работах кабель-кранами. Применение их намного облегчило трудоемкие работы по облицовке гранитом цоколя главного здания, укладке входных парадных наружных лестниц, подаче гранита при выстилке входов в вестибюль, клуб и актовый зал.

Кабель-кран применяли простейшего устройства, без специальных приспособлений. Тросы кабель-кранов натягивали между отдельными прочными конструктивными элементами сооружений либо между небольшими металлическими мачтами, специально установленными на бетонном основании или укрепленными непосредственно в грунте на растяжках. Для подъема и горизонтального перемещения грузов использовали тельферы ТВ-0,5 и ТВ-1 грузоподъемностью от 0,5 до 1 т. Посредством захватного приспособления материалы подавали с приобъектного склада непосредственно на рабочие места. Общее протяжение легких кабель-кранов (с 11 тельферами), использованных только на облицовочных работах по главному зданию МГУ, превышало 60 м.

Установленные кабель-краны подавали не только облицовочные материалы, но и раствор, детали крепления и прочие грузы. Всего при помощи кабель-кранов было установлено до 6000 м 2 гранитной облицовки клуба, актового зала и облицовки цокольных этажей, колонн и лестниц[216].

Горизонтальное транспортирование тяжелых облицовочных элементов осуществлялось по фасадам клуба и актового зала при помощи самоходных тельферов ТВ-1. Они передвигались по монорельсам, укрепленным на специальных консолях по периметру корпусов, которые облицовывали. Общая протяженность монорельсового пути превышала 300 м.

Средства для вертикального транспортирования материалов на главное здание МГУ не ограничились мощными кранами и подъемниками. Внутри здания, между этажами, в проемах лестничных клеток устанавливали множество портативных переносных малых кранов (типа «Пионер», ПК-750), обычных лебедок, тельферов и прочих подъемных средств малой механизации[217].

При строительстве высотного здания на Котельнической набережной в двойной шахте постоя иных лифтов были смонтированы два мачтовых быстроходных подъемника грузоподъемностью по 0,5 т, которые перемещали в сутки 80—100 т различных штучных и мелких материалов (кирпича на поддонах и керамических блоков). Перестановкой наголовника мачтового подъемника на металлический каркас и установкой фрикционной лебедки грузоподъемностью 1,25 т взамен лебедки грузоподъемностью 0,75 т удалось повысить высоту подъема до 75 м и грузоподъемность механизма до 0,7 т.

Погрузка карнизных блоков тельфером на строительстве МГУ. 1951 г.

В связи со сниженными темпами монтажа металлического каркаса для подъема длинномерных материалов, бункеров с бетоном и контейнеров с кирпичом использовались башенные краны УБК. При совмещенном выполнении монтажных, общестроительных, специальных и отделочных работ ползучие краны обеспечивали ежесуточно подъем и монтаж 10–15 т металлических конструкций и подъем на этажи 180 т различных материалов и строительных деталей[218].

Общий вид бетононасоса С-252. 1951 г.

Темпы монтажа металлических конструкций почти на всех высотных стройках опережали темпы обетонирования каркаса благодаря применению кранов УБК. Чтобы устранить разрыв в темпах монтажа каркаса и его обетонирования, при строительстве здания на площади Восстания все бетонные работы механизировали комплексно на базе двух бетононасосных установок. Для бесперегрузочной подачи бетона к месту его укладки впервые в практике высотного строительства применили бетононасос С-252 Ростокинского завода строительных машин. За 18 месяцев в конструкции коробчатой железобетонной фундаментной плиты и каркаса здания подали по бетонопроводам более 45 тыс. м^3 бетона, причем в отдельные дни объем укладки бетона достигал 350 м 3. Бетон поступал по лоткам из бетономешалок непосредственно в приемный бункер бетононасоса и по трубам переносного бетонопровода направлялся в любую точку в пределах 300 м по горизонтали и 40 м по вертикали. Бетонопровод по мере надобности перемещали с одного этажа на другой. По бетонопроводу, смонтированному на всю его длину, сначала подавали бетон в наиболее отдаленную точку междуэтажного перекрытия; затем бетонопровод постепенно укорачивали, демонтируя звенья труб. Для подачи бетона на этажи, расположенные выше десятого, установили на его уровне второй бетононасос, при помощи которого осуществляли бесперегрузочное транспортирование бетона (через промежуточные бункеры) при обетонировании каркаса здания. Синхронность работы бетононасосов обеспечивалась телефонной и световой сигнализацией.

Бетонопровод на опорах по металлическим стойкам. 1951 г.

Двухступенчатая система перекачивания бетона позволила добиться высоких и устойчивых темпов бетонных работ, повысила качество бетона и с вела до минимума его потери при доставке к месту укладки. Труд бетонщиков был облегчен: он свод ился к регулированию потока бетона, распределению его при помощи передвижных лотков и уплотнению высокочастотными вибраторами. Производительность труда бетонщика при укладке бетона в конструкции возросла более чем вдвое и достигла 20 м 3 в смену. Часовая производительность бетононасоса составляла в среднем 15,2 м 3 при средней дальности подачи 275 м[219].

Доставка кран-балкой контейнера с кирпичом к подъемнику. 1953 г.

Опыт возведения высотного здания на площади Восстания показал, что наибольшая эффективность вертикального перемещения строительных материалов и деталей достигается, когда средства транспорта находятся не внутри строящегося объекта, а вне его. Использование лифтов и шахтных подъемников требовало порой распаковки материалов и выгрузки их из контейнеров, влекло дополнительные погрузочные и разгрузочные операции, которые нередко выполнялись вручную, а в разгар отделочных работ упомянутый вид вертикального транспорта уже не использовали. На данном строительстве намного эффективнее оказался наружный транспорт, и в числе его разновидностей первое место принадлежало такому совершенному механизму, как ползучий кран УБК. Так, из 375–400 т грузов, которые в среднем за сутки перемещались вертикальным транспортом, более 60 % поднималось кранами УБК-5 и УБК-3. Бетон подавали бетононасосами.

Подача контейнера на этаж. 1953 г.

Только незначительную часть грузов поднимали двумя шахтными подъемниками и двумя грузопассажирскими лифтами[220].

Строительство гостиницы на Дорогомиловской набережной развернулось в 1952 году. К этому времени был накоплен значительный опыт по сооружению высотных зданий. Широко и критически используя этот опыт, коллектив строителей, построивших ранее здание на Смоленской площади, поставил перед собой задачу добиться комплексной механизации основных трудоемких строительных работ.

Для возведения корпусов гостиницы установили три крана УБК-5 (по одному на каждом крыле и на центральной части) и шесть внутренних подъемников на всю высоту здания. Для сооружения двух жилых корпусов использовали четыре кран-лифта. Краны УБК-5, установленные на боковых корпусах гостиницы, поднимали все необходимые для их сооружения конструкции и материалы, монтировали конструкции каркаса, панели междуэтажных перекрытий, подавали на рабочие места кирпич, керамические блоки, бетон, раствор и другие строительные материалы, а также разгружали металлические конструкции и панели перекрытий, которые доставляли к объекту. Краном УБК-5, установленным на центральной части здания, монтировали конструкции металлического каркаса, панели междуэтажных перекрытий и поднимали различные грузы, в основном длинномерные, которые нельзя было подавать к местам работ внутренними подъемниками[221].

Подъемник кран-лифта. 1953 г.

Всего по центральной части здания надо было поднять около 130 тыс. т различных грузов. Справиться с этой задачей один кран УБК-5, обслуживавший центральную часть здания, не мог. Поэтому для подъема кирпича, раствора, бетона, керамических блоков, согласно проекту организации работ, установили внутри здания шесть подъемников новой конструкции: два – для бетона и раствора, три – для штучных грузов, главным образом кирпича и керамических блоков в контейнерах, и один – для длинномерных грузов. Из общего количества грузов, которое требовалось поднять механизмами, обслуживавшими строительство центральной части здания, на кран УБК-5 приходилось примерно 27 тыс. т, на подъемники для штучных грузов – 57 тыс. т, на подъемники для бетона и раствора – 32 тыс. т и на подъемник для длинномерных грузов – 5 тыс. т. В отдельные дни внутренние подъемники поднимали за смену на сооружаемые этажи более 160 т бетона и раствора, до 150 т кирпича и блоков и до 30 т других грузов.

Пульт управления внутренними подъемниками. 1953 г.

На строительстве двух жилых корпусов подъем и подача к месту работ материалов, изделий и конструкций осуществлялись четырьмя кран-лифтами. На каждом корпусе, имеющем в плане Г-образную форму, установили два кран-лифта. При 30-метровом вылете стрелы кран-лифта обеспечивалась подача всех материалов, конструкций и изделий к месту работ. Принятая грузоподъемность кран-лифтов (5 т) определялась весом укладываемых в перекрытия сборных железобетонных панелей.

С завершением всех общестроительных и широким развертыванием отделочных работ, главным образом штукатурных, отпала надобность в некоторых механизмах, применявшихся сначала, и потребовалось произвести переоснащение стройки. Не приостанавливая работ, в мае – июле 1953 года одни механизмы заменили на другие. Все три крана УБК-5 демонтировали. Для завершения работ по центральной части и боковым корпусам гостиницы установили на перекрытиях краны малой грузоподъемности БКСМ-4 и БКСМ-5. Внутри здания демонтировали четыре подъемника из шести, работавших ранее. В то же время ввели во временную эксплуатацию два постоянных лифта, которые использовали для подъема грузов[222].

Объемность данного обзора заставляет автора воздержаться от подробного описания механизмов вертикального транспорта, примененных трестом Особстрой при строительстве гостиницы на Дорогомиловской набережной. Данное описание заинтересованный читатель сможет найти в статье «Комплексная механизация транспортных операций на строительстве высотного здания», опубликованной в ноябрьском номере журнала «Механизация трудоемких и тяжелых работ» за 1953 год. Авторы оригинальной статьи: главный инженер треста Особстрой Л.М. Гинзбург и главный механик того же треста И.Я. Фельдман. Цитируемая статья показывает, в частности, что использование современной техники на упомянутом строительстве позволило практически полностью механизировать все транспортные операции по доставке грузов и материалов с момента их поступления на территорию строительной площадки и до завершения их транспортировки на рабочие места.

Приступая к сооружению очередного высотного здания, строительные организации предварительно подробно изучали практику сооружения выстроенных ранее, чтобы лучше применять методы производственных процессов. К сожалению, на сегодняшний день не найдено никаких сведений об оборудовании, применявшемся на последней высотной стройке в Зарядье. По странному стечению обстоятельств эта стройка вообще как будто окутана некой завесой тайны, несмотря на то что в 1953 году строительств о уже шло полным ходом, и здание, по имеющимся у автора сведениям, поднялось в высоту на несколько этажей.

Инженерные решения. Керамическая облицовка фасадов высотных зданий

Остатки дворцов и храмов Вавилонии и Ниневии, с их стенами из сырого кирпича, обожженного на солнце и покрытого прекрасными глазурованными плитками, свидетельствуют о первом применении цветной керамики в архитектуре. По глазурованным плиткам, облицовывающим стены, расписным полам и фаянсовым инкрустациям колонн, находящимся в гробницах Древнего Египта, по барельефам и гигантским скульптурам Древнего Ирана, п о замечательным росписям греческих ваз по терракоте Тангары и многим другим примерам исследователи смогли восстановить нравы, быт, вкусы и состояние искусства и техники у народов древности. Яркое представление о развитии иранского и арабского искусства, пришедшего в Сирию, Северную Африку, Испанию, Туркестан, дают прекрасные стенные украшения из фаянсовых плиток, покрытых свинцовыми или оловянными глазурями. Испано-мавританская архитектура так же широко и с большим вкусом применяла для облицовки стен фаянсовые плитки с золотым отблеском. Терракотовая скульптура и майолика, применявшиеся в эпоху Возрождения для украшения стен, сводов, ниш в зданиях Рима, Флоренции, Пистойи, Перуджи, служат весьма поучительным примером применения форм и цвета в архитектуре[223].

Керамика является одним из древнейших строительных материалов и для нашей страны. Почти 1000 лет назад в Киевской Руси высококачественная глазурованная керамика применялась в качестве облицовочного материала. Своеобразием, богатством форм и широким размахом применения цветной глазурованной керамики известны древнейшие памятники архитектуры Московского государства периода расцвета русской архитектуры в середине XVII века.

На одном из древнейших памятников Москвы – храме Василия Блаженного (1555–1560) – на гранях и на карнизе шатра центрального столпа имеются керамические изразцовые архитектурные детали. По форме это плоские камни, напоминающие очертаниями наконечники больших стрел, образующие живописный ритмический ряд фриза под куполом, а также примененные на плоских гранях шатра, где из них образованы крупные цветные звезды в плоскости кирпичной кладки. На одном из лучших архитектурных произведений XVII столетия – на Троицкой церкви в Останкине (1668) под галереями, на столбах, а также в промежуточных поясах поставлены разноцветные квадратные изразцы. Размер плиток не велик – 21,5 х 21,5 см, однако при яркой красочной расцветке такие небольшие по размеру детали существенно усилили художественный образ здания. На парапете Думной башни в Измайлове, в Москве (середина XVII в.), в квадратных кирпичных ширинках были поставлены изразцовые вставки. Причем на этом примере можно видеть образование коврового цветного узора путем попеременного использования изразцов всего лишь двух различных рисунков. Рациональное использование керамических деталей было не редким во многих московских памятниках архитектуры второй половины XVII века, таких как Воскресенский собор в г. Истре (1558–1685), церковь Андрея Стратилата бывшего Андреевского монастыря близ Воробьевых гор (1675), Покровский собор в Измайлове (1679), церковь Григория Неокесарийского на Полянке (1679) и др.[224]

Приведенные примеры доказывают, что керамика является одним из наиболее долговечных строительных материалов, известных человечеству. Об этом свидетельствую т многочисленные сооружения, где она сохранялась на протяжении столетий. Устойчивость фасадных керамических материалов п о сравнению с естественным камнем и бетоном подтверждается также в условиях туманной, насыщенной солями и испарениями атмосферы приморских городов. Облицовки имеют громадное значение не только для архитектурного оформления сооружений, но и как фактор сохранности зданий. Разрушение сооружений чаще всего начинается именно с облицовок, которые в первую очередь воспринимают действие окружающих атмосферных условий.

Выдающиеся мастера прошедших веков оставили нам богатое наследие классических образцов использования терракоты и майолики для архитектурно-художественного оформления зданий. Поэтому и в советское время эти материалы привлекли к себе внимание архитекторов и инженеров. К облицовке многоэтажных зданий предъявлялись особые, повышенные требования. Она должна была обладать высокими декоративными свойствами, в то же время быть долговечной – отличаться высокой механической прочностью, устойчивостью против атмосферных воздействий. Загрязнения на поверхности облицовки должны легко смываться водой или счищаться механическим путем, допуская промывку фасада водой и паром, не требуя ремонта длительное время.

Применению керамики долгое время препятствовало то, что заводы не могли освоить выпуск этих изделий в промышленных масштабах. Сказывались как сложность и энергоемкость самого технологического процесса, так и общая неподготовленность строительной промышленности, отсутствие развитой сырьевой базы.

Индустриализация промышленности позволила вплотную подойти к промышленному изготовлению керамических изделий уже в 30-х годах, а непосредственным толчком для начала разработок такого рода явилось постановление о строительстве Дворца Советов. При Академии архитектуры СССР была создана специальная лаборатория керамики, которая озвучивала идеи массового применения керамических отделочных материалов, разрабатывала их ассортимент и номенклатуру, основы технологии изготовления и способы крепления на зданиях.

Однако в свете проектирования Дворца Советов задача, на первых порах, свелась к освоению технологий производства изделий декоративного назначения, бесшовной керамической облицовки, новых видов глазурей, других изделий, носящих сугубо декоративный характер[225]. Рассматривалась возможность изготовления ваз, чаш, статуэток, скульптур для украшения гостиных, кулуаров, фойе, комнат отдыха и других помещений. Эти изделия могли являться как уникальными, так и стандартными. Планировалось и применение изделий монументального характера, составляющих неотъемлемую часть архитектуры интерьера, таких как панно, панели, фризы, барельефы и т. д.

Во второй половине 30-х годов керамика в СССР становилась элементом архитектуры и в этом качестве нашла свое применение при отделке ряда станций метро и речного вокзала в Химках. В период сталинских пятилеток были запроектированы и построены новые крупнейшие керамические предприятия, реконструированы и переоборудованы Дулевская фабрика, Ленинградский завод имени Ломоносова, завод имени Калинина в Конакове, плиточный завод имени Булганина в Москве и др.[226]

Тематические вставки из цветной керамики на фасаде речного вокзала в Химках. 1930-е гг.

Для повышения архитектурных качеств фасадов капитальных зданий, замены недолговечной и трудоемкой «мокрой» штукатурки более прочной, долговечной и красивой облицовкой лаборатория керамики еще до войны разрабатывала и внедряла в строительство новый для советской архитектуры материал – фасадную терракоту. Ее систематическое изучение с учетом опыта прошлого и возможностей современной техники было начато с 1936 года. В частности, были изучены массы на основе подмосковных светложгущихся глин гжельско-кудиновского типа. В результате были изготовлены крупные керамические изделия светло-кремовых, розоватых, оранжевых, коричневых и черного цветов[227].

Ввиду отсутствия необходимой производственной базы в системе промышленности строительных материалов изготовление терракотовых деталей первоначально было налажено на базе гжельской артели «Художественная керамика». Лаборатория керамики разработала рецептуру составов, рабочие чертежи деталей и методы их крепления, изготовила гипсовые формы и эталоны в материале, составила инструкцию по технологии производства и технические условия приемки готовой терракоты. Показательная облицовка этими фасонными и скульптурными деталями из терракоты фасадов общей площадью 1200 м^2 подтвердила возможность изготовления таких деталей в короткие сроки даже в примитивных технических условиях производства. Этот эксперимент был выполнен на корпусе А и Б здания по улице Горького, построенного по проект у А.Г. Мордвинова в 1938 году[228].

Успехи разработки пробной партии керамических облицовочных материалов позволили перейти и к технологии изготовления лицевого кирпича, осуществление которой в производственном масштабе состоялось недалеко от Гжели на Кудиновском заводе в подмосковном городе Электроугли. Здесь был практически разрешен вопрос изготовления пустотелого и профильного кирпича на ленточных прессах. Советский лицевой кирпич был впервые применен в 1939 году при строительстве многоэтажных жилых домов на Большой Калужской улице, возводившихся поточно-скоростным способом.

Большие перспективы открывала проведенная Научно-исследовательским институтом кирпичной промышленности работа по получению цветного глазурованного облицовочного кирпича, пробная партия которого была выполнена на том же Кудиновском заводе. Однако Великая Отечественная война приостановила производство архитектурной керамики[229]. Условия на предприятии оставались, по существу, полупроизводственными, технология не была до конца отлажена, большое количество изделий шло в брак. В годы войны, в период острейшего дефицита строительных материалов, и эти сохранившиеся пережженные керамические блоки находили свое применение на стройках тыла.

Фрагмент фасада

Архитектор Г.П. Гольц. Жилой дом на Большой Калужской улице. 1940 г.

Свое дальнейшее развитие производство фасадной керамики получило уже в послевоенный период. К тому времени советская терракотовая облицовка уже подтвердила свои эксплуатационные качества, неплохо послужив на домах довоенной постройки. Московский опыт положил начало для широкого применения архитектурной терракоты на строительстве в других городах Советского Союза. Архитектурная керамика стала успешно применяться в строительстве Киева, лицевой кирпич был использован академиком А.В. Щусевым на фасадах Государственного театра в Ташкенте, а глазурованная керамика – в отделке зданий в Баку, построенных по проектам С.А. Дадашева и М.А. Усейнова. Успеху применения нового материала способствовала и выпущенная Лабораторией керамики монография «Архитектурная терракота». В книге отмечался основной недостаток первого советского опыта облицовки зданий терракотой – большой ассортимент деталей (130) и была указана возможность сокращения их числа путем типизации размеров, а также построения орнаментов на принципе повторяемости рисунка[230].

Еще в 1936 году по методике А. Филиппова лабораторией керамики Академии архитектуры СССР было проведено обследование 21 московского сооружения с фотофиксацией. Были зарегистрированы сооружения древние, существующие несколько сотен лет; средней древности (конец XIX – начало XX века); и, наконец, более новые постройки 1910–1915 годов. Это обследование дало возможность в 1948 году провести повторное, контрольное обследование этих же объектов с точной фотофиксацией фасадов, фрагментов и тех же отдельных керамических деталей, которые были обследованы в 1936 году. Кроме того, были уточнены описанием и дополнительными фотоснимками все существенные изменения, обнаруженные на керамике.

Таким образом, получились достаточно научно и документально обоснованные материалы натурных обследований за 12 лет, дававшие возможность и впредь продолжать систематические наблюдения за долговечностью керамических облицовок. Помимо повторных наблюдений, в 1947–1948 годах были дополнительно проведены в Москве специальные обследования облицовок с фотофиксацией объектов для выявления роли отдельных агрессивных факторов. Были собраны материалы по разрушениям керамики, натурные обследования дополнены специальными экспериментальными (лабораторными и производственными) работами, обработкой литературных данных отечественных и зарубежных ученых. Весь этот комплекс работ дал возможность установить важнейшие агрессивные факторы, действующие на фасадную керамику, определить роль каждого из них, выявить взаимосвязь между физико-химическими свойствами керамических облицовок и их устойчивостью, дать рекомендации технологического и архитектурно-строительного характера и, наконец, разработать технические требования к фасадной керамике для высотного строительства. Потенциальные возможности советской керамической технологии были неограниченны, что создало широкие творческие предпосылки применения этого материала в строительстве[231].

К облицовочным блокам многоэтажных зданий предъявлялись значительно более жесткие требования, чем к другим видам керамических изделий. Они значительно отличались от того, что выпускалось ранее, и освоение их производства являлось для керамической промышленности новым делом. Особенно труднодостижимым являлось соблюдение требуемой точности линейных размеров и геометрической формы при заданной сложной конфигурации блоков. В конце 40-х годов наибольших успехов в этой сфере достигли предприятия Украины, в связи с этим теперь уже московским предприятиям предстояло осваивать их опыт.

Улица Крещатик в Киеве. Жилой дом № 7 (в центре). Архитекторы А. Власов, А. Добровольский, Б. Приймак. 1950-е гг.

Кстати, следует отметить, что инициатором развития керамической промышленности Украины был Н.С. Хрущев, который призвал всемерно развивать производство керамики, дававшей возможность строить долговечные и огнестойкие здания. Еще в конце 1945 года Управлением по делам архитектуры Киева был выпущен первый каталог лицевого и фасонного кирпича и составлена серия проектов малоэтажных жилых домов. В том же году был предпринят первый опыт устройства перекрытий из керамических блоков в восстановленном пятиэтажном доме. По сравнению с применявшимися ранее перекрытиями из дерева керамические перекрытия, несомненно, являлись более экономичными и технологичными. Они были огнестойки, не подвергались заражению грибком и гниению, позволяли ощутимо сокращать расход цемента и бетона. Не собираясь останавливаться на достигнутом, украинские инженеры разработали для массового строительства и сборные перегородки из пористой керамики, которые обладали небольшим весом, прочностью, огнестойкостью, гигиеничностью и хорошей гвоздимостью.

Дальше – больше. Переход к широкому использованию керамических изделий в жилищном строительстве Украины поставил вопрос о возможности по-новому решить целый ряд узлов и элементов зданий, чему, очевидно, тоже поспособствовал необузданный хрущевский темперамент. Разрабатывались альбомы типовых секций, где удельный вес керамических элементов превышал все привычные представления. В печати отмечалось, что применение волшебного материала планировалось не только там, где это действительно было необходимо, скажем в санузлах, но и там, где объяснить подобный выбор порой оказывалось сложно. Была реально освоена технология изготовления керамических блоков мусоропроводов, внутренняя поверхность которых делалась глазурованной. Керамику планировали применять для плинтусов, карнизов, мыльниц, крючков для полотенец… Очевидные перспективы сулила возможность изготавливать такие изделия по размерам, кратным размерам стандартной керамической плитки, и монтировать их одновременно с облицовкой стен.

В 1950 году в Киеве было завершено строительство четырех больших домов по Красноармейской улице, в 1950—1951-м велось строительство многоэтажного 122-квартирного жилого дома на Крещатике. В этих домах керамика применялась не только в системе облицовки. Например, в доме на Крещатике тонкостенные керамические блоки и легковесный пористый кирпич использовались для кладки пяти верхних этажей. Из керамических балок выполнялись перекрытия, которые доставлялись на строительную площадку в готовом виде. Применялись не только новые блоки с отверстиям и для дымовых и вентиляционных каналов, которые по весу и расходу материала выигрывали по сравнению с традиционными кирпичными, но и блоки мусоропроводов[232].

Успешный опыт украинской керамической промышленности, естественно, был замечен и отмечен, в том числе и рядом Сталинских премий. Сложная и ответственная задача по изготовлению облицовочных блоков для первого высотного здания на Смоленской площади в Москве оказалась возложена на Харьковский завод Главкерамики Министерства промышленности стройматериалов СССР. Облицовка здания выполнялась пустотелыми керамическими блоками, количество которых превысило 250 тыс. штук. Поверхность облицованных блоками фасадов составила около 1 тыс. м^2. Сырьем для изготовления блоков служил состав из часовьярской глины (45 %), каолина (15 %) и шамота (40 %). Компоненты после предварительной просушки и измельчения до порошкообразного состояния тщательно перемешивались, после чего смесь увлажнялась, переминалась и уплотнялась. Затем в ленточном прессе масса разрезалась на кирпичи, которые складывались для вылеживания, а через 48 часов на другом ленточном прессе производилась формовка блоков. На специальных поддонах отформованные изделия переносились в отделение предварительной сушки, где они находились от 5 до 6 суток при температуре воздуха 27–30 °C и относительной влажности до 80 %. Во время предварительной сушки производились вручную зачистка и оправка блоков. Высушенные блоки поступали в сушильную камеру, где при температуре 35–38 °C они окончательно высушивались на протяжении трех суток, за этот период влажность изделий снижалась до 4–5 %.

Высушенные блоки подвергались правке на карборундовых камнях, в результате чего они приобретали правильную форму – устранялась кривизна и искажения размеров, вызванные различными величинами усадки. Затем на вагонетках блоки поступали в туннельную печь, где в течение 96 часов производился их обжиг при температуре 1280–1300 "С. В целях получения гладкой ровной поверхности и точных размеров обожженные блоки шлифовались на машинах, сконструированных группой работников завода. Из Харькова облицовочные блоки доставлялись в Москву по железной дороге[233].

Керамические блоки аккуратно упаковывались в бумагу и в ящики. В Очакове, на складской базе, они предварительно сортировались и, в зависимости от потребности, транспортировались автомашинами на стройку. Часто бывало, что отдельные блоки требовали подгонки. Для этой цели на стройке был установлен станок, на котором дополнительно обрабатывались, обрезались и шлифовались блоки[234].

Украина поставляла в Москву не только готовые керамические изделия, но и сырье. На состоявшемся в мае 1949 года совещании по вопросам наружной облицовки высотных зданий было отмечено, что производство фасадной керамики на ценных привозных часовьярских глинах, практикуемое на подмосковных заводах министерств внутренних дел и строительства предприятий тяжелой промышленности, допустимо лишь как явление временное и вынужденное. Производство фасадной керамики должно быть переключено на местное сырье, ввиду чего следовало ускорить ввод в эксплуатацию цехов архитектурной керамики Кудиновского и Кучинского заводов и увеличить их мощность[235]. Это дало новый толчок к развитию строительной промышленности в столичном регионе и промышленной разработке подмосковных месторождений.

Пустотелые керамические блоки на выставке в павильоне «Строительство высотных зданий в Москве». 1950 г.

История Кучинского кирпичного завода началась в X IX столетии на берегу реки Пехорка. Там деревенские жители испокон веков занимались изготовлением кустарных кирпичей, обжигая их в напольных ямах. Во второй половине XIX века в Кучине существовало уже несколько небольших частных кирпичных заводов.

Строительство Московско-Нижегородской железной дороги привлекло к кучинской глине крупных промышленников. Железная дорога делала возможной продажу кирпича большими партиями на московские стройки. В 1867 году московский купец 1-й гильдии Д.О. Милованов заключает с железной дорогой договор на постройку большого кирпичного завода. В 1884 году по договору с управлением Московско-Нижегородско-Муромской железной дороги от станции Обираловка до Кучинского кирпичного завода был построен железнодорожный подъездной путь длиной 3 версты 128 саженей.

В 1949 году в подмосковном Кучине началось строительство крупнейшего механизированного завода по производству облицовочных и стеновых керамических блоков. Возникновение Кучинского завода керамблоков было напрямую связано с осуществлением планов развития и реконструкции Москвы в послевоенные годы.

В 1950 году под крышей фасадного производства помещался весь завод, который выпускал лицевые плиты, керамические архитектурные детали, затем здесь освоили производство закладной керамики из светложгущихся глин. Здание МГУ имени Ломоносова на Ленинских горах, комплекс спортивных сооружений в Лужниках, универмаг «Детский мир», жилые дома на юго-западе столицы и многие другие социально-культурные объекты строились с применением продукции комбината. Кучинской керамикой был облицован Дворец науки и культуры в Варшаве[236].

К сожалению, эпизодический довоенный опыт применения керамических облицовок не позволил достоверно учесть физические свойства материалов, что повлекло ряд существенных просчетов. Дело в том, что обыкновенный строительный кирпич и заполненные раствором швы кладки при сжатии под действием собственного веса и полезных нагрузок дают усадку значительно большую, чем практически недеформируемая керамическая плитка. Это обстоятельство наряду с разностью температурных деформаций материалов вызвало многочисленные случаи выпучивания и выпадания керамических плиток облицовки вне зависимости от надежности ее сцепления с кирпичом стены. В дальнейшем от применявшегося первоначально способа облицовки зданий повсеместно отказались и стали включать облицовку в состав основной кладки стен.

Хотя в случае со всеми семью высотными зданиями облицовка была устойчива, так как кладка стен поэтажно опиралась на горизонтальные ригели каркаса. Разница в усадке кладки и облицовки в пределах одного этажа была ничтожно мала и в основном погашалась неупругими деформациями раствора, соединяющего кладку с облицовкой. Это обстоятельство, а также соединение плит облицовки с кладкой пиронами из нержавеющей стали спасло керамическую облицовку высотных зданий от общей судьбы подобных облицовок. Нетрудно представить, что при высоте 200 м разрушение облицовки здания носило бы катастрофически й характер[237].

Строительство высотного здания на Смоленской площади. Применение отепленных подвесных лесов. 1950 г.

Квалифицированных облицовщиков сначала не было совсем. Было решено временно использовать в качестве облицовщиков рабочих Союзтеплостроя и Коксохиммонтажа, отлично умевших делать огнеупорную кладку доменных и мартеновских печей. Некоторые из них быстро освоили новое дело и добились хороших показателей. Но для того, чтобы развернуть работы широким фронтом и, согласно графику, ежедневно устанавливать 250 м^2 облицовки, требовалось создать большой постоянный коллектив облицовщиков и выработать технологию установки блоков. Такая технология была разработана. Кадры облицовщиков были созданы из молодых рабочих, недавно окончивших школы ФЗО. Вначале каждый из них выполнял не только основные, но и вспомогательные операции. Постепенно при помощи инженеров стройки облицовщики рационализировали свой труд[238].

Внутренний вид отепленных подвесных лесов для облицовки наружных стен керамическими блоками. 1950 г.

Несмотря на суровые морозы, доходившие в зиму 1949/50 года до -35 "С, коллектив строителей высотного здания на Смоленской площади успешно продолжал производство железобетонных и каменных работ, и притом достиг серьезных успехов в снижении трудоемкости строительства и его механизации. К моменту начала зимних работ был закончен монтаж 26-этажного металлического каркаса здания, возведена кирпичная кладка и облицованы первые два этажа 14-этажных крыльев, обетонирован металлический каркас и устроены железобетонные перекрытия первых трех этажей в крыльях и двух этажей в средней – высотной – части здания[239].

