Александр Теренин

Война – святее нету слова

© Теренин А. В., 2011

Объединяющее начало

«И не в мире одном, во что бы то ни стало, спасение.»

Ф. М. Достоевский

Книга, которую держит в руках читатель, – это книга воспоминаний ветеранов войны, близко знакомых автору, записавшему откровения – исповеди обожженных военным лихолетьем людей, прошедших и испепеляющее горнило грозных битв, и медные трубы славы.

Александр Теренин назвал эту книгу, на первый взгляд, вроде бы немного даже странно: «Война – святее нету слова». Война – жестокая, проклятая, ненавистная, – и вдруг… Одно упоминание о кровопролитном времени будоражит память, вздымает со дна души невероятную горечь и боль. «О война, что ты сделала, подлая» (Булат Окуджава). «Будь проклят, сорок первый год и вмерзшая в снега пехота» (Семен Гудзенко). «Война – жесточе нету слова» (Александр Твардовский) и т. д. и т. п.

Но заметим, описанные А. Терениным встречи с участниками войны, их рассказы о ней, состоялись спустя немалое время после происшедших событий. Безусловно, ценность личного воспоминания, знаменательность его в этом случае только возрастает. Но и, как мы убеждаемся сейчас, в наше непростое время – нет в обществе, раздираемом всевозможными противоречиями, большего объединяющего начала, чем память о Великой Отечественной войне, память о невероятных утратах и величайшем духовном взлете народа, когда он, народ, по определению Верховного Главнокомандующего, продемонстрировал свои лучшие качества: ясный ум, стойкий характер и терпение.

«Война – святее нету слова» – это выражение принадлежит, как известно, легендарному поэту, создателю легендарной книги про бойца – Александру Твардовскому. А полностью определение, данное им всечеловеческой трагедии, (напомню) звучит так:

Война – жесточе нету слова.

Война – печальней нету слова.

Война – святее нету слова

В тоске и славе этих лет.

И на устах у нас иного

Еще не может быть и нет.

Встреча в пути

Плавно набирая скорость, фирменный поезд «Белоруссия» отошел от перрона. За окнами замелькали ярко освещенные праздничной иллюминацией улицы и проспекты ноябрьской Москвы. Юбилей уходил в историю.

В купе нас было трое. Справа от меня сидел офицер-десантник. Переодевшись в спортивный костюм, он показался совсем молодым, по крайней мере, моложе тех лет, в которые офицер получает звание капитана. И только глаза, спокойствие и какая-то внутренняя сдержанность говорили о том, что у этого молодого офицера уже достаточно опыта. Напротив меня сидел пожилой, полноватый, с пышной шевелюрой красивых седоватых волос мужчина. На вид ему было около семидесяти.

Я не люблю молчание и, чтобы прервать его, задал седовласому попутчику первый, пришедший на ум вопрос:

– Как вам праздничная Москва?

– Красивая Москва, очень красивая. Я лет пятнадцать здесь уже не бывал и многое не узнал. А вы москвич?

– Почти, – ответил я, помешивая чай.

– А я вот с Витебщины. Пригласили в Москву на торжества. Вот съездил, посмотрел парад, демонстрацию. Будет что колхозникам рассказать. Я у себя колхозом руковожу.

– И, видимо, неплохо руководите – вон сколько наград получили, – кивнул я в сторону серого двубортного пиджака с орденскими планками, висевшего на крючке.

– Там и военные есть.

– Я заметил это, – ответил я, прихлебывая чай. – Там, по-моему, кроме орденов Отечественной войны и Красной Звезды, есть и медаль «Партизану Отечественной войны», если не ошибаюсь.

– Есть такая, – смутился мой попутчик.

Отхлебнув чая, он помолчал немного, потом продолжал:

– В молодости довелось мне в отряде Машерова воевать.

– Неужели? – мы с молодым офицером переглянулись.

– А вы, случайно, не военный? – вдруг задал он вопрос мне. – Только военные хорошо в колодочках разбираются. Если не секрет, к какому роду войск относитесь?

– К авиации, – ответил я, улыбнувшись.

– К авиации – это хорошо. Я с войны перед летчиками преклоняюсь. Дважды они меня от смерти спасали. А такое не забывается.

– Это интересно. Простите, а как вас величать?

– Петр Казимирович, – представился мой попутчик. – А вас?

Я назвался. Представился коротко и сосед справа: «Володя».

– Петр Казимирович! Расскажите, пожалуйста, о том, как вас авиация выручала? – попросил я. – Мне интересно.

Мой попутчик задумался, видимо, вспоминая далекие военные годы, затем, откашлявшись и сделав несколько глотков чая, начал свой рассказ.

– В сорок втором году в Белоруссии фрицы решили полностью разгромить партизанское движение и начали против нас массированное наступление. Нашему отряду, а командиром у нас был Петр Миронович Машеров, вместе с другими партизанскими отрядами пришлось уходить в Калининские места. И все же нас окружили. Ну ладно, если бы мы были одни, а то ведь вместе с отрядами от фашистов уходили тысячи наших семей, с детьми. Страх смотреть было на их мытарства. Кончались патроны, продовольствие, и нам становилось все труднее сдерживать фашистов. Каждый день гибли люди, дети. Сердце кровью исходило. Наконец, наступил день, когда в нашем отряде на каждого партизана осталось по одной гранате и по четыре патрона, в том числе и на охотничьи ружья. Машеров вместе с комиссаром обошли всех партизан (а нас из 300 человек осталось в живых тогда человек 100-150), каждого подбодрили, но и не скрывали того, что этот бой может стать последним: или мы прорвемся и уведем за собой фашистов или придется погибнуть. А вечером, когда стемнело, произошло чудо.

На маленький, простреливаемый со всех сторон, пятачок прилетел наш самолет. Это не то, что праздник был для нас, это больше чем праздник. Я даже сейчас фамилию этого летчика помню – Жуков. Он привез патроны, гранаты, продовольствие и забрал часть раненных и детей. А ночью мы пробились.

Петр Казимирович немного помолчал, отхлебывая уже остывший чай, затем продолжал свой рассказ.

– А второй раз летчики спасли меня в сорок четвертом. Вы как военные люди знаете о Белорусской операции. И мы, партизаны, участвовали в ней. Слыхали о так называемой «рельсовой войне»?

– Конечно, слыхали, – ответил я за себя и Володю.

– Так вот, в один день на все железные дороги Белоруссии и Латвии вышли сотни подрывных групп. В составе одной из них был и я. Задание мы выполнили, взорвали мост на полоцкой дороге, а при отходе меня ранило. Ребята дотащили до базы и сразу к врачу, а тот – к командиру. В общем, если б не летчики, не жить мне, так потом в госпитале сказали.

– Петр Казимирович, – прервал я своего попутчика, – я часто бываю в Белоруссии, интересуюсь различной литературой, но рассказов о Машерове как руководителе партизанского отряда, не встречал…

– Да, мало о нем написано. Не из тех он был, кто любил хвалебную писанину о себе. А ведь он Героя Советского Союза в сорок четвертом получил за личный героизм и умелое руководство партизанским движением. А тогда Сталин себе не брал и другим такие звания просто так не давал. Не любил Петр Миронович рассказов о себе, может быть, потому и мало написано о нем. А жаль, хороший человек был, прямой, доступный. Но, я думаю, что сейчас, в период перестройки, и ему и другим, о ком забыли, что они сделали в годы войны, воздадут должное. Кстати, вот вы – авиатор, – обратился ко мне Петр Казимирович, – должны, наверное, знать фамилию нашего земляка-белоруса маршала Красовского.

– Конечно, знаю. Мне даже довелось учиться в учебном заведении, которое он возглавлял, – ответил я.

– А я вот, представьте себе, как-то заинтересовался, где он похоронен, и не мог найти.

Я рассказал моему попутчику все, что знал о С. А. Красовском, о том, что в Монино на его могиле установлен памятник и его именем названа улица и что летчики всех поколений чтут имя прославленного маршала. И мне было приятно видеть, с каким вниманием и волнением пожилой партизан слушал мой рассказ.

Уже давно минула полночь, а мы все разговаривали. И только Володя сидел молча, внимательно вслушиваясь в нашу беседу. И вдруг, когда наша беседа уже почти завершилась, молчаливый сосед, смущаясь, неожиданно произнес:

– И меня летчики спасли однажды.

– Ну-ка, ну-ка! – оживился Петр Казимирович. – Расскажите-ка нам вашу историю.

Володя смутился еще больше, покашлял в кулак и начал свой рассказ.

– В Афганистане это было, в позапрошлом году. В горах, в одном из ущелий, попал я со своим взводом в засаду к душманам. Залегли, отбиваемся вкруговую, а душманов не уменьшается, а прибавляется. Минут через пятнадцать я понял, что без помощи нам не пробиться. К тому же душманы подтянули минометы. Посыпались мины, грохот в ущелье стоит адский. Кое-как доложил я по рации о засаде и получил приказ отходить, а с воздуха пообещали прикрыть авиацией. Я оценил обстановку, определил направление отхода и приказал своему заместителю пробиваться, а сам с пятью солдатами остался прикрывать. Вот тут нам совсем жарко стало. Успевай только поворачиваться. Хорошо, помощь с воздуха быстро подоспела. Пришла пара вертолетов. Одного из них я сразу узнал. Мы его «братушка» называли.

Мне как десантнику приходилось часто и на самолетах и на вертолетах летать, но такого виртуоза я не видел. Да и экипаж у него был какой-то особенный. Ничего не боялись ребята. Вертолету хорошо действовать на равнине, а тут ущелье. Но «братушка» не оставил нас в беде. Полез в ущелье и давай раскачивать вертолет, как маятник, между скалами. Ну, а когда он огонь открыл со всех точек, душманы побежали. Правда, я этого уже не видел. Ребята потом рассказывали, как «братушка» меня и моих солдат почти из лап душманов выхватил. Так что я тоже летчикам жизнью обязан. Вот такая моя история.

…Ранним утром поезд подходил к Минску. Мы не спеша оделись и вышли в тамбур покурить. Курили молча и только в конце, погасив папиросу, Петр Казимирович, взяв Володю за плечи, с какой-то нежностью сказал: «Спасибо, сыну, что познакомился с тобой. Я вижу, что и третье поколение растет у нас достойное».

И тут я обратил внимание на орденские колодки молодого офицера: два ордена Красной Звезды и орден «За службу Родине…».

У обелиска

Письмо было из Курской области. Школьники-следопыты, с которыми генерал Сивалев познакомился два года назад, объезжая в составе группы летчиков-ветеранов места боев прославленного штурмового авиационного корпуса, писали, что неподалеку от их деревни при прокладке трассы газопровода найдены отдельные части военного самолета и рядом с ними останки двух летчиков, павших в годы Великой Отечественной войны. По номеру, который сохранился на оплавившемся от огня ордене Красного Знамени, удалось установить фамилию и инициалы одного из членов экипажа: в наградном листе значилось – старший лейтенант Орлов. Кто был вторым – неизвестно. «Может быть, товарищ генерал, который рассказывал, что он тоже воевал в этих местах, поможет школьникам вписать имя героя на обелиске братской могилы».