Конструкция наружных стен предусматривала облицовку первых четырех этажей здания гранитными плитами, а верхних этажей – керамическими пустотелыми блоками. Для облегчения веса стен во внутренней кладке, выполняемой одновременно с облицовкой, предусматривались колодцы. Кладку наружных стен и облицовку вели в специальных утепленных подвесных лесах – тепляках. Они ограждали внешние поверхности. Сверху и снизу ограждением служили уже готовые железобетонные перекрытия строящегося здания, с внутренней стороны устраивались ограждения из фанерных щитов на таком расстоянии от стен, чтобы обеспечить площадь, необходимую для устройства лесов, складирования однодневного запаса керамических блоков, кирпича и место для подвозки материалов. Тепляки отапливались воздухом от калориферов производительностью 100 тыс. кал/ч.

Облицовка и кладка наружной стены в здании на Смоленской площади. 1950 г.

На один кубометр тепляка в отдельные морозные дни, когда температура опускалась ниже -30 "С, затрачивали до 100 кал/ч; это создавало нужную температуру и обеспечивало условия для нормальной работы каменщиков и облицовщиков. Темп работ с учетом этапов подъема, утепления тепляков и выдерживания в них кладки проектировали так, что в течение месяца можно было возводить и облицовывать один этаж здания. В действительности делалось меньше, в качестве причины отставания указывались задержки поставок керамических блоков из Харькова. В феврале 1950 года на стройке была запущена в эксплуатацию установка для приготовления хлорированных строительных растворов. Это позволило начать опытную кладку и облицовку стен без тепляков. Кирпичную кладку стали вести на цементном растворе марки 30, приготовленном на хлорированной воде плотностью 1,06. В состав раствора для облицовки входил молотый песок на жидком стекле с добавкой кремнефтористого натрия[240].

Подвесные леса представляли собой люльки с укрепленными на них лебедками. Они применялись и в теплое время года, поскольку вследствие большой высоты здания использование обычных стоечных лесов исключалось. Кладка стены выполнялась в следующем порядке: сначала облицовщик выкладывал ряд керамических блоков пилона или простенка, а следом за ним каменщик закладывал кирпичом внутреннюю часть стены. Несмотря на ввод в эксплуатацию всевозможных средств механизации, трудоемкость ручной кладки наружных облицовочных работ оставалась очень высокой. Следствием этого стало применение на ряде других высотных строек облицовочных панелей площадью от 8 до 15 м 2 и весом от 1 до 3 т.

Межоконная вставка из художественной керамики для здания МГУ. 1951 г.

Облицовочная крупная панель из керамических плит на железобетонной основе, применявшаяся на строительстве МГУ. 1951 г.

Эти плиты применялись для облицов ки отдельных элементов, в основном выступающих пилястр и фасонных вставок. Они изготавливались в заводских условиях с применением специальных бетонных форм-матриц, доставлялись на стро ительную площадку и крепились к арматуре готовой стены с помощью электросварки. Внешним слоем такой панели являлся набор керамических или известняковых плиток, а внутренним – тонкая железобетонная основа, с которой в процессе изготовления связывался облицовочный слой. Высота такой стеновой панели соответствовала, как правило, высоте этажа здания, а ее подъем осуществлялся при помощи «ползучего» крана УБК.

На высотных стройках облицовочные панели были запроектированы для гостиницы на Дорогомиловской набережной и высотного дома в Зарядье. В доме у Красных Ворот облицовка панелями сначала не планировалась, однако была применена, причем для боковых корпусов наружным слоем являлись не керамические, а известняковые плитки, доставляемые с подмосковного карьера Белый Брод. На ряде строек облицовочные панели не применялись. На Котельнической набережной облицовка выполнялась одновременно с кладкой стен. Причем осуществленная конструкция стены отличалась от запроектированной. По проекту пустоты в кладке стен либо вообще не делались, либо засыпались шлаком, что создавало бы дополнительную нагрузку на каждую колонну величиной до 11 т. Здание на площади Восстания, как и высотка на Комсомольской площади, было облицовано керамическими плитками по готовой стене[241].

Разгрузка крупных облицовочных панелей. 1952 г.

Установка крупнопанельного облицовочного блока. 1952 г.

На строительстве МГУ крупные панели применялись только при облицовке 18-этажной части здания. Толщина плиток, укрепленных на железобетонной основе, составляет всего 25 мм. Такими же плитками облицована и высотная часть здания. В стенах из многодырчатого кирпича были предусмотрены значительные пустоты, облегчающие вес конструкций. Кладка фасадных стен верхних этажей (выше отметки 101) выполнялась из пустотелой керамики, которая укладывалась одновременно с основной кладкой и включалась в ее состав.

По замыслу авторов университетские здания нужно было облицевать керамической плиткой светлых тонов. Это шло от архитектурных традиций белокаменной Москвы, восхищавшей своим светлым нарядом каждого, кто вступал в ее пределы. На переходах к крыльям, а также вдоль высотной части проектировщики решили применить красную облицовку. И этот прием широко применялся в практике московского строительства XVIII века. Но в новых условиях он выглядит иначе. Сила найденного архитекторами творческого решения состояла в том, что, не копируя, не следуя слепо классическим образцам, они создали творение, вполне классическое по своим формам и пропорциям.

Здание МГУ. Керамическая облицовка перехода. 1953 г.

Здание МГУ. Вставка из майолики в керамической облицовке перехода. 1953 г.

Облицовка переходов включала и декоративные художественные вставки из майолики, то есть из облицовочных плиток, покрытых разноцветными глазурями. Уже к середине 50-х годов в практике советского строительства майолика нашла широкое применение для украшения павильонов Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (в последующем ВДНХ).

Главное отличие майолики от терракоты состояло в том, что терракотовые изделия не им ели глазурного блестящего слоя. В отношении качества майоликовых изделий предъявлялись и более высокие требования: глазурь должна покрывать черепок равномерно без пропусков и недоливов, цвет должен быть ровным, матовым или блестящим, строго соответствующим эталону. Получение глазурованной поверхности на керамических изделиях производили следующим образом: после обжига лицевую поверхность покрывали специальным порошком, имеющим температуру плавления ниже, чем черепок изделия; после подсушивания нанесенного слоя изделие вторично обжигали, при этом легкоплавкие соединения расплавлялись, образуя стекловидную поверхность, сплавленную с черепком[242].

Одной из явных ошибок явилось применение при отделке МГУ большого количества (2100 ед.) типоразмеров керамических элементов. Опыт показал, что при проектировании керамических облицовок зданий крайне важно сводить число типоразмеров этих элементов к минимуму. Как правило, поступавшая с завода керамика требовала дообработки и комплектации. Все это заставляло при крупных облицовочных работах считать обязательной организацию на площадке строительства цеха для доработки и комплектации керамики. Этот цех оборудовался распиловочными и шлифовальными станками[243]. Всего же при строительстве МГУ керамикой облицовано 280 тыс. м^2, в том числе крупными панелями – 25,2 тыс. м 2[244].

Наряду с керамической облицовкой на строительстве высотных зданий весьма широко применялась облицовка красным и серым полированным и кованым гранитом. Обработка гранита производилась в основном на крупном механизированном камнеобрабатывающем заводе, построенном в тот же период под Москвой в Водниках. Впоследствии он стал именоваться Бескудниковским камнеобрабатывающим заводом Главмосстройматериалов. Поскольку мощности завода не позволяли обеспечить все заказы на гранитные и мраморные изделия, часть деталей (главным образом элементы порталов) изготавливались на предприятиях Украинской ССР и Ленинграда. Значительное число деталей и массовая доработка изделий производились непосредственно на стройплощадке. При строительстве комплекса МГУ гранитом было облицовано в общей сложности 67 000 м^2 поверхностей, а с учетом отделки элементов благоустройства и малых архитектурных форм – около 100 000 м 2[245].

Следует сказать, что к 1947–1948 годам крупнопанельные конструкции были разработаны еще недостаточно. Строительная промышленность не давала в достаточном количестве новых материалов, необходимых для крупнопанельного строительства. Поэтому вполне понятна осторожность, которую проявили проектировщики высотных зданий в выборе таких решений, несмотря на то что идея их использования выдвигалась уже на начальных этапах проектирования. Конструкции стен, примененные в высотных зданиях Москвы, оказались весьма тяжелыми и трудоемкими вследствие механического перенесения старых приемов и материалов в новые условия. За несколько последующих лет практика крупнопанельного строительства зданий малой и средней этажности значительно продвинулась вперед. Это позволило по-новому подойти и к решению более сложной задачи разработки крупнопанельной конструкции наружных стен высотных зданий.

Межоконная вставка из художественной керамики для здания МГУ. 1951 г.

Облицовщик С. Соломинцев за отделкой одной из лепных д еталей на фасаде здания МГУ. 1951 г.

Несмотря на разнообразие конструктивных решений, к 1951 году уже были выработаны достаточно четкие принципиальные положения проектирования зданий из крупных панелей. Сегодня эти принципы очень интересны, главным образом с исторической точки зрения.

1. Панели должны иметь максимальные размеры, определяемые пределом грузоподъемности монтажного механизма, и по возможности одинаковый вес, чтобы обеспечить наиболее равномерный режим его работы.

2. Наружная и внутренняя отделка панелей на заводе должна доводиться до максимальной степени готовности, так как всякие доделки на месте резко снижают эффективность крупнопанельных конструкций.

3. Разрезку стен следует осуществлять, как правило, на простеночные панели с оконным проемом. Разрезка стены на простенки и подоконные вставки является нецелесообразной, так как в этом случае затрудняется установка оконной коробки и ухудшаются условия ее герметизации.

4. Несущая способность панелей должна максимально использоваться, то есть стены должны быть несущими или самонесущими даже при наличии в здании каркаса. Крупные панели стен обладают достаточно большой несущей способностью, которую следует использовать в целях облегчения здания и снижения расхода материалов.

5. Число марок панелей должно быть минимальным. Это требование диктуется условиями заводского изготовления, транспортировки и складирования. Анализ практики панельного домостроения показал, что это требование, само по себе, не сказывается отрицательно на архитектурных качествах здания[246].

Именно эти несколько принципов были впоследствии положены в основу практики разработки фасадов в советском как типовом, так и высотном домостроении. Задачи индустриализации отделочных работ и сокращения их трудоемкости заставили пойти по пути упрощения типового участка стены в сочетании с возможным обогащением объемно-пространственной композиции. Такое сочетание позволяло, без ущерба для архитектурного облика здания, сократить число марок панелей до пары десятков единиц, что с точки зрения технологии заводского изготовления являлось уже вполне приемлемым. Теперь архитектура высотного здания довольно просто приводилась к виду, удобному для крупнопанельного исполнения: она должна была решаться средствами объемно-пространственной композиции при четкой и сравнительно простой пластической проработке типовой ячейки стены. А предельно лаконичная орнаментная обработка типовых этажей прекрасно воспринималась бы в сочетании с сильными декоративными акцентами цоколя и венчающей части[247]. Так первым высотным зданиям столицы было суждено вписать еще одну яркую главу в летопись отечественной строительной истории.

Инженерные решения. Каменное литье, папье-маше и новые источники света

Известно, что высотная часть главного корпуса МГУ украшена восьмиметровыми аллегорическими скульптурами, установленными на ризалитах здания. Фигуры двух молодых рабочих с молотами и двух колхозниц со снопами, олицетворяющие вдохновенный труд советского народа, находятся на высоте свыше 100 м. Над созданием фигур работали скульпторы М. Бабурин, Д. Шварц, П. Бондаренко, Р. Таурит и А. Файдыш-Крандиевский. Для облицовки этих фигур потребовалось большое количество материала – литого камня – искусственного минерала, представляющего собой сплав, хорошо поддающийся обработке и гармонирующий по цвету с керамической облицовкой стен университета[248].

Помимо новаторства в применении керамической облицовки фасадов при строительстве московских высотных зданий опробовали на практике и ряд интересных технологий. Так, отлично зарекомендовали себя на высотном строительстве детали скульптур, изготовленные из белого литого камня. Внешне они ничем не отличались от высококачественного известняка. Изготовлялись эти детали в мастерских строительства и служили как для сооружения монументальных скульптур, так и для облицовки в качестве переходных элементов от гранитного цоколя к керамической облицовке.

Литой камень получался путем сплавления шихты из кварцевого песка, доломита и мела в специальных плавильных печах при температуре 1350–1550 "С. Сплав, залитый в земляные формы, кристаллизовался при температуре 920 °C и затем постепенно остывал. Полученный таким путем минерал дионсид имел предел прочности 4000–5000 кг/см^2, объемный вес 2,9 т/м^3, водопоглощаемость от 0,3 до 1 %. Все эти показатели обеспечивали долговечную сохранность материала в атмосферных условиях[249].

Изготовление скульптуры колхозницы. 1951 г.

Стенд «Каменное литье» на выставке материалов для облицовки высотных зданий Академии архитектуры СССР. 1949 г.

Технологию сооружения и установки скульптур, облицованных литым камнем, подробно описывал в своей книге А.Н. Комаровский. Изготовление крупных скульптур из железобетонных оболочек и металлического каркаса, облицованных литым белым камнем, представляет технический интерес из-за новизны как материала, так и методов изготовления самих скульптур. В главном корпусе МГУ на ризалитах (выше 100 м от земли) установлены четыре такие скульптуры – две статуи рабочего и две – колхозницы (высота их соответственно 7,6 и 9 м). В качестве облицовки применялись фасонные плитки из белого литого камня, изготовлявшиеся в мастерских управления отделочных работ. Для скульптур потребовалось 11 типов таких плиток.

Первоначально скульптуры были изготовлены в мастерских в натуральную величину из глины. С глиняных моделей были сняты обратные гипсовые формы с толщиной стенок 150 мм. Для удобства монтажа формы были разделены на восемь поясов высотой 90–95 см, разрезанных, в свою очередь, на 8—16 кусков. Куски форм для жесткости армировались проволокой, для соединения их между собой имелись направляющие замки и скобы.

Плитки из литого камня для облицовки скульптур

После очистки от пыли и грязи внутренняя поверхность гипсовых форм выкладывалась плитками из литого камня. Они приклеивались к формам мастикой, состоящей из двух частей белого гипса и одной части растворенного в воде технического желатина. Гипс, вытесненный из швов между плитками, тщательно счищался, а пустые швы заделывались не на полную глубину раствором белого цемента и люберецкого песка.

Подготовленная таким образом черновая гипсовая форма, оклеенная плитками из литого камня, являлась наружной опалубкой для железобетонного остова скульптуры. Собиралась эта опалубка по поясам, которые при установке скреплялись вязальной проволокой. Швы между поясами заклеивались теми же плитками из литого камня и с наружной стороны загипсовывались. Во избежание распора свежим бетоном форма с наружной стороны, примерно на середине высоты пояса, охватывалась деревянным наружным кольцом из досок.

По мере установки на место поясов черновой формы монтировался внутренний металлический каркас из круглого арматурного железа. Стык арматуры делался внахлестку. Одновременно устанавливалась опалубка внутренней стороны оболочки из строительной фанеры по обычным дощатым кружалам.

Для бетонирования оболочки применялся бетон прочностью 250 кг/см^2 (с водоцементным отношением до 0,45; осадка конуса – 12 см), в узких сечениях – цементно-песчаный раствор 1:1. Бетон и раствор к месту укладки подавались скороподъемником в тачке с небольшим бункером. Перед укладкой производился электропрогрев бетона.

Бетонирование велось по поясам, причем установка форм и арматуры каждого верхнего пояса делалась после достаточного упрочнения бетона нижнего пояса. Уплотнение бетона велось глубинным вибрированием, а в узких местах – штыкованием. После окончания бетонирования четвертого пояса черновые формы нижних трех поясов разбивались.

Арматура верхней части железобетонного остова скульптуры. Схема

Головы скульптур собирались и бетонировались отдельно в теплом помещении (на 28-м этаже здания) и затем устанавливались на место с помощью крана.

Окончательная отделка скульптур производилась в теплое время и заключалась в очистке, заделке швов, вставке на растворе белого цемента отдельных плиток и т. д[250].

Другая технология, о которой непременно следовало бы рассказать, – это технология производства внутренних художественных деталей из бумажной массы с последующей бронзировкой. Прежде подобная практика не применялась в советском строительстве. Не применяется она и сегодня…

Интерьер актового зала МГУ с эстрадой президиума. 1953 г.

Следует отметить, что изготовление внутренних архитектурных деталей из бумажной массы (так называемого папье-маше), заменяющих дорогостоящие тяжелое литье и бронзовые детали, широко применялось в России еще во времена Екатерины П. Русские строители достигли в этом деле большого совершенства. И сейчас во дворцах, построенных двести с лишним лет тому назад, многие архитектурные детали и люстры, сделанные из бронзированного папье-маше, находятся в полной сохранности. Посетители этих дворцов-музеев даже и не представляют, что все эти детали выполнены из бумажной массы, а не из металла. Огромная работа по исследованию и анализу традиций русской классической архитектуры, проделанная советскими зодчими, позволила возродить этот опыт на современном для описываемого времени уровне.

На строительстве МГУ бумажная масса широко применялась для изготовления вентиляционных и потолочных декоративных решеток, а также деталей люстр. Что это дало? На предусмотренные проектом падужные вентиляционные решетки актового зала потребовалось бы 5,5 т алюминия. Решетки же были выполнены не из алюминия, а из бумажной массы. Кроме экономии металла, это в 10 раз сократило стоимость их изготовления. Производство изделий из бумажной массы не требовало рабочих высокой квалификации и сколько-нибудь сложного оборудования. Все изделия по мере необходимости покрывались любыми красочными составами или пленкой цветного металла методом шоопирования. Решетки, детали, люстры, изготовленные из бумажной массы и шоопированные под бронзу, невозможно по внешнему виду отличить от настоящих бронзовых изделий. Они очень хорошо поддаются всевозможной обработке – шлифовке, резке, пилке и долговечны даже в неблагоприятных условиях[251].

Для приготовления 1 кг бумажной массы (мастики) берется (в г):

Мел молотый – 450

Клей казеиновый марки ОБ – 200

Олифа натуральная – 100

Канифоль – 20

Бумажная пыль (кноп) – 200

Квасцы алюминиевые – 15

Глицерин технический – 15

В горячую кипяченую воду всыпают сухой казеиновый клей (половину нормы) и тщательно размешивают до исчезновения комков; засыпают мел, вливают олифу (половину нормы) и все тщательно перемешивают до получения сметанообразной однородной массы. Затем высыпают бумажную пыль (кноп) и остаток олифы с предварительно растворенной в ней канифолью; все вторично размешивают до получения однородной массы (канифоль перед смешиванием с олифой должна быть расплавлена). Затем вливают остатки разведенного в воде казеинового клея, растворенные в воде квасцы, глицерин и тальк. Смесь тщательно перемешивают, и масса готова.

Весь процесс замеса, который производится в тестомешалке или мешалке другого типа, длится 50–60 мин. Масса, покрытая мокрой тряпкой, может храниться в металлической таре 2–4 дня.

Для изготовления детали берут нужное количество мастики, месят ее с добавкой мела до получения густого теста и раскатывают в листы толщиной от 3 до 6 мм, в зависимости от рельефа детали. Затем листы поступают в формы. Формы могут быть клеевые и формопластовые.

Клеевые формы предварительно смазывают стеарино-керосиновым раствором; формы из формопласта смазки не требуют. Раскроенный по размерам лист накладывают на форму и осторожно проминают пальцами по всему ее рельефу. Затем накатывают мастичные валики и прокладывают их в углубленные части рельефа и наиболее тонкие места. При необходимости (например, для вентиляционных решеток) закладывают проволочную арматуру, втапливая ее в мастику.

Для большей прочности тыльная сторона мастичных изделий оклеивается бумагой; в состав клейстера входит (на 1 кг) мучной смет – 300 г, казеиновый клей ОБ – 100 г и вода – 600 г.

Пустоту, образовавшуюся с тыльной стороны детали, засыпают сухими опилками; накладывают щиток из фанеры и переворачивают форму вместе с изделием. Затем форму снимают и изделие помещают в сушильную камеру. Сушка длится 8 часов при температуре 50–60 "С. После просушки деталь зачищается мелкой шкуркой[252].

С начала 30-х годов в Москве основным источником света являлась лампа накаливания. Позднее появились газосветовые источники, использовавшиеся главным образом для вывесок больших витрин и реклам. Газосветовая лампа (натриевая лампа с тем же световым потоком, что и обычная лампа накаливания) требовала в то время электроэнергии в 3–4 раза меньше. Производство газосветовых ламп было поставлено на ламповом заводе Электрокомбината и на заводе «Светотехник». В 1936–1938 годах были осуществлены и опытные установки этих ламп: на улице Горького и на Красноказарменной улице (ртутные лампы); на Большой Ордынке, Люсиновской улице и Нагатинском шоссе (натриевые лампы). Как отмечалось, результаты наблюдений показали неудовлетворительные свойства этих ламп для городских условий, вследствие неприятных оттенков, которые получали освещаемые предметы. Особенно неприятное впечатление производили лица людей, которые «теряли свой естественный цвет» вследствие отсутствия в спектре указанных ламп красных лучей. От дальнейшего применения этих ламп воздержались, рекомендовав устранить ряд недостатков, в том числе исправить спектр и снизить стоимость[253].

Вопросы разработки новых источников света в контексте разговора о световой архитектуре впервые были подняты еще до войны при проектировании освещения Дворца Советов. Как известно, приемы световой архитектуры состоят главным образом в применении скрытых источников света, которые размещаются за карнизами, в подвесных желобах, обращены к потолку или нишам, прячутся за рассеивающим остеклением. Еще в 30-х годах были проведены успешные испытания флуоресцентных ламп искусственного дневного света, которые обладали самыми различными световыми оттенками. В опытных целях были выпущены трубки белого цвета, цвета слоновой кости, голубые, зеленые, золотые и др. По опубликованным данным, флуоресцирующие трубки зеленого цвета, изготовленные Московским электротехническим институтом, были в 50 раз экономичнее обычных электрических ламп накаливания. Большое внимание уделялось также и поиску люминесцентных материалов – в руках художника светящиеся ткани, стекло, пластмасса должны были найти и находили новые формы[254].

Декоративные светотехнические решения на Красной площади в Москве. 1949 г.

С тех пор как в московском небе среди моря огней впервые вспыхнули рубиновым светом звезды Кремля, инженеры, архитекторы и художники постоянно уделяли внимание вопросам архитектурного освещения. Наряду с оригинальными теоретическими проблемами решались и актуальные задачи совершенствования освещения зданий и монументов столицы. В начале 50-х годов одной из главных задач лаборатории архитектурного освещения Всесоюзного светотехнического института стали исследования, связанные с освещением высотных зданий. Инженеры совместно с зодчими нашли принципиально новое решение светового убранства высотных зданий, подчеркивающего в ночные часы величественный силуэт города. Так, в дни празднования 35-й годовщины Октября тысячи людей, собиравшиеся вечерами на Ленинских горах, любовались новым зданием университета, поднявшимся к ночному небу. Скрытые прожекторы и лампы, размещенные вдоль контуров фасада, рельефно подчеркивали каждую архитектурную деталь. Не менее эффектно в те праздничные дни выглядело и высотное здание на Смоленской площади. Коллективом лаборатории были разработаны проекты и технические расчеты установок постоянного освещения высотных зданий.

Для освещения высотных зданий было предложено применить новые источники света – ртутные лампы сверхвысокого давления, яркость которых в десять раз превышала яркость прожекторных ламп накаливания. Ртутные лампы излучали своеобразный свет – белый с голубым, что могло открывать возможности для создания интересных художественных световых композиций. Испытания первой серии ртутных ламп показали их высокие эксплуатационные и художественные качества. А эскизы будущего освещения объектов воспроизводились с помощью применения светящейся краски.

«Художник лаборатории М. Агранян включила ультрафиолетовую лампу. На полотне, будто на экране стереоскопического кинематографа, появилась светящаяся панорама Красной площади. Мы увидели ее новый силуэт, преображенный величественным 37-этажным зданием в Зарядье, – говорилось в редакционной статье «Огни столицы», опубликованной «Советским искусством» 29 ноября 1952 года. – Таким, как на экране, предстанет взорам москвичей крупнейшее высотное здание столицы, когда фасады его озарятся более чем тысячью зеркальных прожекторов, общая мощность которых составит девятьсот киловатт.

– Способ проектирования архитектурного освещения с помощью светящихся красок, – продолжает рассказ Н.Горбачева, – открывает большие возможности перед зодчими и живописцами. До сих пор, чтобы установить световое устройство на моделях зданий, требовалась многочисленная арматура, миниатюрные электрические лампы и другие материалы. Ныне этот сложный процесс полностью устраняется. Светящиеся краски позволят зодчему быстро воспроизвести на эскизе необычайно эффектное реальное изображение ночного облика проектируемого здания.

Разработанные в нашем институте технология и рецептура светящихся красок переданы промышленности. Массовый выпуск этих красок открывает новые перспективы в технике оформления театральных спектаклей и кинофильмов. Первые опыты, проделанные в этой области, позволяют судить о неограниченных возможностях, которые таят в себе новые красители…»[255]

Сегодня в действительности сложно сказать, нашли ли светящиеся краски применение при проектировании оформления высотных зданий. Однако сам факт, что такого рода исследования велись, заставляет несколько по-новому взглянуть на историю развития «световой архитектуры» в СССР. Световые и цветовые решения отнюдь не остались в конструктивистском прошлом и не были преданы забвению в эпоху монументального сталинского «люстростроения». Востребованы они оказались и в послесталинское время, в результате чего уже в 70-х в канун знаменательных дат создавались грандиозные проекты праздничной иллюминации Москвы.

Градообразующее влияние высотных зданий в Москве. Невоплощенные проекты. Опыт проектирования высотных зданий в городах СССР

Высотные здания придали новый масштабный строй архитектуре Москвы, сделали ее более представительной. Совершенно естественно, что новое звучание архитектуры, выраженное в высотных зданиях, должно было распространиться на всю окружающую застройку. Таким образом, этажность новой застройки Москвы оказалась повышена до 8—14 этажей. Новый архитектурный масштаб, новый, более торжественный тон – вот первое, что внесли в архитектурную практику зодчих высотные здания, побудив пересмотреть многие ставшие привычными композиционные приемы, потребовав дальнейшего развития мастерства.

Когда мы смотрим фотографии Москвы 50-х годов, то недоумеваем, почему так мало транспорта на улицах, почему они такие свободные. Казалось бы, зачем нужно делать проспекты такими широкими? Сегодня мы видим: все, что делалось, было совершенно правильно – с расчетом на перспективу в несколько десятилетий. Высотные здания в Москве, безусловно, задумывались как градостроительный ансамбль, как комплекс градостроительных доминант. Для того чтобы столь значимые доминанты органично смотрелись в городской среде, требовалось спроектировать и реализовать соответствующее окружение – подчиненные ансамбли стилистически однородной застройки.

Архитектор Д.Н. Чечулин. Административное здание в Зарядье. Перспектива с Кремлевской набережной. Проект. 1951 г.

Градостроительная идея реконструкции центр а столицы этого периода была столь верна и продуманна, что даже осуществленная ее часть позволяет оценить масштабы запланированных преобразований. Этот грандиозный для своего времени замысел устройства ансамбля центральной зоны Москвы оказался не реализован полностью. Новая многоэтажная застройка постепенно «погасила» живописный силуэт, ослабляя его художественное значение как архитектурного центра разросшейся столицы. В наши дни сталинские высотные здания и вовсе утонули в хаотической застройке, исключение составляет лишь здание МГУ, вокруг которого авторы предусмотрительно зарезервировали огромные территории. Центр ансамбля – недостроенный Дворец Советов – тоже остался в проекте. Во время войны металлоконструкции каркаса потребовались на нужды обороны страны. Хоть идея строительства Дворца и осуждалась неоднократно после смерти Сталина, но проекта, сходного по качеству, не было представлено даже на хрущевском конкурсе 1956–1958 годов.

Административное здание в Зарядье было последним из сталинских высотных домов, заложенных в день 800– летнего юбилея Москвы. В разработке проекта грандиозного сооружения принял участие коллектив архитекторов, инженеров и техников Мосгорпроекта, в том числе инженер-конструктор И.М. Тигранов, инженер Ю.Е. Ермаков, архитекторы А.Ф. Тархов, М.И. Боголепов, А.В. Арго, Л.Ф. Наумочева, Н.А. Кузнецова, Ю.С. Чуприненко и другие. Проект начал осуществляться на участке площадью 15 га. С южной стороны этот участок выходил на набережную Москвы-реки, с северной – граничил с улицей Разина, с востока – с Китайгородским проездом, с запада примыкал к Красной площади.

Создавая наилучшую композицию сооружения, Д.Н. Чечулин исходил из следующих двух положений. Во-первых, здание должно быть одним из ведущих элементов общегородского ансамбля новой многоэтажной Москвы, перекликаясь с силуэтами остальных высотных зданий и будущего Дворца Советов. Во-вторых, на близких подходах к нему оно должно масштабно входить в ансамбль природы и архитектуры ближайшего окружения. Последнее требовало горизонтальной композиции масс, отвечающих набережной Москвы-реки и Кремлевской стене. Автор решил эту задачу, положив в основу плана первого нижнего уступа прямоугольник с отношением сторон приблизительно 2:3, в силу чего нижний, первый объем получил форму параллелепипеда, вытянутого вдоль Москвы-реки и имеющего высоту пяти этажей. Второй уступ, имеющий высоту трех этажей и квадратный план, продолжал решать ту же задачу – связи с ближайшим ансамблем. Одновременно второй и следующий за ним 6-этажный уступы являются переходом к 20-этажной башне, несущей ступенчатое, пластическое завершение с шатром и эмблемой. Эта высотная часть сооружения должна была работать на большие перспективы, включаясь в общий архитектурный ансамбль города. Поэтому она была запроектирована симметричной[256].

Главным фасадом административное здание было обращено в сторону Красной площади. На стилобат с Красной площади вела широкая лестница. Со стороны Китайгородского проезда малые лестницы вели к открытой стоянке автомашин, огражденной сквером. Кроме того, малые лестницы вели в сквер-заповедник, расположенный вдоль улицы Разина, где предполагалось сохранить храмы – памятники архитектуры прошлого.

Стилобат со стороны Москворецкой набережной образовывал пьедестал здания и, постепенно приближаясь к отметке подъема Красной площади, должен был с ней сливаться. По верхней площадке стилобата организовывался проезд с Красной площади к зданию, а также сквозной проезд через все внутренние дворы. Входы в высотное здание располагались с трех сторон: с Красной площади (главный вход), второй – со стороны Москвы-реки и третий – со стороны улицы Разина. Со стороны Красной площади сквозь колоннаду виднелся двор, а в глубине его выступал портал входа, через который посетитель попадал в главный вестибюль. Предусматривались отдельные входы со стороны уровня Москворецкой набережной в вестибюль, в помещения для рабочих и служащих и в столовую. В центре стилобата со стороны набережной была запроектирована широкая парадная лестница, ведущая к основному входу в здание. Здесь же предусматривались пандусы для автомобилей.

В начальный период проектирования предполагалось, что этот вход будет парадным входом для посетителей[257]. Впоследствии авторы пересмотрели его назначение, «повернувшись лицом к человеку» и указав, что парадный вход предназначается для основной массы сотрудников, работающих в высотной части здания. Вход вел в уровень первого подвала, в гардеробный вестибюль. Отсюда по системе эскалаторов сотрудники поднимались на уровень первого этажа в зону расположения лифтов, обслуживающих высотную часть здания[258].

Административное здание в Зарядье. Поперечный разрез. 1951 г.

В первом этаже размещался главный вестибюль здания, обслуживающий посетителей и представляющий собой обширный парадный двусветный зал, разделенный рядами колонн на три нефа. В боковых нефах планировалось размещение гардеробов на 1700 человек каждый, средний неф оставался свободным для движения. Через него открывалась перспектива на лифтовый холл, являющийся продолжением главного вестибюля. Таким образом, посетитель мог попасть в здание с любой стороны. В предложенном решении удалось избежать приема, при котором входы в здание развиваются в отдельную пристройку, благодаря чему здесь входные помещения получили хорошее естественное освещение. Пятиэтажная часть здания, образующая первый ярус композиции, имела свои собственные входы со всеми видами вертикальных коммуникаций.