Анатолий Петрович Сивалев дочитал письмо, написанное размашистым детским почерком, и вдруг почувствовал, как сердце остро защемило от жалости к тому, кто, пожертвовав собой, спас его в тот жаркий июльский день, и от сознания какой-то своей вины перед ним, своим командиром и другом, что он, Сивалев, не все сделал, чтобы изменить эту несправедливую и обидную для памяти друга запись – «пропал без вести».

Все эти годы он не верил в эти слова, хотя как человек военный понимал, что на фронте всякое бывает. И не раз он был свидетелем того, как вот эти, ничего не характеризующие слова писали в донесениях о тех, кто так просто пропасть не мог. Рано или поздно «весть» о них приходила. Надо было только уметь ждать. И нередко тем, кто пытался его убедить, что «прошло столько лет и уже ничего не изменится», он резко отвечал: «Как там, у Симонова?».

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

На него обижались. Но он никак не мог поверить в то, что его друг Николай Орлов, командир их штурмовика, не раз выходящий с честью из ситуаций, о которых и можно сказать – «дело труба», – «пропал без вести». Он, Сивалев, его стрелок – жив! А командир пропал?! Нет, здесь было что-то не то!

…В тот день они всем полком вылетели на штурмовку немецких аэродромов, уже зная о том, что на огромной дуге, названной «Курской», началось решающее сражение. К нему готовились долго, серьезно, потому что здесь решалось многое.

Их самолет подбили на обратном пути, километрах в тридцати от линии фронта. Упала скорость, «Ил» стало трясти, сносить в сторону. Из кабины стрелка Сивалев видел, что они отстают от общего строя, и понял, что им придется туго. А вскоре их догнали «мессеры». Заметив одинокий «Ил», они перестроились и парами справа и слева стали заходить в атаку. Короткими очередями Сивалев отгонял врагов от хвоста, не давая им возможности вести прицельный огонь. Одного, увлекшегося атакой, он сбил, другому успел «пощипать» плоскость, и тот отвалил в сторону, не ввязываясь больше в бой. Но еще оставалась пара с какими-то причудливыми драконами, намалеванными на фюзеляжах. Видимо, это были асы, давшие возможность порезвиться молодым. Они-то и ранили его.

И тогда, и сейчас, вспоминая этот полет, он смутно помнит, что было дальше.

Обвиснув на турели, он то проваливался в беспамятство, то приходил в сознание от сильной боли в груди и в голове. Каждый вдох давался с трудом. Внутри что-то булькало и сипело. С трудом, открыв глаза, он медленно повел взглядом по полу кабины, пока не наткнулся на незнакомое и непонятное в проблесках сознания темное, постепенно увеличивающееся пятно. Он попытался разглядеть его, но какая-то пелена, застилавшая глаза, мешала ему сделать это. С усилием, подняв руку, он поднес ее к лицу, пытаясь протереть глаза, но острая боль вновь бросила его в беспамятство. Но мозг его жил, и каким-то подсознательным усилием, прорвав боль, он вновь вернул себе ощущение реальности. Не открывая глаз, он понял, что они еще летят, а заставивший закашляться едкий дым подсказал, что их самолет горит.

Пытаясь откашляться, он отчаянным усилием поднял налитую свинцом голову к разбитому фонарю кабины и, вздохнув, тут же от болевого шока вновь потерял сознание. Его вырвал из забытья громкий голос в наушниках: «Прыгай! Толя! Скорей, не успеем!»

Приказ командира вынудил его на новый отчаянный рывок сознания, но этого усилия хватило только на то, чтобы ответить: «Я ранен. Не. мо. гу. Прыгай сам. Прощай, Коля!»

…Очнулся он через сутки. Еще не открыв глаза, по резким запахам йода, каких-то мазей и тихим стонам Сивалев понял, что он в госпитале. Попробовал повернуть голову, но тут же почувствовал, что сделать этого не может.

– Сестра, – тихо позвал он. – Сестра!

Дремавшая возле притушенной на ночь керосиновой лампы пожилая женщина быстро подошла к нему.

– Очнулся, соколик! Ну вот и хорошо. Сейчас я тебе лекарство дам, – ласково сказала она, поднося ему маленькую ложку.

– Мамаша, что со мной? – с трудом шевеля губами, спросил Сивалев.

– Ничего, ничего, соколик! Ранен ты сильно и уж больно много крови потерял. Лежи тихо. Врач сказал – тебе нельзя разговаривать.

– Я не буду. Скажите только, нет ли рядом Орлова. Он меня спас! Это мой командир.

– Да где же сейчас узнаешь! Ночь на дворе. Лежи тихо, утром спрошу.

Но ни на следующий день, ни через месяц Орлов не объявился.

…Шли годы, а все оставалось так же загадочно и неясно, куда пропал командир. Где он погиб?

И вот неожиданное письмо от школьников.

Прочитав его, Сивалев решил немедленно поехать туда. Это был его долг. Долг фронтового друга, обязанность человека поклониться праху того, с кем ты шел по трудным дорогам войны, с кем делил радости и печали. Приняв решение, Сивалев действовал быстро. Позвонив начальнику, так же, как и он, воевавшему на Курской дуге, и получив «добро», позвал жену.

– Маша! Собери чемоданчик и что-нибудь там на дорогу. Завтра утром едем в Курск.

Мария Ефимовна, хорошо знавшая характер мужа, не удивилась, только спросила:

– Нашли Колю?

– Нашли, Маша! Наконец-то нашли. Столько лет прошло! Ты поедешь со мной?

– Конечно, поеду! Ведь я его тоже хорошо знала. Сколько раз он тебя выручал, когда ты тайком убегал ко мне на свидание.

На следующий день к вечеру добрались до небольшой деревеньки, затерявшейся среди вольных просторов Черноземья. На ночь остановились у тех же хозяев, у которых ночевали однажды, возвращаясь из отпуска. Поставив свою «Волгу» во дворик, Анатолий Петрович прошел к реке.

Темнело. Стояла середина бабьего лета с ее удивительной тишиной, напоенной ароматом поздних цветов, запахом скошенных хлебов и свежей пахоты. Поредевшая и уже тронутая желтизной дубрава у реки медленно затягивалась вечерним туманом. Из-за ближних кустов вырвалась и быстро пронеслась стайка уток: фьить-фьить-фьить. «Чирки» – сразу определил Сивалев. Провожая их взглядом, невольно, по привычке определил, на сколько надо бы вынести ствол своего «зауэра». Подумал: «Охота, наверное, здесь будет хорошая». Он был заядлым охотником, но мысли об утках сразу отошли – не до них было сейчас. Вспомнил: «Эх, Коля, Коля… Что же с тобой произошло?»

Присев на врытую кем-то на берегу скамейку, Анатолий Петрович задумался, не заметив тихо подошедшего человека.

– Вечер добрый, – глуховатым голосом поздоровался незнакомец.

– Добрый вечер, – ответил Сивалев, мельком взглянув на подошедшего.

Был он широкоплеч, плотно сбитый, с массивной головой, сидевшей прямо на туловище. Под темным пиджаком ярко белела светлая рубашка.

– Не возражаете, если я с вами покурю? – спросил незнакомец, кивнув на скамейку.

– Садитесь, места хватит, – ответил Сивалев, отодвигаясь на край. Грузно сев на скамейку, незнакомец глубоко вздохнул и с наслаждением вытянул ноги, обутые в стоптанные сандалии. С минуту он молчал, неподвижно глядя на темное зеркало реки, потом спросил:

– Отдыхать приехали или по делам?

Погруженный в свои мысли, Сивалев ответил не сразу.

– Нет, не отдыхать. Я всего лишь сюда на денек заехал. Праху фронтового друга поклониться. Воевали мы с ним в этих местах.

Незнакомец пытливо посмотрел на Сивалева, потом глухо произнес:

– Понятно. Это святое дело – праху друга поклон принести. Сколько их, фронтовых друзей, здесь осталось! В каждом селе братская могила, да и по сей день без вести пропавших находят.

Анатолий Петрович вздрогнул и вновь почувствовал, как сердце защемила тупая боль.

Сосед вздохнул, помолчал немного, потом с какой-то затаенной обидой продолжал:

– Ведь какие бои были в этих местах! Одно слово – битва! Да и в истории эти бои битвой назвали. Вот только жаль медалью она никакой не отмечена. За Кавказ – есть, за Кенигсберг – есть, за Вену – есть, а вот за Курскую битву – нет. Несправедливо как-то получается. А ведь, пожалуй, мы здесь окончательно фрицу хребет поломали. После Курской он так и не опомнился. С нее ведь и салюты в Москве начались! Значит, стоит эта битва особых отличий!..

Уставший за дорогу Сивалев не очень хотел вступать в разговор с неизвестным ему человеком и просто из вежливости, докуривая сигарету, ответил:

– Да… Бои были здесь жестокие, и многое, конечно, здесь решалось. Вот только мне не довелось в этих боях побывать. В госпиталь попал в первые же дни.

– Надо же? – удивился незнакомец. – А может это и к лучшему. Живы остались. Вот и мне тоже не довелось. На второй день ранен был. И так же, как и вы, товарища хорошего здесь потерял, – с грустью продолжал он, доставая из левого кармана пиджака смятую пачку папирос.

Вытряхнув одну из них, взял ее губами и также левой полез за спичками. Вспыхнувший огонек осветил плотно сжатые губы, широкий, через всю щеку белесый шрам и обрубок правой руки с надвое расщепленной костью. Собравшийся уже было встать Сивалев задержался и, чтобы скрыть свое смущение, вновь достал сигареты. Закурив, тихо спросил:

– А руку где потеряли?

– Здесь и потерял. Возле этой деревни, – кивнув головой в сторону леса, – ответил незнакомец, – Запомнился мне этот день…

…Отведенную на окраине большой дубравы позицию взвод Усачева занял ночью. В темноте, спотыкаясь о выкорчеванные взрывами деревья и сломанные сучья, проваливаясь в воронки и какие-то ямы, чертыхаясь, солдаты начали рыть окопы. Голоса слышались справа, слева и даже впереди, где полковые саперы в спешном порядке ставили мины.

Не смотря на усталость после быстрого марша, копали дружно и старательно. Времени до утра оставалось мало, а сделать надо было много.

Разметив в темноте колышками участок позиции, Усачев вместе со всеми взялся за лопату. Некоторое время копали молча, изредка останавливаясь передохнуть. По доносившимся справа и слева вздохам, отдельным словам и просто дыханию Усачев пытался определить, с кем ему утром придется держать бой на этом, как сказал командир полка, танкодоступном направлении.

Рядом с ним, поминутно чертыхаясь, копал Павлушкин, худощавый, длинный парень, неделю назад неизвестно за что выгнанный командиром полка из писарей. Воткнув лопату в землю, он рывком снял гимнастерку и, отбросив ее в сторону, протянул:

– Да… а, дела! Говорят, нас на главное направление бросили? Эх, и дадут нам здесь фрицы прикурить!

Не дождавшись ни от кого ответа, он поплевал на ладони и снова яростно врезался в землю. Копал неумело, лопату загонял глубоко, с силой, стараясь одним махом вывернуть ком побольше и потому быстро уставал. Чуть поодаль от него копал Панков, земляк Усачева. С лопатой он обращался умело, не спеша, примеривался, аккуратно вгонял ее в черный грунт и, осторожно подняв, переносил землю на бруствер. Изредка Панков останавливался, вроде обдумывал что-то, потом шумно вздыхал, причмокивая языком, и вновь брался за лопату. Вот и сейчас он выпрямился, прислушался к доносившемуся издалека гулу и повернулся к Павлушкину:

– На главное, говоришь? – и, опять вздохнув, продолжал, – а где оно сейчас не главное? Почитай, везде земля наша. Курская она али брянская, все одно – русская!

И, помолчав немного, с каким-то сожалением и грустью добавил:

– Эвон она, какая хорошая. Ей бы сейчас пшеничку рожать…

– Земля, как земля, – откликнулся Павлушкин, – тяжелая и к лопате липнет.

Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Доносившийся издалека гул и молчание солдат взвода угнетали его. В нем неотступно росло чувство страха, постепенно опутывая его крепкими невидимыми нитями.

– Слышь, Панков? А чем эта земля хороша? – опять полез он с вопросом, боясь, что в этой гнетущей перед боем тишине не выдержит и сорвется.

Утрамбовывая выброшенную на бруствер землю, тот ответил не сразу:

– Чем хороша, спрашиваешь? Да этой землице цены нет! Одно слово – чернозем! А ты говоришь – земля как земля!..

Короткая июльская ночь подходила к концу. По траншее пронесся шумок: «Завтрак привезли!» Бросив лопаты, все дружно потянулись к кустарнику. Ели молча и торопливо, понимая, что и здесь надо спешить. Светало быстро. С первыми лучами солнца ожила дубрава. Невдалеке робко пропел щегол. Вначале ему никто не ответил, но через минуту, словно откликаясь на этот призыв, раздался разноязычный птичий гомон. И вдруг в это птичье разноголосье ворвались какие-то странные, непонятные звуки. Они доносились с поля, с той стороны, как будто там отбойным молотком долбили мерзлую землю. В предутренней тишине звук этот был столь необычным, что все повернули головы.

Низко над землей, качаясь с крыла на крыло, еле полз темно-зеленый дымящий «Ил». А сверху, поочередно его «клевали» остроносые «мессеры». Штурмовик, снижаясь, шел прямо на взвод Усачева, словно чувствуя, что в этой дубраве найдет свое спасение, но до нее не дотянул. Метрах в двухстах от окопов он вдруг просел, вздыбив облако черной пыли, и как-то неуклюже задрав хвост, нырнул в балку. Все вскочили, заворожено глядя туда, где исчез самолет.

– Скосили, сволочи, чтоб им… – со злостью выругался Панков, сплевывая прилипший к губе окурок. – А может там летчики раненые? А?! – обернулся он к Усачеву.

Тот медленно окинул взглядом собравшийся в кучку взвод. Двадцать шесть солдат сосредоточенно ждали его решения. Он был их командир и в их представлении должен был знать все и уметь все. Растеряйся, промямли что-то и в их глазах ты уже не командир. Авторитет командира не создается словами – он рождается в действии. И если ты можешь сказать им всем: «Делай как я!» – и сделать это так, как делает только командир, они пойдут за тобой в огонь и в воду. «Решай, Усачев! Решай быстрее!» – лихорадочно думал он. «Попробовать послать молодежь? Нельзя! Для каждого из них это первая встреча с врагом. Могут сорваться. К тому же впереди минное поле. Надо идти самому!»

– Сабиров! – позвал он помкомвзвода, – останешься за меня, доложишь ротному, а в случае чего – поддержите огоньком!.. Пошли, Федор! – бросил он Панкову, беря автомат и каску…

Ужом, извиваясь между воронками, двое поползли в балку. Рассыпавшись по ячейкам, весь взвод настороженно замер.

Миновав минное поле по колышкам, поставленным саперами, Усачев и Панков подобрались к самолету. «Ил» дымил, уткнувшись винтом в склон балки. Из-под крыльев, медленно разгораясь, выбивались маленькие язычки пламени. Фонарь задней кабины был полуразрушен, и Панков, не зная, как открыть его, начал крушить прикладом автомата стекло, пытаясь расширить отверстие. От гулких ударов стрелок шевельнулся и попытался поднять голову, но тут же вновь уронил ее на гашетку.

– Гляди-ка – живой! – буркнул Усачев, пытаясь ножом поддеть фонарь. Наконец, кабина открылась.

– Неси его подальше от самолета, а я сейчас вытащу летчика, – крикнул Панков.

Взваливая стрелка на плечо, Усачев быстро полез вверх по склону. Фашисты молчали – видимо, лежавший в балке «Ил» с их позиций не просматривался, а может быть потому, что, готовясь к атаке, им просто не было дела до одинокого, догоравшего на земле самолета. Усачев почти выбрался из балки, когда вдруг сзади на него резко громыхнул взрыв. Что-то острое больно резануло его по ноге, и он, заваливаясь на бок, увидел, как в том месте, где лежал «Ил», вырос султан пламени и дыма. Опустив раненого на землю, он попытался было вскочить, чтобы броситься вниз к бушующему костру, но адская боль не позволила ему сделать это, и он понял, что теперь уже ничем не сможет помочь тем, кто остался там – внизу.

Впереди, справа, слева загрохотали разрывы снарядов. Взметнув в небо массу земли, они дробили ее на комки, превращали в пыль, возвращая назад черной лавиной: барабанящей, скачущей, шипящей.

Спустив раненного в воронку, Усачев закрыл его собой. Ему казалось, что время остановилось и в этой воронке на ничейной земле он уже целую вечность, и никогда не будет конца грохочущему шквалу разрывов, противному вою осколков и беспрерывно сыпящейся с неба пыли. Но смерч вдруг неожиданно прекратился. Стало тихо. Из короткого оцепенения его вывел слабый стон раненого. Повернувшись к нему, Усачев увидел бледное, осунувшееся лицо и тут же, не мешкая, расстегнул его комбинезон. Кровь, обильно пропитавшая гимнастерку, неприятно мокрела под руками, и ему пришлось повозиться, прежде чем он туго, как видел в медсанбате, обмотал грудь стрелка двумя пакетами. Затем, осмотрев голову раненного и обнаружив еще одну кровоточащую рану, не раздумывая, пустил в дело половину пакета, оставленного для себя, и только после этого взялся за свою рану. Закончив перевязку, Усачев в изнеможении откинулся на спину и закрыл глаза. Его тошнило, кружилась голова. Оглохший от взрывов и ослабевший от потери крови, он медленно приходил в себя, постепенно ощущая окружающую его реальность. Вначале ему показалось, что в голове стоит какой-то звон, как это уже не раз бывало после контузии. Но затем понял, что этот надрывный низкий гул, медленно нарастая, наползает с той стороны балки. «Танки!» – сразу же угадал Усачев и неожиданно для себя удивился тому, что это его не испугало. Он не вздрогнул, не вжал голову в плечи, как это было в сорок первом, когда одно только это слово порой вносило растерянность и сумятицу в целые подразделения. Но два года войны многому его научили. И уметь держать себя в руках, и не позволять овладевать собой тем чувствам, которые, если ты вовремя не схватишь их в кулак, обволокут тебя, как щупальца спрута, сомнут твою волю и сознание и всего тебя сделают слизняком. Два года на передовой – это не два года жизни и даже не та уравниловка – день за три. Там, бывало, за час такого насмотришься и натерпишься, что и в двадцать четыре часа не отойдешь. И потому не случайно то, что ранее казавшееся невероятным, сверхчеловеческим и просто невозможным, за эти два года стократ повторенное простым советским человеком, стало обычным ратным делом. Оно вросло в сознание, отложилось там, впиталось в кровь, стало неотъемлемой частью характера человека, носящего звание – солдат!

Усачева испугало другое: рядом с ним был раненый, которого он просто обязан был спасти, потому что кроме него в данный момент этого никто не сделает, а еще потому, что все, что он сделал сейчас, делал на виду безусых, не нюхавших пороха солдат, для которых его поступок, быть может, и он верил в это, будет тем примером героизма и отваги, который вселит в них уверенность и мужество отстоять тот рубеж, где сегодня их поставила Родина! Расстегнув ворот гимнастерки и поправив каску, Усачев принял решение ползти возле воронок. Он по опыту знал, что бушевавшие полчаса взрывы или сдетонировали или раскидали «посаженные» рядом мины. А это уже был шанс, который, даже если он один из ста, на войне со счета не сбрасывают. Не мешкая, Усачев вытащил раненного из воронки и, сориентировавшись в направлении, начал свой отчаянный и опасный путь на виду у всего полка, с волнением наблюдавшего за каждым движением старшины. До позиций оставалось немного, когда вдруг на его пути пролегла старая грунтовая дорога, слегка приподнятая над полем. Заросшие пахучей полынью и репейником осыпавшиеся откосы были невелики, но для теряющего силы Усачева они стали серьезной преградой. Дважды он попытался перетащить раненного через злополучный кювет, но каждый раз, теряя силы, сползал вниз, бессильно тыкаясь лицом в полынь и пустырник. Наконец, собрав последние силы, он ухватился одной рукой за что-то твердое и, поддерживая другой раненного, стал подтягиваться к этой опоре. И тут среди грохота взрывов и рвущихся мин он услышал под рукой сухой металлический щелчок…

Опасность всегда держит человека в особом напряжении, обостряет его реакцию, ускоряет движение. В доли секунды он понял, что под рукой сработал взрыватель, и сейчас его жизнь и жизнь стрелка зависят от одного единственного решения, которое он должен принять немедленно, не раздумывая. Срок жизни сработавшего взрывателя – секунды. Решай! Одной уже нет! Вторая на исходе, остается последняя, после нее жизни нет! Решай!

Вдавив правой рукой предательскую опору в землю, Усачев мгновенно прикрыл раненного своим телом, ткнувшись каской в горькую полынь, внезапно полыхнувшую ярким светом…

…Уже давно где-то пробило полночь. Забралась в зенит яркая луна, залив бледно-молочным светом раскинувшиеся за рекой поля. Затихли деревенские звуки. А на узкой скамейке у реки все еще вспыхивали табачные светлячки.

Закурив еще одну, неизвестно какую по счету папиросу, Усачев зябко повел плечами.

– Под этой деревней для меня война закончилась. Без руки – не вояка. Правда, и счастье я тоже тут нашел. Пока лежал в полевом госпитале, сестричку, которая меня выхаживала, в жены присмотрел. Вот уже скоро сорок лет в мире живем. В этом году отпуск опять решили у ее стариков провести. Так что памятна для меня эта деревня со всех сторон, как ни говори.