Основную часть здания, которую венчал золоченый многогранный шатер с завершением, достигающим высоты 275 м, окружали 5-этажные корпуса, образующие удобные отдельные дворы. Центральное место в главном вестибюле занимали лифты. Отсюда распределялась бы по этажам шеститысячная армия сотрудников и громадное количество посетителей. Планировочное решение лифтового холла усложнялось наличием запроектированных входов со всех четырех сторон здания, тем не менее удачное размещение подъемников разрешило проблему ориентации и подхода к ним.

Центральный ствол здания должен был обслуживаться 24 лифтами. Исходя из условий планировки наиболее эффективным оказался прием разделения работы лифтов на две зоны: первая зона обслуживала 1 —18-й этажи, вторая – 18—32-й. Таким образом, на 18-м этаже обеспечивалась бы возможность пересадки из подъемников первой зоны в подъемники второй и наоборот. Подъемники второй зоны должны были обслуживать и башню, венчающую здание. В дополнение к ним проект предусматривал достаточное количество удобно расположенных аварийных лестниц, которые располагались равномерно, удаляясь от центра по мере расширения здания книзу[259]. Лифтовые холлы и лестницы располагались в наиболее удобных для эт ого узлах плана и везде выходили непосредственно в коридоры. Количество лифтов возрастало от верхних этажей к нижним. Если в верхнем этаже два лифта, то в гардеробном вестибюле их было уже сорок. Для рассредоточения потоков больших масс людей в диагональных крыльях высотного корпуса также были запроектированы лифты. Всего в здании проектировалось 2 тыс. комнат общей площадью 72 тыс. м 2.

Административное здание в Зарядье. Разрез нижней части здания. 1951 г.

Начиная со второго этажа все здание, за небольшим исключением, предоставлялось под рабочие помещения. Хорошо освещенные комнаты располагались по периметру здания, с обеих сторон диагональных коридоров. Диагональные коридоры заканчиваются треугольными тупиками, по периметру которых находились рабочие комнаты. Каждая из них имела свою маленькую вестибюльную площадку. Начиная с 8-го по 13-й этаж диагональные коридоры укорачивались, треугольные тупики уничтожались. С 14-го этажа пропадали и диагональные отсеки. Остались только лифтовые фойе с рабочими комнатами. И наконец, в венчающей части здания располагался демонстрационный зал, перекрытый куполом и четырьмя павильонами по углам плоской кровли…[260] В 5-этажных корпусах, которые окружали высотную часть, также планировались рабочие комнаты.

Административное здание в Зарядье, в котором должны были работать свыше 10 тыс. человек (6 тыс. – в центральном объеме и 4 тыс. – в остальных объемах), требовало наличия целого ряда помещений, обслуживавших их нужды. Одним из них был зал собраний, рассчитанный на 1 тыс. человек. Он помещался в отдельном объеме, являвшемся составной частью комплекса. В этом сооружении предусматривались прекрасный кинофицированный зал в форме амфитеатра, фойе с буфетом и со всеми обслуживающими помещениями, эстрада для президиума с комнатами отдыха, которая бы использовалась и для концертных выступлений, гардеробы с широким фронтом обслуживания и самостоятельные выходы с улицы. Еще одним обслуживающим помещением являлся блок питания – столовая на 750 мест, диетическая столовая на 80 мест с центральным буфетом на 32 места. По санитарно-гигиеническим соображениям этот комплекс был вынесен за пределы центрального корпуса и расположен под двором в уровне первого подвала, при этом основной зал – столовая – верхней частью поднималась над уровнем озелененного двора, что давало возможность обеспечить зал естественным освещением. Раздаточная и кухня со всеми подразделениями и подсобными помещениями были запроектированы в удобной связи с местами обслуживания.

Строительство в Зарядье велось активно. Были развернуты работы по сооружению фундаментов и нулевого цикла. Территория Зарядья превратилась в оживленную строительную площадку: монтировались конструкции, возникали зримые очертания гигантского сооружения. Архитекторы работали в одном из старых строений возле участка строительства. Но постепенно темпы работ снижались, а затем стройка и вовсе остановилась, собранные конструкции были демонтированы.

Историки порой вменяют в вину Сталину то, что он якобы варварски уничтожил Зарядье для постройки 36-этажного монстра в непосредственной близости от Кремля. Однако в действительности снос Зарядья не был напрямую связан с планами строительства на этом месте какого-либо конкретного сооружения. До войны вносилось большое количество проектных предложений от многих архитекторов, некоторые из них в соответствии с условиями конкурсов предполагали и снос здания ГУМа. От тех лет идет целая череда конкурсов, в которых принимали участие А. Щусев, А. и В. Веснины, И. Жолтовский, Г. Гольц, Н. Колли, Б. Иофан, В. Щуко, В. Гельфрейх, А. Мордвинов, П. Абросимов, А. Власов и многие другие. В проектах Мавзолей В.И. Ленина, Красная площадь, ансамбль Московского Кремля и то, что предполагалось построить рядом, должны были создавать грандиозную по своим масштабам единую декорацию для оформления всенародных торжеств и празднеств. В конце концов, как известно, к строительству был принят проект Весниных, но осуществлению замысла помешала война. Это притом, что значительные силы оттягивало и строительство Дворца Советов.

К началу 30-х годов древнее Зарядье представляло собой неблагополучный, криминальный район с обветшавшими строениями. Само название отражало его суть – за торговыми рядами находились не только церкви и памятники старины. В дореволюционную пору это место славилось мастерскими, лабазами, ночлежками, публичными домами. Канализации не имелось, и нечистоты текли прямиком в реку. Такая картина была характерна и для многих других районов столицы. Планомерный снос рай она приурочили к реконструкции Москворецкого моста и территорий, прилежащих к Красной площади. Проектом А.В. Щусева в 1937 году предусматривалось значительное расширение проезжей части моста, вместе с этим расширять его можно было только в сторону, противоположную Красной площади. Возникали и проблемы, связанные с подъемом уровня грунтовых вод в результате обводнения Москвы-реки волжской водой. Одним словом, по объективным причинам участь района была предопределена, и к началу 1939 года основной объем работ по его сносу уже выполнили. Вплоть до конца 40-х годов на месте Зарядья просуществовал пустырь, а с начала 50-х начались разработка котлована и бетонирование фундамента высотного здания.

На открытке 1949 года показана панорама Зарядье – Котельники со стороны Кремля. На Котельнической набережной отстроено лишь довоенное крыло дома вдоль набережной Москвы-реки. Возведение высотной части в 1949 году только начиналось, к строительству крыла по Подгорской набережной приступили еще позже. Зарядье было окружено Китайгородской стеной (остатки ее сохранены и реставрированы на задворках разрушенной ныне гостиницы «Россия»). На месте предполагаемого стилобата пустырь, видно также, что сохранены несколько объектов, имеющих историческое значение. Некоторые памятники архитектуры утрачены.

По некоторым данным, в восьмой высотке хотели разместить Наркомат тяжелого машиностроения. Почти все предлагавшиеся до войны конкурсные проекты здания для размещения этого ведомства выглядели неубедительно, а тут, казалось, судьба наконец улыбнулась Наркомтяжмашу. Однако ни в одном литературном источнике, из известных сегодня автору, ведомственная принадлежность высотки в Зарядье не оговаривалась. Так же, как и в случае с другими административными зданиями, например, на Смоленской площади, куда заселился МИД СССР. В последнее время все чаще появляется информация о том, что восьмое здание планировал построить для своего ведомства Л.П. Берия, который по линии МВД курировал московские высотные стройки. В этом случае понятно, почему стройку остановили после его ареста.

Перечисленные обстоятельства могут навести на неожиданное предположение. Возможно, первоначально проект высотного здания в Зарядье должен был выполнить сам академик Щусев. Во-первых, А.В. Щусев являлся очень значительной фигурой в послевоенной архитектурной Москве. Он же был одним из инициаторов высотного строительства, известна его роль в определении мест расположения высотных зданий на генеральном плане города. Во-вторых, именно А.В. Щусев в довоенный период начал практически осваивать Зарядье в рамках проекта реконструкции Москворецкого моста и прилегающих территорий. В-третьих, А.В. Щусеву принадлежал ранее принятый к реализации проект реконструкции здания НКВД на Лубянской площади. Вполне возможно, что Л.П. Берия просил А.В. Щусева осуществить и этот проект, но что-то помешало, возможно, надвигавшаяся болезнь зодчего, которая предшествовала его смерти в мае 1949 года. Существует упоминание о серьезной болезни А.В. Щусева в связи с его работой над проектом станции метро «Комсомольская»-кольцевая. В 1948 году М.А. Щусев, сын академика, по желанию отца обращался к А.Н. Душкину с просьбой взять на себя завершение работ по проектированию станции[261]. Но А.Н. Душкин это предложение отклонил, а в 1952 году за работу над «Комсомольской» А.В. Щусеву была посмертно присуждена Сталинская премия. Можно допустить, что участок в Зарядье Д.Н. Чечулин получил в наследство от А.В. Щусева. Тогда становится понятно, почему он выполнил сразу два проекта высотных зданий, которые к тому же планировались в непосредственной близости друг от друга. Подтвердить или опровергнуть это предположение смогут дальнейшие исследования.

Прекращение строительства высотного административного здания в Зарядье было ударом для Д. Чечулина, так же как и для всего коллектива архитекторов и строителей, отдавшего ему много творческих сил. Известно, что работы на этой строительной площадке были начаты несколько позже, по мере завершения высотных зданий первой очереди. Это обстоятельство оказало существенное влияние на проектирование здания. Представилась возможность учесть в проекте опыт строительства первых высоток и благодаря этому избежать многих трудностей. К началу строительства уже был освоен промышленный выпуск ряда новых материалов, таких как керамические блоки, керамзит, пеносиликат и др. Таким образом, самое ответственное с градостроительной точки зрения высотное здание могло бы стать и наиболее совершенным в архитектурном и инженерном отношениях.

Известно, что здание высотной гостиницы «Украина», также изобилующее излишествами, достраивалось по проекту А.Г. Мордвинова уже в 1956–1957 годах. Почему же остановилась стройка в Зарядье? Можно предположить, что президент Академии архитектуры СССР А.Г. Мордвинов получил «отпущение грехов», подыграв Н.С. Хрущеву в 1954 году при подготовке Всесоюзного совещания строителей. Он не только публично покаялся сам, но и выступил с изобличительными обвинениями в адрес коллег. Среди них был назван и Дмитрий Чечулин, который тоже попал в немилость, хотя и не пострадал так, как А.Н. Душкин и лишенные Сталинской премии Л.М. Поляков с А.Б. Борецким. Произошло это, вероятнее всего, потому, что в 50-х годах Д.Н. Чечулин уже утратил прежние позиции в московских архитектурных кругах. Он уже не был главным архитектором, на этом посту его сменил А.В. Власов, которого из Киева привез с собой Н.С. Хрущев. К тому же Д.Н. Чечулина многие недолюбливали за то, что в прежние годы он достаточно жестко осуществлял свою архитектурную политику. Те, кем он руководил раньше, теперь воспользовались возможностью отомстить ему. Формальных поводов закрыть стройку было предостаточно: это и ответственное расположение участка, и требования проведения дополнительных экспертиз, бесчисленных согласований.

Архитектор Д.Н. Чечулин. Административное здание в Зарядье. Перспектива с Красной площади. Проект. 1951 г.

Д.Н. Чечулин стоял на твердых творческих позициях, у него не было необходимости прогибаться под новую идеологию. Публиковавшиеся стенограммы совещаний свидетельствуют, что он являлся одним из немногих представителей московской архитектурной элиты, кто на тех позорных спектаклях пытался называть вещи своими именами. Еще в октябре 1954 года на собрании членов Академии архитектуры СССР, посвященном «вопросам борьбы с абстрактным формотворчеством и архитектурными излишествами», он, в частности, говорил по сути предъявленных обвинений:

«Вопрос об излишествах в архитектуре – это не только вопрос о художественности, но и вопрос политический… Стиль архитектуры вырабатывается не одним человеком… но мы, члены Академии, не высказываемся по вопросу о стиле, не даем оценку архитектурным произведениям до тех пор, пока не будет дана им официальная общественная оценка. Это приводит к тому, что архитекторы лишены в своей работе своевременной помощи, своевременной критики»[262].

Архитекторы В. Гельфрейх, В. Лебедев и П. Штеллер при участии В. Жадовской и А. Кузьмина. Проект застройки Смоленской площади. 1950 – е гг.

Невзирая на неудачу, Д.Чечулин продолжал проектную работу по Зарядью, однако десятки вариантов зданий, самых разнообразных по значению, этажности, силуэту, отклонялись. Разрабатывая эти проекты, зодчий стремился максимально использовать уже заложенные фундаменты, чтобы затраченные государственные средства не пропали даром[263]. Только спустя десять лет – за период с 1964 по 1967 год – на уже имевшемся фундаменте по проекту Д.Н. Чечулина была сооружена гостиница «Россия». Ее пропорции позволяют визуально оценить масштабность задуманного ранее сооружения: объемы гостиницы сопоставимы с объемом нижнего, высотой 5 этажей, членения высотного здания. Сама же гостиница смотрелась на доставшемся в наследство стилобате довольно нелепо. А сегодня и этой гостиницы больше не существует. Время и человеческая гордыня все так же неумолимы и жестоки к Истории, как и много веков назад.

Смоленская площадь. Перспектива. Наши дни

Высотные здания должны были стать основой для формирования ансамблей площадей и главных магистр алей Москвы. В условиях города, имеющего радиально-кольцевую структуру, такое решение позволило бы очень выгодно расставить градостроительные акценты. Так, безусловно, здание МИДа является архитектурным центром Смоленской-Сенной площади. Объемно-пространственные решения площади, разработанные архитекторами В.Г. Гельфрейхом, В.В. Лебедевым, П.П. Штеллером, отличались глубоким пониманием принципов формирования ансамбля и творчески использовали наследие русской классики.

Ось симметрии высотного здания, являясь осью симметрии площади, композиционно определяла весь ансамбль. По ситуационному плану, разработанному еще в 1947 году, площади придали трапециевидную форму за счет расширения Смоленской улицы, особенно при ее выходе на Садовое кольцо. Постепенно расширяясь к Садовому кольцу от 1-го Смоленского переулка, о на образовывала большой незастроенный участок перед высотным зданием. По мере того как в процессе строительства быстро рос стальной каркас высотного здания, становилось все более очевидным, что это грандиозное сооружение потребует создания перед ним обширного открытого пространства. Так родилась идея новой площади-эспланады протяжением свыше 400 м, простирающейся от подножия высотного здания до набережной Москвы-реки. Проект предусматривал расширение Смоленской улицы до 150 м у слияния ее с Садовым кольцом и до 110–120 м – у Бородинского моста. Таким образом, весь главный фасад высотного здания раскрывался бы к Москве-реке. Площадь, имеющая форму трапеции, доходила почти до Бородинского моста. По периметру площадь была бы застроена зданиями, этажность которых не превышала этажности первого яруса высотки. Такое объемно-пространственное решение делало бы возможным обзор панорамы площади и ее высотной доминанты с удаленных точек – от Киевского вокзала и с Бородинского моста[264].

Объясняя замысел планировки площади и размещения в ее центре высотного здания Министерства иностранных дел, В.Г. Гельфрейх и М.А. Минкус писали: «Для того, чтобы высотное здание не казалось чуждым среди рядовой застройки, а естественно вырастало бы из нее, мы создали террасообразную композицию, при которой объемы сооружения повышаются постепенно, переходя затем в динамически устремляющуюся высотную часть. Два боковых корпуса представляют собой шестиэтажные объемы; боковые части высотного объема имеют по пятнадцати этажей; центральный же, высотный объем уходит вверх на двадцать семь этажей, а затем завершается башней, служащей основанием для шпиля-шатра.

Чтобы усилить ощущение устойчивого равновесия высотного здания и вместе с тем подчеркнуть его стремительный и свободный взлет вверх, все нижние объемы и архитектурные элементы сделаны более тяжелыми, монументальными. Именно этой задаче служат, например, мощные пилоны шестиэтажных корпусов здания, несущие аттики со скульптурными картушами. Архитектурные формы и элементы верхних частей здания сделаны более легкими и ажурными.

В композиции сооружения нами применена система последовательно повторяющихся четырехбашенных венчаний, придающих, по нашему мнению, архитектуре всего сооружения праздничный и в то же время целостный характер. Точно так же повторяется мотив обелисков.

Нам представляется важным указать на особенности архитектуры высотного административного здания, которое должно теперь стать центром и доминантой обширного архитектурного ансамбля Смоленской площади и ряд а магистралей этого района. Но быть центром и доминантой ансамбля не значит быть только его географическим центром; должно быть найдено и архитектурно-художественное соответствие всего ансамбля с центральным объектом всей композиции – высотным зданием. <…>

Поиски такого гармоничного соответствия должны быть начаты уже сейчас. Можно утверждать, что мы уже запаздываем с решением этой важной задачи, из-за чего допускаются досадные ошибки, повторение которых способно серьезно затруднить создание ясного по своей идейно-художественной концепции архитектурного ансамбля района»[265].

Архитекторы М.В. Посохин, А.А. Мндоянц. Панорама высотного здания на площади Восстания. 1950-е гг.

Зодчие как будто предчувствовали печальную судьбу проекта, реализация которого не была доведена до конца. В 60-х годах идеи композиции площади были необратимо искажены. Площадь осталась трапециевидной, но вместо фланкирующих ее по сторонам зданий, ограниченных по этажности и подчиненных высотному центру, в нее включили два стилистически чуждых высотных корпуса гостиницы «Белград». Эти здания вырастают в огромные глухие массивы, зрительно перекрывающие многоярусный высотный центр с основных точек обзора и масштабно подавляющие его ведущую роль в ансамбле. Композиция этих двух зданий оказалась противопоставлена центру ансамбля.

Проект. 1952 г.

Наши дни

Архитекторы М.В. Посохин, А.А. Мндоянц. Площадь Восстания. Перспектива со стороны Красной Пресни

Несколько похожим образом сложилась судьба архитектурного ансамбля на площади Восстания. М.В. Посохин в книге «Архитектура окружающей среды» описывает этот проект так: «Выбор места расположения, пропорции и «лепка» высотного объема, выступающего в качестве акцента и ориентира в городе, были очень существенны. Композиция здания родилась в стремлении выявить его большое градостроительное звучание и связь с окружающей средой. Отсюда – скульптурность здания, расположенного на площади и хорошо обозреваемого с разных направлений, и вхождение его в городские перспективы…

Приступив к проектированию высотного дома, мы вначале разработали композицию всей площади, связав ее с господствующими объемами высотного дома. Тогда же возникла идея окружить здание озелененным пространством, связав его с зеленью зоопарка, который в то время предполагалось переместить на Юго-Запад, а его территорию превратить в городской парк. Одновременно решалась застройка площади Восстания, где высотный дом является главным композиционным элементом»[266]. Идея архитектора по созданию зеленой зоны осталась не реализована. Зоопарк расположен на прежнем месте. Не были снесены и малоэтажные строения со стороны павильона станции метро «Баррикадная», на месте которых перед входом в кинотеатр «Пламя» предполагалось устройство площади и фонтана.

Высотные здания начали строиться не только в Москве, от столицы волна покатилась и к периферии. Вскоре возведение высотных домов с остроконечными завершениями уже планировалось во многих крупных городах СССР. Но тут время работало против зодчих – приближался памятный 1954 год…

Еще одним городом на территории бывшего СССР, где удалось построить полноценную административную высотку, стала Рига. В 1952 году в столице Латвии началось строительство первого высотного здания в Прибалтике. Строительная площадка находилась в непосредственной близости от ангаров колхозного рынка, а в высотке должен был помещаться Дом колхозника. Впоследствии здание, имеющее 21 этаж, было передано Академии наук Латвийской ССР[267].

В связи с рижским высотным зданием в литературе упоминается фамилия архитектора В.К. Олтаржевского. После войны В.К. Олтаржевский, в числе других советских зодчих, был приглашен в Ригу для участия в реконструкции центра, в частности, ему принадлежал проект реконструкции площади Ратуши, подготовленный зодчим в 1947 году[268]. Впоследствии его имя начинает упоминаться в контексте высотного проекта. Отмечается, что он выступал в качестве основного консультанта, а по другим источникам, даже в качестве автора высотки.

Вообще на сегодняшний день роль В.К. Олтаржевского в высотном строительстве до конца пока не выяснена. Из биографии зодчего, опубликованной на нескольких сайтах в сети Интернет, известно, что в 1939 году он был осужден, после чего вынужден был проектировать 1—2-этажные домики в Воркуте. В 1943 году В.К. Олтаржевский по публикациям тщательно изучил архитектурный проект Дворца Советов, составил квалифицированную рецензию и отправил в Москву на имя И.В. Сталина. В том же году В.К. Олтаржевского освободили из мест заключения, и он вернулся в Москву. Очень интересно то, что рецензия В.К. Олтаржевского, если таковая действительно была, могла сыграть существенную роль в дальнейшей разработке архитектурного решения Дворца Советов.

Рига. Высотное здание Академии наук Латвийской ССР. 1964 г.

Ведь доподлинно известно, что именно в то время, к осени 1943 года, находясь в Свердловске, Б.М. Иофан при участии нескольких архитекторов выполнил перспективу и гипсовую модель нового, «свердловского» варианта. В конце 1944 года эти материалы выставили в Георгиевском зале в Кремле, а в 1945-м демонстрировали депутатам – участникам сессии Верховного Совета СССР[269]. Возможно, что в числе этих «нескольких архитекторов» как раз и присутствовал В.К. Олтаржевский, выкладки которого убедили И.В. Сталина в том, что его участие в работе над проектом будет целесообразным.

В дальнейшем имя В.К. Олтаржевского появляется в качестве соавтора А.Г. Мордвинова по высотной гостинице на Дорогомиловской набережной. Первое упоминание об этом, обнаруженное мной, было сделано в статье А.Г. Мордвинова «26-этажное здание на Дорогомиловской набережной», опубликованной газетой «Советское искусство» 7 мая 1949 года. Всего одной фразой: «Вместе с автором над проектом работали: соавтор по гостинице доктор архитектуры В. Олтаржевский и соавтор по жилым корпусам В. Калиш, которые разрабатывали планы здания». В 1953 году В.К. Олтаржевский выпускает обобщающую монографию о строительстве высотных зданий в Москве, которая была подготовлена по материалам многих публикаций в специализированных изданиях, таких как журналы «Архитектура и строительство» или, к примеру, «Механизация трудоемких и тяжелых работ». Примечательно то, что этот фундаментальный труд был подписан к печати 15 ноября 1952 года, то есть незадолго до смерти И.В. Сталина. Это говорит о том, что решение выдвинуть архитектора могло исходить как от самого И.В. Сталина, так и от кого-то из его приближенных, например от Л.П. Берия, который до лета 1953 года курировал высотные стройки в Москве и Риге. Необходимо заметить, что известен и ранний вариант эскизного проекта жилого дома на площади Восстания, выполненный архитекторами В.К. Олтаржевским и И. Кузнецовым еще в 1947 году.

Однако продолжим тему нереализованных проектов. В Киеве по левую сторону Крещатика, против площади Калинина, в середине 50-х годов было выстроено 12-этажное здание гостиницы «Москва». Гостиница имела 423 номера. Первоначальный проект, выполненный архитекторами А. Добровольским, А. Косенко, А. Милецким, Б. Приймаком, В. Созанским и инженером А. Печеновым, предполагал завершение здания остроконечным шпилем по образу шпилей московских высотных зданий[270]. В 1955 году сам А. Добровольский, являвшийся в то время главным архитектором Киева, выступил с критикой архитектурных излишеств в индивидуальных проектах; по понятным причинам и в проект гостиницы были внесены изменения, выразившиеся в отказе от высотной части, которая должна была подчеркнуть красочный природный ландшафт города и обогатить архитектурную композицию главной площади столицы республики.

В Центральном районе г. Куйбышева стараниями тогдашнего главного архитектора Е.Ф. Гурьянова был загублен проект строительства ансамбля пяти зданий с остроконечными завершениями. Наиболее значимое в градостроительном отношении 14-этажное здание размещалось на Самарской площади, его автором был куйбышевский архитектор П.А. Щербачев. Несмотря на значительный объем труда по разработке проекта и архитектурную сложность его, группа архитекторов Гидропроекта в составе Н.П. Карягиной, М.Д. Портного, Р.И. Маленкова и инженера Ю.В. Сухова успешно справилась с поставленной задачей, выполнив проект в сжатые сроки и с хорошим качеством[271].

В дальнейшем административное здание претерпело изменения: к проектированию были привлечены архитекторы ленинградского Гидропроекта, которые приняли за основу вариант П.А. Шербачева. Строительство начало осуществляться в соответствии с их проектом, однако не было доведено до конца. Еще несколько зданий, которые должны были оформлять центральные магистрали го рода, либо не были закончены, либо строились по совершенно другим проектам.

В апреле 2009 года ушел из жизни замечательный человек, заслуженный архитектор РСФСР, главный архитектор г. Куйбышева в 1965–1987 годах Алексей Григорьевич Моргун. Именно от него мне довелось услышать большое количество историй о сумасбродности архитектурной жизни второй половины 50-х годов. «Мы, молодые архитекторы-классики, те, кто учился в Москве, не могли тогда просто принести и сдать сделанную работу, – вспоминал Алексей Григорьевич. – Решая всего одну градостроительную задачу, мы сживались с ней, многократно прорабатывая все детали, доводя проект до архитектурного совершенства». У А.Г. Моргуна тоже была «своя» сталинская высотка, историю гибели которой я хотел бы рассказать более подробно.

В рамках реконструкции площади Сельского Хозяйства в г. Куйбышеве было решено акцентировать угол на пересечении улиц Ново-Садовой и Первомайской, где ранее находился двухэтажный барак. Участок под застройку отдали Горгазу. По заказу этой организации куйбышевским архитектором Н.В. Подовинниковым был запроектирован жилой дом. В плане дом был вытянут вдоль Первомайской улицы, а его угловую часть украшала надстройка в виде башни. Архитектор исходил из того, что эта повышенная точка хорошо бы просматривалась с Самарской площади, служила бы пространственным ориентиром при въезде в Октябрьский район, а ранее построенный по проекту И.Л. Шафрана пластичный жилой дом по улице Ново-Садовой, как и ухоженный бульвар перед ним, удачно подводили бы пространство площади к этой точке. Проект изящного здания получил у авторов романтическое название «Голубка».

Тем временем участок под застройку передали другой организации – куйбышевскому институту «Гипровостокнефть». Проект жилого здания перешел к молодому архитектору А.Г. Моргуну. По заказу этого учреждения А.Г. Моргун выполнил новый проект, сохранив общую композицию здания и его пространственное решение. Согласно требованию нового заказчика он изменил планировку и, естественно, фасад основного корпуса, сделал плоской его крышу, добавил балюстраду с маленькими обелисками и, оставив прежнюю высоту башни, изменил ее функциональность и пластику завершения угловой башенной секции, добавил еще один, десятый этаж.

Архитектор Н.В. Подовинников. Улица Ново-Садовая и сквер на площади Сельского Хозяйства. Перспектива. 1953 г. Справа внизу (пересечение улиц Ново-Садовой и Полевой) нереализованное угловое здание. За ним Дом сельского хозяйства. Справа вдоль улицы Ново-Садовой до пересечения с улицей Первомайской жилой дом по проекту И.Л. Шафрана и В.А. Ларионова

В непрерывном творческом поиске рождались новые и новые варианты оформления здания различными архитектурными фрагментами. Оно предстает то в образе, навеянном учителем молодого архитектора академиком архитектуры И.В. Жолтовским, то в итальянском стиле Ренессанс, то вокруг башни появляются скульптурные композиции, словно перекликающиеся с образом высотного здания на площади Восстания в Москве. Сменяя друг друга, представали и различные варианты завершения башни: то с шатровым завершением, то со шпилем и обелисками, то в виде системы классических арок. Но эта огромная работа навсегда так и осталась на бумаге… Неожиданно выездная московская комиссия предлагает автору «очистить» фасад от дорогостоящих у крашений, понизить этажность башни, доведя ее до семи этажей, и т. д.

Архитектор А. Г. Моргун. Высотное здание на углу улиц Ново-Садовой и Первомайской. Перспектива со стороны площади. Вариант. 1954 г.

Идея формирования подчеркнутого высотного акцента, имеющего важную градостроительную роль, все еще не оставляет молодого зодчего. Так появляются эскизы к третьему варианту все того же дома. Почти без излишеств, выдержанный в строгом классическом духе, дом со «спиленной» башней по-прежнему готов достойно завершить перспективу площади Социалистического Земледелия.

И опять не то! Теперь уже местная комиссия во главе с главным архитектором г. Куйбышева Е.Ф. Гурьяновым требует полностью ликвидировать «излишества». Последняя, четвертая попытка сохранить угловой акцент предпринимается архитектором уже в 1957 году. Он предлагает заказчику упрощенный вариант углового решения – дом, лишенный цоколя и пилонов, уже без каких-либо намеков на переменную этажность. В нижнем этаже крыла по Первомайской улице, согласно новому проектному заданию, помещается ателье мод. О какой-либо деталировке вообще речи уже не идет. После очередного «разноса» архитектор отказывается от дальнейшей работы над проектом. Окончательный вариант здания принесли зодчему на подпись в готовом виде. Подлинные авторы изуродованного проекта остались неизвестны. Как грустно шутил Алексей Григорьевич, «Голубка» улетела…

Перенесемся мысленно в г. Харьков, где остался нереализованным проект высотного здания Харьковского университета, разработанный авторской группой архитекторов Гипровуза в составе архитекторов В. Косенко, В. Липкина и А. Касьянова. Здание было запланировано объемом 332 тыс. м^3 с учебно-производственной площадью 40 тыс. м^2.[272]

Дом имел довоенную историю. В первом конструктивистском варианте здание было построено в 1929 году архитектором С. Серафимовым как «Дом проектных и строительных организаций». Ступенчатые объемы, нараставшие от краев к центру, подводили к 14-этажной башне-пластине, обращенной торцом к площади Дзержинского и отделенной от крыльев переходами. Здание «дома проектов» соседствовало с Госпромом – еще одной известной довоенной конструктивистской постройкой г. Харькова. В пери од оккупации здание сильно пострадало – сгорели деревянные перекрытия, после войны его передали Харьковскому университету. В канун 150-летия университета был предложен проект строительства нового здания, который предусматривал использование оставшегося после пожара каркаса «дома проектов», причем для получения требуемого объема старую коробку следовало надстроить. Перед авторами проекта встала трудная задача коренного изменения облика прежнего здания. В ходе реконструкции к нему пристроили крылья, облицевали светлыми керамическими блоками, изготовленными харьковскими заводами, с фасада цоколь облицевали красным украинским гранитом. Приняв во внимание опыт проектирования Московского государственного университета, авторы харьковского проекта предложили увенчать существующую центральную башенную часть шпилем[273]. Образ этого грандиозного дворца, не реализованного в реальной жизни, будучи преображен полетом творческой мысли художника, нашел зримое воплощение в росписи стены зала ожидания харьковского железнодорожного вокзала, построенного в 1952 году по проекту архитекторов Б. Мезенцева, Г. Волошинова и Е. Лимаря.

На картине показаны три здания слева направо: университет, Госпром и более позднее здание Военной академии им. Говорова. Причем эти здания ориентированы немного не так, как в жизни, а развернуты. В действительности аллея, идущая от памятника Т. Шевченко, упирается в боковую стену университета, на картине же она идет к центру площади Дзержинского. Однако замысел художника легко понять. Если бы рисунок был точным, то университет бы полностью закрыл собой здание Госпрома.

В Сталинграде и Воронеже не были осуществлены два проекта зданий Домов Советов, которые в начале 50-х разрабатывались под руководством Л.В. Руднева. Проект Дома Советов в Воронеже разрабатывался Л.В. Рудневым совместно с В.Е. Ассом. В плане башня имела квадратную конфигурацию, а ее трехступенчатое построение подчиняло себе окружающие объемы этого здания. Впечатление единства композиции усиливалось приемом единообразия трактовки всех фасадных поверхностей, решенных в виде прямоугольных лопаток барочных аттиков, завершающих уступы главной башни, и угловых, слегка приподнятых ризалитов[274].