Потрясенный рассказом Усачева и тем, что ко всем этим событиям, происходившим сорок лет назад возле той деревни, он, может быть, имеет самое непосредственное отношение, Анатолий Петрович несколько минут, жадно затягиваясь сигаретой, потом тихо спросил:

– Старшина, а внешность стрелка вы не помните?

– Внешность? – переспросил Усачев, – Нет, внешность не запомнилась. Помню, только лицо все в крови было. Я вначале испугался, когда взялся за перевязку, а потом разобрался, что у него половина уха оторвана. А так парень как парень и, видать пороху на войне уже понюхал. Я, когда грудь ему перевязывал, орден Красной Звезды на гимнастерке приметил. После госпиталя я пытался узнать, что стало с ним, да кто что скажет, когда я ни имени, ни фамилии его не знал. Может, выжил, как я, а может, и нет. Уж больно плох он был, без сознания все время.

С трудом подавив спазм, схвативший его за горло, и чувствуя, что вот-вот сердце выскочит из груди, Сивалев глухо произнес:

– Выжил он, старшина! Выжил! И орден этот у меня в то время был, и половины уха не хватает, и самолет тот, что недавно возле этой деревни нашли – мой! Командир погиб, а я вот, выходит, благодаря вам, живым остался.

Усачев резко повернулся, стараясь в лунном свете получше разглядеть Сивалева. Несколько секунд он молчал, потом, растягивая слова, сказал:

– Значит, судьба нам с вами вновь свидеться. А ведь я, грешным делом, думал, что из четверых мне одному повезло.

…На следующий день около полудня вся сельская средняя школа построилась на линейку возле братской могилы воинов в центре поселка. Шумевшая и озорующая несколько минут назад детвора вдруг подтянулась, притихла, устремив все внимание на подошедших к обелиску авиационного генерала и широкоплечего незнакомца с черной перчаткой на правой руке. В наступившей тишине скорбно зазвучал школьный горн, и под тихую дробь барабана оба гостя поселка медленно положили букеты цветов и замерли, отдавая последнюю почесть своим фронтовым товарищам. Рядом с ними, склонившись к временной черной дощечке, укрепленной на обелиске, военрук школы ниже надписи «Старший лейтенант Орлов Н. А.» дописал: «Старший сержант Панков Ф. П.».

Память сердца

На углу большого колхозного выгона, приспособленного под фронтовой аэродром пикирующих бомбардировщиков, в старом бревенчатом сарае, где раньше хранились молочные бидоны, продолжалось прерванное партийное собрание женского авиационного полка. Председательствующий – пожилой, невысокого роста военный устало поднялся из-за стола и зябким движением поправил телогрейку. Склонив голову набок, он секунду-другую прислушивался к барабанящим по крыше каплям, лицо его омрачилось.

– Погодка! – с явным сожалением заявил он, и на несколько секунд все притихли, прислушиваясь к шуму дождя.

– Ну, что ж, продолжим, товарищи. В повестке дня нашего собрания остался один вопрос – прием кандидата в члены ВКП(б) товарища Чалой Дарьи Андреевны.

– Кто рекомендует? – спросила средних лет женщина, сидящая возле окна, наполовину завешенного куском брезента.

– Сейчас я зачитаю рекомендацию, – продолжал председательствующий, наклоняясь с листом бумаги к свету.

– Рекомендация, – начал он, поправляя очки. «Я, Лапунова Мария Михайловна, знаю товарища Чалую с 12 октября 1941 года по совместной работе в части 122 и в 587 абп. Товарищ Чалая является истинной патриоткой своей Родины, и в тяжелые для Родины дни она пришла к нам в часть, чтобы честным трудом помочь Красной Армии быстрее разгромить оголтелые банды гитлеровских захватчиков…»

И тут в помещении кто-то всхлипнул. На глазах у некоторых женщин появились слезы. Одна из них, вытирая платком глаза, грубоватым простуженным голосом сказала:

– Маша сегодня не вернулась с задания.

Председательствующий оторвал глаза от рекомендации и задумчиво посмотрел на собравшихся.

– Да, – медленно произнес он, – сегодня с нами нет Лапуновой, как нет и других товарищей. Война не щадит никого – коммунист он или беспартийный. И партийный билет – это не броня от пуль и осколков. Это билет члена большевистской партии, добровольно взявшего на себя обязанность быть первым там, где идет борьба за Советскую власть. Пока мы точно не знаем, что случилось с экипажем Лапуновой. Будем надеяться…

…Даша плакала, уткнувшись в плечо рядом сидящей женщины. В ее сознании не укладывалось то, что с ней нет ее командира – всегда веселой и жизнерадостной Маши Лапуновой. И хотя в октябре это был уже третий самолет, не вернувшийся с задания, ей не верилось, что теперь это – экипаж Маши. Ведь она так любила жизнь! Она презирала разговоры о смерти. И если в ее присутствии кто-то из девчат, удрученный потерей подруг, вдруг начинал говорить о том, что здесь, на фронте, каждый завтрашний день может стать последним, она резко обрывала и отчитывала: «Не думай об этом! Как только в тебе зарождается эта мысль – ты уже не боец. Ты потеряла уверенность, а это значит, что в бою ты промахнешься. И в живых останутся еще несколько фашистов, которые сегодня или завтра оставят кого-то вдовами, кого-то сиротами!». И вот сегодня Маша не вернулась.

Маша… Навсегда это имя осталось в памяти Даши! Однажды Маша рассказывала своим подругам, как попала на фронт.

– Шел обычный день полетов в авиашколе, где я была инструктором. Взлет – посадка… Взлет – посадка… Менялись учлеты, не менялась только летчик-инструктор. И вдруг вызов к начальнику школы.

– Ну что ж, Лапунова, видимо, твои просьбы – послать на фронт – сам бог услышал. На, читай, – сказал начальник, протягивая ей бумагу.

И Маша прочитала приказ Народного Комиссара Обороны СССР от 8 октября 1941 года, в котором говорилось о формировании трех женских авиационных полков под общим командованием Героя Советского Союза Марины Михайловны Расковой.

У нее перехватило дыхание – она едет на фронт в женский полк! От радости она чуть со стула не свалилась и, стараясь совладать с волнением, двумя руками сжала шлемофон и, закрыв глаза, потрясла головой.

– Ты что, не рада? – спросил начальник, лукаво прищурив глаза.

– Я? Не рада?! – встрепенулась она. – Да я вас сейчас люблю больше всех, – запинаясь от волнения, выпалила она.

– Ну вот, это другое дело, – с улыбкой произнес начальник, поднимаясь из кресла. – Даю тебе два дня на сборы и расставания. Можешь быть свободна.

На пункте сбора летного состава, где работала отборочная комиссия, она впервые увидела Марину Раскову. Открытое, приветливое лицо, спокойный взгляд серых глаз. Такое знакомое по фотографиям в газетах и журналах, и все-таки какое-то не такое. В первые дни Маша долго и внимательно присматривалась к своему командиру и только потом поняла, что начавшаяся война и на ее лице оставила свои отпечатки.

Маша любила своих подруг-однополчан. Да и как их было не любить. Вот – Надя. Она – штурман самолета. Сколько раз в непогоду выводила она их подбитую и потрепанную «пешечку» точно на цель, а потом – на аэродром. А как она накрывала цели! Почти всегда бомбы ложились точно в цель. Бомбы… бомбы… бомбы… Ими распоряжалась Даша Чалая. Сколько труда она вкладывала в их подготовку. Ни разу на их самолете не отказали сбрасыватели и пулеметы. А ведь у других были такие случаи. И как она только умудрялась подвесить и зарядить все в короткое время. Да разве это девичье дело – таскать «сотки», снаряжать ленты, мерзнуть по четырнадцать часов на холоде, одной стоять в карауле!?

Однажды они всей эскадрильей до слез смеялись, когда Дашу напугал заяц, а через два дня все удивлялись тому, как Даша, будучи в карауле ночью, задержала рослого диверсанта. И когда вчера она вдруг неожиданно попросила дать ей рекомендацию для вступления в партию, Маша тут же села ее писать.

«…В короткий срок, изучив сложную технику, она помогала изучать ее своим товарищам. Скромная, прямая с товарищами, она завоевала себе авторитет и пользуется большим влиянием…

Рекомендуя в кандидаты партии, уверена, что тов. Чалая оправдает это высокое звание своей преданностью, своей честностью и боевой работой.

Член партии с августа 1939 года Лапунова Мария Михайловна. Партбилет № 2680292».

…Каждый год 2 мая проходящие мимо сквера у Большого театра москвичи и гости столицы останавливаются, глядя на обнимающихся и плачущих женщин. Немного их осталось, боевых подруг из 125 гвардейского бомбардировочного авиационного полка имени Героя Советского Союза Марины Расковой. Время неумолимо берет свое. Но каждый год, именно в этот день, они собираются в этом сквере. В лучах солнца серебрится седина, ярко сверкают награды. Их много – боевых и трудовых.

Боевые подруги, которых война сдружила на всю жизнь, обмениваются адресами, фотографиями, достают фронтовые газеты, боевые листки. Это память тех дней. Суровых и тяжелых. Это реликвии, место которым – в памяти и в музеях. Среди них есть и партийная рекомендация 1942 года, которую бережно хранит ветеран войны, бывший мастер по боевому вооружению, а ныне служащая академии Дарья Андреевна Василькова (Чалая). Кое-что потерялось в годы войны под бомбежками, в переездах, сгорели в землянке фронтовые фотографии, а вот этот, пожелтевший от времени листок, всегда и везде был с нею, вместе с партийным билетом.

Необычное задание

Тяжело нагруженный самолет, надрывно гудя моторами, с трудом оторвался от заснеженной полосы и взял курс к линии фронта.

В самолете было холодно и неуютно. Подняв воротник полушубка и устроившись поудобнее среди многочисленных ящиков и мешков, предназначенных для партизан, Георгий Долгих приник к иллюминатору. Внизу было темно. Лишь где-то вдали в нескольких местах тускло мерцали догоравшие после дневной бомбежки пожарища.

Набрав высоту, командир корабля убрал газ, и по тому, как притихли экипаж и товарищи, Георгий Долгих понял – приближается линия фронта. «Какая она отсюда, с воздуха?» – подумал он, всматриваясь вниз.

Как человек, немало хлебнувший за три года войны, он хорошо представлял себе передовую на земле с ее хаосом звуков и неожиданной, гнетущей тишиной. По давнему опыту он знал, как много неожиданностей таится в каждой минуте встречи с ней, и поэтому не успокаивал себя обманчивыми надеждами, что в воздухе – это не на земле.

Не раз, возвращаясь с заданий на свой аэродром, Георгий печально отмечал пустующие стоянки и отсутствующие взгляды «королей матчасти». Нередко, пробираясь сквозь леса и болота Псковщины и Смоленщины, он натыкался на обгоревшие обломки и выжженную землю. Их было много, этих страшных и молчаливых находок – и поросших травой, и сгоревших недавно. Сколько их, незнакомых друзей, ради которых он исходил и объездил сотни километров, отыскивая поляны и поля, пригодные для аэродромов, полегло здесь, в этих глухих и недоступных местах?

Неспокойно было у Георгия на душе. Может быть потому, что он впервые летел в тыл врага. А может быть потому, что все думы его сейчас были связаны с необычным для него заданием.

…Все началось неделю назад. Вызвавший Георгия к себе в штаб начальник тыла 15-й воздушной армии, развернув карту и показывая на ней обширный район на севере-западе Калининской области, сказал: «Вот в этом районе действует 3-я партизанская бригада. Командует ею подполковник Алексей Петрович Гаврилов. Твоя задача: совместно с партизанами провести инженерную разведку местности, уточнить пригодные под аэродромы площадки и при возможности провести подготовительные работы».

– Искать аэродромы в тылу у фрицев? – удивился Долгих.

– Да! Таково решение командующего фронтом. Иначе в ходе наступления разведка площадок и их строительство займут много времени.

– Да! Задание, прямо скажем, необычное! – протянул Георгий.

– Так ведь и война необычная. Отечественная, – твердо ответил генерал.

– Старшим группы назначаю вас. С вами полетят лейтенанты Кильдеяров, Поленов, Рыбкин, Русаков, Смирнов. Задачу им поставите на месте в соответствии с обстановкой.

…Задумавшись, Георгий почти не заметил, как подошли к линии фронта.

Расцвеченная вспышками взрывов, похожими на зарницы, передовая встретила хлопками зенитных разрывов и мчавшимися навстречу разноцветными светлячками пулеметных трасс. Самолет тряхнуло, подбросило вверх, затем резко потащило вниз. Казалось, какая-то неведомая сила решила скрутить его, остановить и бросить на землю.

Командир был опытный. Резко бросив самолет вправо, он вывел его из зоны обстрела. Через несколько минут, приглушив моторы, начал снижаться. Прильнув к иллюминатору, Долгих с ожиданием всматривался вниз. Наконец, впереди справа почти одновременно вспыхнули четыре костра. Немного довернув самолет по курсу, командир обернулся к Георгию.

– Что будем делать, Жора? – спросил он, – Вроде бы костры не так горят. Должны гореть квадратом, а горят в линию?!

– Давай снизимся и посмотрим, – предложил Долгих.

Снизившись до бреющего, самолет понесся мимо темной стены леса и мелькающих костров. Поляна была пуста, и только молчаливый лес откликнулся эхом ревущих двигателей.

– Не нравится мне все это, – мрачно буркнул второй пилот, – Может, пойдем домой?

– Давай пройдем еще раз повыше и посмотрим, – предложил Долгих.

Набрав высоту, снова вышли к поляне. И вдруг справа и слева к самолету потянулись огненные трассы.

– Фрицы! – бросил командир, резко беря штурвал на себя.

Взревев моторами, самолет пошел вверх, уходя из-под обстрела. На своем аэродроме Долгих узнал, что аэродром, на котором они должны были сесть, неожиданно захватили гитлеровцы.

Второй вылет к партизанам прошел успешно. Легкий У-2 приземлился невдалеке от штаба партизанской бригады.

В молочных сумерках раннего утра в глубине опушки темнел приземистый домик лесника. Миновав часового в длинном до пят тулупе, Георгий поднялся по ступенькам в домик. Навстречу Долгих встал высокий стройный военный в форме без погон.

Обменявшись с Долгих крепким рукопожатием, комбриг радушно пригласил Георгия к столу.

– Поволновались мы здесь за вас. Так и думали, что к фрицам в лапы угодите.

– Ничего, обошлось. Хотя, откровенно говоря, страху натерпелись, – улыбнулся Георгий, усаживаясь за стол.

Потерев воспаленные от бессонных ночей глаза, Гаврилов продолжал: «О задании вашем мы информированы. Постараемся помочь всем, чем можем».

– Спасибо, товарищ командир. Без вашей помощи нам не обойтись! – обрадовался Долгих.

Вскоре подошли начальник штаба и комиссар бригады. Уже давно рассвело, а вопросам не было конца. Партизан интересовало все: и как обстановка на большой земле, и скоро ли начнется наступление, и когда союзники откроют второй фронт.

В течение двух месяцев, разбив группу на пары, Долгих в сопровождении партизанских проводников обследовал партизанский край. Площадок было много, но дорог к ним не было.

Но вот найдена площадка возле села Бриланово, замерена и разминирована возле Козлово, составлены кроки на три других. Постепенно на карте вырисовывалась будущая аэродромная сеть. С огромным трудом и опасностью доставались все эти сведения. Приходилось и отстреливаться, и отсиживаться в болотах, и уходить от собак. Вместе с бригадой группа жила напряженной партизанской жизнью.

Шла весна 1944 года. Воспользовавшись затишьем на фронте, командование группы «Север» решило провести очередную карательную экспедицию против партизан. Сняв с фронта две пехотные дивизии, мобилизовав полицейских и охранные части, гитлеровцы плотным кольцом окружили район расположения всех партизанских бригад. В страхе перед оккупантами, бросая все, в леса уходило мирное население. К маю в районах действия партизан скрывались тысячи стариков, женщин и детей. Окруженные со всех сторон партизаны испытывали острую нужду в боеприпасах, продовольствии, медикаментах. Обеспечить их всем необходимым можно было только с помощью авиации. Для приема самолетов группа Долгих вместе с партизанами срочно готовила площадки. Под огнем врага к концу мая из района бригады были вывезены десятки раненных и свыше 400 детей. Однако, большего сделать не удалось. Подтянув подкрепление, гитлеровцы после упорных боев вплотную подошли к последней, обороняемой партизанами, площадке.

Снаряды и мины со свистом и грохотом в беспорядке ложились вокруг. То в одном, то в другом месте огненный смерч с корнем вырывал молодые деревца. Свистели осколки, сыпались срезанные ветки, гулко барабанила опадавшая после взрывов земля.

Когда неожиданно наступила тишина, Георгий не сразу ее ощутил: показалось, что уши заткнуты ватой. Тряхнув головой, понял: тихо, так тихо, что заболела голова. Горела высохшая трава, летели черные хлопья, по земле стлался едкий белый дым.

От щели к щели пошла команда: командиров к комбригу. Отряхнув от песка и грязи полушубок, Георгий направился в конец площадки. Вскоре возле Гаврилова собралось человек пять командиров рот. Молча, выслушав каждого из них о потерях, комбриг задумался, глядя на карту.

– Положение наше сложное… Судя по всему, немцы закрыли все входы и выходы.

В голосе комбрига Долгих почувствовал неприкрытую тревогу.

– Остается одно. Ночью, разбившись на мелкие группы, прорываться через оцепление… – произнес комбриг тихим, но твердым голосом.

Невдалеке вновь ударили пулеметы, затрещали автоматы. Окруженная бригада отбивала очередную атаку карателей.

…Как только стемнело, группа Долгих тронулась в путь. Шли молча, прислушиваясь, бесшумно ступая между сухими сучьями и чавкающими лужами. Была тихая майская ночь. Пахло застоявшейся сыростью, гниющими листьями, хвоей, осинником. Лес поредел. Скоро должна была показаться дорога. Оставив группу в укрытии, Долгих вместе с проводником начал осторожно пробиваться к дороге. Он знал, что перед дорогой должна быть широкая вырубка, сделанная немцами, и ручей. Преодолеть все это незамеченными стало теперь главной задачей. Подобравшись к вырубке, залегли. Повсюду чернели пни да молодые побеги. На другой стороне ручья прямо на дороге ярко горели костры, отбрасывая причудливые отблески на темную майскую воду. В тишине слышались шум моторов, звяканье котелков, стук топора. То один, то другой патрульный останавливался и внимательно вглядывался в темневший за ручьем лес.

– До утра будут крутиться, – тихо прошептал проводник, – Напуганы, придется ждать, пока угомонятся.

Вернувшись назад, Долгих собрал всех возле себя.

– Пойдем прямо на один из костров. В этом случае от двух других не достанут. Вырубку и ручей необходимо преодолеть без единого шума. Охрану снимать ножом. Если же немцы заметят раньше, двое отсекают костры справа и слева. Все остальные вперед. А сейчас всем отдыхать.

…Перед рассветом, когда редкий туман затянул ручей, группа пошла на прорыв. Подойдя к вырубке, бесшумно поползли к ручью. Обостренным слухом Георгий ловил позади еле заметный шум движения товарищей, беспокойно поглядывая на дорогу. Патрульных поубавилось. Прямо перед ними возле костра сидел только один, время от времени лениво подбрасывая сучья в костер.

Подобравшись к ручью, Долгих, не мешкая, боком сполз в воду. Ноги и грудь обожгло холодом, перехватило дыхание, резко потянуло в сторону. Стиснув зубы и не спуская глаз с охранника, осторожно сделал первый шаг. Дно было илистое и коряжистое. С трудом вытянув сапог, сделал второй… третий… Вдруг справа раздался всплеск – кто-то оступился в воде. Сидевший у костра охранник повернулся, всматриваясь в темноту.

– Конец, – подумал Георгий, подсознательно отмечая, что так же, как и он, все замерли в различных позах, тревожно глядя на охранника. Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Ничего не заметив, охранник потянулся и вновь повернулся к костру.

– Еще пять-шесть шагов, – подумал Георгий, не сводя глаз с часового.

Выбравшись на берег, осторожно поползли к костру. Бешено стучало сердце, отдаваясь гулом в висках. Георгию казалось, что еще мгновение и этот стук услышит тот, кто сидит у костра. Оставалось не более двух метров, когда охранник, обернувшись, прямо перед собой заметил ползущих партизан. Опешив, он попытался вскочить, но, зацепившись за что-то ногой, упал, судорожно шаря рукой вокруг. Медлить было нельзя. Метнувшись вперед, Долгих навалился на врага, чувствуя, как оседает напружинившееся тело противника.

Прорвавшись через кольцо оккупантов, бригада уходила на юг. Еще месяц Долгих вместе с группой находился в тылу врага, и только к началу летнего наступления возвратился в штаб армии. С ним были схемы, кроки аэродромов, расчеты объемов работ. Необычное задание было выполнено.

…Прошло 36 лет. Коммунист Г. П. Долгих стал полковником, кандидатом военных наук, доцентом. Недавно он ушел на заслуженный отдых, но продолжает трудиться в академии. Однако события тех суровых лет навсегда остались в памяти.

Но, видимо, так устроена жизнь, что о героях мы узнаем от других, удивляясь тому, что рядом с нами живут и работают такие люди.

На 66-й широте

Личное и секретное послание от премьер-министра г-на Черчилля премьеру Сталину.

«Конвой PQ-18 в составе 40 пароходов вышел.

…Если Вы можете временно перебросить дополнительное количество бомбардировщиков дальнего действия на Север, то прошу это сделать».