Дом Советов в Сталинграде должен был располагаться на площади Павших Борцов. Вопрос о его местоположении в центральном ансамбле города долгое время являлся предметом дискуссий, в первоначальных проектах предлагалось соорудить это здание на южной стороне площади. Архитектурный образ строящихся высотных зданий в Москве привел проектировщиков к мысли, что сталинградский Дом Советов тоже должен стать высотным, превратиться в главную вертикаль города. Работа была поручена коллективу Л.В. Руднева. Согласно его проекту, Дом Советов представлял собой здание-монумент высотой около 140 м, свободно стоящее в пространстве площади и не стесненное линиями квартальной застройки. Ступенчатый силуэт со скульптурными завершениями, развитый стилобат и трибуны у подножия придавали Дому черты динамичности[275].

Архитекторы С. Тутученко, М. Лимбан, С. Фридлин. Дом правительства Молдавской ССР в Кишиневе

Проект Дома разрабатывался совместно с В.О. Мунцем и Л.Б. Сегалом. Композиция строилась на противопоставлении растянутых на многие километры вдоль берегов Волги кварталов Сталинграда башенному построению здания. Это дало повод и для ряда критических замечаний. «Проектируемое здание Дома Советов при правильном его местоположении все же недостаточно организует пространство парадной демонстрационной площади и занимает излишне изолированное, островное положение среди окружающей его застройки. В нем нет той необходимой индивидуальности образа и монументальности, которые определяются значением Дома Советов в застройке центра и города в целом. При дальнейшем проектировании этого здания следовало бы придать ему большую протяженность (по фронту демонстрационной площади), подобно зданию Адмиралтейства в Ленинграде. А также более согласованно связать Дом Советов с застройкой площади Павших Борцов. При этом должно быть принято во внимание, что по соседству с Домом Советов располагается здание вокзала, средняя возвышенная часть которого увенчивается шпилем»[276].

Не было построено высотное здание Дома Советов на Центральной площади Минска, которая могла бы раскрываться на долину реки Свислочи и находил ась недалеко от въезда на главную улицу Минска – проспект Сталина. В начале 50-х годов были начаты работы по оформлению площади в соответствии с проектом, выполненным архитекторами Г. Бадановым, В. Королем, Л. Мацкевичем, М. Осмоловским, М. Парусниковым, однако запланированное осуществлено не было[277].

Не была начата реализация проекта Дома правительства Молдавской ССР на площади Победы в Кишиневе. Здание должно было стать ведущим сооружением в ансамбле города. Проект разрабатывался архитекторами С. Тутученко, М. Лимбаном и С. Фридлиным. Здание предполагалось соорудить из местного камня ракушечника (котельца), имеющего приятный желто-серый тон; цоколь облицевать красным гранитом. Большой сессионный зал, рассчитанный на 600 мест, решался в виде амфитеатра, в отделке амфитеатра применялись мрамор, бронза, цветное стекло и другие материалы. Трибуны, расположенные перед зданием, тоже планировали изготовить из гранита[278].

Призрачным видением так и остался образ административного здания у Московского парка Победы в Ленинграде[279]. Приведенный список неосуществленных высотных проектов является конечно же далеко не полным.

Встречаются реализованные «сталинские» высотные здания и в столицах бывших социалистических стран. Самое известное из них находится в Варшаве. Другое здание с похожей объемной композицией и шпилем было по строено в середине 50-х в Бухаресте. В монументальном комплексе размещается полиграфический комбинат, некогда носивший имя Сталина. Существует сталинская высотка и в Праге, она была построена невдалеке от Старого города (10 минут пешком от станции метро Dejvicka) и является гостиницей. Сегодня в ней размещается Crowne Plaza Нotel.

Высотные здания в Варшаве и Бухаресте

Факт строительства высотного здания в Варшаве чрезвычайно интересен в социальном отношении. Дело в т ом, что хоть высотка и была построена советскими инженерами и по советскому проекту, но первыми о ее строительстве заговорили сами поляки.

В 1950 году эскиз высотного здания был опубликован в книге, вышедшей в польском издательстве «Ксенжка и ведза» и называвшейся «Шестилетний план восстановления Варшавы». Свыше 600 снимков, схем, диаграмм, перспективных планов в этой книге рассказывали о страданиях, пережитых польским народом, о его героизме, любви к родине, гигантских творческих силах и вере в будущее. Многочисленные фотоснимки с суровой простотой изображали условия жизни жителей Варшавы, их работу по восстановлению города, рассказывали о помощи советского народа польскому народу.

«Эта братская, сердечная, самоотверженная помощь, – сказал в предисловии к книге президент Польской республики Болеслав Берут, – была первой братской рукой, которая помогла воскресить жизнь нашей столицы. Пусть помнят об этом все, кто ходят по улицам возрожденного города, пусть передадут будущим поколениям горячие чувства уважения и благодарности к великому инициатору этой помощи – другу Варшавы – Сталину!»[280]

Эскиз польской высотки был еще в 1949 году выполнен Яном Кноте, который изобразил Центральный дом культуры и науки на Маршалковской улице, по своим очертаниям напоминающий нечто среднее между высотным зданием на Смоленской площади в Москве и Дворцом Советов. Этот эскиз был выполнен на основе планировочных решений по генплану Варшавы без проектирования высотного здания как такового. Хотя эскиз уже предопределил основные объемы дворца. В частности, необычное для всех высоток соотношение распластанного низа и компактного центричного верха с отчетливо выраженными ярусами.

Интересно, что советская печать по этому поводу хранила полное молчание. Только 16 января 1952 года газета «Советское искусство» перепечатывает эскиз двухлетней давности, не ссылаясь на автора рисунка и умалчивая, что к данному моменту проект здания уже почти подготовлен творческой группой под руководством советского архитектора Льва Руднева. Фотография макета осуществляемого здания публикуется «Советским искусством» еще через четыре месяца – 7 мая 1952 года.

1950 год приносит резкое обострение ситуации на мировой арене: противостояние двух сверхдержав – СССР и Америки – усиливается небывалым образом. Передний край холодной войны проходил по странам Восточной Европы, попавшим после подписания соответствующих документов между бывшими союзниками в зону советской оккупации.

Речь шла о полномасштабном идеологическом противоборстве двух непримиримых политических систем. И.В. Сталин прекрасно понимал, что в сложившейся ситуации помимо военной и политической экспансии в Восточной Европе требовалась и экспансия культурная – только она могла быть противопоставлена той разлагающей идеологической работе, которую вели западные спецслужбы на территории социалистических стран.

Летом 1950 года группа ведущих польских архитекторов посетила Москву, где их познакомили с достижениями советской архитектуры. Тот откат к классике, который советские архитекторы пережили еще в начале 30-х, польские архитекторы почувствовали на себе спустя почти двадцать лет. Председатель польского Комитета по делам градостроительства и архитектуры Зигмунд Скибневский отметил тогда, что «одной из главных причин пересмотра генерального плана реконструкции Варшавы… является стремление более полно использовать богатейший опыт советского градостроительства»[281]. В польской печати отмечалось, что основным историческим документом, который всегда являлся для польских градостроителей примером всестороннего подхода к реконструкции социалистического города, было постановление СНК СССР «О генеральном плане реконструкции города Москвы» и указания Коммунистической партии Советского Союза и советского правительства по вопросам строительства советских городов [282].

В Государственном архиве города Варшавы хранится документ, регламентировавший деятельность представителей прессы в освещении тех или иных аспектов строительства высотного Дворца культуры и науки, который, как известно, был подарен польскому народу Советским Союзом. Документ, подписанный в апреле 1952 года директором Бюро контроля прессы, публикаций и зрелищ тов. Миколайчиком и адресованный главному архитектору Варшавы Юзефу Сталину, показывает, что популяризировать эту высотную стройку разрешалось со значительной долей осторожности. Журналистам предписывалось информировать читателей о том, что уже было опубликовано ранее в ряде перечисленных официальных сообщений, о сроках строительства, о работах по подготовке строительной площадки и еще о некоторых малозначительных аспектах. В то же время они не могли сообщать о деталях проекта и его авторах, о пребывании на территории Польши советских инженеров и местах их временного проживания. В тексте указывалось: «Нельзя брать интервью со строителями как советскими, так и польскими. Примерно 20–30 апреля 1952 года состоится пресс-конференция, где представители прессы будут ознакомлены с проектом, который к этому времени уже будет в Варшаве, после его подписания Польским правительством. После конференции представители прессы за любой информацией, касающейся реализации Дворца культуры и науки, обязаны обращаться в Бюро Представителя Правительства (тов. Пшибыл), которое будет предоставлять информацию, согласованную с Управлением строительства»[283].

Основой для архитектурного решения дворца послужили образы возводившихся в то же время высотных зданий в Москве: в частности, здания Московского университета на Ленинских горах и нереализованного высотного здания в Зарядье. Дворцу следовало быть народным по форме и социалистическим по содержанию. В связи с этим в 1951 году советские архитекторы по приглашению польского руководства посетили несколько польских городов для поиска национальных архитектурных акцентов.

В начале 1952 года советское и польское правительства подписали соглашение о строительстве в Варшаве Дворца науки и культуры. Здание было спроектировано в архитектурной мастерской строительства Московского университета Л.В. Рудневым, А. Великановым, И. Рожиным, А. Хряковым и инженером В. Насоновым.

Объем здания достиг 80 0 тыс. м^3, а полезная площадь превысила 66 тыс. м^2. Высота равна 234 м. К высотной части, увенчанной шпилем, примыкают четыре многоэтажных крыла. О размере дворца дают представление такие цифры: длина фасада по Маршалковской улице составляет 254 м, ширина здания – 212 м. Правите льство Польской республики одобрило проект Дворца культуры и науки, расходы по строительству взяло на себя правительство СССР[284].

В центральной высотной части здания разместилась Академия наук и Общество по распространению научных знаний. В боковых крыльях – музей промышленности и техники, драматический театр, два кинотеатра, концертный и лекционный залы, большой комплекс помещений для молодежи, включая специальный спортивный корпус с двухсветным гимнастическим залом, бассейном для плавания, рассчитанным на проведение международных соревнований, и целым рядом других спортивных залов. Самым значительным по размерам и архитектурному оформлению стал зал конгрессов на 3700 мест, который был в то время одним из крупнейших в Европе[285].

Первоначально Дворец культуры и науки носил имя Сталина, при жизни которого ему хотели поставить памятник перед главным входом, между значительно уступающими в размерах Коперником и Мицкевичем.

С наступлением «оттепели» дворец утратил имя Сталина, буквы оторвали со стены, стерли фамилию вождя и с обложки книги в руках рабочего, стоящего в одной из ниш западного фасада здания. Следы от букв имени Сталина, отпечатавшись на керамической облицовке, были читабельны вплоть до начала 1990-х.

В 1990-х годах и сам дворец вызвал серьезные дискуссии у польской общественности. Польские исследователи единодушно причислили Сталина к составу разработчиков проекта, и это дало повод всерьез рассматривать вопрос о том, как поступить с этим «наследием тоталитаризма». Предлагалось если не сломать его совсем, то, по крайней мере, превратить в пародию, связав его с объемом значительно превосходящего по размерам современного здания из стекла и бетона. Звучали и вовсе бредовые предложения по устройству внутри дворца зрелищных аттракционов.

Проект Дворца культуры и науки в Варшаве. Вид со стороны Маршалковской улицы. Авторский коллектив: действительный член Академии архитектуры СССР Л.В. Руднев (руководитель), члены-корреспонденты Академии архитектуры СССР А. Великанов, И. Рожин и А. Хряков

Однако уже в 1997 году состоялась дискуссия историков, архитекторов, консерваторов, на которой впервые было предложено признать дворец памятником истории и старины и поставить его Проект Дворца культуры и науки в Варшаве. Вид со стороны Маршалковской улицы. Авторский коллектив: действительный член Академии архитектуры СССР Л.В. Руднев (руководитель), члены-корреспонденты Академии архитектуры СССР А. Великанов, И. Рожин и А. Хряков под охрану. Сегодня ДКиН уже никто не собирается сносить… Историки и архитекторы не позволили переделать конгрессзал в мюзик-холл, так как это угрожало бы аутентичности здания. 1 февраля 2007 года Дворец культуры и науки включен в список объектов, охраняемых Польским государством и имеющих историко-культурную ценность! Таким образом, в Варшаве совершился акт здравомыслия и уважения к истории, могущий стать хорошим примером и для нас[286].

Варшава. Проект реконструкции площади Сталина. Авторский коллектив под руководством Ю. Сигалина и К. Марчевского. 1952 г.

Дворец науки и культуры в Варшаве является отнюдь не только наследием советской культурной экспансии. Без сомнения, его архитектурное решение гармонично сочетает в себе и национальные польские черты. Своеобразным прототипом для оформления завершения послужила башня городской ратуши в Кракове. На башне ратуши в Кракове имеются часы, они являются очень известной местной достопримечательностью. Башня Дворца культуры и науки на макете Л.В. Руднева, несмотря на явное сходство с башней в Кракове, часов сначала не имела. Но в окончательном варианте проекта они появились, возможно как явная дань традициям национальной архитектуры, возможно и как результат пожелания самих поляков. В архитектурных деталях дворца прослеживается явное сходство с аттиками Сукениц в Кракове (суконные ряды в центре рыночной площади), и в несколько меньшей степени городского рынка в Казимеже. А у внимательного наблюдателя найдется и повод для улыбки – двадцать восемь аллегорических скульптур, выполненных советскими авторами по периметру дворца, исполнены ироничным и дружественным толкованием самобытных национальных мотивов.

Еще более необычной может показаться судьба одного из самых малоизвестных у нас высотных зданий, построенного в Бухаресте.

Общий вид строительства дворца на 15 сентября 1953 г.

«У друзей не бывал я в Бухаресте, но душой мы всегда и всюду вместе, – признавался в 50-х годах словами песни известный советский киноактер Марк Бернес. – Пусть летит от родных московских мест мой привет в Бухарест, в Бухарест…» Так советский высотный привет долетел и до Бухареста.

В начале 50-х годов и румынская архитектурная общественность вслед за поляками заговорила об искоренении пережитков конструктивизма и формализма. Проектирование крупнейшего в стране полиграфического комбината – Дома «Скынтейи» началось еще в 1948 году. В стадии проектирования изучалось 14 возможных решений с 30 вариантами. Первоначальный план постепенно расширялся в соответствии с постоянно растущими задачами, и к августу 1949 года эскизный проект и приложенный к нему план рабочего поселка были закончены[287].

Уже к 1952 году были построены производственные корпуса, но на фоне возврата к традициям классики, о котором как раз в то время заговорили, объемное решение комплекса было признано схематичным и формалистическим. Но, как отмечалось, критика широкой архитектурной общественности, товарищеская помощь советских мастеров, изучение лучших образцов мирового зодчества и национального народного искусства помогли коллективу проектировщиков Хория Майку, Никулае Бадеску, Марчел Локар и Мирча Алифанти достичь выразительности общей композиции планов и объемов[288].

Технологический процесс комбината был конкретно и обстоятельно изложен комиссией советских экспертов, уточнивших полезные площади и целесообразную расстановку машин согласно самым передовым научным методам советской полиграфии. Благодаря помощи советских экспертов румынские архитекторы и технологи смогли разрешить сложные вопросы, обусловленные разнообразием процессов на гигантском полиграфическом комплексе. В Москве румынским архитекторам представилась возможность встретиться с мастерами советской архитектуры, их помощь в выяснении вопросов эстетического и идеологического характера оказалась чрезвычайно ценной. Например, для большей монументальности здания и для создания благоприятной перспективы было рекомендовано расположить его в конце одной из главных магистралей столицы. Был также осужден композиционный разрыв между центральным корпусом здания и корпусами управления и типографией. По мысли авторов проекта «…единство сооружения должно выразиться и в композиционном единстве проекта. Недопустимо противопоставление труда умственного труду физическому. Здание комбината должно составлять стройный ансамбль, идейное содержание которого воплощается в целостном, хотя и сложном архитектурном сооружении»[289].

Опираясь на уже проверенные принципы советской архитектуры, проектировщики добились симметричной композиции, постепенного наращивания объемов к главному центральному объему, наилучшего расположения ансамбля на занимаемой территории. Румынскими зодчими были применены некоторые приемы из тех, что ранее использовал Л.В. Руднев в пространственной композиции МГУ. Центральный корпус поддерживается расположенными по углам четырьмя башнями, придающими всему ансамблю выразительный силуэт. Путем устройства широкого курдонера авторы избежали замкнутости, что сделало ансамбль более открытым, «гостеприимным». Цокольный этаж центральной части фасад а украсили широким арочным портиком. Для оформления центрального корпуса и угловых башен была применена система перспективных аркад, часто встречавшаяся на башнях старых памятников румынского зодчества[290].

X. Майку и Н. Бадеску. Полиграфический комбинат. Дом «Скынтейи» в Бухаресте. Макет. 1952 г.

В 1953 году началось строительство центрального корпуса, увенчанного башенной частью. Башня получила строгие и динамичные пропорции, вошедшие в румынскую архитектуру под влиянием русского классицизма и наиболее приближенные к пропорциям советских высотных зданий. Шпиль высотой 110 м, который сначала хотели отделать позолотой, предлагалось установить на основании, форма которого напоминала бы звезд ообразные основания памятников молдавской архитектуры. Согласно описаниям, шпиль планировалось увенчать пятиконечной звездой, однако вместо нее поставили позолоченную стрелку длиной 12,4 м. Высота здания без стрелки составляет 91,6 м, занимаемая площадь 280 х 260 м, объем 753 тыс. м^3, а общая площадь комплекса 25 тыс. м 2.

Производственная часть комбината состоит из четырех корпусов шириной в 20 и высотой в 25 м, которые образуют квадрат с наружными сторонами в 140 х 140 м, с внутренним двором в 100 х 100 м, на котором разбита зеленая площадка. Корпуса, прилегающие с двух сторон к главному корпусу, имеют в плане форму буквы С, ширина их – 15 м, высота – 25 м. Центральный корпус имеет в плане вид двутавра с очень короткими перекладинами. Его основание вписывается в прямоугольник размером 90 х 30 м.

Для главного корпуса, который являлся самым высоким гражданским сооружением Румынии, был применен сварной железобетонный каркас. Все проектные расчеты выполнялись по советским методикам. В описании отмечалось, что советский метод расчета металло-каркасов значительно превосходил американский, позволяя сэкономить 20 % металла и увеличить жесткость конструкции на 30 %[291].

В решении интерьеров авторы использовали элементы оформления старинных дворцов, широко применяя живопись и расцвеченные рельефные штукатурные украшения. Вплоть до завершения работ на строительстве Дома «Скынтейи» – первой румынской стройки социализма – коллектив проектировщиков продолжал вести поиски окончательного решения в оформлении интерьеров и деталей фасада центрального корпуса, старался вносить изменения в проект, поднимая все выше его художественные качества.

Помощь Советского Союза не ограничилась только поддержкой, оказанной при проектировании комбината. Она состояла и в механизации работ на стройке, и в подготовке полиграфистов. Почти все машины на комбинате были получены из Советского Союза, их ежедневная производительность достигала 3 млн экземпляров газет, 100 тыс. экземпляров переплетенных книг и 160 тыс. брошюр. 8 мая 1951 года в честь тридцатилетия Румынской рабоче й партии была досрочно введена в эксплуатацию первая очередь комбината Дом «Скынтейи». Большая ротационная машина, специально построенная в СССР, начала выпускать газету «Скынтейя». Помимо ротационной машины комбинат планировалось укомплектовать 457 различными машинами, подавляющее большинство которых также были советского производства[292].

После окончания строительства полиграфический комбинат некоторое время носил имя Иосифа Сталина. 21 апреля 1960 года перед зданием была установлена монументальная статуя В.И. Ленина. Она простояла до 1990 года. Высотка, утопающая в зелени парков, и в наши дни продолжает украшать горизонты румынской столицы.

Municipal Building и другие здания как зеркало мирового небоскребостроения и прообраз московских высоток

Высотное строительство всегда являлось отражением идей и культуры своей эпохи, свидетельством гигантомании, которой страдают все могучие империи в определенные периоды своей истории. Опыт строительства колоссальных сооружений уходит корнями в глубокое прошлое. С библейских времен строительная гигантомания присутствовала везде, где люди объединялись в сообщества, движимые идеями утверждения собственного превосходства. Первым небоскребом в истории человечества стала Вавилонская башня. Однако Бог, смешав языки, указал людям – в своем желании залезть на небо они более темны и невежественны, нежели могущественны. После разные народы возводили пирамиды, дворцы, храмы – эти сооружения носили культовый характер, однако причина, побуждавшая их строить, была одна – тщеславие, гордыня, желание показать «кузькину мать» другим народам и их правит елям.

С размахом, типичным для эпохи эллинистического искусства, в Александрии, в гавани на острове Фарос, в III веке до н. э. был выстроен настоящий небоскреб – маяк высотой около 140 м, одно из семи чудес света. Для подъема наверх эта башня была снабжена лифтом и спиральным пандусом, под куполом разжигался костер, свет которого отбрасывался вогнутыми зеркалами. Ансамбли общественных зданий Александрии были поистине грандиозны, ширина главной улицы составляла 301 м.

В XX веке гигантоманией переболели многие государства: Германия в эпоху гитлеризма, СССР в разные годы своего существования. Страны Азии взялись за осуществление высотных амбиций в конце века. Тип высокого дома в нынешнем представлении создала, пожалуй, Америка, превратив европейский горизонтальный коридор в вертикальную шахту лифта, вокруг которого нанизаны ярусы этажей.

Александрийский маяк. Рисунок

Но и Москву не случайно называли «третьим Римом». В Советской стране идея небоскребостроения получила новое воплощение. Тавровая конструкция осей давала огромные преимущества в наличии света и воздуха по отношению к американскому башенному типу небоскреба. Это же обстоятельство делало их экономически менее выгодными. Решение задачи оптимизации нашлось в том, что наши пирамиды были не столь высоки при сопоставимости внутренних объемов.

Американские небоскребы оказали на образы московских гораздо большее влияние, нежели кажется. Этот факт, конечно, широко не афишировался – советская пропаганда старалась не рекламировать западный градостроительный опыт, точно так же, как и западные архитектурные круги игнорировали работу советских зодчих.

В предвоенные годы СССР во многом негласно копировал США – мы очень хотели догнать и перегнать Америку. Например, известно, что еще в начале 30-х годов делегацию советских зодчих отправили в командировку по городам Америки, изучать архитектуру капитализма. Надо думать, это было сделано из чисто практических соображений. Во-первых, именно в то время к утверждению готовился сталинский план реконструкции Москвы. Очевидно, на примере американских городов хотели изучить закономерности развития капиталистических мегаполисов и, соответственно, постараться избежать у нас градостроительных ошибок, которые делались в условиях хаотической застройки. В те же годы начиналось строительство и первого советского небоскреба – Дворца Советов, проектное решение которого никак не удавалось довести до стадии практической реализации.

Во-вторых, в то время уже стало ясно, что буквально через несколько лет Москва обзаведется собственным метрополитеном. Западный опыт строительства подземки тоже был необходим. Тщательное критическое изучение метрополитенов Нью-Йорка и Парижа, которое предшествовало проектированию и строительству нашего метро, обеспечило возможность создания наиболее совершенного по тому времени сооружения. Довоенный подход власти к проблеме изучения западного опыта, в частности, отражен в речи Л.М. Кагановича, произнесенной им 14 мая 1935 года: «Мы берем из старой культуры всё лучшее. Мы не выбрасываем капиталистической техники. Она – достояние всего человечества. Мы выбрасываем негодное, отметаем капиталистическое использование техники, то, что создает угнетателей и угнетенных, что создает поработителей и порабощенных, что создает рабов и господ. Но мы используем эту технику, чтобы облегчить труд и жизнь человека, чтобы помочь всей массе трудящихся, а не только богатым и родовитым, жить лучше, культурнее, богаче»[293].

Как известно, станции первой очереди московского метро строились неиндустриальным способом, что открывало практически неисчерпаемые возможности для архитектурного решения залов. Использование монолитного бетона позволило проектировать футляры пилонных станций в зависимости от архитектурного замысла. Одним из ярких примеров этого может служить вдохновленная классическим архитектурным стилем трехсводчатая трехзальная станция глубокого заложения «Красные Ворота». Ее платформа заглублена на 32,8 м.

До начала строительства высотных зданий в Москве в СССР имелся очень небольшой опыт возведения жилых и общественных зданий выше 10 этажей. Строительных норм на этот счет не существовало. Приходилось строить и проектировать параллельно.

Нью-Йорк в дыму… Глазами советских читателей. Фото опубликовано в 1953 г.

Ограничение по этажности напрямую связывалось с двумя основными причинами: во-первых, с более суровыми климатическими условиями в нашей северной стране; во-вторых, со сложной геологией московских грунтов. Москва (в отличие от Нью-Йорка и ряда других американских мегаполисов, лежащих на континентальной базальтовой плите) была основана Юрием Долгоруким на холмах и болотах. В уже упоминав шейся статье Н. Соколова «Композиция высотных зданий» автор вносит ряд предложений и на этот счет:

«Влияние климата должно сильно сказаться на устройстве окон. Потребуется создание нового, герметического металлического переплета. С другой стороны, сложная конструкция переплета может увеличить общую стоимость стены. При проектировании много – этажных зданий должна быть учтена возможность устройства монолитных окон из прозрачной штампованной пластмассы, так же как устройство неоткрывающихся окон и специальных отверстий для индивидуального проветривания комнат. Такое проветривание не исключено при самых совершенных установках кондиционированного воздуха.

Вопросы вентиляции, по всей вероятности, встанут тоже по-особому. Суровость климата может выдвинуть как главную задачу предупреждение слишком резкого и обильного перемещения воздуха в здании, особенно при открывании наружных, внутренних и междуэтажных дверей. С этой целью надо будет отказаться от расположения лестничных клеток по одной вертикали сверху донизу.

Американцы в небоскребах полностью выключают лестницы из нормального обихода – со стороны лестницы даже нельзя открыть дверь – нет ручек. Этот опыт следует, конечно, использовать применительно к нашим зданиям»[294].

Автор статьи – светлая голова – еще 60 лет назад предлагал использовать стеклопакеты. Так, для высотных зданий были разработаны специальные конструкции оконных переплетов, снабженных резиновыми утеплителями. Одним из реализованных механических приемов сокращения движения холодного воздухопотока стало устройство турникетных дверей (дверей-вертушек), створки которых при любом их положении полностью перекрывают дверной проем. При вращении дверей наружный воздух попадает в вестибюль в очень ограниченном количестве. За одну минуту дверь делает 12 полных оборотов, пропуская при каждом обороте 4 человека. Таким образом, в течение часа через дверь может пройти 2500–2900 человек. Диаметр дверей мог колебаться от 2 до 2,35 м[295]. Такой тип дверей применялся в здании МГУ. Особое внимание было уделено герметизации дверей на лестничные клетки и шахт лифтов, являющихся чрезвычайно мощными вытяжными трубами и способных создать громадные трудности для поддержания искусственных температурных режимов. Лестничные клетки через каждые 5–8 этажей на участках перехода из одной этажной зоны в другую разобщались тамбурами, которые препятствовали резкому перетеканию воздуха с нижних этажей в верхние.

Факт влияния архитектурных образов американских небоскребов на московские высотные дома упоминается и в литературных источниках. Издания эти преимущественно иностранные, причем идея и стилистика московских зданий трактуется в них не всегда верно. На Манхэттене существует здание, о котором нельзя не сказать. Это Municipal Building. На сайте http://www.emporis.com/ про него написано буквально следующее:

This building impressed Josif Stalin so much that the Moscow University main building (1949–1953) was later based on it – as well as, in general, the whole grandiose public building style in the Soviet Union.

Это здание произвело столь сильное впечатление на Иосифа Сталина, что оно было впоследствии принято за основу для главного здания МГУ – так же, как, в общем, для всего грандиозного стиля общественных сооружений в Советском Союзе.

Металлический оконный переплет увеличивает площадь остекления более чем на 15 %, сокращает теплопотери за счет повышения герметичности, практичнее в эксплуатации и долговечнее. Потери на теплопроводности металла с избытком покрываются перечисленными преимуществами. Оконные переплеты могут изготовляться из прессованного алюминия, горячекатаных стальных профилей и штампованных либо вальцованных профилей из стальной ленты холодного проката. Наиболее экономичным является последний способ изготовления[296]

На мой взгляд, в этой фразе много очевидных условностей, и останавливаться на них я не буду. Она верна в том, что именно Municipal Building и московские высотные здания являются по стилю наиболее схожими строениями.

Об этом говорится и на странице 21 книги Manhattan Skyscrapers (Eric P. Nash, Princeton Architect ural Press, NY, 1999):

However, the building's Imperial Roman image was enormo usly influental in other cities, and was a prototype for Chicago's Wrigley Building (1924) and Cleveland's Terminal Tower (1930), both by Graham, Anderson, Probst & White; the Fisher Building in Detroit (Albert Kahn, 1928); and – strangely enough at such a late day – the main bui lding of Moscow Univercity (L.V. Rudnev, S.E. Chernyshov, P.V. Abrosimov, and A. F. Khryakov, 1949-53).

Однако римско-имперский образ здания [Municipal Building] оказал огромное влияние на архитектуру других городов и стал прототипом: чикагского Ригли-билдинг (1924)и кливлендского небоскреба Терминал-Тауэр (1930), созданных Грехемом, Андерсоном, Пробстом и Уайтом; Фишер-билдинг в Детройте (Альберт Кэн, 1928); и, что весьма странно для такого позднего периода, главного корпуса Московского университета (Л.В. Руднев, СЕ. Чернышев, П.В. Абросимов, А.Ф. Хряков, 1949–1953).

Эту цитату нужно прокомментировать. Когда речь идет о сходстве московских высоток с небоскребами, например, Манхэттена, то в первую очередь всегда говорят о сходстве с ними здания МГУ, поскольку оно является самым известным для иностранцев. О характерных образах других московских домов, например на Котельнической набережной или на площади Восстания, обычно ничего не говорится. Тем более что в архитектуре Municipal Building имперское или готическое влияние заметно не столь сильно, сколь сильно заметно общее влияние классического духа. Хотя действительно в архитектурных образах наиболее известных американских небоскребов несомненно преобладают традиционные имперские черты.

До войны советский официальный стиль был более формальным, поскольку в 30-х годах влияние конструктивизма и функционализма являлось очень сильным. Русскую классическую школу почти забыли, а оставшихся приверженцев можно было пересчитать по пальцам. Поэтому, разрабатывая наиболее грандиозные здания, призванные воплощать величие Советского государства, зодчие вынужденно обращались к древнеримской имперской эстетике, гипертрофировали ее, что породило немало утопий. Многие из таких проектов не получили никакого практического воплощения. Если бы Дворец Советов был построен в том виде, каким он замышлялся до войны, то он, безусловно, носил бы ярко выраженные имперские черты. Из реализованных сооружений хорошим примером советской имперской архитектуры может служить здание Библиотеки имени Ленина в Москве. К моменту начала послевоенного строительства, когда деятельность Академии архитектуры по изучению и пропаганде классики стала приносить свои результаты, советский стиль все более обретает европейские черты, присущие архитектуре столиц Старого Света, воспроизводящие образы известных сооружений Италии, Греции и Франции. Убедительными примерами являются здания, перечисленные в статье «Новые жилые дома Москвы», опубликованной «Советским искусством» 25 апреля 1950 года.

«Стремясь воплотить в архитектурных сооружениях величие идей сталинской эпохи, советские зодчие используют все средства художественной выразительности. Широкое распространение получают орнамент, рельеф, разнообразнее становится цветовое оформление дома. Отдельное жилое здание рассматривается как органическая часть городского ансамбля, его архитектурный облик подчиняется общему градостроительному замыслу.

Иллюстрацией развития этих тенденций в жилищном строительстве столицы может служить ряд жилых домов, сооруженных в прошлом году. Среди них выделяются дома номер 11 на Большой Калужской улице, номера 4—10 на Садово-Триумфальной улице и номера 46–48 на улице Чкалова, авторы которых удостоены Сталинских премий. В архитектуре этих зданий, столь непохожих одно на другое, созданных авторами различной творческой индивидуальности, заложено единое начало – сталинская забота о человеке, стремление наиболее полно ответить на растущие запросы советского человека, найти полноценное решение образа советского жилого дома»[297].