7 сентября 1942 года.

Личное и секретное послание премьера Сталина премьеру Черчиллю.

«Я понимаю всю важность благополучного прибытия конвоя PQ-18 в Советский Союз и необходимость принятия мер по его защите.

Сегодня дано распоряжение дополнительно выделить дальние бомбардировщики для указанной Вами цели».

Отправлено 8 сентября 1942 года.

(Из переписки И. В. Сталина и У. Черчилля во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.).

По приказу Ставки Верховного Главного командования два полка авиации дальнего действия 11 сентября 1942 года перелетели на один из аэродромов Заполярья с задачей усилить удары по аэродромам вражеской авиации, совершающей налеты на конвой.

…Обычно конец сентября в Заполярье – пора ненастная. А вот вечер на редкость выдался теплым. От ежедневного недосыпания клонило ко сну, и командир звена старший лейтенант Белоусов, чтобы прогнать его, достал из кармана плитку шоколада из аварийного пайка. Отламывая по кусочку, он почти съел все, когда с КП полка поступил сигнал на вылет. Засунув оставшийся кусочек в комбинезон, летчик вместе с экипажем поспешил к самолету. Один за другим тяжелые бомбардировщики взлетели с небольшого полевого аэродрома, приткнувшегося возле озера Имандра.

– Штурман, курс? – спросил Белоусов, склоняясь к мерцающим голубым светом приборам.

– Доверните пять влево, – тут же ответил тот, «колдуя» с линейкой.

– Понял, пять влево, – повторил летчик, доворачивая бомбардировщик. – Стрелки! Не спать! Скоро цель.

– Есть не спать! – дружно ответила корма.

Под крылом самолета проплывала бескрайняя, малообжитая местность, то и дело сверкающая отблеском ярких северных звезд в бесчисленных озерах, болотах и реках.

– Командир, до цели пять минут, – буркнул штурман в переговорное устройство…

– Понял, – ответил летчик, приглушив двигатели. Самолет со снижением приближался к вражескому аэродрому. Вот впереди одна за другой вспыхнули в воздухе яркие, светящиеся авиационные бомбы, и туг же земля ожила, ответив многочисленными всполохами зенитных орудий.

– Тимохин, видишь разрывы?

– Вижу, командир. Боевой, двести восемьдесят, – ответил штурман, склоняясь к прицелу.

Близкие разрывы зенитных разрядов швыряли самолет из стороны в сторону, и Белоусов едва успевал штурвалом парировать эти броски, чтобы точнее выдержать боевой курс. На вражеском аэродроме, освещенном молочно-голубым светом САБов, уже видны были выстроенные в линейку фашистские бомбардировщики, рвущиеся на земле бомбы, горящие здания, как вдруг почти одновременно два сильных удара потрясли самолет. Первый из них пришелся в корму, туда, где находились стрелки, второй разворотил и поджег правую плоскость. «Прямое попадание», – мелькнуло в сознании летчика. Поймав вырвавшийся из рук штурвал, он потянул его на себя, пытаясь выровнять машину, но, всегда послушный, самолет был неуправляемый. Еще раз двинув штурвалом и педалями взад-вперед, Белоусов понял, что перебило управление и больше он уже ничего сделать не сможет. С все возрастающей скоростью, оставляя за собой длинный шлейф пламени, подбитий «Ил-4» устремился к земле.

– Всем прыгать! Немедленно! – крикнул летчик по СПУ. – Стрелки! Прыгать!

Но корма молчала…

– Тимохин! Прыгай! – повторил Белоусов свой приказ.

– Сейчас прыгаю! – ответил штурман.

Мельком взглянув вперед, летчик отметил, что штурман, засовывая карту в карман, пытается подняться с сидения.

«Пора», – подумал летчик, и с трудом подняв руку, дернул за рукоятку открытия фонаря кабины. Раз, еще раз… Но какая-то сила удерживала фонарь на месте. «Заклинило? Теперь не выбраться!.. Нет, черт возьми! Он должен открыться». Пригнув голову, Белоусов еще раз с силой рванул за рукоятку, и тут же фонарь откатился назад. Сильный поток воздуха ворвался в кабину и прижал его к сиденью. «Теперь надо встать. Встать!» – приказал он сам себе, с трудом отрываясь от сиденья. И как только он привстал, бешеный поток воздуха вырвал его из кабины и тут же над головой хлопнул купол парашюта. Белоусов посмотрел вниз – до земли оставалось чуть более двух тысяч метров. Парашют опускался на вражеский аэродром.

Вдруг сильные порывы ветра стали раскачивать парашют и быстро сносить его в сторону, туда, где темнел густой лес. Поняв это, Белоусов начал энергично помогать стропами, стараясь скользить за пределы аэродрома.

Земля встретила его колючими ветками и сильным ударом. Не удержавшись на ногах, летчик упал, наткнувшись на что-то острое, ободравшее щеку, и тут же вскочил, держась за стропы. Потянул их на себя, но парашют не поддавался. Как шапка, накрыв пушистую ель, он светлым пятном белел в ночи. Стащить его можно было, только обрезав стропы. «Этого еще мне не хватало!» – подумал летчик, освобождаясь от лямок. Пошарив по карманам, он вытащил маленький перочинный нож.

С трудом перерезав прочные нити строп, Белоусов стащил с ели непокорный парашют, спрятал его в яму и забросал всем, что попало под руку. Возня с парашютом изрядно вымотала его, и он, обливаясь потом, повалился на мох. Стучало в висках, из-под шлемофона струился пот, едко щипля ободранную щеку, ныла подвернутая нога. Раскинув руки и закрыв глаза, он часто дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце. Несколько минут спустя он очнулся. Явь напомнила о себе затихающей стрельбой и удаляющимся гулом самолетов.

Все случившееся с ним смутным туманом всплыло в его возбужденном сознании, и тут же, заглушая собой все другие чувства, острая боль защемила сердце. «Что с экипажем? Неужели все погибли? После взрыва стрелки не ответили. А Тимохин? Он же видел, как тот выбирался из кабины. А вот успел ли он выпрыгнуть? Самолет падал почти отвесно, и, может быть, он не сумел покинуть его?»

Еще не успев отдышаться, Белоусов сел поровнее, продолжая вслушиваться. Поблизости было тихо, пахло сыростью, превшими листьями и настоявшейся в тихой ночи хвоей.

Вытащив пистолет, он поднялся и осмотрелся. Затем принял решение уходить на юг от аэродрома. Летая в этот район, он хорошо помнил, что там простираются глухие места, сплошь леса, болота, озера, а на востоке местность была более обжитой. Сориентировавшись по звездам, Белоусов сделал первые шаги в темень. Однако, пройдя несколько метров, остановился, сел и быстро стянул тяжелые меховые унты, оставшись в легких хромовых сапогах. Меховые унты на три размера больше своего он выпросил на складе, немало удивив этим своих товарищей. Первые дни в эскадрилье беззлобно подшучивали над своим товарищем, глядя как тот неуклюже забирается в кабину, но на все шуточки Белоусов коротко отвечал – береженого бог бережет, и товарищи отстали. Идея надевать унты на хромовые сапоги пришла ему в голову после одного случая. Удачно отбомбившись по военному заводу Кенигсберга, он пошел на базу. Его самолет на обратном пути был подбит зенитным снарядом, и он, еле-еле перетянув линию фронта, все же вынужден был вместе с экипажем покинуть машину, выбросившись с парашютом. В воздухе унты сорвало, и он приземлился в снег в одних носках. Спасло его то, что рядом оказалась небольшая деревушка, где ему нашли старенькие валенки, а так как знать, чем бы это все закончилось. С тех пор Белоусов стал летать в сапогах и в унтах.

Поднявшись, летчик еще раз сориентировался по звездам и маленькому компасу, всегда хранившемуся в нагрудном кармане, и двинулся вперед. В лесу стояла непроглядная темень, и чтобы не выколоть себе глаза, он вытянул вперед руку, нагнул голову и побрел в лесной ночи, вслушиваясь в тишину. Кроме пистолета, компаса и маленького перочинного ножика, у него был портсигар, а в нем спички. «Спички! – мелькнуло в голове. – Их надо беречь. Во что же их завернуть, чтобы не отсырели?» Машинально ощупав карман, Белоусов убедился, что портсигар на месте, а рядом с ним зашуршала… фольга. «Шоколад!» – вспомнил он и тут же упрекнул себя за то, что перед вылетом, не удержавшись, съел почти всю плитку.

Он шел уже часа три, продираясь через кусты, спотыкаясь о сучья, камни, то одной, то другой ногой проваливаясь в невидимые темные ямы. В одном месте, зацепившись за корень, Белоусов упал, сильно ударившись локтем. Поднявшись и потирая ушибленное место, летчик прислушался. Ему показалось, что вот уже несколько минут, как в однообразные звуки ночного леса, к которым он начал привыкать, вплелись какие-то новые звуки. Они то возникали, то пропадали. Белоусов весь обратился в слух. Налетевший ветерок донес тихое урчание автомобиля. «Дорога? – пронеслось в сознании. – Откуда она здесь? Неужели сбился с направления?» Он вслушивался в доносившиеся издалека звуки минут пять, пока окончательно не убедился, что где-то впереди действительно проходит дорога. «Что делать? Куда идти?» – раздумывал он, приткнувшись к стволу дерева. Лезть назад в густой лес ему не хотелось, и, немного помедлив, он принял решение – идти к дороге.

Шум автомашин приближался откуда-то сбоку, и вскоре из-за кустов блеснул слабый свет полуприкрытых фар. Одна за другой тупорылые машины медленно ползли по насыпи. Понаблюдав за дорогой минут двадцать, Белоусов понял, что перейти ее здесь не удастся, и пополз назад к лесу.