Советский послевоенный триумфальный стиль, приняв у довоенного эстафету имперской древнеримской эстетики, вобрал в себя и европейскую классику в виде готики и барокко, а также традиционно русские мотивы архитектуры XVI–XVII веков. Элементы каждого из этих стилей в той или иной степени присутствуют в московских высотных зданиях. Примером может служить художественное оформление дома на площади Восстания: в древнеримском стиле выполнены скульптуры на ризалитах и парапеты. Вестибюли с витражами, мраморными колоннами и светильниками в форме канделябров – это готика. А четыре остроконечные башенки вокруг шпиля – стилизованный образ куполов православного храма. На крышах боковых корпусов в этом же здании успешно соседствуют балюстрады с римскими обелисками и ажурные готические башенки, функционально играющие роль вентиляционных вытяжек.

Таким образом, советский классический стиль к началу 50-х годов представляется результатом творческого синтеза наиболее интересных и выразительных архитектурных течений, созданных цивилизованным человечеством на протяжении истории и утверждавших непреходящие художественные достоинства на протяжении сотен лет. «Верно, что советские архитекторы – наследники всего лучшего, что создано в мировой архитектурной культуре, – писал в 1953 году член-корреспондент Академии архитектуры СССР Б. Рубаненко. – Но из этой сокровищницы надо черпать не как попало, а с ясным сознанием того, что нашему народу наиболее близко, и твердо сознавая, что скорее всего послужит на пользу нашему искусству.

Творческая практика советских зодчих свидетельствует о том, что в нашей архитектуре постоянно происходит отбор наиболее типических для нее черт. Разве не появились такие характерные черты в советской архитектуре Грузии, Армении, Азербайджана, где наиболее традиционные формы национального зодчества сплавляются с русской архитектурной классикой? Разве не тот же процесс – процесс творческой переработки наиболее древних самобытных форм русского зодчества и русской архитектурной классики – мы видим в архитектурных формах московских высотных зданий? <…>

Практика проектирования и строительства высотных зданий в Москве с очевидностью свидетельствует о все более кристаллизующемся процессе отбора и закрепления характерных для монументального советского зодчества архитектурно-пространственных и архитектурно-композиционных средств»[298].

Дом на площади Восстания: римский, готический и древнерусский стили прекрасно уживаются на одной высотной крыше

Крайслер-билдинг: грандиозная рекламная форма

Подтверждений самодостаточности советской архитектурной эстетики того времени можно найти немало; к примеру, несмотря на то что высотные здания в Москве имели заокеанские прототипы, таких шпилей, как у наших высоток, нет ни у одного нью-йоркского небоскреба. Не удается их найти и в других городах США. Снова цитата из программной статьи Н. Соколова:

«Американские небоскребы имеют, как правило, прямолинейно срезанный верх с плоской крыше й. В отдельных случаях крыша бывает пирамидальной (Манхэттенский банк). Только рекламный небоскреб компании «Зингер» в Нью-Йорке имеет безобразное подобие купола. Небоскреб компании «Крайслер» также увенчивается каким-то округленным завершением. Но при ближайшем ознакомлении это также, оказывается, монументальная рекламная форма, напоминающая стоящие друг за другом автомобильные шины, которыми торгует компания.

Очевидно, есть какие-то общие причины, не позволяющие зарубежным архитекторам использовать такую красивую и легкую форму, как купол. Между тем купол, имеющий гармоничную структуру, очерченный новыми, совершенными математическими кривыми, может дать прекраснейшее завершение если не главной, то боковым частям высотного здания»[299].

И вот теперь настало время объяснить последнее «белое пятно» цитаты из книги Manhattan Skyscrapers: «…и, что весьма странно для такого позднего периода, главный корпус МГУ (Руднев, Чернышев, Абросимов, Хряков, 1949–1953)». Возможно, здесь автор цитируемой книги немного пренебрегает деталями истории развития советской архитектурной эстетики, о которых было написано выше. Что же это за такой поздний период – 1949–1953 годы? Почему же при всем богатстве архитектурных форм, существовавшем в западном высот ном строительстве, наши инженеры избрали в качестве аналогов здания, построенные в начале века, «несущие в своем облике» отпечаток культуры буржуазной цивилизации, стоящей на пороге мировой войны? Что вообще строили в Америке в XX столетии?

Ответ будет неожиданным: для Запада, и для США в частности, период между двумя мировыми войнами действительно был временем архитектурного кризиса. Разговор о его причинах выходит за рамки этого материала. Очевидно, технологический бум на рубеже XIX–XX веков сделал возможными и невиданные прежде достижения в строительной сфере. Начало XX века принесло качественный скачок – появилась каркасная технология. Господство технической мысли, превосходство ее над остальными сферами общественной жизни в то время явилось причиной своеобразного социально-культурного сдвига, когда подчеркнутая механистичность архитектурных решений считалась благом. Подобные периоды отмечаются специалистами в культуре многих стран. Для России, как ни странно, период использования конструкций каркаса в качестве основного архитектурного украшения по времени совпал с перестроечной смутой.

Строительство все того же Municipal Building было завершено в Нью-Йорке еще в 1914 году. Самым громким высотным «писком» стало, очевидно, здание Empire State Building, официально открытое в 1931 году. Но наиболее дальновидным архитекторам уже тогда стало ясно – это тупик. Дальше – только выше. Нужен был качественный скачок, которого ждали без малого 20 лет. Последним крупным довоенным небоскребом был United States Courthouse, строившийся в 1933–1936 годах. Потом наступила длительная пауза. Можно предположить, что ее причинами стали начало Второй мировой войны и осложнение общей экономической ситуации в мире. После войны начал править бал так называвмый International style, известный образчик которого – 39-этажное здание Секретариата ООН (United Nations Secretariat Building, 1947–1953). В ход уже пошли стекло и бетон – получил ось обезличенное строение, символизирующее торжество ид ей урбанизации. Первым послевоенным зданием, в котором отчетливо прослеживался этот стиль, был нью-йоркский небоскреб 100 Park Avenue (135 м, 36 этажей), завершенный в 1949 году. Одно из последних зданий в этом стиле – Trump World Tower (2001) – просто очень узкая и длинная коробка из черного стекла, 262 м высотой, 72 этажа, в которой к тому же находятся и жилые квартиры. Во время сильного ветра жильцов, наверное, укачивает.

Итак, пришло время подвести итоги. Что же позаимствовали наши инженеры, а что внесли своего?

Был позаимствован определенный архитектурный образ. Причем говорить можно о копировании нью-йоркской архитектурной школы, традиции чикагской несколько отличаются. Если обобщать, то можно сказать, что некоторые московские здания имеют свой американский аналог. Безусловно, речь идет о сходстве отдаленном, о таком, которое угадывается с определенных ракурсов. Фасад Municipal Building действительно имеет нечто общее с фасадом МГУ, хотя в объемной части здания различны. Woolworth Building является отдаленным аналогом здания МИД на Смоленской площади. Именно это здание имеет пропорциональный шпиль и сходный узкий двор-колодец с тыльной стороны. Кливлендский небоскреб Terminal Tower в высотной части больше всего напоминает дом на площади Восстания. В качестве аналога гостиницы «Ленинградская» приходит на память United States Courthouse 1936 года, который расположен рядом с Municipal Building. Правда, у него золоченая крыша и нет длинного шпиля. Это здание является последним творением К. Гилберта, автора Woolworth Building, строительство которого завершилось уже через два года после кончины архитектора.

Municipal Building (вверху) действительно отдаленно напоминает здание МГУ (внизу)

Была позаимствована каркасная технология. Ее хорошо опробовали в Соединенных Штатах еще до войны. Родиной стального каркаса считается Чикаго. Официально первым небоскребом принято считать здание страховой компании Хоум-Иншуренс билдинг (The Home Insurance Building), построенное в 1885 году в Чикаго и просуществовавшее до 1931 года. Первоначально оно имело 10 этажей и высоту 42 м; позднее, в 1891 году, были надстроены еще два этажа, а высота здания выросла до 54,9 м. Автор проекта – американский архитектор Уильям Ле Барон Дженни (основатель чикагской архитектурной школы), в соответствии с наи более широко известной версией, первым предложил новаторскую технологию строительства, в которой был использован стальной несущий каркас. Однако в полной мере переход на несущий стальной каркас был осуществлен только при строительстве в 1891 году 11-этажной башни Уэйнрайта в Сент-Луисе по проекту архитектора Луиса Салливана. Здание Уэйнрайта также вполне может претендовать на звание первого каркасного небоскреба.

Изучение советскими инженерами наиболее передовых рекламируемых за рубежом строительств показывало, что решения важнейших вопросов строительства часто принимались случайно в зависимости от субъективных взглядов отдельных руководителей работ. Характерно, что зарубежная научная и техническая литература не располагала по этой отрасли промышленности ни одним трудом, обобщающим накопленный опыт, что объяснялось условиями капиталистической конкуренции и производственными секретами отдельных фирм.

Проанализировав значительное число каркасов, реализованных ранее в США и Европе, отечественные специалисты пришли к выводу о необходимости разработки собственных решений. Решения каркасов зарубежного многоэтажного строительства представлялись весьма случайными, не объединенными общей идеей и направлением проектирования, а в результате – сложными и неэкономичными. Отсутствие комплексного решения здания приводило к усложнению объемно-планировочного решения, и в частности конструкции каркаса, к нарушению модульности, к перебивке шага колонн и т. д. Размещение связей в плане выполнялось без должного инженерного и научного подхода: ветровые связи распылялись в плане, что зачастую влекло за собой их недостаточную жесткость, несмотря на высокий расход стали. Железобетонные каркасы, имевшие неоспоримые достоинства, применялись за рубежом мало, главным образом в зданиях с предельной высотой в 30 этажей, при этом наиболее рациональный для того времени тип железобетонного каркаса с жесткой арматурой не применялся вовсе.

Terminal Tower в Кливленде (слева) в высотной части похож на дом на площади Восстания (справа)

Использовавшиеся в США главным образом клепаные соединения были значительно менее рациональны, нежели предложенные сварные сопряжения. В силу того, что в результате более чем 50-летней практики зарубежного многоэтажного строительства не было разработано вполне рационального решения каркаса, перед советскими конструкторами встала задача поиска новых путей для создания его рациональных форм[300].

Очевидно, в той или иной степени могла быть позаимствована идея создания коробчатых фундаментов высотных зданий. В начале XX века чикагской школой применялись сплошные основания, так называемые «плавающие фундаменты», что было обусловлено строением местной почвы: мощный слой пластичной глины, дающий по всей площади фундамента равномерную осадку. Традиционные типы фундаментов под массивные несущие стены нельзя было перенести на отдельно стоящие фундаменты каркасных высотных зданий, массивные пирамиды под колонны каркаса отнимали бы много места в подвальных этажах либо, если бы они располагались глубже, требовали дополнительных расходов и значительно усложняли работу. Поэтому на бетонные плиты основания зданий в Чикаго начали укладывать железнодорожные рельсы, располагая их в несколько слоев, которые потом послойно обетонировались; таким образом значительно уменьшалась глубина фундаментов. Впоследствии вместо рельсов стали использовать двутавровые балки.

Woolworth Building (слева) – дальний родственник здания МИД на Смоленской площади (справа)

Московская геология, известная своим капризным нравом, тоже требовала устройства подобных плавающих в грунте фундаментов, дающих равномерную осадку по всей площади возведенного здания. Использование советскими инженерами в качестве оснований для многоэтажных зданий глинистых и песчаных грунтов позволило строителям намного уменьшить глубину заложения фундаментов и тем самым сократить расходы на устройство подземной части сооружения. Для более равномерного распределения напряжений фундаменты наших высотных зданий изготавливались в виде сплошной железобетонной плиты по всей площади здания ввиду того, что вес многоэтажных зданий достигал значительных величин и несущие их конструкции имели резкие переходы по высоте. В этом имелась определенная доля риска, поскольку к моменту начала строительства высотных зданий теории расчета такого рода фундаментов, разработанные профессором Б.Н. Жемочкиным и доктором технических наук М.И. Горбуновым-Посадовым, не были проверены строительной практикой, не было также точных данных о распределении напряжений в грунтах под фундаментной плитой в связи с ее упругими деформациями[301].

Была позаимствована общая идея облицовки высотных зданий терракотовой (керамической) плиткой. В Соединенных Штатах детали из терракоты широко применялись архитекторами ар-деко и приверженцами «органической архитектуры», в том числе ее основоположником Луисом Салливаном. Хотя о заимствовании идеи можно говорить довольно условно. Керамика является одним из древнейших строительных материалов и для нашей страны. Почти 1000 лет назад в Киевской Руси высококачественная глазурованная керамика применялась в качестве облицовочного материала. Своеобразием, богатством форм и широким размахом применения цветной глазурованной керамики известны древнейшие памятники архитектуры Московского государства периода расцвета русской архитектуры в середине XVII века. После Великой Отечественной войны на производство терракотовой облицовки в СССР были переоборудованы мощности многих кирпичных заводов. При строительстве зданий плитку начали применять зачастую без учета механических свойств материала основной кладки. Под воздействием климатических и механических факторов керамическая облицовка осыпалась там, где при выборе материала оказались допущены просчеты.

Еще одной технологией, без которой немыслимо было бы представить небоскреб, стала технология устр ойства скоростных пассажирских лифтов. Сама по себе идея устройства подъемников, безусловно, была не нова, они использовались человечеством с древних времен и упоминались, к примеру, в работах древнеримского архитектора Витрувия. В 1853 году американский инженер и изобретатель Э.Г. Отис продемонстрировал на выставке в Нью-Йорке сконструированный им подъемник, первый пассажирский лифт был применен им в 1857 году в одном из маг азинов на Бродвее. Именно в Нью-Йорке это изобретение приобрело заслуженную популярность ввиду строительства еще в 70-х годах XIX столетия первых девяти-десятиэтажных административных зданий. В офисном здании лифты впервые были применены в 1870 году в Эквитабл-лайф-билдинг в Нью-Йорке. С 1890 по 1913 год в Нью-Йорке появилось еще шесть небоскребов, и среди них 57-этажный Вулворт-билдинг высотой 242 м.

Вопрос о создании советских скоростных пассажирских лифтов еще до Второй мировой войны остро встал перед инженерами в связи с проектированием и началом строительства Дворца Советов. Следует сказать, что еще в начале XX века в России существовало единственное предприятие по производству подъемной техники – московский завод «Подъемник». Именно перед этим предприятием в конце 40-х годов была поставлена задача спроектировать и построить скоростные лифты для советских высотных зданий.

Вот это то, что в первом приближении касается заимствования архитектурных и инженерных решений, которые были применены при строительстве первых восьми советских высотных зданий. Какими именно источниками пользовались советские инженеры и архитекторы и в каком объеме они располагали конкретной западной документацией по означенным темам – это, согласитесь, еще большой вопрос. Думаю, что этого мы никогда уже доподлинно не узнаем. Вполне возможно, что в их распоряжении были только концептуальные идеи, которые предстояло воплотить в жизнь на отечественной производственной базе. Перед советскими архитекторами и строителями стояла колоссальная задача в кратчайшие сроки буквально с нуля освоить технологии, на разработку которых при других условиях могли бы потребоваться десятки лет. Пришлось решать проблемы, связанные с поиском рациональных решений железобетонных каркасов, которые не применялись в американской практике, с устройством коробчатых (плавающих) фундаментов, с отоплением и вентиляцией высотных башен в зимнее время, с индустриализацией монтажа санитарно-технического и инженерного оборудования, с конструкцией закрепления шпилей и многим-многим другим. Этот прорыв в технике строительства можно без преувеличения сравнить с прорывом в освоении космоса.

Высотные здания как выдающиеся явления в советской архитектуре и строительной технике

Одной из исходных мыслей правительственного задания о строительстве в столице ансамбля высотных зданий являлась забота об усилении самобытных и новаторских начал советской архитектуры. Следовало использовать лучшие исторические и современные традиции отечественного градостроительства для того, чтобы выше поднять идейное и художественное состояние архитектуры столицы Советского государства, еще шире распространить ее славу как мирового центра прогресса, культуры техники и искусства.

Строительство высотных зданий не только активно преобразовало архитектурно-художественный облик Москвы, но и создало мощный стимул для общего подъема всей архитектурной и строительной культуры в стране. Постановка перед зодчими столь обширной градостроительной задачи привела к значительному росту и укреплению нашей строительной индустрии. С другой стороны, использование колоссальных возможностей советской строительной техники и ее прогрессивных методов побудило архитекторов и инженеров к дальнейшему совершенствованию своего творчества, к подлинному новаторству в искусстве планировки и застройки городов.

1. Дворец Советов. Осуществлен не был.

Высота здания 420 м (включая высоту статуи В.И. Ленина – 100 м).

Архитекторы Б.М. Иофан, В.А. Щуко, В.Г. Гельфрейх и др.

2. МГУ на Воробьевых горах (ранее Ленинских горах) (1949–1953 гг.). Высота здания 239 м.

Авторы: действительные члены Академии архитектуры СССР Л.В. Руднев (Сталинская премия 1-й степени), СЕ. Чернышев (Сталинская премия 1-й степени); члены корреспонденты П.В. Абросимов (Сталинская премия 1-й степени), А.Ф. Хряков (Сталинская премия 1-й степени).

Главный конструктор инженер В.Н. Насонов (Сталинская премия 1-й степени).

Соавторы: по главному корпусу – архитектор П.Н. Зиновьев, по другим отдельным частям и элементам комплекса архитекторы – М.Н. Мошинский, И.С. Голощапов, Г.В. Селюгин, B.C. Шевченко, Г.А. Асеев, А.Б. Бергельсон, М.В. Адрианов, Ю.А. Баранский, В.В. Беккер, Ю.С. Сомов, Х.М. Сорин и по генеральному плану В.Н. Колпакова; инженеры Д.А. Касаткин, М.Ф. Гунгер, Б.В. Щепетов, Ю.П. Бялинович, Е.П. Станиславский, Б.А. Двержкович, А.Н. Кондратьева, К.М. Кочунов, Т.А. Мелик-Аракелян, И.П. Свешников и Г.С. Хромов.

Размещение высотных зданий, намеченных к строительству в г. Москве. Пространственная схема. 1950-е гг.

3. Административное здание в Зарядье. Осуществлено не было.

Высота здания 275 м.

Автор: действительный член Академии архитектуры СССР Д.Н. Чечулин (Сталинская премия 1-й степени).

Главный конструктор И.М. Тигранов (Сталинская премия 1-й степени).

В разработке проекта принимали участие архитекторы: А.Ф.Тархов, М.Н. Боголепов, А.В. Арго, Л.Ф. Наумочева, Н.А. Кузнецова, И.А. Синева, Ю.С. Чуприненко, инженер Ю.Е. Ермаков.

4. Жилое здание на Котельнической набережной (1949 1952 гг.). Высота здания 176 м.

Авторы: действительный член Академии архитектуры СССР Д.Н. Чечулин (Сталинская премия 2-й степени) и архитектор А.К. Ростковский (Сталинская премия 2-й степени).

Главный конструктор Л.М. Гохман.

В разработке проекта принимали участие архитектор ы И.А. Чикалин, А.Ф. Стригин; инженеры Ю.А. Дыховичный, Л.А. Муромцев, П.А. Спышнов, Л.И. Очкин, Ю.Е. Ермаков, Д.С. Косарев, Г.В. Мирер и С.Г. Перепелицкий.

5. Жилое здание на Кудринской площади (ранее площадь Восстания) (1949–1954 гг.). Высота здания 159 м.

Авторы: член-корреспондент Академии архитектуры СССР М.В. Посохин (Сталинская премия 2-й степени) и архитектор А.А. Мндоянц (Сталинская премия 2-й степени).

Главный конструктор М.Н. Вохомский.

В разработке проекта принимали участие архитекторы Ю.В. Попов, Н.М. Щепетильников, А.В. Моисеев, Н.А. Ушаков, В.И. Романова, Я.Е. Зислин, Б.М. Землер, В.А. Васильев, Р.Я. Захарьян; инженеры СИ. Архипов, A.M. Федосеева, Л.С. Межекова, Т.М. Лачинова; инженеры по сантехническому оборудованию И.А. Николаевская, В.И. Михайловский и М.А. Гнидчин.

6. Административное здание на Смоленской-Сенной площади (здание МИД СССР) (1949–1952 гг.). Высота здания 170 м.

Авторы: действительный член Академии архитектуры СССР В.Г. Гельфрейх (Сталинская премия 1-й степени) и архитектор М.А. Минкус (Сталинская премия 1-й степени). Главный конструктор Г.М. Лимановский (Сталинская премия 1-й степени).

Соавторы по фасадам: архитекторы Ю.И. Абрамов, Г. П. Яковлев, И.И. Прохоренко; по интерьерам Л.В. Варзар. Главный инженер по инженерному оборудованию С.Л. Гомберг.

7. Здание гостиницы на Дорогомиловской набережной (гостиница «Украина») (1949–1956 гг.). Высота здания 170 м.

Автор: действительный член Академии архитектуры СССР А.Г. Мордвинов (Сталинская премия 1-й степени).

Соавторы: по проекту гостиницы д октор архитектуры В.К. Олтаржевский, по проекту жилых корпусов архитектор В.Г. Калиш.

Главный конструктор П.А. Красильников (Сталинская премия 1-й степени), главный инженер пр оекта И.А. Лучников.

В разработке проекта принимали участие архитекторы М.В. Першин, Е.Г. Мордвишев, В.А. Дубов, Е.А. Столяров, С.Ф. Денисовский, Н.А. Сурова, С.Г. Ковыков; инженеры Н.А. Дыховичная (конструкция), Б.Н. Шумилин (стальконструкция), С.Л. Гомберг (инженерное оборудование), Б.В. Баркалов (кондиционирование, пылеудаление), М.Л. Самовер (электрооборудование), Е.В. Брук (телефонизация, радиофикация).

8. Административное здание у Красных Ворот (ранее на Лермонтовской площади, здание МПС СССР) (1949–1953 гг.). Высота здания 134 м.

Авторы: члены-корреспонденты Академии архитектуры СССР А.Н. Душкин (Сталинская премия 2-й степени) и Б.С. Мезенцев (Сталинская премия 2-й степени).

Главный конструктор В.М. Абрамов. Руководитель спецработ по заморозке грунта Я.А. Дорман.

В разработке проекта принимали участие архитекторы А.С. Маркелов, А.А. Тихонов, И.М. Потрубач, А.Ф. Стрелков, В.А. Авдеев, М.П. Бубнов, А.С. Маркова, М.А. Живова, Г.Г. Аквилев, И.В. Жирнов; инженеры А.И. Мариенко, Р.И. Лаевский, Л.Р. Глиер, Я.С. Нехамкес, А.Ф. Гинзбург, С.А. Протасов.

9. Здание гостиницы на Комсомольской площади (гостиница «Ленинградская») (1949–1952 гг.). Высота здани я 138 м.

Авторы: действительный член Академии архитектуры СССР Л.М. Поляков (Сталинская премия 2-й степени) и архитектор А.Б. Борецкий (Сталинская премия 2-й степени).

Главный конструктор Е.В. Мятлюк.

В разработке проекта принимали участие архитекторы А.С. Рочегов, А.С. Образцов, М.А. Энгельке, Г.Ю. Аскинази, Т.Ф. Панкова, З.И. Русанова, СВ. Столяров, Л.Р. Якушева; инженеры Р.П. Морозов, А.Н. Строганов, К.К. Вицример.

Рассматривая проекты послевоенного строительства (и в частности, восстановления разрушенных во время войны городов), нельзя не заметить, что особая роль в них отводилась художественно-эстетическим решениям. Это преобладание отнюдь не случайно, на первое место выдвинулась задача создать города-памятники неувядаемой славы. Эта задача несколько отодвинула на второй план решение вопросов социального порядка. Конечно, они ставились и решались, но основную энергию зодчие направили на решение центров городов и потому, что здесь возникали наиболее интересные художественные проблемы, и потому, что на это их нацеливали руководящие архитектурные и партийные органы. В этих проектах, как никогда прежде, величественно прозвучала тема созидания и защиты мира[302].

Здание Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова

Административное здание в Зарядье

Жилой дом на Котельнической набережной

Жилой дом на площади Восстания

Административное здание на Смоленской площади

Гостиница на Дорогомиловской набережной

Административное и жилое здание на Лермонтовской площади

Гостиница на Комсомольской площади

ЛАУРЕАТЫ СТАЛИНСКИХ ПРЕМИЙ

Л.В. Руднев

С.Е. Чернышев

П.В. Абросимов

А.Ф. Хряков

Д.Н. Чечулин

А.Г. Мордвинов

В.Г. Гельфрейх

М.А. Минкус

Л.М. Поляков

А.Б. Борецкий

А.К. Ростковский

М.В. Посохин

А.А. Мндоянц

А.Н. Душкин

Б.С. Мезенцев

В.Н. Насонов

И.М. Тигранов

П.А. Красильников

Г.М. Лимановский

Силуэты старой и новой Москвы (решения высотных зданий взяты по эскизным проектам). Схема. 1951 г.

Михаил Посохин писал: «Великая Победа внесла новые мотивы в архитектуру наших городов. Это был период величайшего воодушевления советского народа, и мы стремились отразить его в архитектуре, применяя торжественные монументальные формы. То было время поиска современных решений на основе классических законов. Конечно, мы понимали, что классика – это не просто капители и фронтоны, но и ее глубинные основы плюс мастерство. И всё же тогда нам казалось, что только языком классической архитектуры можно достойно выразить всё величие подвига и грандиозный триумф нашего народа. Именно из этого мы исходили, проектируя здание Наркомата обороны на ул. Фрунзе, Московского Совета, здания Министерства строительства на Б. Садовой и Наркомата морского флота на Пушкинской площади.

Разумеется, появление таких проектов было невозможно без сотрудничества со скульпторами и художниками. Совместной работе с ними всегда сопутствовали волнующие творческие поиски, взаимно обогащавшие нас, и я благодарен судьбе за то, что мне пришлось встретиться и работать с замечательными советскими художниками…

В архитектурной мастерской «Моспроекта». М.В. Посохин (справа) и А.А. Мндоянц обсуждают проект нового здания. 1949 г.

На мой взгляд, главными произведениями советской архитектуры того периода, наиболее полно выразившими пафос Великой Победы, стали высотные здания столицы…»[303].

Высотные здания стали основными факторами в создании силуэта Москвы. Вопрос силуэта города во все времена занимал умы градостроителей. В трактате об архитектуре Леона Баттиста Альберти мы читаем: «Башни придают особую красоту городу, если они поставлены в должных местах и имеют надлежащие очертания». Градостроители ревниво следили за сохранением силуэта го рода и по мере роста города увеличивали высотность доминирующих вертикалей… При Борисе Годунове была надстроена колокольня Ивана Великого, этот «столп славы и величия», господствующий над всем Кремлевским ансамблем; вслед за этим надстроили Спасскую башню, а еще позднее – все башни кремлевских стен. Из зарубежных примеров можно указать на надстройку колокольни Св. Марка в Венеции, вызванную исключительно градостроительными соображениями, башню палаццо Веккио во Флоренции и др[304].

Без теснейшего синтеза архитектуры, науки и передо вой советской техники осуществление высотных зданий было бы невыполнимо. Не говоря о необычных приемах конструирования, в структуру высотных зданий вошли разработки из самых разных областей техники. Переход от несущих кирпичных стен к стальному каркасу явился одним из крупнейших факторов в развитии советской строительной отрасли. Каркасная система позволила свести роль наружных стен лишь к оболочке, изолирующей внутреннее пространство здания от внешних температурных колебаний. Все нагрузки здания передаются на каркас, представляющий собой систему балок и колонн, которые воспринимают вес здания и передают его на фундамент. В основу советских методов проектирования стальных каркасов были положены труды выдающихся русских инженеров: Н.А. Белелюбского, П.Я. Проскурякова, В.Г. Шухова и др., а позднее – Е.О. Патона, Б.Г. Галёркина, Н.С. Стрелецкого, создавших уже к началу XX века свою школу и рациональные конструктивные формы. Сварная конструкция, примененная впервые в Советском Союзе, имела ряд преимуществ перед существовавшей в мировой практике клепаной конструкцией с монтажными соединениями на заклепках – снижение веса, снижение трудоемкости изготовления элементов и снижение трудоемкости монтажа.

Задача облегчения веса стен высотного здания привела строительную промышленность к необходимости освоения целого ряда облегченных материалов – заполнителей стен и элементов для междуэтажных перекрытий. Взамен традиционного для стен материала – обычного кирпича – появились дырчатый кирпич, керамические пустотелые блоки, для внутренних перегородок – пустотелые гипсовые блоки, пеносиликатные плиты и т. д. Впервые в отечественном гражданском строительстве для утепления плоской кровли высотных зданий было применено пеностекло. Примерно в то же время оно стало внедряться в проекты конструкций крупнопанельных каркасных зданий в качестве утеплителя стеновых железобетонных панелей[305].

Влияние строительства высотных зданий распространилось и на сферу производства облицовочных материалов, требования к которым в отношении износа оказались значительно выше, чем в традиционных домах. Строительная индустрия начала производить разнообразный ассортимент облицовочных материалов, отвечающих новым требованиям: специальные сорта керамики, литой камень, майоликовые детали.

В московских высотных зданиях была применена оригинальная конструкция фундаментов в виде железобетонной коробки с системой пересекающихся продольных и поперечных стен с верхней и нижней плитами. Железобетонная конструкция работала как единая жесткая система, равномерно распределяющая давление от веса всего здания на грунт. Большая глубина заложения фундаментов при наличии высокого уровня грунтовых вод вызвала необходимость применения надежной гидроизоляции, осуществляемой гидроизолом (основа – асбестовый картон) и металлоизолом (основа – алюминиевая фольга); гидроизоляция стен прикрывалась защитной стенкой из кирпича или бетонных камней, а гидроизоляция основания фундамента – двойным защитным слоем асфальта.

Условия геологического строения грунтовых напластований в Москве, для которых характерно глубокое залегание твердых пород, способных воспринять большую нагрузку, и высокий уровень грунтовых вод вызвали к жизни и ряд смелых интересных методов устройства фундаментов. Неблагоприятные геологические условия строительного участка гостиницы на Комсомольской площади привели к необходимости забивки под коробчатый фундамент вибронабивных железобетонных свай, впервые примененных в отечественной практике. В здании Министерства путей сообщения у Красных Ворот путем замораживания грунта были созданы условия, допускавшие возможность возведения фундамента высотного здания одновременно с сооружением эскалаторного хода расположенной под ним на большой глубине станции метрополитена. В здании гостиницы на Дорогомиловской набережной, где уровень заложения фундамента оказался значительно ниже Москвы-реки, применена двухконтурная установка иглофильтров, образовывавших вокруг котлована замкнутые прямоугольники, из которых вода отводилась при помощи специальных насосных агрегатов. Это позволило при незначительных затратах производить работы в абсолютно сухом грунте.

Для того чтобы нагляднее представить себе, с какими гигантскими объемами работ было связано строительство высотных зданий, достаточно привести некоторые цифровые данные по строительству Московского государственного университета: земляные работы – 900 000 м^3, бетонные и железобетонные фундаменты – 150 000 м 3, металлические конструкции – 50 000 т, кладка из кирпича и керамических блоков – 325 000 м 3, железобетонные перекрытия – 90 000 м^3, внутренний трубопровод – 700 км и т. д.[306]

Строительство Московского государственного университета на Ленинских горах. Монтаж каркаса с помощью крана УБК-5. 1950 г.

Московские высотные дома стали практической экспериментальной базой для огромного количества технологий, примененных в СССР впервые. Например, на московских высотных стройках были впервые опробованы универсальные башенные краны, без современных аналогов которых теперь невозможно представить себе ни одной строительной площадки. Речь идет о самоподъемных башенных кранах новейшей на тот момент конструкции (УБК-5-50 и УБК-15-49) грузоподъемностью 5 и 15 т, объединяющих в себе весь комплекс механизации монтажа. Основная особенность такого крана заключалась не только в способности переносить груз, но и в том, что он мог поднимать самого себя с этажа на этаж по мере роста возводимого здания. Делалось это при помощи передвижной обоймы, прикрепляемой к прогонам междуэтажного перекрытия. После того как кран заканчивал монтаж очередного яруса каркаса, обойма поднималась на высоту двух этажей и, так же как и сам кран, закреплялась на ригелях верхнего этажа посредством откидных или выдвижных аутригеров. Для подъема крана служил полиспаст, запасованный между низом ствола крана и подъемной обоймой. Он приводился в действие электрической лебедкой, установленной на нижних опорных балках ствола крана. Руководство операциями по монтажу каркаса осуществлялось при помощи двусторонней громкоговорящей телефонной установки с репродукторами в будке машиниста и на стреле крана. Кран сконструировали советские инженеры П.П. Велихов, Л.Н. Щипакин, И.Б. Гитман и А.Д. Соколова, удостоенные за эту работу Сталинской премии[307].

Высотные здания представляют собой необычные объекты и с точки зрения пожарной безопасности. Нормы, регулировавшие в обычных зданиях количество лестниц, ширину маршей и выходов, исходя из количества людей, подлежащих эвакуации, или из размеров эксплуатируемой площади, в данном случае привели бы к абсурдному количеству лестниц, к невероятной ширине маршей и пр. Проектировщикам пришлось сделать основной упор на усиление мер профилактического характера за счет улучшения способов эвакуации и непосредственных мер борьбы с огнем, в первую очередь на создание полностью огнестойких зданий, внедрение аппаратуры для широкой автоматизации водопроводных противопожарных установок, автоматизации контроля над ними, сигнализации и пр.

В целях защиты каркаса от огня была предусмотрена огнезащитная облицовка колонн, ригелей и балок. Толщина облицовки различна в различных условиях расположения металла. В каждом конкретном случае определялся предел огнестойкости, который и диктовал толщину защитного слоя, различного для разных применяемых материалов. Для этих целей, в частности, применялись бетон на щебне из естественных материалов, кирпича и керамзита, кирпич обыкновенный и дырчатый, пустотелая керамика и гипсовые плиты с заполнением внутреннего объема между стальной конструкцией и облицовкой.

Скорость движения пассажирских лифтов в высотных зданиях – от 1,5 до 3,5 м в секунду. Для успешного обслуживания массовых перевозок в высотных зданиях понадобилось значительно увеличить скорость движения подъемников, что, в свою очередь, затронуло целый ряд разнообразных и сложных вопросов в области науки и техники – автоматизация управления лифтами, сигнализация, производство специальных тросов достаточной эластичности и прочности, механическая и электромеханическая аппаратура безопасности.

Устройство водоснабжения и теплоснабжения высотных зданий было основано на совершенно новом в то время зональном принципе оборудования. Решение этой проблемы явилось результатом серьезной научно-исследовательской работы, а практическое осуществление новой системы вызвало необходимость устройства дистанционного контроля, сводимого в диспетчерский пункт, создания и освоения новой аппаратуры.

Большая работа по популяризации высотных строек проводилась Академией архитектуры. Следовало показать, что высотные стройки возникли не в одночасье, что все принятые архитектурные и технологические решения высотных домов имели под собой твердые исторические и научные основы. На постоянной строительной выставке огромной популярностью пользовался павильон «Строительство высотных зданий в Москве». В нем демонстрировалась архитектура и планировка зданий, конструкции, инженерные и специальные виды оборудования, процесс монтажа зданий и организация работ на строительстве. Демонстрировались макеты, плакаты, фотографии и натуральные образцы. Центральным экспонатом выставочного зала являлся макет в масштабе 1:50, который позволял проследить последовательность производства работ на строительстве здания на Смоленской площади. Макет показывал, как производится монтаж стального каркаса тремя универсальными башенными кранами УБК-5-49. Модель этого крана экспонировалась в масштабе 1:20.

Разработка глубоких котлованов экскаваторами была показана в экспозиции на примере здания МГУ, подготовка искусственного основания – на примере строительства гостиницы на Комсомольской площади, метод замораживания грунта – на примере здания у Красных Ворот. На специальном стенде демонстрировались образцы различных пустотелых керамических облицовочных блоков и дырчатого кирпича, белокаменное литье, образцы гранита и мрамора, другие материалы, применяемые на строительстве высотных зданий. Плакаты иллюстрировали примеры практических схем вентиляции, отопления, водоснабжения, канализации, ливнестоков, горячего водоснабжения, теплоснабжения, электроснабжения и пылеудаления, примененных в проектах высотных зданий МГУ, на Смоленской площади и в Зарядье. Был показан принцип зонального решения санитарно-технических устройств. Оборудование санузлов было представлено в натуральных образцах: фаянсовые встроенные детали, раковины новых типов, унитазы с нераздельным бачком «монолит», новые типы смесителей и санитарной арматуры. Павильон, находившийся по адресу: Фрунзенская набережная, 70, принимал посетителей ежедневно, кроме понедельника, с 12 до 20 часов[308].

В павильоне строительной выставки на Фрунзенск ой набережной проходит экскурсия. 1950 г.

Чем же сегодня знаменательны высотные здания, возраст которых уже перевалил за полвека? Уже давно они стали органической частью облика Москвы и хорошо известны. Давно минуло то время, когда они являлись наивысшим достижением советской архитектурной и строительной науки. И история этих домов давно уже написана и пересказана, им посвящено значительное количество публикаций, как в прессе, так и в популярном Интернете.

Несмотря на широкую известность этих зданий, в наших представлениях об их истории многое еще остается непознанным, многое не было сказано вовремя. Отдельные моменты действительно замалчивались – это порождало слухи различной степени вымысла о якобы секретной и таинственной роли этих зданий. В большинстве это были действительно вымыслы, связанные с тягой людей ко всему исключительному. Закрытость отдельных вопросов прошлого (тем более если она был а оправданна) всегда может превратиться в повод для спекуляций в будущем.

В этой книге автор сознательно обошел тему, вызывающую сегодня у многих нездоровый интерес. Это тема участия заключенных в работах на высотных стройках Москвы. Известно, что большое количество объектов народнохозяйственного назначения в СССР было построено их трудом. На взгляд автора, эта тема должна квалифицированно освещаться специалистами-историками, имеющими доступ к документам в соответствующ их архивах. Слишком много спекуляций в последние годы было сделано на ней, поэтому каждое слово должно подтверждаться фактами, цифрами…

В ряде оригинальных источников действительно встречается упоминание о специальном тресте Особстрой, который, в частности, участвовал в работах по строительству здания на Смоленской площади. Документально подтвержден факт участия заключенных и в возведении здания МГУ на Ленинских горах. Однако необходимо сказать, что труд заключенных использовался ограниченно, поскольку они не являлись квалифицированной рабочей силой. В Москву ввозились осужденные за нетяжкие преступления люди, сроки заключения которых подходили к концу. Значительная часть этих заключенных сразу была освобождена из-под стражи с условием работы на стройке по вольному найму. Расположение лагерных пунктов в столице создавало значительные трудности в поддержании необходимых режимных условий изоляции, поскольку зачастую заключенные трудились вместе с вольнонаемными рабочими. Поэтому летом 1951 года согласно специальному распоряжению Совмина заключенных из Москвы вывезли и заменили их подразделениями военно-строительных войск.

Также, по ряду причин, в данной работе не рассматривались и вопросы стоимости строительства высотных зданий. Высотные здания явились очень требовательными «заказчикам и» для строительной промышленности. Громадный объем сооружений позволил осуществить применение новых и дорогостоящих технических усовершенствований, стоимость которых была переложена на единицу полезной площади здания без значительного удорожания последней. Это облегчило возможности освоения новой техники. Строительство высотных зданий следует признать экономически прогрессивным фактором – его влияние вышло далеко за пределы рамок строительства самих высотных зданий[309].

Хотя об экономических аспектах строительства московских высотных зданий все же придется сказать несколько слов в качестве необходимого отступления. Экономичность высотного строительства определяется рядом его особенностей. Важнейшая из них заключается в резком сокращении затрат на санитарно-технические и иные коммуникации, планировку, благоустройство, дороги. Высотные здания, обеспечивающие наибольшую плотность застройки, сводят эти затраты к минимуму. Другое преимущество высотных домов состоит в уменьшении значительной группы эксплуатационных расходов – на ремонты, амортизацию, управление. Соотношение первоначальных (капитальных) и текущих (эксплуатационных) затрат складывается здесь в пользу последних.

Вместе с тем некоторые прямые затраты на единицу объема или площади (связанные с применением высококачественных материалов, повышением расходов на вертикальный транспорт и т. д.) в высотном строительстве больше, чем в массовом традиционном строительстве, что вполне оправдано для такого рода строек. Это не значит, однако, что любая стоимость сооружения гарантирует экономичность высотного строительства. Размер капитальных затрат на единицу объема или площади и сроки сооружения являются важными и обязательными факторами при оценке экономической эффективности строительства высотных зданий. На начальном этапе высотного строительства накопление экономических фактов и опыта имело не меньшее значение, чем освоение опыта технического. В случае с первыми московскими высотными стройками этой стороной дела, в силу конъюнктурных и политических причин, недостаточно интересовались руководители высотных строек и работники проектных организаций.

При всей новизне дела первенцы высотного домостроения были завершены в сроки, не превышающие средних сроков строительства магистральных домов в Москве. Таким образом, крупные капиталовложения в строительство высотных зданий не повлекли за собой замедления оборачиваемости средств. Высокая степень механизации работ, широкое применение прогрессивного принципа сборного строительства привели к тому, что на высотных новостройках начал формироваться передовой в технико-экономическом отношении тип строительных предприятий, открывающий широкие возможности для последовательной индустриализации строительства и снижения его стоимости. Поэтому было особенно важно и при окончании строящихся домов и при проектировании новых внимательно изучать накопленный опыт и на его основе добиваться последовательного сокращения излишних и непроизводительных затрат и общего повышения экономичности высотного строительства.

Высотные дома сооружались из высококачественных материалов и конструкций, а технические условия на производство работ предъявляли к строителям повышенные требования. Естественно, что по сравнению с массовым городским строительством цены (расценки) на однородные работы здесь, как правило, были выше. Исключение составляли земляные работы, которые обходились на высотных стройках дешевле, чем на большинстве других строек, потому что от начала до конца велись механизированным способом. Расценки на кладку стен (без облицовки), бетонные и штукатурные работы были выше, чем в массовом строительстве, на 10–15 % за счет, главным образом, больших затрат на вертикальный транспорт. Имелись на высотных стройках и такие виды работ, стоимость которых резко превышала цены массового строительства. Так, облицовка фасадов керамическими блоками или естественным камнем превышала цены (расценки) массового строительства в 1,5–2 раза. Такое удорожание далеко не всегда оправдывалось особым характером сооружений, нередко оно могло служить и свидетельством неэкономичности проектных решений[310].

Как это нередко бывает в отечественной строительной практике, при сооружении высотных зданий по вине исполнителей были допущены излишние, неоправданные затраты и прямые потери, удорожающие стоимость строительства и замедляющие сроки выполнения работ. Так, например, проверкой материального хозяйства треста Особстрой, строившего дом на Смоленской площади, был установлен только за первое полугодие 1950 года перерасход: бетона – 403 м^3, растворов – 1548 м 3, облицовочных блоков – 474 м 2, опалубки – 5224 м^2. Излишняя трата лесоматериалов имела место на ряде высотных строек из-за несоблюдения норм оборачиваемости опалубки. На площадку дома на Котельнической набережной доставка цемента производилась автотранспортом с отдаленных заводов – это вызвало удорожание на 200 тыс. руб. Отмечалось, что в основе всех этих фактов лежала неорганизованность материального тыла строительства.

Большие потери имели высотные стройки из-за простоя машин. Строительная контора № 3, сооружающая дом у Красных Ворот, только за 1950 году уплатила 82 тыс. руб. штрафов за простои автотранспорта. Недогруз автомашин бетоном причинил убытки тресту Особстрой в 277 тыс. руб. Ряд высотных строек допустил в 1950 году перерасходы по заработной плате в результате скрытых простоев, дефектов в организации работ, неполной механизации и прямых приписок. Общая сумма таких потерь составила за 1950 год по семи высотным стройкам свыше 2,5 млн руб. и относилась к строительству, главным образом, двух домов – на Смоленской площади и у Красных Ворот.

Особый характер имели потери, связанные с ведением работ на высотных стройках без утвержденных проектов и смет. На строительстве МГУ ряд мелких временных сооружений потребовал сноса и перемещения после уточнения генерального плана. На стройке дома на Котельнической набережной производились переделки (на основе уточненных чертежей) кирпичной кладки, сборных железобетонных лестниц, гранитных карнизов. Пробивка борозд и ниш велась на ряде объектов по готовым конструкциям. Характерная деталь: в книге замечаний авторского надзора по одному из объектов МГУ 64 записи касались изменения проектов и лишь 18 – производства и качества строительных работ. Но наряду с явными потерями имелись и скрытые. Они заключались в том, что ряд конструктивных элементов выполнялся на высотных зданиях не по всему фронту работ, а выборочно – в зависим ости от наличия чертежей. Из-за задержки чертежей строители не могли давать подсобным предприятиям и заводам-поставщикам массовых заказов на конструкции и детали, что вело к удорожанию стоимости. Понятно, что проектирование высотных домов, требовавшее принципиально новых конструктивных и иных решений, – работа исключительно сложная. Не случайно правительство предоставляло отсрочки для разработки и утверждения комплексных проектов и смет. Но проектирующие организации не только пользовались этой льготой, но иногда и, как отмечалось в печати, злоупотребляли ею[311].

Несмотря на все сказанное выше, несмотря на другие трудности и издержки, необходимо отметить, что благодаря высотным стройкам в Москве, возникшим по инициативе И.В. Сталина, отечественная строительная наука и промышленность всего за четыре года (с 1948 по 1952) совершили невиданный скачок, обеспечивший возможность поступательного развития на несколько последующих десятилетий. Накопленный потенциал позволил советской строительной индустрии не сдавать позиций как в годы хрущевской оттепели, так и в период брежневского застоя.

Объявление о проведении розыгрыша государственного займа. 1952 г.

Бывает, что недосказанное вовремя потом просто забывается. Сегодня приходится констатировать, что при значительном объеме публикаций история советской архитектуры 1930—1950-х годов изучена очень плохо. Имеет место отсутствие единой терминологической базы. У исследователей нет четкого понимания того, что, собственно, представляла собой сталинская архитектура. Этому явлению до сих пор не дана ясная научная и художественная оценка. Даже специалисты порой продолжают высказывать суждения, сформировавшиеся много лет назад под влиянием идеологических стереотипов. Раз за разом в публикациях превозносятся заведомо авангардные, утопические проекты. Это не позволяет избавиться от ощущения ироничности подхода к предмету исследования и поверхностности самих исследований. До сих пор практиками не озвучена и острая жизненная потребность проведения четкой грани между сферами архитектуры реальной и архитектуры «бумажной», «рисуночной». Абсурдные наброски порой рассматриваются в общем контексте с реально осуществленными проектами, что, в свою очередь, ставит под сомнение эстетическую и практическую значимость последних.

Семь монументальных высотных зданий, построенных в Москве в 50-х годах, совершенно по-новому раскрыли столицу перед москвичами, сделав явными такие черты и особенности городской планировки, о которых прежде мало кто подозревал. Немногие прежде могли себе представить, что Смоленская площадь находится так близко от Каменного моста, Дома правительства и Кремлевской набережной, что Тверской бульвар направлен на Смоленскую площадь. Можно ли было подумать, что облик Лубянской площади для новых поколений станет неразрывно связан с высотным зданием на Котельнической набережной, силуэт которого поднялся почти во всю высоту в Китайгородском проезде. Сколько открытий во взаимном расположении частей города делает тот, кто видит панораму высотных зданий Москвы с Ленинских гор! Так, полвека назад, впервые в мировой практике, в Советском Союзе было осуществлено одновременное строительство группы высотных зданий, объединивших в единый ансамбль огромный город с многовековой историей.

Заключение

Высотные здания, построенные в Москве в середине XX века, в художественном и стилистическом отношении являются венцом советского архитектурного стиля своей эпохи. Имеют ли они некий скрытый смысл? Несут ли своеобразный социально-культурный код времени? Для кого строились высотные дворцы и что должны чувствовать люди, смотрящие на них со стороны?

Пожалуй, ответы следует искать в анализе самых различных областей культурного знания. История цивилизации позволяет проследить общие черты, которые объединяли разные империи в периоды их зарождения, наивысшего расцвета и заката. Еще не существовало империи, которой удалось бы избежать гибели. Марксистско-ленинская философия хорошо объясняла причины этого. Энгельс, в частности, писал, что с диалектической точки зрения жизнь есть процесс умирания, который однажды неизбежно приходит к разрешению. И мы, на примере истории, убеждаемся в том, что этот непреложный закон действует не только для живых, но и для общественных организмов.

Каждая великая эпоха из известных нам сегодня эпох стремилась оставить монументальную память о своих наивысших достижениях. Каждая империя, достигнув расцвета, старалась зафиксировать для потомков этот эпизод своего мимолетного величия. Безусловно, высотные здания сталинской Москвы – одно из таких посланий, воплощенных в металле и камне великим Советским Союзом. Да, когда-то высотки были дворцами элиты, однако современная элита предпочитает новые дворцы. Раньше высотки настораживали нас, кого-то даже пугали. Однако сегодня мы сроднились с этими зданиями, мы уже не представляем себе столицу без их остроконечных шпилей, без их величественного декора. И они, в свою очередь, стали для нас гораздо доступнее. «Дьявол тоталитаризма» уже давно изгнан из их стен, десять лет оттепели, двадцать лет застоя, двадцать лет перестройки и нового времени – срок вполне достаточный для этого. Сегодня, если захочется, можно даже зайти внутрь, благо для этого можно найти самые различные предлоги. В XXI веке мы привычно смотрим на сталинские высотки как на произведения монументального искусства, которые, как и все памятники, требуют заботы и бережного отношения.

«Сталинская архитектура» была связана с именем И.В. Сталина не только своим названием, но и идейно-художественным содержанием. Вскоре после его смерти, уже в 1954 году, в Большом Кремлевском дворце было созвано специальное Всесоюзное совещание строителей и архитекторов, где на первый план поставили новые задачи – снижение стоимости строительства и резкое увеличение количественных его показателей. Основным путем решения этих задач были выдвинуты индустриализация строительства и связанная с ним типизация проектирования. Затем, в 1955 году, последовало постановление ЦК КПСС и СМ СССР об устранении излишеств, что повлекло коренное изменение направленности в архитектуре. Подверглись резкой критике «…украшательство, недооценка архитекторами вопросов удобства, техники, экономики, типового проектирования». Между тем, и тому есть подтверждения в литературе (Передовая строительная техника / Под общ. ред. Б.М. Скорова. М., 1952), в первой половине 50-х в СССР была создана индустриальная база для рывка в строительстве: если бы оказалось в запасе еще несколько лет, можно было бы наблюдать его результаты – качественное и удобное жилье, которое не требовалось бы впоследствии сносить или реконструировать. От литературы 1954–1956 годов остается впечатление, что немногие в ту пору реально представляли себе, насколько сильно изменится стиль и как далеко зайдет борьба с излишествами. Ведь серьезный разговор об обобщении значительного практического опыта ансамблевой застройки зашел только в конце 40-х – начале 50-х. Правда, и закончился очень быстро – какие же могут быть ансамбли в эпоху типовых пятиэтажек.

Кризис советской классической архитектуры, наметившийся в 50-х годах, отчасти был вызван теми же причинами, которые двумя десятилетиями ранее привели к закату конструктивизма. Метод и стиль для многих зодчих начал выходить в тираж, становиться техникой. Зацикленность в воспроизводстве определенных форм и деталей, явное, порой абсурдное злоупотребление определенным набором одних и тех же объемных построений должны были вызвать и вызывали справедливую критику. Появился ряд опасных архитектурных штампов. Они тем более были вредны, что дискредитировали большое и важное дело – создание целостной архитектуры многоэтажных домов. Авторы новых проектов вместо того, чтобы творчески решать возникающие проблемы, предпочитали копировать формы домов, получивших признание общественности и власти, не без основания полагая, что это обеспечит успех и их собственной работе. Подобное копирование зачастую рождалось не в стремлении развить положительные качества копируемого образца, а различными конъюнктурными соображениями. И вот как у нас порой бывает, начав с осуждения отдельных стилистических перекосов, скоро и от стиля не оставили камня на камне. Впрочем, в отличие от ситуации 30-х годов, новая ситуация оказалась гораздо сложнее. В 30-х годах, отменив конструктивизм, власть ясно озвучила дальнейший путь поисков архитектурного образа. В середине 50-х новая власть не предложила архитекторам ничего, создав иллюзию полной свободы творчества. Эта свобода породила идеологический и эстетический вакуум. Ведущие представители советской архитектурной иерархии снова, как двадцать лет назад, отправлялись за границу в поисках образов для оформления светлого будущего. Теперь уже заказ власти был другим – копировалось интернациональное, обезличенное, модернистское…

Всегда ли архитекторы были повинны в нерациональной трате средств? Ведь зачастую привнесения в проекты излишеств требовали именно заказчики, партийные и государственные чиновники, заставлявшие авторские коллективы использовать в интерьерах больше орнаментов, лепки, позолоты… Эти атрибуты имперского стиля создавали атмосферу триумфальности и торжественности, способную передать эстетику сталинской эпохи побед и свершений. И архитекторы выполняли указания заказчиков. А многие и самостоятельно стремились решать свои проекты подобным образом – ведь помпезность в соцреалистическом стиле поощрялась, сулила признание и награды. В хрущевские времена те же самые чиновники, выслуживаясь уже перед новым начальством, переложили собственную вину на архитекторов и бичевали их. Получилось, что партия в очередной раз «ошибалась», «раскаялась» и призвала к тому остальных. Кто не хотел – того заставили. Но в каких грехах должны были раскаиваться люди, которых все это время вела партия?

Архитектура знает прекрасные ансамбли, исторически складывавшиеся на протяжении длительного времени, в которых стержневая градостроительная идея последовательно получала свое развитие на протяжении столетий. Архитектурный замысел, словно своеобразная эстафета, переходил от одного и околения строителей к другому, будучи ими глубоко осознан как общая конечная цель. В советской архитектурной действительности эта эстафета оказалась прервана новой властью из политических соображений, причем сделано это было насильственно и вполне осознанно. Парадокс был в том, что присутствовавшим на памятном Всесоюзном совещании строителей и архитекторов было совершенно ясно, что происходит. За словосочетаниями вроде «архитектурные украшательства и излишества» вставали образы совершенно реальных монументальных объектов, выполненных присутствовавшими в зале авторами. Высотные дворцы и станции метро строились на века, они проектировались на десятки и сотни лет как памятники вождю и его эпохе. Еще год назад, в 1953-м, об этом говорили и писали практически все! Но Сталин умер, с его смертью начался новый этап жесткой внутрипартийной борьбы за абсолютную власть, борьбы, которая требовала ярких и убедительных акций, новых популистских слоганов. Те, кто были дальновиднее, естественно, и при жизни Сталина понимали, что его эпоха не будет длиться вечно. Зрелые мастера, такие как Л.В. Руднев или Б.М. Иофан, уже знали цену своим словам и делам. Работая больше над индивидуальными проектами, они пользовались возможностью не высказывать отчетливо своего мнения, так что порой смысл их оценок уловить было трудно, не выступали они и в печати с оценкой основных явлений архитектурной жизни.

Триумфальный стиль, получивший наиболее выразительное воплощение в архитектуре ансамбля московских высотных зданий, вырвался далеко за пределы Москвы. Поражают воображение масштабность и продуманность проектов центров больших и малых городов, публиковавшихся на страницах «Архитектуры СССР» в 1952 – начале 1954 года. Ансамбли стилистически однородной застройки, градостроительные акценты с остроконечными завершениями, обелиски, крыши-террасы – все это взаимодействовало между собой и гармонично входило в ландшафт окружающей среды. Архитекторами-градостроителями действительно велась колоссальная работа, пусть даже временами они и были похожи на мастеров-ремесленников, творивших свои проекты в рамках высочайшего канона.

Всем была известна главнейшая установка, что метод социалистического реализма в архитектуре находится в неразрывной связи с целеустремленным использованием культурного наследия. Что активная творческая переработка великих ценностей отечественного и мирового зодчества являлась важнейшим орудием создания новых ценностей социалистической архитектуры. Но ведь параллельно с этим многие годы шел и разговор о бесчисленных механических повторениях классических форм, которые могли уводить архитекторов от серьезных творческих исканий, сводили архитектурную задачу к компиляции. К примеру, вот что писал Ю. Савицкий в 1951 году: «Очень большое влияние на проектную практику зодчих Москвы оказали высотные здания. Строительство высотных зданий неизмеримо повышает выразительность городского ансамбля. Естественно, что для того, чтобы организовать силуэт и пространственную композицию такого огромного города, как Москва, необходимо довольно значительное количество высотных элементов. Однако вряд ли можно признать правильным, что в планировочных проектах последнего времени высотные элементы начинают появляться чуть ли не в каждом квартале. В проектах новых домов с довольно большой точностью зачастую воспроизводится в миниатюре то схема Университета на Ленинских горах, то административного здания на Смоленской площади, то гостиницы в Дорогомилове, то какого-либо другого из строящихся сейчас в Москве высотных сооружений. Оправданно ли массовое повторение одного и того же композиционного приема?»[312] Показательно то, что эти слова были сказаны в порядке дискуссии еще за три года до смерти И.В. Сталина.

Кого же и от каких творческих исканий уводили «механические повторения»? 9 апреля 1951 года газета «Советское искусство» опубликовала в порядке обсуждения статью кандидата архитектуры Г. Борисовского. Предвидя объективно назревающие события, автор с удивительной дальновидностью ответил на вопросы, которые острейшим образом встанут на переломе архитектурных эпох через четыре года. Но реплика Г. Борисовского осталась неуслышанной. Почему же? Сегодня его размышления кажутся очень важными.

«В истории развития зодчества архитектурная форма, созданная одним автором, сплошь и рядом многократно повторяется в творчестве других. Возникает вопрос, правомерна ли такая преемственность или она является результатом творческого бессилия зодчего, его неспособности создать свое собственное, оригинальное произведение?

В греческой архитектуре, совершенной по своим пропорциям и законченности художественного образа, творческая преемственность имела первостепенное значение. Понадобилось столетие для того, чтобы последовательно срезать несколько см у дорической капители и от мясистых очертаний архаических колонн храма в Пестуме подняться до благородной изысканности Парфенона. С современной точки зрения длительность этого процесса кажется невероятной: целое столетие для того, чтобы убавить несколько см! Важно отметить, что изменения эти были исключительно последовательны. По форме колонн можно почти безошибочно определить время постройки сооружения.

Замечательные достижения античных мастеров в значительной мере были определены преемственностью в их творчестве. Этот метод обусловил участие в творческом процессе становления архитектуры не только выдающихся мастеров, но и всей массы зодчих-строителей. Он в значительной мере содействовал подъему уровня архитектуры Греции.

Аналогичные явления мы обнаруживаем и в архитектуре Средневековья. Готические соборы создавались в течение 50, 100 и даже 150 лет. Например, собор Парижской Богоматери строился с 1163 по 1320 год. Менялись многие поколения архитекторов, а здание все росло и росло. Каждый новый архитектор продолжал дело своего предшественника, развивая и обогащая первоначальный замысел.

Творческая преемственность лежала также в основе развития русского зодчества, и в частности московской архитектуры. Одна тема варьируется в архитектуре церквей Успения в Гончарах, Николы на Пыжах и в Грузинцах. Архитектор Боев в своей Книжной палате в значительной степени использовал казаковский фасад дома Разумовского и т. д.

Немало примеров преемственности и последовательности можно обнаружить и в творчестве советских архитекторов. При ознакомлении с проектами жилых секций последних лет, разработанными десятками авторов, создается впечатление, что мы имеем дело лишь с двумя-тремя проектами, претерпевшими ряд последовательных и, надо сказать, малозаметных изменений. То же следует сказать и об архитектуре Московского метрополитена. Композиция станций последней очереди во многом является развитием архитектуры более ранних станций.

Последовательность и преемственность творческого процесса способствует созданию совершенных форм. На основе творческой преемственности развивалась античная классика, готика, русское зодчество. Преемственность лежит в основе лучших достижений советской архитектуры. <…>

В основе отказа от преемственности и последовательности нередко лежат причины этического порядка. Бывает так, что если архитектор использует для дальнейшей разработки композицию фасада, созданную другим автором (то есть встает на путь прямой преемственности), то он рискует заслужить обидное обвинение в «заимствовании». Само собой разумеется, в другой раз он уже откажется от подобного эксперимента, постарается спроектировать сооружение хотя и хуже, но зато «по-своему». Упрек в заимствовании пугает многих архитекторов, отбивает у них охоту подхватить и развивать тему, начатую другими. В результате появляется масса новых «произведений», а среди них ни одного совершенного, ибо совершенство – результат последовательного процесса творчества, подчиненного железной логике развития.

Если бы существующая система авторства учитывала не только автора, создавшего данный проект, но и автора произведений, художественные идеи которого используются, то обвинения в заимствовании и плагиате не могли бы иметь места. Проектировщик со спокойной совестью использовал бы нужное ему архитектурное решение, усовершенствовав его, придав ему новое звучание, новое качество. <…>

Последовательность и преемственность в творческом процессе ни в какой степени не исключают индивидуальных решений. Более того, изучая наиболее яркие и новые для своего времени произведения архитектуры, убеждаешься, что их появление было обусловлено, прежде всего, общим процессом развития. <…>

Подчеркивая все значение творческой преемственности, необходимо отметить, что накопление духовных и материальных ценностей, новые открытия в области науки и техники могут привести к резкому качественному изменению архитектуры, что заставит нас отказаться от многих старых традиций. Например, высотные здания заставили архитектора по-новому взглянуть на привычное нам многоярусное расположение ордеров, пароль венчающего карниза и т. п. <…>

Творческая преемственность гарантирует непрерывное поступательное развитие нашей архитектуры и тем самым способствует созданию все более и более совершенных произведений. На ее основе могут и должны возникнуть по-настоящему новые оригинальные высокохудожественные произведения советской архитектуры»[313].

Г. Борисовский показал практические пути обеспечения широчайших возможностей для нормальной творческой преемственности в условиях советской архитектурной действительности. На сходных с ним позициях стоял и ряд других авторов. Но архитектурное большинство не захотело, не посчитало нужным прислушаться и договориться друг с другом, не хотело тратить усилия на преодоление объективного стилистического разброда, на поиски единых творческих позиций. Ведь на повестке дня стояли более насущные задачи по проектированию, по разработке типовых решений, по изысканию резервов, по архитектурному оформлению центров возрождаемых городов. Конъюнктура и штурмовщина часто гасили проблески трезвой мысли не в меньшей степени, чем перспективы получения премий, новых наград и званий.

То, чего не смогли или не захотели сделать сами архитекторы, было осуществлено в 1954–1955 годах, но уже насильственно. Причем сделано это было жестко, грубо, цинично. Новая «генеральная линия» нашла и своих пророков. Но откуда было черпать обвинительный материал против архитекторов? Конечно, из их же собственных творческих дискуссий. К примеру, из той самой дискуссии начала 50-х, когда на повестке дня стояли вопросы пересмотра подходов к формообразованию. Именно поэтому многие обвинительные тезисы кампании 1954–1955 годов являлись явно устаревшими, произносились с трибуны в тот момент, когда уже утрачивали остроту и актуальность. Вспомните мысль Н. Соколова, озвученную им еще в 1945 году: «…эпоха, так или иначе, найдет и создаст нужные ей материалы; а вот недостаточная организованность строительной индустрии в первую очередь является результатом стилистического разброда среди архитекторов. И преодолеть этот разброд – значит определить лицо эпохи». С того времени, когда это было сказано, прошло восемь лет, и к 1953 году лицо эпохи уже определялось достаточно четко. А поскольку основные обвинительные тезисы кампании были давно известны и понятны самим архитекторам, следовательно, не было никакой необходимости сваливать всю ответственность на них, не было нужды ломать человеческие судьбы. Не было никакой внутренней целесообразности в том, чтобы до основания громить советскую архитектурную эстетику и возвращаться к идеям конструктивизма. Но были причины иного рода – эти причины были политическими. И поэтому позорный спектакль был разыгран в лучших традициях политического заказа.