В полумраке наступающего дня стали различимы кусты, поваленные деревья, кучи сухих веток. Ночное блуждание по лесу вымотало Белоусова, и он, выйдя на край вырубки, остановился, обдумывая, куда же идти дальше. Обходить вырубку, чтобы попасть в другой лес, темнеющий вдали, было далековато, и, немного подумав, он решил спуститься в овраг. В овраге было еще темно и сыро, и идти здесь ничуть не легче, чем по лесу. На каждом шагу он натыкался на камни: острые и круглые, шершавые и гладкие, отполированные водой и покрытые слизью. Намокшие от ночной росы и болотной жижи сапоги скользили, и ему то и дело приходилось, как канатоходцу, балансировать руками или хвататься за крутой берег, осыпая вниз груду мелких камней. Наконец он добрался до большого валуна, перегородившего ручей, и попытался его обойти. Но первая же попытка закончилась неудачей. Оступившись на гладком камне, он свалился в ручей и больно ударился коленом. Идти дальше не было сил, и летчик решил немного отдохнуть. Усталость вмиг навалилась тревожной дремотой, опутавшей невидимыми путами все тело. В утомленном мозгу замелькали какие-то пестрые картинки: тут было и детство, и фронтовые друзья, и еще непонятно что, собранное и перемешанное в воспаленном сознании. Из забытья его вырвал вдруг долетевший откуда-то неясный звук. Вначале ему показалось, что это птица, но, обеспокоенно прислушавшись, он понял, что этот непонятный скрипучий звук не может быть птичьим. Так скрипели ступеньки на веранде старого деревянного дома. Белоусов замер. Обостренное опасностью сознание отметило, что звуки доносятся сзади и сверху, и тут же до его слуха четко донеслось негромкое покашливание промерзшего человека. Инстинктивно поджав ноги, летчик осторожно повернул голову влево…

Постовая вышка стояла на самом краю оврага. Большая часть ее была не видна из-за круто уходившей вверх стены оврага, и на фоне уже светлого неба Белоусов успел заметить только смотровую площадку, обшитую еще не успевшими потемнеть от дождей досками, и нахохлившегося на ней караульного. Приставив к глазам бинокль, тот смотрел куда-то вдаль, изредка поправляя сползающую лямку автомата. Увидев это, летчик сгорбился, сжался за валуном, насколько было возможно, и замер в напряжении, лихорадочно обдумывая свое положение. Как всегда в минуты наибольшей опасности его мозг начал работать четко, спокойно, он погасил первый испуг и страх, готовый схватиться за сердце, заставил хладнокровно и быстро искать нужное решение. А оно было одно – немедленно уходить. Именно немедленно, пока в овраге еще было сумеречно. Осторожно, стараясь не шуметь, Белоусов подтянул к себе валявшиеся рядом унты, тихонько поднялся и медленно двинулся к повороту оврага. До него было метров 30, не более, но эти несколько десятков шагов показались ему вечностью. Наконец он добрался до круто падающей стены, завернул за нее и побежал.

Он бежал по оврагу минут, может, 10-15, пока не понял, что вокруг уже снова лес, тот далекий лес, в который он стремился еще утром.

Выбравшись из оврага, летчик перешел на шаг, стараясь восстановить вконец загнанное дыхание. Намокшие сапоги и сбившиеся в них носки натерли ноги, и, пройдя еще сотню метров, Белоусов начал прихрамывать. В лесу давно уже рассвело. Выбрав местечко посуше и поукромней, летчик устало опустился на землю. Несмотря на холод, очень хотелось спать. Стуча зубами, Белоусов поспешно снял с ног мокрые сапоги, стащил носки и сунул ноги в меховые унты. Он уснул сразу, будто шагнул в другой мир, где с быстротой поезда в сознании замелькали различные картины.

Проснулся неожиданно и несколько секунд мучительно соображал, где он. Наконец реальность вернулась к нему, и он сразу вспомнил все, что произошло с ним.

Его знобило. Он повернулся с бока на бок, попробовал поджать под себя ноги, поплотнее прижаться к широкому стволу дерева, но озноб не проходил. И тут Белоусов вспомнил об оставшихся папиросах. Табак немного согрел и даже взбодрил его. Обдумывая свое положение, он постепенно пришел к выводу, что оно безвыходное. Подкрепившись маленькой долькой шоколада, вновь двинулся в путь.

В одном месте долго искал брод через небольшую речушку, но так и не найдя его, вынужден был лезть в обжигающую холодную воду. Перебравшись на другой берег, летчик пошел быстрее. Быстрый темп утомил его, и, измученный, он вскоре вынужден был остановиться, примостившись на отдых возле какого-то дерева.

К ночи погода испортилась. Резко похолодало. Поднявшийся ветерок суетливо шевелил где-то рядом верхушки сосен, шуршал опадающей листвой. И вдруг среди этого, уже привычного для Белоусова безмятежного лесного шума, он явственно услышал отдаленный собачий лай.

«Собаки», – молнией пронеслось в сознании. Откуда они здесь? Инстинктивно схватившись за пистолет, летчик тут же засунул его в кобуру. Что он мог сделать ночью с собаками и их проводниками, вооруженными автоматами? «Нет, здесь нужно другое решение. Какое? Искать ручей, речку, болото».

Подхватив унты, Белоусов вскочил и стремительно бросился в темноту. Он бежал, спотыкаясь, падая, натыкаясь на кусты, проваливаясь в ямы. В ручей влетел с разбега, как вбегают в море, подняв фонтан брызг. От неожиданности остановился на секунду, плеснул пригоршню воды на разгоряченное лицо и, неуклюже переваливаясь, побежал дальше, стараясь не упасть. Он бежал долго, с ожесточением переставляя налившиеся свинцом ноги, жадно хватая пересохшей глоткой холодный осенний воздух. Ему страшно хотелось пить, но он не останавливался. Каждой клеточкой своего тела чувствовал, что если остановиться, то не только бежать, даже идти уже не сможет. С каждым шагом силы покидали его, и он уже не бежал, а шатаясь, едва удерживая равновесие, брел по мелкому ручью в насквозь промокших сапогах и меховых брюках, пудовым грузом опутавших подкашивающиеся ноги.

«Нет, сволочи! Так я вам не дамся! Не дамся!», – как заклятие шептал он пересохшими губами.

Его остановило лежавшее поперек бревно. Натолкнувшись на него, понял, что перелезть и даже обойти его он уже не сможет. И, сделав два шага в сторону, теряя силы, ничком рухнул на берег ручья, уткнувшись лицом в жесткую подмерзшую траву.

Он не помнил, когда затих лай собак. Может быть, в этот момент он был в забытьи, а может быть, просто до предела уставший мозг не среагировал на этот раздражитель. Когда до его сознания дошло, что лай прекратился, он встрепенулся и быстро повернулся на спину, настороженно вслушиваясь. Кругом была тишина, и только тихий шепот ручья нарушал окружавшее его безмолвие.

К вечеру четвертого дня Белоусов вышел к большой поляне. Покрытая полегшей травой и жестким вереском, она дугой уходила вдаль, теряясь в быстро наползающих сумерках. Остановившись на окраине леса, летчик сориентировался по компасу и, наметив направление, двинулся вперед, путаясь в густой жухлой траве.

Он прошел почти половину поляны, как вдруг почувствовал, что его левый сапог зацепил за что-то твердое и упругое. «Что бы это могло быть?», – подумал он, замерев на полушаге и внимательно всматриваясь под ноги. Однако в поздних сумерках кроме полегшей травы он нечего не разглядел, и, наклонившись, стал ощупывать голенище сапога. «Проволока!» – молнией мелькнуло в сознании. Он ощутил тонкую стальную нить, уходящую в сторону. Отодвинув ногу назад, Белоусов медленно опустился на корточки, и, наклонившись, попытался определить назначение провода. «Может быть, линия связи?». И тут же его лоб покрылся холодной испариной. В полуметре от него, слегка завалившись набок, торчала мина, тускло поблескивая усиками в темноте. На мгновение летчик оцепенел, не в силах отвести взгляд от этой зловещей штуки, но затем пришел в себя, усилием воли заставив спокойно осмыслить ситуацию.

«Т-а-а-к! Значит, на этой поляне – минное поле! Ничего себе ситуация. Можно было уже не один раз взлететь на воздух», – подумал он, прикидывая, что прошел половину поляны. И вновь мурашки поползли по спине. «Ну и что же теперь делать дальше? Не сидеть же здесь до утра!» Сопоставив все варианты, Белоусов принял решение – идти вперед.

Выломав стебель вереска потолще, он тщательно прощупывал каждый сантиметр вокруг себя, проверяя каждую травинку, и только после этого осторожно переступил проволоку. И вновь, аккуратно расправляя полегшую траву, он обследовал каждый дюйм, прежде чем сделать очередной маленький шаг вперед. Еще пять раз он ощущал холод почти неразличимой в темноте проволоки и пять раз, собрав всю свою волю в кулак, переступал этот барьер смерти, пока не добрался до леса и не убедился, что здесь мин уже нет. И как только этот факт утвердился в его сознании, силы его оставили…

На пятый день своей «заполярной одиссеи» Белоусов вышел на лесную дорогу. Задумавшись, он медленно шел по ней, с трудом переставляя опухшие ноги. Сказывалась многодневная ходьба, а больше всего голод, терзавший его пустой желудок приступами резкой боли. Силы таяли, и он все чаще подолгу отдыхал. Вот и сейчас, заметив возле дороги вывернутое ветром дерево, примостился возле него, отрешенно вслушиваясь в лесные звуки. И вдруг среди этой однообразной осенней мелодии леса явственно услышал шелест птичьих крыльев. Открыв глаза, он осторожно повел головой. Невдалеке от него, на ветвях ели и ольхи, расселась стайка рябчиков. Уже давно никем не пуганные, они прихорашивались, не обращая внимания на человека. Впервые за все эти дни летчик так близко видел что-то живое, что вначале даже растерялся. Опешив, он несколько секунд смотрел на них. Затем, сообразив, потянулся за пистолетом. Одна из птиц была метрах в десяти, и он, вытащив пистолет, попытался прицелиться. Медленно подняв «ТТ», долго ловил пляшущую мушку, но вскоре понял, что в ослабевших руках – это безнадежное дело. Тогда, опустив оружие, осторожно, стараясь не спугнуть птиц, лег на живот и с упора, держа пистолет обеими руками, прицелился и выстрелил.

Даже не ощипав полностью убитую птицу, Белоусов рванул зубами кусок дичи. Но желудок не принял сырое мясо. Через несколько минут его начало рвать, и он долго отлеживался, пока вновь не пришел в себя. Отдышавшись, достал спички и, настругав тонкие лучинки, на маленьком огне начал вялить и есть кусочки мяса.

На шестой день к вечеру погода совсем испортилась. По ночам уже подмораживало, и промокшие сапоги и комбинезон не грели совсем. К тому же ночью он где-то оставил свои унты, а когда спохватился, понял, что возвращаться нет смысла – в лесу унты он вряд ли найдет, да и поиски их отнимут последние силы.

Оперевшись на палку, летчик отрешенно двигался на восток, с безразличием вслушиваясь в безмолвие Заполярья. Он совсем выбился из сил, все чаще замечал, что сознание ускользает от него. Оно пропадало внезапно, словно прорвав какой-то жизненный барьер, и требовалось немало времени, чтобы организм, собрав все физические и волевые усилия, возвращал его в реальность. Вот и сейчас, очнувшись, он вновь ощутил холод и свою немощь в этих бесконечных лесах и болотах и тут впервые с отчаянием подумал, что не дойдет до своих.

Пошли седьмые сутки его блужданий, а конца испытаниям не было видно. Необычайное опустошение охватило его, и он с тоской подумал: «Зачем эти страдания? Не проще ли все кончить разом?» Непроизвольно рука потянулась к пистолету, и дрожащий «ТТ» стал медленно подниматься к виску. В сознании мелькнуло: «Теперь у матери второго сына не будет. До чего же ты жестока, война! Стой, что ты делаешь? Ведь еще не все потеряно. Ведь ты думаешь, а значит, живешь и еще можешь бороться за себя, за своего брата. Нет сил идти – ползи».