С трибуны Сталинградского совещания 16 городов, прошедшего в 1947 году, главный архитектор Сталинграда В. Симбирцев закончил свое выступление следующими словами:

«Мы создаем города на сотни лет, мы должны их сделать удобными, благоустроенными и красивыми, отражающими величие сталинской эпохи. Велики заботы нашей партии, Советского правительства о восстановлении разрушенных городов.

Нам – сталинградцам – многое дано, и мы должны оправдать оказанное доверие. На земле, обильно политой кровью лучших людей нашей любимой, великой и прекрасной Родины, мы не имеем права строить плохо!»[314]

Через семь лет, с трибуны Всесоюзного совещания строителей, выступление В.Н. Симбирцева прозвучало уже гласом вопиющего в пустыне…

«Тов. Симбирцев В.Н. Товарищи. Излишества, которые здесь приводились в качестве примеров, касаются проектов отдельных уникальных зданий. Если же мы с вами возьмем наше массовое строительство, которое осуществляется в городах, то в нем как раз этих излишеств вы не найдете. (Смех.) Наоборот, многое в этих проектах недоучитывается. Тов. Шелепин, который вчера здесь выступал, говорил о том, что в наших школах отсутствуют физкультурные залы. (Смех.)

Товарищи, в докладе министра строительства СССР т. Дыгая были приведены замечательные цифры, свидетельствующие о той огромной созидательной работе, которая проделана строителями за послевоенные годы. Чтобы наглядно представить себе результаты этой работы, укажем, что до войны в Сталинграде насчитывалосъ примерно 1 млн 845 тыс. кв. м жилой площади. Следовательно, введенная по всей стране в эксплуатацию за 9 лет послевоенной работы жилая площадь в количестве 200 млн кв. м равноценна созданию 110 новых городов, таких, каким был довоенный Сталинград. Проделана огромная работа по восстановлению и строительству городов, гигантов промышленности, крупнейших гидроэлектростанций, каналов и т. п.

Однако вопросам градостроительства у нас еще уделяется недостаточно внимания.

Как известно, город Сталинград был разрушен в годы Великой Отечественной войны. Его приходилось создавать, по существу, заново. За эти годы при постоянном внимании и помощи партии и правительства в Сталинграде сделано немало. Построено жилых домов общей жилой площадью 2 млн 173 тыс. кв. м. В Сталинграде сейчас работают 92 школы, 5 высших учебных заведений, 13 техникумов, 48 лечебных учреждений, 6 театров и кинотеатров, 47 клубов и домов культуры и др. Построены вокзал и планетарий.

Уже в 1949 г. восстановленная промышленность Сталинграда превысила по выпуску продукции довоенный уровень. В центре города проложены новые улицы Мира и Комсомольская, проспект имени Сталина. В 1952 г. закончено строительство первой очереди набережной. Открыт Волго-Донской судоходный канал имени В.И. Ленина, в значительной степени способствовавший тому, что окраинные районы Сталинграда сильно преобразились. В северной части города широко развернулись работы по строительству Сталинградской гидроэлектростанции.

Но то, что сделано, – это лишь первый этап работы, перед нами стоят другие, еще большие задачи, которые могут быть решены только при условии использования и применения новейшей техники, передовых методов работы и пере хода на строительство по типовым проектам. (Смех.) Товарищи, у нас так завелось, что, когда говорит архитектор, аудитория смеется. (Смех.)

Тов. Хрущев Н.С. Тов. Симбирцев, это неверно. Когда говорил т. Власов, его слушали очень внимательно. (В зале аплодисменты.) Когда выступал архитектор Градов, его тоже слушали очень внимательно. Аудитория разбирается в ораторах. (Anлодисменты.)

Тов. Симбирцев В.Н. Мне пришлось за эти годы работать в Сталинграде очень много с типовыми проектами, и надо сказать, что типовое проектирование является еще очень отсталым, а в то же время только при помощи широкого применения типовых проектов, должным образом разработанных, мы сможем разрешить огромные задачи массового жилищного и культурно-бытового строительства.

Но какими должны быть эти проекты? В типовом проекте должен быть сосредоточен и аккумулирован весь опыт нашей практики. В типовом проекте должно быть обеспечено наиболее полное решение запросов советского человека. Типовой проект должен разрабатываться на основе применения прогрессивных конструкций с учетом передовых методов производства работ, чего прежде в типовых проектах, как в ам известно, не было. Типовой проект должен стать тем рычагом, при помощи которого мы повсеместно поднимаем качественный уровень нашего строительства.

Типовые проекты, наконец, должны обеспечить нам хорошую и красивую застройку городов, необходимо лишь, чтобы при разработке типовых проектов учитывалось расположение запроектированного здания на улице, площади, набережной. (Аплодисменты.)» [315]

Взгляд на послевоенную сталинскую архитектуру и архитектуру хрущевских времен с точки зрения строительной технологии, а не только с точки зрения стилистических предпочтений позволяет увидеть ту самую подлинную преемственность, которую так не хотели показывать в то время. Насильственные повороты истории советской архитектуры были результатом ее использования в политических целях, и противопоставление стилевых этапов в данном случае создавалось совершенно искусственно. Так осуществлялось словесное обслуживание новой идеологии, а не поиск истины. И архитектор В. Симбирцев несомненно был прав, говоря, что излишества являлись атрибутом отдельных зданий, наделенных особенной ролью. Про такие здания-монументы и сегодня помнят все. А вот про высокохудожественные и технологичные довоенные крупноблочные и панельные дома, построенные в Москве в 1939–1940 годах, не помнят. Не помнят и про панельные кварталы Магнитогорска, построенные в самом начале 50-х. Такая архитектура порой почти освобождена от идеологического, пропагандистского груза, но по существу и по времени появления она тоже сталинская. Это та архитектура, где здравый инженерный подход в полной мере сочетается с художественной осмысленностью. И таких примеров очень-очень много, и чем дальше от центра Москвы, от пропаганды, от идеологии – тем их больше.

Советская классическая архитектура – это не только семь московских высотных зданий. Это колоссальное эстетическое наследие, значение которого мы до сих пор не можем оценить в полной мере. Это наследие знаменательно в первую очередь тем, что, став уже фактически историей, оно продолжает каждодневно окружать нас, составляет композиционную основу многих наших городов. Сегодня приходится признать, что пока на сохранение советских архитектурных ансамблей работают скорее отрицательные, нежели положительные факторы. Это удаленность от центров городов, отсутствие метро и других видов транспорта, неблагоприятная экологическая обстановка. Как только эти районы станут более привлекательными для инвесторов, то многие малоэтажные оазисы просто исчезнут[316].

Архитектура способна воспитывать, причем не в меньшей степени, чем это могут делать книги, кино или хорошая музыка. Это значит, что теперь, когда канули в прошлое идеологические догмы, стало возможным привлечь не только историков, но и педагогов к разговору о будущем нашего архитектурного наследия. Мы радовались, когда началась перестройка; нам поскорее хотелось закрыть страницы советской истории, выбросить подальше эту надоевшую книгу. Мы ее закрыли и выбросили, но, сделав это, поняли, что, кажется, серьезно поспешили.

Невольно напрашивается историческая аналогия. Варвары некогда разрушили древний Рим, но говорит ли этот факт о том, что их культурный потенциал был выше, чем у тех, чью культуру они уничтожили? Едва ли. С большей вероятностью можно сделать вывод, что в грубом взаимодействии скорее победит более грубое, более циничное и подлое, менее человечное и менее скрупулезное. Мы сегодня видим, как в угоду деньгам, амбициям и прочим сиюминутным интересам завзятых временщиков идут под бульдозер прекрасные архитектурные ансамбли. На наших глазах для строительства очередных сверхдоходных мегакомплексов уничтожается ткань, составляющая основу нашего жизненного пространства. Мы должны постараться объяснить нашим детям ценность наследия, которое продолжаем терять день за днем; возможно, став взрослыми, они смогут изменить ход событий и сохранить хотя бы то, что еще уцелеет.

Приложение

«Мы возводим этажи домов чудесных…»

Строительство московских сталинских высоток в советских песнях

13 января 1947 года было подписано постановление о строительстве в городе Москве восьми высотных зданий, приуроченное к юбилейной дате – 800-летию столицы. Без преувеличения можно сказать, что последовавшая за этим эпопея ознаменовала качественно новый этап развития отечественного градостроительства, зодчества, инженерной техники. Советские деятели искусств, естественно, не могли оставаться в стороне от столь важной темы. Поэты, писатели, живописцы, кинематографисты воспевали начавшиеся великие стройки. Сегодня все эти стихи, романы, картины, фильмы – не только произведения искусства, художественные достоинства которых можно оценивать по-разному, но и, безусловно, исторические свидетельства той бурной эпохи.

К примеру, возведение здания Московского университета являлось столь значительным общественным событием, что оно неминуемо находило свое отражение в самых различных областях искусства. О высотных зданиях снимались кинофильмы, писались книги и складывались песни. Поэтесса Маргарита Алигер в 1951–1952 годах создала целую поэму, посвященную всенародной стройке, которую назвала «Ленинские горы», а композитор Юрий Милютин и поэт Евгений Долматовский сложили песню под тем же названием. Эта песня существовала в двух самостоятельных вариантах. О том, почему это произошло, вспоминал сам Е. Долматовский в книге «Рассказы о твоих песнях»:

«Московский комитет партии собрал поэтов и композиторов. Разворачивается стройка большой Москвы. Архитекторы и строители показывают нам планы, чертежи, проекты, макеты. Еще нет ни Хорошево-Мневников, ни Кузьминок, ни Фрунзенской набережной, ни Юго-Запада. На месте бывшей городской свалки в Черемушках построены первые дома, да и они еще в своем облике сохранили что-то от бараков.

Пока самая крупная новостройка – двухэтажные коттеджи на Беговой улице. Лишь несколько лет отделяют нас от Дня Победы. Но Москва – вся в дощатых заборах. Роются котлованы. И особенно много разговоров о высотных домах.

Нас с композитором Юрием Милютиным просят написать песню о будущей Москве, о строящейся столице.

Большая задача всегда лишает покоя, порождает робость и неуверенность. Бесконечные споры и рассуждения не приближают нас с Юрием Милютиным к работе.

На счастье, по заданию Московского комитета партии мне приходится обследовать состояние культурно-воспитательной работы в общежитии строителей на Ленинских горах. Здесь и возник замысел песни «Ленинские горы».

Это был 1948 год, и строки «сейчас пустынны Ленинские горы, но флаги стройки вьются на ветру» вполне соответствовали действительной картине.

Песня зазвучала, ее часто передавали по радио, а потом запели и на улицах.

Прошло несколько лет. Я стал получать письма с просьбами переделать песню в связи с тем, что Ленинские горы уже не пустынны. Привожу одно из этих писем:

«Рабочие 1-го треста Мосподземстроя просят вас изменить некоторые строки в вашей песне «Ленинские горы» или изменить всю песню, потому что сейчас уже закончена стройка, и флаги не вьются на стройках по ветру. Студенты уже учатся с 1 сентября 1953 года. И даже стыдно, когда поешь: «Сейчас пустынны Ленинские горы», а перед тобой стоит грандиозное здание – Московский государственный университет, и не верится глазам, что там была когда-то пустошь, а поэтому измените как-нибудь слова этой песни.

Прораб (подпись)

Рабочие (подписи)

Если можете, то пришлите прямо в письме новый текст песни.

Ждем от вас ответа».

Я отвечал тогда, что песня много раз напечатана, есть пластинки и уже невозможно что-либо изменить.

Но письма продолжали идти.

Одно из них мне переслали из Совета министров СССР.

70-летняя женщина из Саратова обращалась не больше не меньше как в Совет министров с заявлением: почему по радио сперва говорят, что университет построен, а потом поют, что «пустынны Ленинские горы». Эта женщина предлагала изменить песню и в дальнейшем петь:

Уж не пустынны Ленинские горы.

К письму почему-то были приложены три фотокарточки старушки и внизу приписано: «За неграмотную бабушку писал внук».

Ну уж если неграмотная бабушка правит мои стихи, то, видно, придется и мне этим заняться.

Я сочинил новый текст третьей строфы…

Но гораздо труднее, чем исправить песню, было «догнать ее». Прежний текст пели уже по всей стране и на многих языках.

Я ввел в большие расходы Радиокомитет, трест граммофонных пластинок. Мне пришлось разослать поправку по сотням адресов.

Исправленный текст песни «Ленинские горы» все же привился, и первоначальные строки накрепко забылись.

А у моей песни есть теперь соавторы – рабочие первого треста «Мосподземстроя» и старушка из Саратова»[317].

«Накрепко забытые» строки песни до нас, жителей нов ого века, донесла грамзапись.

ЛЕНИНСКИЕ ГОРЫ

(первый вариант)

Муз. Ю. Милютина, сл. Е. Долматовского

Друзья, люблю я Ленинские горы,

Там хорошо встречать рассвет вдвоем,

Видны Москвы чудесные просторы

С крутых высот на много верст кругом.

Стоят на страже трубы заводские,

И над Кремлем рассвета синева.

Надежда мира, сердце всей России —

Москва – столица, моя Москва!

Когда взойдешь на Ленинские горы,

Захватит дух от гордой высоты.

Во всей красе предстанет нашим взорам

Великий город сбывшейся мечты.

Вдали огни сияют золотые,

Шумит над нами юная листва…

Надежда мира, сердце всей России —

Москва – столица, моя Москва!

Этикетка пластинки с записью песни «Ленинские горы» (первый вариант № 16878)

Сейчас пустынны Ленинские горы,

Но флаги стройки вьются на ветру,

Здесь корпуса взойдут до неба скоро,

Сюда придут студенты по утру.

Мы вспомним наши годы молодые

И наших песен звонкие слова.

Надежда мира, сердце всей России —

Москва – столица, моя Москва!

Этот первый вариант был спет несколькими исполнителями. Самой известной является запись Ивана Шмелева в сопровождении оркестра под управлением В.Н. Кнушевицкого. Она была сделана в 1949 году и издана на граммофонной пластинке под номером 16878.

Существует вариант этикетки этой пластинки, где помещена фотография певца Ивана Шмелева в студии звукозаписи.

И конечно, в период строительства нового здания МГУ Ленинские горы не были пустынными. Очевидно, они показались поэту пустынными от взгляда на огромные территории, которые в ближайшем будущем предстояло освоить строителям. Зато фраза о том, что «флаги стройки вьются на ветру», совершенно достоверна. С наглядной агитацией и пропагандой стахановских методов работы на строительстве действительно был порядок. Флаги стройки развевались. В новом варианте песни, который был опубликован в 1953 году, поэт заменил только лишь предпоследнее четверостишие. Песня стала звучать по-новому:

ЛЕНИНСКИЕ ГОРЫ

(второй вариант)

Муз. Ю. Милютина, сл. Е. Долматовского

Друзья, люблю я Ленинские горы,

Там хорошо встречать рассвет вдвоем,

Видны Москвы чудесные просторы

С крутых высот на много верст кругом.

Стоят на страже трубы заводские,

И над Кремлем рассвета синева.

Надежда мира, сердце всей России —

Москва – столица, моя Москва!

Когда взойдешь на Ленинские горы,

Захватит дух от гордой высоты.

Во всей красе предстанет нашим взорам

Великий город сбывшейся мечты.

Вдали огни сияют золотые,

Шумит над нами юная листва…

Надежда мира, сердце всей России —

Москва – столица, моя Москва!

Вы стали выше, Ленинские горы,

Здесь корпуса стоят, как на смотру,

Украшен ими наш великий город,

Сюда придут студенты поутру.

Мы вспомним наши годы молодые

И наших песен звонкие слова.

Надежда мира, сердце всей России —

Москва – столица, моя Москва!

Второй вариант был издан на пластинке под номером 21973 в начале 1953 года. Песню записал Владимир Нечаев. Примерно в то же время появилась и запись Георгия Виноградова, годом позже изданная на одной из ранних долгоиграющих пластинок.

Этикетка пластинки с записью песни «Ленинские горы» (второй вариант № 21973)

Следует сказать, что второй вариант песни «Ленинские горы» исполнялся и записывался много раз, но последующие записи не получили особенной известности. Интересно, что сама запись В. Нечаева с оркестром Д.П. Осипова датируется не 1953-м, а концом 1952 года. Почему же тогда Евгений Долматовский настаивает на том, что песня была исправлена в 1953-м? Очевидно, ответ – в упоминании про Совет министров. Вплоть до лета 1953 года высотные стройки столицы по линии Совмина курировал Лаврентий Берия. Можно представить себе, какую резолюцию он мог бы наложить на письмо неграмотной саратовской старушки, перед тем как переслать его автору стихов. Дело в том, что здание МГУ таким, как мы его привыкли видеть, красовалось на Ленинских горах уже в 1951 году. Фотографии комплекса с поясняющими текстами прошли во всех газетах и журналах, причем периферийные издания нередко уделяли теме московского высотного строительства даже больше внимания, чем центральные. Возможно, поэтому на несоответствие текста обратила внимание именно старушка из Саратова – большое ведь видится на расстоянии. В 1951–1953 годах отделочные работы на строительстве велись главным образом внутри здания. А сентябрь 1953 года – это общеизвестная дата торжественного открытия комплекса. Митинг состоялся уже без Сталина и без Берии…

В своих воспоминаниях Е. Долматовский, судя по всему, просто не стал упоминать об участии в «исправлении» песни главного чекиста страны. Да и бабушка была не так уж неграмотна: она, в отличие от остальных корреспондентов, знала наверняка, кому и куда нужно писать… И зачем-то приложила к письму три своих фотоснимка.

Посмотрим на строящееся высотное здание. Мы видим металлические каркасы, монтаж которых осуществлялся с помощью самоподъемных универсальных башенных кранов УБК, разработанных советскими инженерами и объединявших в себе весь комплекс механизации монтажа. В эксперименте, безусловно, была и доля оправданного риска, однако опыт, несомненно, удался… Каркасы гигантских домов-исполинов не по дням, а по часам росли на улицах советской столицы. О технологии их монтажа писались не только обзоры и научно-популярные статьи, но и, как выясняется, песни.

ПЕСНЯ МОЛОДЫХ СТРОИТЕЛЕЙ

Муз. И. Дунаевского, сл. М. Матусовского

В ясном небе очень рано

Над Москвой взлетают краны,

Над Москвой.

Поднимаются каркасы,

Поднимаются каркасы,

Как стальные кружева.

Ой, вы, Ленинские горы,

Ой, вы, светлые просторы,

Вами Родина гордится,]

Вами Родина гордится,] поется 2 раза

Вами славится Москва!]

Свежий ветер дует в лица,

Просыпается столица,

Пой, Москва.

Все дороги и заставы,

Все дороги и заставы

Нам видны в рассветный час.

И лежит она пред нами,

Озаренная лучами,

Мы любуемся Москвою,]

Мы любуемся Москвою,] поется 2 раза

А Москва глядит на нас!]

И кипит живей работа

От пролета до пролета,

Пусть кипит!

И цветет Москва родная,

И цветет Москва родная,

Обновленная трудом.

Скоро стройка завершится,

Мы пойдем тогда учиться —

В этот, светлый и высокий,]

В этот, светлый и высокий,] поется 2 раза

Нами выстроенный дом! ]

Весь сияя огоньками,

Дом стоит под облаками,

Этот дом.

Он поднялся головою,

Он поднялся головою —

До небесной синевы!

Ой, вы, Ленинские горы,

Ой, вы, светлые просторы,

Вами Родина гордится,]

Вами Родина гордится,] поется 2 раза

Вами славится Москва!]

«Песня молодых строителей» была записана на грампластинку в исполнении артиста Московской филармонии Петра Киричека и хора Всесоюзного радио. Пластинка номер 19053, время выпуска – 1951 год. Автору настоящей статьи, к сожалению, приходится ограничиться приведением текста, между тем песня как жанр – это, несомненно, композиция мелодии и слов, что и делает ее запоминающейся и популярной. В данном случае мы видим, что слова в значительной мере декларативны, очевидна их подчеркнутая плакатность. Однако именно мелодическое решение, найденное И.О. Дунаевским, сделало ее поистине яркой и боевой. К сожалению, пластинка номер 19053 является сегодня достаточно редкой, а сама песня после 1951 года ни разу не переиздавалась в грамзаписи.

«Скоро стройка завершится, мы пойдем тогда учиться», – пел Петр Киричек в 1951 году. Э то было правдой. Исторический факт состоит в том, что, закончив стройку, молодые люди действительно сдавали вступительные экзамены и поступали в построенный собственными руками университет. О том же пела и солистка Всесоюзного радиокомитета Нина Поставничева в песне «Годы молодые».

Этикетка пластинки с записью «Песни молодых строителей» № 19053

Вероятно, в качестве своеобразного подарка для главного чекиста страны Евгений Долматовский написал еще одну песню о строителях Московского университета. Песня стала продолжением темы участия молодежи в строительстве высотных зданий. Возможно, самому автору, возможно, кому-то из его корреспондентов показалось странным еще одно несоответствие, когда в песне «Ленинские горы» звучало «Мы вспомним наши годы молодые»… Нам понятно, что под местоимением «мы» авторы, люди уже зрелые и состоявшиеся, имели в виду себя. Но песня ведь стала очень популярной именно в молодежной среде строителей. Применительно к молодым такие слова не соответствовали действительности. Новую песню Е. Долматовский уже написал не от первого лица, а от имени девушки-строителя, которая строит университет и вместе с этим готовит книжки для будущей учебы.

ГОДЫ МОЛОДЫЕ

Муз. Б. Терентьева, сл. Е. Долматовского

На высотном здании в голубом сиянье

Девушка трудилась и росла

И своею яркой золотистой сваркой ] поется 2 раза

Над столицей Родины звездочку зажгла.]

И видны ей стали все пути и дали,

Как пришли наутро чудеса,

Молодые годы, Ленинские горы,] поется 2 раза

Университетские наши корпуса. ]

Для мечты далекой путь открыт широкий,

Завтрашнее утро настает.

На этаж двадцатый или на тридцатый ]поется 2 раза

C книжками-тетрадками девушка идет.]

Автору известен только один вариант записи песни «Годы молодые» в исполнении солистки Радиокомитета Нины Поставничевой. Песня была исполнена в сопровождении эстрадного оркестра Всесоюзного радио под управлением Юрия Силантьева и записана в начале 1954 года. Пластинка под номером 23334 является очень редкой. К сожалению, не имею возможности воспроизвести здесь ее этикетку, поскольку самой пластинки у меня нет.

В тексте песни «Годы молодые» присутствует одна интересная историческая подробность – «яркая золотистая сварка». Электросварка была впервые применена для монтажа конструкций каркасов высотных зданий именно в Советском Союзе, в то время как в западной практике металлические конструкции небоскребов скреплялись при помощи заклепок. Сюжет об электросварке нашел свое воплощение в песне «Звездочка». Авторы сумели решить песню в шуточном ключе, остроумно поведав слушателю о своеобразном лирическом диалоге двух молодых строителей – юноши и девушки. Этой песней сегодня мы и завершим наш далеко не исчерпывающий обзор.

ЗВЕЗДОЧКА

Муз. А. Островского, ел. Я. Белинского

Мы работаем с подружкой дорогою

В самом небе над красавицей Москвою,

В синем небе выше тучек поднебесных

Мы возводим этажи домов чудесных.

Нам бы с милой объясниться в разговорах,

Да работаем мы в разных стройконторах.

Я на Пресне строю дом солидный новый,

А подружка в переулке на Садовой.

Лишь настанет ночь, и снова вспыхнет ярко

На Садовой огонек электросварки.

То не звездочка далекая мигает,

Это мне привет подружка посылает

Я на Пресне дорогой не забываю,

Огоньком на огонек ей отвечаю.

Над Москвою темно-синими ночами

Мы с подружкою беседуем часами.

В выходной денек в Нескучном над рекою

Разговор мы свой закончим с дорогою,

Досказать ей на земле хотелось мне бы

Все, о чем я не успел сказать на небе.

Этикетка пластинки с записью песни «Звездочка» № 24692

Эта песня была записана на граммофонную пластинку под номером 24692 уже в начале 1955 года. В то время тема строительства высотных домов уже почти не поднималась. Только недавно, в конце 1954 года, прошло Всесоюзное совещание строителей, взявшее курс на удешевление строительства, озвучившее грядущую кампанию по борьбе с излишествами в архитектуре. Эстетика и романтика высотных домов и подземных дворцов, памятников эпохи Сталина, теперь уходила в прошлое. Нет ее и в тексте «Звездочки», подчеркнуто лирической, что тоже в известной мере характеризует наставшую эпоху – эпоху хрущевской оттепели…

От автора

Тема строительства сталинских высотных зданий Москвы увлекла меня еще в далеких 90-х годах. Как ни странно, толчком, пробудившим мой интерес к высотным стройкам, стала песня «Ленинские горы», запись которой я впервые услышал на патефонной пластинке. С тех пор, без каких-либо определенных планов, однако вполне осознанно, я начал отслеживать и систематизировать разрозненные упоминания о высотных объектах как в Москве, так и в других городах. В то время я работал в компании, которая активно продвигала услуги в сфере информатизации и связи. Уже тогда Интернет открывал для пользователей широчайшие информационные возможности; на общей волне интереса я тоже решил создать свой авторский сайт – мой персональный цифровой мир, в котором бы звучали советские песни и разрезали небо шпили сталинских высоток.

Так в августе 2000 года возник мой первый интернет-проект «Виртуальная Ретро Фонотека», посвященный истории советской массовой песни. Основной контент сайта составила фонотека советских песен, оцифрованных с оригинальных патефонных пластинок 30—50-х годов, а также подборка соответствующих статей и материалов. Стечением времени материалы сайта все обширнее освещали самые различные аспекты советской истории и культуры: музыки, архитектуры, поэзии, искусства театра и кино, темы войны и эвакуации, сохранения памятников… Все эти темы представляются мне различными срезами одного историко-социального пласта, оставленного нам в наследство советской эпохой. Отдельное почетное место, разумеется, заняли очерки об истории московских высотных зданий.

Отличительным моментом моей работы над этими очерками всегда было желание сказать правдивое слово об истории высоток, не занимаясь компиляцией. О чем писали в то время? Главным образом о слухах, сплетнях, тайнах, загадках, каких-то замурованных статуях Сталина, тайных комнатах, где исчезают люди, призраках убиенных заключенных-строителей и т. п. Сбор этого вымысла казался мне недостойным занятием, тем более что моя работа в библиотеках приносила все новые и новые результаты. Поэтому я пользовался проверенными источниками – цитировал оригинальные тексты, давал на них ссылки, разыскивал и сопоставлял редкие иллюстрации. В результате многолетних исследований мне удалось дать читателю серьезные и, как мне кажется, интересные статьи, в которых с позиции современного специалиста была рассказана подлинная история хорошо известных советских зданий.

В 2005 году по заказу Музея МГУ мной была выполнена презентация «Московский государственный университет на Ленинских горах. Факты из истории строительства». Эта презентация использовалась музеем в рамках своей экспозиции. В 2005–2006 годах в московских вузах прошли защиты нескольких дипломных работ, темы которых были связаны с историей высотных зданий. В этих проектах я принимал участие в качестве консультанта и редактора, помогая молодым архитекторам, историкам и журналистам. В одной работе даже отмечалось, что «на сайте Виртуальная Ретро Фонотека существует специальный раздел, посвященный истории московских высоток, где опубликованы статьи, основанные на материалах периодической печати, в основном архитектурного и строительного направления, а также на анализе фотодокументов, многие из которых являются большой редкостью… Публикуя эти материалы, Николай Кружков следует правилам научных исследований…»

В дальнейшие годы моя работа получила продолжение в виде ряда публикаций в периодических и непериодических изданиях. В 2007 году я выпустил монографию «Высотные здания в Москве. Факты из истории проектирования и строительства. 1947–1956». К тому моменту объективная необходимость выхода такой книги уже была очевидной, поскольку авторские материалы нач али бесконтрольно тиражироваться на большом количестве сторонних информационных ресурсов, не имеющих никакого отношения к моей деятельности. Книга была издана на личные средства автора и объединила подготовленные ранее материалы по истории высотного строительства в СССР. В нее также вошли новые главы, которые я к тому времени не публиковал во Всемирной сети. Отрадным для меня было и то, что предисловие к изданию написал заслуженный архитектор РСФСР А.Г. Моргун – зодчий, учившийся у классиков советской архитектуры И.В. Жолтовского, А.Н. Душкина и др., человек удивительной одаренности и скромности, много лет помогавший мне.

В предисловии к изданию Алексей Григорьевич, в частности, писал: «В работе «Высотные здания в Москве. Факты из истории проектирования и строительства. 1947–1956» Николай Кружков рассказывает об исторической роли и значении в советской архитектуре середины двадцатого века сооружения этих восьми величественных высотных зданий в Москве, строительство которых позволило в значительной степени восстановить неповторимый силуэт древней Москвы с ее высокими культовыми постройками, с куполами, шатрами и колокольнями, разрушенными «в период так называемой борьбы с религией». Автором собрано огромное количество полноценных, редко встречающихся документальных материалов, касающихся не только поиска различных архитектурных форм этих уникальных зданий, но и инженерного воплощения авторских замыслов, особенно сложных для зданий на плывунных и водонасыщенных грунтах основания с их предварительной заморозкой или устройством водоотводящих контуров. Несмотря на все технические сложности, строительство задуманных правительством монументальных высотных зданий, принципиально изменивших послевоенный облик столицы, было успешно осуществлено. Более того, эта успешная многолетняя работа и ее результаты повлияли на судьбу архитектурной стилистики многих крупных городов нашей страны. Хотя не всё из подобных замыслов и не всем удалось осуществить. <…> Хрущевским правительством была объявлена жесткая борьба с так называемыми архитектурными излишествами, и красивая идея лопнула».

Книга вызвала много откликов, помогла приобрести новых читателей и друзей. Так, например, состоялось мое знакомство с журналистом Игорем Романенко, пригласившим меня к участию в интереснейшей публикации. В 2009 году наша статья, как часть проекта «Москва высотная» столичной газеты «Мой район», была отмечена тремя престижными наградами. Это Знак отличия Всемирного конкурса новостного дизайна (The Best of News Design), а также «золото» и «серебро» в двух номинациях Всероссийского конкурса газетного дизайна.

В 2008 году журнал о грузоподъемной технике «Все Краны» опубликовал две статьи об опыте монтажа металлических конструкций высотных зданий с помощью самоподъемных кранов УБК. Не могу не сказать и об участии в подготовке фундаментального сборника «Москва. Нереализованные проекты», выпущенного издательством

«Спецкнига» в 2009 году. Темы статей: «Проект высотного административного здания в Зарядье» и «Проект высотного здания на Воробьевых горах» (имеется в виду проектировавшееся Б.М. Иофаном гостинично-жилое высотное здание, обращенное впоследствии для нужд МГУ).

В начале 2011 года после перерыва увидела свет вторая книга, которая называлась «Высотные здания сталинской Москвы». Ее выход долго откладывался по техническим причинам, подготовка материалов в основном была завершена в 2009 году, после чего я и представил рукопись в редакцию. Я сердечно благодарю издательство «Водолей» за огромную и трудную работу по осуществлению той публикации, а также за то, что издание было осуществлено бесплатно для автора, ч то, к сожалению, не всегда бывает возможно в условиях жестких законов полиграфического рынка. Книга также вызвала немало позитивных откликов. Вот фрагмент одного из них, написанного кандидатом физ. – мат. наук Е.Е. Демидовым: «Хочу выразить Вам огромную благодарность за Вашу замечательную книгу «Высотные здания сталинской Москвы». Прочитал ее, как говорят, «на одном дыхании», настолько оказалась она увлекательной и интересной. Далеко не каждый исторический труд, да еще по весьма специальной теме, обладает такими качествами. Вам в полной мере удалась литературная составляющая нелегкого историке-инженерного труда».

В том же 2011 году «Московский журнал» в № 10 за октябрь опубликовал очерк под заголовком «Мы возводим этажи домов чудесных…» об истории появления нескольких массовых песен, посвященных строительству высотных зданий столицы. Название статьи повторяет строчку появившейся в 50-х годах песни «Звездочка», рассказывающей о романтических аспектах труда сварщиков-высотников. С этой статьей читатели могут теперь познакомиться и на страницах этой книги. В последнее время мне также пришлось принять участие в нескольких телевизионных проектах о сталинских высотках, эта тема становится сейчас очень популярной благодаря большому количеству публикаций и материалов, которые проходят в средствах массовой информации. История высоток, как никогда раньше, все более и более будоражит воображение москвичей и гостей столицы.

1 сентября 2013 года главному зданию МГУ на Ленинских горах исполнилось 60 лет. К этой дате сотрудники Аналитической службы ректората МГУ Елена Ильченко и Ольга Григорьева в рамках создания летописи университета подготовили иллюстрированный интернет-проект о том, как строилось это выдающееся здание. Отрадно, что в своей работе коллеги широко использовали и материал книги «Высотные здания сталинской Моcквы».

Хотелось бы выразить сердечную благодарность друзьям и коллегам, общение и совместная работа с которыми позволили сделать мои книги лучше. Это – Николай Калашников, историк, научный консультант первого издания (Москва); Дмитрий Гутнов, научный сотрудник Музея МГУ (Москва); Елена Ильченко, научный сотрудник МГУ (Москва); Нина Фролова, сотрудник МУАР (Москва); Дарья Варавко, архитектор (Москва); Александра Никонова, историк (Москва); Галина Владимировна Шаткова (Москва); Юрий Анатольевич Ермаков (Москва); Елена Демчук, Марина Якунина, Марина Макарова, Нина Россиева – сотрудники Областной библиотеки им. В.И. Ленина (Самара).

В период подготовки второго издания серьезную помощь оказал Владимир Евгеньевич Жуков, архитектор из Санкт-Петербурга, разъяснивший ряд серьезных вопросов, значение которых автор недооценивал, а также высказавший ряд существенных критических замечаний. Ряд фрагментов книги теперь даны в его редакции. Непременно следует отметить участие моего друга, исследователя советской песни и радиоведущего Дмитрия Фокина, оказывающего помощь в работе по поиску и подбору песен о высотных зданиях. Очень существенно помог эксперт-конструктор Владимир Николаевич Пономарев, высказавший несколько ценных предложений по улучшению текста ряда глав. Я также благодарен Виктору Эдуардовичу Петровскому и Владимиру Васильевичу Ивашникову, участие которых позволило осуществить второе издание.

Настоящая книга, которую вы сейчас держите в руках, представляет собой продолжение работы, которую мне довелось вести на протяжении многих лет. В книгу был добавлен ряд фрагментов и фотоснимков, не входивших в предыдущие издания. Однако впереди не менее увлекательные исследования. Большое количество имеющегося у автора материала еще требует систематизации и анализа. Следует сказать, что ряд аспектов высотного строительства в СССР еще ни разу квалифицированно не рассматривались в печати, для их детальной проработки потребуются еще более серьезные и системные архивные изыскания. Поэтому уверен, что настоящая книга – это моя далеко не последняя публикация по исследованию истории строительства сталинских высотных зданий.

Об авторе

Николай Кружков – историк архитектуры. С 2002 г. ведущий, а с 2005 по 2008 г. главный специалист ГУП Самарской области «Центр государственной вневедомственной экспертизы». Член Общероссийской общественной организации «Союз строительных экспертов России» (ССЭ). В 2006 г. избран секретарем Самарского регионального отделения ССЭ.

В 2000 г. создал интернет-проект «Виртуальная Ретро Фонотека»: http:/ / retrofonoteka.ru

В 2009 г. – лауреат почетного диплома Министерства культуры Российской Федерации, имеет негосударственные награды.

Область научных и творческих интересов – советская история и культура. Автор книг и статей об истории советской архитектуры и градостроительства.

Примечания

1

Пекарева Н. Ансамбль жилого квартала / / Советское искусство. 1952. 12 января.

2

Бархин М.Г. Метод работы зодчего. Из опыта советской архитектуры 1917–1957 гг. М, 1981. С. 157–158

3

Там же. С. 159.

4

Там же. С. 159, 166.

5

Архитектура Ленинграда. Л.; М., 1953. С. 205.

6

Калашников Н. Снос памятников советской архитектуры как закономерный процесс. 2007. http://zabygl7.livejournal.com/119470.html.

7

Журавлев A.M. Дмитрий Чечулин. М.: Стройиздат, 1985. С. 44–45.

8

Там же. С. 59–60.

9

Чернышев С. Советское градостроительство // Советское искусство. 1945. 16 ноября.

10

Цит. по: Кузнецов А. Творческие итоги восстановления городов РСФСР // Архитектура СССР. 1953. № 6. С. 1.

11

Советское искусство. 1945. 23 ноября.

12

Там же. 1 мая.

13

Там же. 23 ноября.

14

Восстановление пятнадцати русских городов // Архитектура и строительство. 1946. № 2. С. 1.

15

Наиболее интересные публикации, имеющие отношение к дискуссии советских архитекторов в газете «Советское искусство»:

Иофан Б. Памятники эпохи // Советское искусство. 1945. 22 января.

Былинкин Н. Заметки о советской архитектуре / / Там же. 1945. 15 марта.

Семенов В. Возрождение городов // Там же. 1945. 19 апреля.

Буров А. Об академизме в архитектуре / / Там же. 1945. 24 апреля.

Колли Н. Возрождение // Там же. 1945. 1 мая.

Былинкин Н. Архитектура наших дней. Ответ А.Бурову // Там же. 1945. 18 мая.

Лавров В. Каменная книга истории. // Там же. 1945. 25 мая.

Соколов Н. Классика и современность // Там же. 1945. 8 июня.

Касьянов А. Спор об архитектуре // Там же. 1945. 23 июня.

Главный архитектор города. Передовая статья / / Там же. 1945. 6 июля.

Проблемы градостроительства. На совещании архитекторов // Там же. 1945. 6 июля.

Создадим благоустроенные и красивые города. На совещании главных архитекторов РСФСР// Там же. 1945. 13 июля.

Веснин В. Наука и творчество // Там же. 1945. 27 июля.

Соколов Н. Интерьер города// Там же. 1945. 28 сентября.

Чернышев С. Советское градостроительство // Там же. 1945. 16 ноября.

Проблемы планировки и застройки. Второе заседание государственного архитектурного совета// Там же. 1945. 23 ноября.

16

Советское искусство. 1945. 13 июля.

17

Чернышев С. Советское градостроительство // Советское искусство. 1945. 16 ноября.

18

Зальцман А. Архитектурный облик жилого дома// Советское искусство. 1946. 17 мая.

19

Стенограмма совещания в МГК ВКП(б) по вопросу «О строительстве 16-, 26– и 32-этажных жилых домов в г. Москве». 20 января 1947 г. ЦАОПИМ. Ф. 3. Он. 67. Д. 12. Л. 47.

20

Стенограмма совещания в МГК ВКП(б) по вопросу «О строительстве 16-, 26– и 32-этажных жилых домов в г. Москве». 20 января 1947 г. ЦАОПИМ. Ф. 3. Он. 67. Д. 12. Л. 48.

21

Дворец Советов. Материалы конкурса 1957–1959 гг. М., 1961. С. 9.

22

Дворец Советов. Материалы… С. 9—11.

23

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. М, 1978. С. 108.

24

Иофан Б. Современный этап работы над проектом Дворца Советов / / Архитектура и строительство. 1946. № 23–24.

25

Архитектура Дворца Советов. Материалы V пленума правления Союза советских архитекторов СССР 1–4 июля 1939 год а. С. 17–19.

26

Там же. С. 20.

27

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 107.

28

Известия ЦК КПСС. 1 989. № 3. С. 14.

29

Дворец Советов. Материалы… С. 14.

30

Там же. С. 15.

31

Дворец Советов. Материалы… С. 14.

32

Проект «Памятник» повторял известную композицию Б.М. Иофана, В.А. Щуко и В. Г. Гельфрейха, представляя собой ярусное сооружение высотой 280 м, завершенное легким шпилем (Дворец Советов. Материалы… С. 16).

33

Дворец Советов. Материалы… С. 32.

34

Журавлев A.M. Дмитрий Чечулин. С. 105.

35

Советское искусство. 1950. 22 января.

36

Архитектура Дворца Советов. Материалы V пленума правления Союза советских архитекторов СССР 1–4 июля 1939 года. С. 12

37

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 87

38

О проекте Дворца Советов. Постановление совета строительства Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР от 10 мая 1933 года. М, 1933. С. 59.

39

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 96.

40

Там же. С. 95.

41

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 130, 139.

42

Закладка многоэтажных зданий / / Советское искусство. 1947. 12 сентября.

43

Огонек. 1947. № 37.

44

Чечулин Д. Архитектура Москвы // Архитектура и строительство. 1947. № И. С. 12.

45

Строительство Москвы. 1939. № 14. С. 4.

46

Варзар Л.В., Яралов Ю.С. М.А. Минкус. 1982. С. 66.

47

Архитектура и конструкции высотных зданий Москвы. М., 1952. С. 7.

48

Рубанежо Б. Идейно-художественные основы архитектуры высотных зданий столицы // Советская архитектура. Сборник Союза советских архитекторов СССР. 1953. № 4. С. 15.

49

Чечулин Д. Архитектура Москвы// Архитектура и строительство. 1947. № И. С. 12.

50

Благодарю архитектора Владимира Жукова, который привел этот рассказ, услышанный им от И.И. Фомина.

51

Художественное стекло и его применение в архитектуре. Л.; М., 1953. С. 167.

52

Советское искусство. 1947. 28 февраля.

53

Советское искусство. 1947. 20 июня.

54

Посохин М.В. Дороги жизни. М., 1995. С. 44.

55

Комаровский A.M. Записки строителя. М., 1972. С. 200.

56

Журавлев A.M. Статья о Дмитрии Чечулине // Зодчие Москвы: В 2 т. Т. 2. М, 1988. С. 290.

57

Климов А. О застройке набережных // Строительство Москвы. 1940. № 2. С. 3–4.

58

Чечулин Д.Н. На путях к комплексному проектированию // Строительство Москвы. 1940. № 11–14. С. 39.

59

Чечулин Д.Н. На пути к комплексному проектированию // Строительство Москвы. 1940. № 11–14.

60

Эйгель. И.Ю. Борис Иофан. С. 116–117.

61

Чечулин Д.Н. Жизнь и зодчество. М.: Молодая гвардия, 1978. С. 101–102.

62

Чечулин Д.Н. Жизнь и зодчество. С. 98—104.

63

Душкина Т.Д. Жизнь архитектора Душкина. 1904–1977. М, 2004. С. 115–116.

64

Городское хозяйство Москвы. 1948. № 12. С. 37–38.

65

Посохин М.В. Дороги жизни. С. 49.

66

Комаровский А.Н. Указ соч. С. 186.

67

Варзар Л.В., Яралов Ю.С. Указ соч. С. 66.

68

Иофан Б.М. Новый силуэт столицы // Советское искусство. 1947. 18 июля.

69

Эйгель И.Ю. Статья о Борисе Иофане / / Зодчие Москвы: В 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 214

70

«Принять предложение товарища Сталина». Постановления Совета Министров СССР о строительстве новых зданий МГУ на Ленинских горах. 1947–1954 гг. // Исторический архив. 2004. № 1. С. 28.

71

Жданов Ю.А. Взгляд в прошлое. Ростов-на-Дону: Феникс, 2004. С. 182–183.

72

Несмеянов А.Н. На качелях XX века. М, 1999. С 119–120.

73

Там же. С. 122–123.

74

Жданов Ю.А. Указ соч. С. 184.

75

Жданов Ю.А. Указ соч. С. 184–185.

76

«Принять предложение товарища Сталина». Постановления Совета Министров СССР о строительстве новых зданий МГУ на Ленинских горах. 1947–1954 гг. С. 36–37.

77

За материалы газеты «Московский университет» благодарю Александру Никонову (Москва). (Авт.)

78

Зыков И. Гордая верхушка// Новый мир. 1953. № 1. С. 157–158.

79

Кокурин А. и Моруков Ю. Высотка на Воробьевых горах // Государственная служба. 2003. № 3. С. 132.

80

Архитектура и строительство. 1949. № 10.

81

Комаровский А.Н. Указ соч. С. 166.

82

Там же. С. 168.

83

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 124.

84

Несмеянов А.Н. Указ соч. С. 123.

85

Автограф СА России. 2005. № 4. Май. С. 16–17.

86

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 124.

87

Воронков А., Балашов С. Дворец науки. М., 1954. С. 23.

88

Воронков А., Балашов С. Указ. соч. С. 24.

89

Благодарю архитектора Владимира Жукова за ряд ценных замечаний, связанных с анализом генерального плана территории Ленинских гор. (Примеч. авт.)

90

Несмеянов А.Н. Указ соч. С. 124.

91

Воронков А., Балашов С. Указ соч. С. 137–138.

92

Архитектура Дворца Советов. Материалы V пленума правления Союза советских архитекторов СССР 1–4 июля 1939 год а. С. 64.

93

Асс В.Е. и др. Архитектор Руднев. М., 1963. С. 75–78.

94

Руднев Л.В. Архитектурный ансамбль на Ленинских горах // Проблема ансамбля в советской архитектуре. М., 1952. С. 46.

95

Воронков А., Балашов С. Указ соч. С. 136.

96

Московский университет. 1949. 8 апреля.

97

За материалы газеты «Московский университет» благодарю Александру Никонову (Москва). (Примеч. авт.)

98

Московский ордена Ленина государственный университет им. Ломоносова. Фотоальбом. М, 1953.

99

Там же.

100

Скульптурное оформление нового здания МГУ / / Советское искусство. 1951. 27 февраля.

101

Архитектура СССР. 1953. № 10. С. 28–29.

102

Московский ордена Ленина государственный университет им. Ломоносова. Фотоальбом.

103

Волжская коммуна. 1952. 28 февраля.

104

Дворец науки: рассказы строителей нового здания Московского государственного университета. М.: ВЦСПС, 1952. С. 65.

105

Дворец науки: рассказы строителей нового здания Московского государственного университета. С. 65.

106

Дворец науки: рассказы… С. 76.

107

Руднев Л.В. Архитектурный ансамбль на Ленинских горах/ / Советское искусство. 1951. 22 сентября.

108

Колпакова В. Садово-парковый ансамбль на Ленинских горах / / Строитель университета. 1953. 5 марта.

109

Московский университет. 1953. 1 сентября.

110

Архитектура СССР. 1955. № 5. С. 55.

111

Дворец науки: рассказы… С. 116–117.

112

Несмеянов А.Н. Указ соч. С. 129.

113

Несмеянов А.Н. Указ соч. С. 127.

114

Комаровский А.Н. Указ соч. С. 170.

115

Вериго Г.С. Механизация работ на строительстве Московского государственного университета// Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1950. № 6. С. 23.

116

Прокофьев А. Самые высокие здания столицы / / Советское искусство. 1947. 20 июня.

117

В тексте ошибочно указано название статьи А. Прокофьева. Следует читать «Самые высокие здания столицы». (Примеч. авт.)

118

Соколов Н. Композиция высотных зданий // Советское искусство. 1947. 18 июля.

119

Гельфрейх В.Г., Минкус М.А. Высотное здание и городской ансамбль / / Проблема ансамбля в советской архитектуре. М., 1952. С. 56.

120

Конструкции высотных зданий. М., 1 952. С. 77.

121

Кириллова Л. Масштаб и масштабность в архитектуре // Архитектура СССР. 1955. № 5. С. 24–26.

122

Опочинская А. Ансамбль высотных зданий Москвы и национальные традиции русских зодчих // Советская архитектура. 1954. № 5. С. 66.

123

Посохин М.В. Архитектура окружающей среды. М., 1989. С. 203–205.

124

Архитектура СССР. 1952. № И. С. 32.

125

Архитектура СССР. 1952. № 12. С. 30–31.

126

Справочник архитектора. Т. 2. М., 1946. С. 276.

127

Справочник архитектора. Т. 2. С. 282.

128

Соколов Н.Н. Композиция высотных зданий // Советское искусство. 1947. 18 июля.

129

Федорова Т.В. Наверху – Москва. М., 1975. С. 8–10.

130

Воронков А., Балашов С. Указ соч. С. 145–146.

131

Комаровский А.Н. Указ соч. С. 177.

132

Комаровский А.Н. Указ соч. С. 174–176.

133

Воронков А.В., Макаров Н.И. Земляные работы на строительстве Московского государственного университета // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1949. № 10. С. 7.

134

Кулешов П., Позднев А. Высотные здания Москвы. М., 1954. С. 146–147.

135

Передовая строительная техника / Под общ. ред. Б.М. Скорова. М., 1952. С. 59–60.

136

Передовая строительная техника. С. 107–109.

137

Кунаков Е.Г. Основание высотного дома из вибросвай / / Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1950. № 1. С. 21.

138

Там же. С. 22.

139

Железобетонные работы по устройству фундаментов высотных зданий. М, 1953. С. 31–32.

140

Кулешов Н., Позднев А. Указ соч. С. 147–150.

141

Передовая строительная техника. С. 99—101.

142

Каспэ И.Б., Хаббибулин К.И. Высотное здание у Красных Ворот // Транспортное строительство. 1997. № 10. С 27–28.

143

Передовая строительная техника. С. 101–102.

144

Абрамов В.М. Конструктивные особенности здания у Красных Ворот. М.: Московский строитель, 1951.

145

Мой район // Москва. 2009. № 38. 30 октября.

146

Каспэ И.Б., Хаббибулин К.И. Указ соч. С. 29–31.

147

Выражаю сердечную признательность Игорю Яковлевичу Дорману, сыну Якова Абрамовича Дормана, за возможность познакомиться с монографиями его отца, в которых дается подробное описание осуществленного опыта. См.: Искусственное замораживание грунтов при строительстве метрополитенов. М., 1971, а также: Специальные способы работ при строительстве метрополитенов. М, 1981.

148

Олтаржевский В.К. Строительство высотных зданий в Москве. М., 1953. С. 173.

149

Передовая строительная техника. С. 42.

150

Там же. С. 43.

151

Передовая строительная техника. С. 45.

152

Передовая строительная техника. С. 47.

153

Там же. С. 48.

154

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 173.

155

Передовая строительная техника. С. 124.

156

Там же. С. 131.

157

Передовая строительная техника. С. 124–125.

158

Там же. С. 125.

159

Антонов К.К., Житинская Э.Л. Осевое и внецентренное сжатие железобетонных колонн с арматурой двутаврового профиля // Исследования конструкций высотных зданий. М., 1953. С. 7—25.

160

Каган С А. Исследование деформаций многоэтажных рам высотных зданий от горизонтальной нагрузки // Исследования конструкций высотных зданий. М, 1953. С. 80–81.

161

Каган С.А. Указ. соч. С. 93–98.

162

Конструкции высотных зданий. Из опыта проектирования и возведения. М, 1952. С. 72.

163

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 186.

164

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 187.

165

Порадек Ч.В., Комиссаров Л.А. Механизация работ на строительстве высотного административного здания// Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1950. № 6. С. 25.

166

Конструкции высотных зданий. С. 97.

167

Порадек Ч.В., Комиссаров Л.А. Указ. соч. С. 25.

168

Железобетонные работы по устройству фундаментов высотных зданий. М, 1953. С. 52–53.

169

Дыховичный Ю.А. Анализ решений каркасов высотных зданий. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата технических наук. М., 1954. С. 4–5.

170

Конструкции высотных зданий. С. 58.

171

Дыховичный Ю.А. Указ. соч. С. 5.

172

Тигранов И.М. Конструктивное решение 32-этажного административного здания в Зарядье // Конструкции высотных зданий. Москва. 1952. С. 10—13

173

Передовая строительная техника/ Под общ. ред. Б.М. Скорова. М., 1952. С. 131.

174

Велихов П.П. Применение кранов УБК на высотном строительстве // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1951. № 11. С. 37.

175

Щипакин Л. Монтаж стальных конструкций // Архитектура и строительство. 1949. № 9. С. И -13.

176

Щипакин Л. Указ. соч. С. 12.

177

Щипакин Л. Указ. соч. С. 11.

178

Вайнсон А.А. Строительные краны. М., 1969. С. 105.

179

Железобетонные работы по устройству фундаментов высотных зданий. С. 11–13.

180

Щипакин Л. Указ. соч. С. 12.

181

Передовая строительная техника. С. 133.

182

Щипакин Л. Указ. соч. С. 12.

183

Железобетонные работы по устройству фундаментов высотных зданий. С. 45–47.

184

Велихов П.П. Указ. соч. С. 38.

185

Конструкции высотных зданий. С. 73–75.

186

Конструкции высотных зданий. С. 87–88.

187

Велихов П.П. Указ. соч. С. 39.

188

Броверман Г.Е. О выборе метода монтажа стального каркаса высотного здания МГУ // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1950. № 4. С. 40–41.

189

Болобан НА. Пути повышения эффективности механизмов вертикального транспорта на высотном строительстве / / Строительная промышленность. 1950. № 6. С. 14–15.

190

Велихов П.П. Указ. соч. С. 39.

191

Проспект выставки «Павильон «Строительство высотных зданий в Москве». 1950. С. 21–23.

192

Дворец науки: рассказы… С. 51–52.

193

Дворец науки: рассказы… С. 51–52.

194

Дворец науки: рассказы… С. 52–53.

195

Там же. С. 53–54.

196

Дворец науки: рассказы… С. 54.

197

Там же. С. 61.

198

Дворец науки: рассказы… С. 62.

199

Вайнсон А.А. Указ. соч. С. 105–108.

200

Вайнсон А.А. Указ. соч. С. 108.

201

Попов К.П. Механизация работ на высотном строительстве / / Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1949. № 10. С. 10.

202

Логосов А.Г. Индустриальные методы строительства высотного здания на Смоленской площади // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1952. № 1. С. 19.

203

Попов К.П. Указ. соч. С. 11.

204

Попов К.П. Указ. соч. С. 12.

205

Попов К.П. Указ. соч. С. 13.

206

Попов К.П. Указ. соч. С. 13.

207

Там же.

208

Попов К.П. Указ. соч. С. 14.

209

Попов К.П. Указ. соч. С. 15.

210

Попов К.П. Указ. соч. С. 15.

211

Вериго Г.С. Вертикальный транспорт на строительстве главного здания Московского государственного университета// Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1951. № 2. С. 17.

212

Там же. С. 18.

213

Вериго Г.С. Механизация работ на строительстве Московского государственного университета// Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1950. № 6. С. 21.

214

Вериго Г.С. Вертикальный транспорт на строительстве главного здания Московского государственного университета. С. 19.

215

Вериго Г.С. Организация транспортирования материалов на высотном строительстве // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1951. № 12. С. 20.

216

Вериго Г.С. Организация транспортирования материалов на высотном строительстве. С. 19.

217

Там же. С. 20.

218

Левин-Ширин К.С. Высотное здание на Котельнической набережной // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1952. № 1. С. 27.

219

Львовский Б.Б. Строительство высотного здания на площади Восстания // Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1953. № 8. С. 39.

220

Львовский Б.Б. Строительство высотного здания на площади Восстания. С. 41.

221

Гинзбург Л.М., Фельдман И.Я. Комплексная механизация транспортных операций на строительстве высотного здания / / Механизация трудоемких и тяжелых работ. 1953. № 11. С. 30.

222

Гинзбург Л.М., Фельдман И.Я. Указ. соч. С. 31.

223

Архитектура Дворца Советов. Материалы V пленума правления Союза советских архитекторов СССР 1–4 июля 1939 год а. С. 75–76.

224

Чукавин А. Художественная керамика в древней архитектуре Москвы / / Архитектура СССР. 1955. № 5. С. 48–50.

225

Новые виды отделочных керамических материалов / / Отделочные материалы для Дворца Советов. М., 1945. С. 131–132.

226

Архитектура Дворца Советов. Материалы V пленума правления Союза советских архитекторов СССР 1–4 июля 1939 года. С. 75–76.

227

Филиппов А.В. Архитектурная керамика для облицовки зданий // Вопросы архитектуры и конструкций многоэтажных жилых зданий. М., 1950. С. 44–45.

228

Там же.

229

Новые виды отделочных керамических материалов. С. 132.

230

Филиппов А.В. Указ. соч. С. 44–45.

231

Чарный С.С. Основные технические требования к фасадной керамике для высотного строительства// Наружная облицовка высотных зданий. М., 1950. С. 63–64.

232

Власов А. Керамические конструкции и их применение в жилищно-гражданском строительстве Киева / / Архитектура и строительство. 1950. № 4. С. 19–23.

233

Викутан А., Мишулович Л. Керамические облицовочные блоки для многоэтажных зданий// Архитектура и строительство. 1949. № 9. С. 14–15.

234

Логосов А.Г., Гинзбург Л.М. Строительство высотного здания на Смоленской площади // Городское хозяйство Москвы. 1951. № 12. С. 18.

235

Наружная облицовка высотных зданий. М., 1950. С. 4–5.

236

Соответствующая экспозиция имеется в музее г. Железнодорожного, Московская область. (Примеч. авт.)

237

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 189.

238

Логосов А.Г., Гинзбург Л.М. Строительство высотного здания на Смоленской площади// Городское хозяйство Москвы. 1951, № 12, С. 18.

239

Порадек Ч.В., Комиссаров Л.А. Указ. соч. С. 24.

240

Порадек Ч.В., Комиссаров Л.А. Указ. соч. С. 26–27.

241

Ижевская Г.М. Конструкции стен высотных зданий // Исследования конструкций высотных зданий. М., 1953. С. 105–110.

242

Керамические облицовочные материалы. 1955. С. 16–17.

243

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 191.

244

Там же. С. 190.

245

Там же.

246

Антонов К.К., Попова ТА. Вопросы применения крупнопанельных конструкций для наружных стен высотных зданий / / Исследования конструкций высотных зданий. М., 1953. С. 123.

247

Там же. С. 133.

248

Скульптурное оформление нового здания МГУ/ / Советское искусство. 1951. 27 февраля.

249

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 196.

250

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 258–260.

251

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 195–196.

252

Комаровский А.Н. Указ. соч. С. 257–258.

253

Абрамов AM. Освещение Москвы// Строительство Москвы. 1940. № 15. С. 12.

254

Архитектура Дворца Советов. С. 67.

255

Огни столицы // Советское искусство. 1952. 29 ноября.

256

Высотные здания в Москве. Проекты. М., 1951. С. 23–24.

257

Там же.

258

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 51.

259

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 51.

260

Высотные здания в Москве. Проекты. С. 23–24.

261

Душкина Т.Д. Жизнь архитектора Душкина. 1904–1977. С. 102.

262

Архитектура СССР. 1954. Октябрь. С. 38–39.

263

Журавлев A.M. Дмитрий Чечулин. С. 104.

264

Советское искусство. 1952. 4 октября.

265

Гельфрейх В., Минкус М. Высотные здания в ансамбле города // Советское искусство. 1951. 12 декабря.

266

Посохин М.В. Архитектура окружающей среды. М., 1989. С. 202

267

Рига и Рижское взморье: Краткий путеводитель. Рига, 1954. С. 55.

268

Архитектура СССР. 1953. № 1. С. 10.

269

Эйгель И.Ю. Борис Иофан. С. 108.

270

Киев: Путеводитель-справочник. 1964. С. 59.

271

Волжская коммуна. 1954. 19 января.

272

Советское искусство. 1951. 21 июля.

273

Советское искусство. 1951. 21 июля.

274

Мунц В.О. Национальные формы // Архитектор Руднев. М., 1963. С. 77–78.

275

Советская архитектура: Сборник Союза советских архитекторов СССР. 1953. № 4. С. 41.

276

Бабуров В. Проблемы застройки центра Сталинграда // Архитектура СССР. 1953. № 11. С. 5.

277

Архитектура СССР. 1953. № 8. С. 13.

278

Там же. № 9. С. 30.

279

Архитектура Ленинграда. Л.; М., 1953. С. 227.

280

Советское искусство. 1951. 27 марта.

281

Архитектура СССР. 1954. № 7. С. 32.

282

Там же. С. 33.

283

Фонд главного архитектора Варшавы. П. 213. С. 18–19. За информацию о документе и перевод благодарю Марию Стрельбицкую (Варшава). (Примеч. авт.)

284

Советская архитектура. Сборник Союза советских архитекторов СССР. 1952. № 2. С. 87.

285

Советское искусство. 1953. 1 мая.

286

За ряд фактических данных благодарю Марию Стрельбицкую (Варшава). (Примеч. авт.)

287

Майку X. Архитектура Дома «Скынтейи» в Бухаресте // Архитектура СССР. 1952. № 3. С. 28.

288

Советская архитектура. 1953. № 4. С. 89.

289

Майку X. Указ. соч. С. 29.

290

Советская архитектура. 1953. № 4. С. 90.

291

Майку X. Указ. соч. С. 30.

292

Там же.

293

Кравец СМ. Архитектура Московского метрополитена им. Л.М. Кагановича. М, 1939. С. 8.

294

Советское искусство. 1947. 18 июля.

295

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 195.

296

Цит. по: Наружная облицовка высотных зданий / Материалы совещания 27–30 мая 1949 г. Академия архитектуры СССР. М., 1950. С. 47.

297

Советское искусство. 1950. 25 апреля.

298

Рубаненко Б. Идейно-художественные основы архитектуры высотных зданий столицы // Советская архитектура. 1953. № 4. С. 18–19.

299

Советское искусство. 1947. 18 июля.

300

Дыховичный Ю.А. Указ. соч. С. 2.

301

Брайт П.И., Козаков А.Я. Наблюдения за осадками фундаментов многоэтажного здания на Смоленской площади в Москве / / Строительная промышленность. 1950. № И. С. 18.

302

Астафьева-Дугач М. О проектах восстановления городов, разрушенных во время Великой Отечественной войны / / Архитектурное творчество СССР. Вып. 6. М, 1979. С. 1 47-148.

303

Посохин М.В. Архитектура окружающей среды. М., 1989. С. 198–202.

304

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 213.

305

Исследование конструкций высотных зданий. М., 1953. С. 161.

306

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 180.

307

Щипакин Л. Указ. соч. С. 11–13.

308

Проспект выставки «Павильон «Строительство высотных зданий в Москве» М, 1950. С. 21–23.

309

Олтаржевский В.К. Указ. соч. С. 212.

310

Зак А.Л. О некоторых вопросах экономики высотного строительства / / Городское хозяйство Москвы. 1951. № 6. С. 14.

311

Зак А.Л. О некоторых вопросах экономики высотного строительства/ / Городское хозяйство Москвы. 1951. № 6. С. 16.

312

Савицкий Ю. Проблема ансамбля в советском градостроительстве / / Советское искусство. 1951. 5 июня.

313

Борисовский Г. Вопросы преемственности в советской архитектуре // Советское искусство. 1951. 9 апреля.

314

Архитектура и строительство. 1947. № 14. С. 5.

315

Всесоюзное совещание по строительству. Сокращенный стенографический отчет. М, 1955. С. 297–298.

316

Калашников Н. Москва малоэтажная: неизвестные ансамбли. 2007. zabygl7.livejournal.com/102859.html.

317

Долматовский Е. Рассказы о твоих песнях. М., 1973. С. 232–234.

Content

Николай Николаевич Кружков
Высотки сталинской Москвы. Наследие эпохи

Введение

Предыстория строительства высотных зданий в Москве

Дворец Советов

Закладка высотных зданий

Тень великого зодчего. Первые проекты высотных домов были забракованы Сталиным…

МГУ на Ленинских горах. От идей до реального воплощения

Дома-макеты на строительстве МГУ

Градостроительные принципы создания ансамбля московских высотных зданий. Американские «законы локомотива»

Инженерные решения. устройство оснований и фундаменты высотных зданий

Инженерные решения. История применения металлических и железобетонных каркасов в советском высотном строительстве

Инженерные решения. Опыт монтажа фундаментов и конструкций высотных зданий с помощью самоподъемных кранов УБК

Инженерные решения. Вертикальный и горизонтальный транспорт на строительстве высотных зданий

Инженерные решения. Керамическая облицовка фасадов высотных зданий

Инженерные решения. Каменное литье, папье-маше и новые источники света

Градообразующее влияние высотных зданий в Москве. Невоплощенные проекты. Опыт проектирования высотных зданий в городах СССР

Высотные здания в Варшаве и Бухаресте

Municipal Building и другие здания как зеркало мирового небоскребостроения и прообраз московских высоток

Высотные здания как выдающиеся явления в советской архитектуре и строительной технике

Заключение

Приложение

«Мы возводим этажи домов чудесных…»

От автора

Об авторе

Примечания