Засунув пистолет назад. Белоусов несколько минут сидел и клял себя самыми последними словами. Справившись с минутной слабостью, стащил сапоги, затем стал снова их надевать. Но не тут-то было – сапоги не лезли на опухшие ноги. Так он и двинулся в путь, волоча ноги в наполовину надетых сапогах. Они цеплялись за все, что торчало, лежало или бугрилось на земле. Но он, опираясь на палку, качаясь из стороны в сторону, с упорной, трудно объяснимой решимостью, тащился вперед в намеченном направлении.

Самые первые выстрелы он пропустил, не расслышал, а когда понял, что не ослышался, от неожиданности упал, запутавшись в сапогах.

Вдали гулко застучал крупнокалиберный пулемет, потом, словно подпевая ему, забухали отрывистые, винтовочные выстрелы. Едва справляясь с охватившим его волнением, летчик вслушивался в доносившуюся стрельбу.

…Его подобрали на следующее утро, на восьмой день после гибели самолета. Идти он уже не мог и только полз: вначале на четвереньках, потом на животе, уткнувшись лицом в жухлую, схваченную морозом траву.

Подобравшие летчика бойцы и начальник разведки четвертой армии, беседовавший с Белоусовым, как только к нему вернулось сознание, не могли скрыть удивления, как летчик в таком состоянии смог преодолеть немецкие и наши минные поля и не подорваться, да и вообще пройти в одиночку такой путь.

…Через два месяца «без вести пропавший» капитан Белоусов вновь встал в строй своего полка. Назначенный командиром эскадрильи, он вместе со своими товарищами успешно выполнил 135 боевых вылетов в глубокий тыл противника.

После войны учеба в академии, адъюнктура, докторская диссертация. А в свободное время Николай Иванович любит посидеть с удочкой, побродить по лесу.

Более 40 лет прошло с той осени. Много событий было в эти годы, но ни одно из них не приглушило в его памяти те восемь дней и ночей.

Провал операции «Вайсе нахт»

Весной 1942 года на советско-германском фронте наступило затишье. Обе стороны перешли к обороне, готовясь к новым сражениям. В нашем тылу формировались новые части и соединения, и каждая пушка, каждый танк были на учете. В этой связи Ставка Верховного Главнокомандования придавала особое значение союзным конвоям, следовавшим в северные порты страны. PQ-15 уже подходил к Мурманску и Архангельску. Выход следующего был неясен.

Москва, Ставка Верховного Главнокомандования, 4 мая.

Одетый в полувоенный костюм, в мягких кавказских сапогах Сталин не спеша прохаживался по ковровой дорожке своего кабинета в Кремле, изредка попыхивая трубкой. Совещание закончилось, но оставшиеся сидеть за длинным столом А. А. Василевский, Н. Г. Кузнецов и начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба молчали, ожидая вопросов Верховного.

Наконец Сталин прервал затянувшуюся паузу:

– Майский и Харламов докладывают из Лондона, что англичане под любыми предлогами пытаются саботировать отправку конвоев в Мурманск и Архангельск. Подтверждением этому служит и письмо Черчилля, которое я только что получил. Он пишет, что за последнее время немцы активизировали свою охоту за конвоями, сосредоточив на севере подводные лодки и надводные корабли, и перебрасывают туда авиацию. Что скажет по этому поводу наша разведка?

– Так точно, товарищ Сталин! – быстро ответил начальник Главного разведывательного управления, поднимаясь из-за стола. – По нашим данным, противник действительно начал переброску на север Норвегии авиационных частей, предположительно из Италии.

– Вот как!? – хмыкнул Верховный, раскуривая потухшую трубку. – Поэтому Черчилль и просит нас дополнительно выделить бомбардировщики для удара по вражеским аэродромам. Что будем делать?

В течение минуты в кабинете стояла тишина, затем молчание, нарушил Н. Г. Кузнецов.

– Товарищ Сталин, это, по-видимому, единственный путь помочь конвоям, так как флот не в состоянии прикрыть суда на дальних рубежах.

Сталин внимательно выслушал наркома ВМФ, посмотрел на А. М. Василевского, который кивком подтвердил свое согласие с мнением Кузнецова, немного помолчал, затем, вернувшись к своему столу, положил письмо Черчилля обратно в папку и, повернувшись к сидевшим генералам, сказал:

– Хорошо. Обдумайте все детали в Генштабе и отдайте необходимые распоряжения, а мы подумаем, что ответить господину Черчиллю.

…Вернувшись в Генштаб, А. М. Василевский и Н. Г. Кузнецов занялись разработкой необходимых указаний.

Через несколько дней заместитель командующего авиацией дальнего действия генерал-майор авиации Н. С. Скрипко собрал весь летный состав 36-й авиационной дивизии и поставил задачу на боевые действия в Заполярье. Так советское командование откликнулось на просьбу союзников.

Лондон, Чекерс, 15 мая.

Поздно вечером в своей загородной резиденции Черчилль принял первого морского лорда адмирала Паунда и вызванных с флотов адмиралов Тови и Гамильтона. Черчилль только что вернулся с одного из приемов и поэтому был в вечернем смокинге с неизменной сигарой в зубах. Около премьера за длинным столом, крытым зеленым сукном, сидел Иден. Подождав, когда приглашенные адмиралы рассядутся за столом, Черчилль, пыхнув гаванской сигарой, сказал:

– Господа! Только что посол СССР Майский передал мне послание от премьера Сталина, в котором он вновь напоминает о необходимости продолжения конвойных операций.

Черчилль вытащил послание из конверта и, надев очки, быстро пробежал его. Затем внимательно оглядел сидящих адмиралов и произнес:

– В конце мая в Лондон прибудет нарком Молотов. Что мы с Иденом должны ответить ему на вопрос о конвоях?

Собравшиеся за столом морские чины оживились. Первым взял слово адмирал Тови.

– Сэр, конвои в Россию – очень дорогостоящая операция, отвлекающая большие силы флота. Мы многим рискуем, сэр.

– Господин премьер-министр, – вступил адмирал Гамильтон, – разрешите мне высказать свое мнение. Пока в Северной Норвегии не будут нейтрализованы аэродромы противника или пока не наступит полярная ночь, от проводки конвоев следует отказаться. А если конвои необходимо посылать по политическим мотивам, – слегка пожав плечами, продолжал он, – то следует примириться с весьма серьезными и тяжелыми потерями.

Пыхтя сигарой, Черчилль внимательно слушал доводы адмиралов и в то же время быстро в уме перебирал возможные последствия срыва конвоев. «Отказ от попытки провести конвой, – размышлял он, – ослабит влияние Англии на двух ее основных союзников и вызовет неудовольствие Рузвельта, не говоря о самом Сталине. В то время как капризы погоды в Атлантике или, наоборот, отсутствие таких капризов, возможно, будут благоприятствовать англичанам».

Выслушав адмиралов, Черчилль закрыл совещание, сказав, что кабинет министров примет решение в ближайшие дни.

17 мая премьер направил комитету начальников штабов следующую памятную записку: «Не только премьер Сталин, но и президент Рузвельт будут весьма разочарованы, если мы прекратим сейчас отправку конвоев. Сознавая большую и реальную опасность, я лично считаю, что конвой PQ-16 должен выйти в море 18 мая. Операция будет оправдана, если к месту назначения дойдет хотя бы половина судов».

Получив памятную записку, адмирал Паунд поморщился и, передавая ее одному из начальников отделов, с иронией заметил:

– Отдать пятьдесят процентов грузов морю, рискуя при этом флотом, – во имя чего? Кто в этой схватке будет первым – Сталин или Гитлер, неведомо ни мне, ни вам, ни премьеру, ни даже самому господу Богу. Будь моя воля, я бы конвой не отправлял.

– Простите, сэр, но мы с русскими союзники в этой войне, следовательно, они наши друзья и у нас общий противник. Помогать друзьям – библейская заповедь.

Адмирал повернулся, подошел к большой морской карте, утыканной значками, немного помолчал, затем с легкой усмешкой сказал:

– Вы забыли старую английскую пословицу «У Англии нет постоянных друзей, как нет и постоянных врагов. У Англии есть постоянные интересы». Вы свободны, адмирал. Подготовьте приказ о выходе судов в море.

Мюнхен, личная дача Гитлера, 10 мая.

Конвои союзников уже давно бесили Гитлера, и месяц назад, после того, как фашистское командование осуществило успешную операцию по переводу линкора «Тирпиц» и тяжелых крейсеров на север Норвегии, он отдал приказ о проведении крупных операций против конвоев, «которым до этого не оказывалось никакого противодействия». Кроме крупных надводных кораблей к началу мая фашистское руководство войной на море сосредоточило в своих базах в Норвегии 10 эсминцев, 20 подводных лодок, торпедные катера и тральщики.

По приказу Геринга штаб ВВС Германии усилил 5-ю воздушную армию генерал-полковника Стумпфа до 300 самолетов, срочно перебросив из Италии торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики. Все было готово к атаке очередного конвоя PQ-16. Но Гитлер колебался принять окончательное решение. Потеряв в начале войны крупнейший в мире линкор «Бисмарк» и чуть не потеряв месяц назад другой линкор «Тирпиц», внезапно атакованный английской авиацией, Гитлер больше не хотел рисковать и требовал от адмирала Редера четких гарантий обеспечения выхода крупных кораблей в море.

Подождав, когда вызванные на дачу Геринг и Редер займут кресла у камина, Гитлер сразу же начал свою речь:

– По данным Канариса, в портах Исландии и у берегов Англии скопилось более сотни судов, ждущих своей очереди отправки в Россию. Каждый караван судов, беспрепятственно прошедший в Россию, – это живительная инъекция колоссу, которого я уже поверг к стопам рейха. Я больше не могу мириться с этими конвоями, – распаляясь, закричал Гитлер. – Слышите, Редер, не могу! Но я не могу допустить того, чтобы из-за каких-то паршивых судов с десятком танков на них потерять флот и остаться перед англичанами с голыми руками. Адмирал, вы гарантируете безопасность линкоров в предстоящей операции?

– Мой фюрер! – ответил Редер, поднимаясь. – Поскольку Германия не располагает авианосцами, любой выход флота в море из норвежских баз не безопасен.

– Это я знаю не хуже вас, адмирал! – резко прервал Редера Гитлер. – Какие ваши предложения?

– Флот выполнит поставленную вами задачу, если наши ВВС, – Редер склонил голову в сторону Геринга, – смогут с абсолютной уверенностью установить местонахождение сил противника и окажутся способными нейтрализовать все находящиеся поблизости авианосцы.

Гитлер знал о серьезных разногласиях между штабами ВВС и ВМС, но ничего поделать с этим не мог, и это уже не раз доводило его до бешенства. И сейчас, видя несогласованность двух высших чинов рейха, он пришел в исступление, долго кричал на обоих, топал ногами, обвиняя в предательстве общих интересов рейха, и только после получаса настоящей истерии, немного успокоясь, спросил рейхсмаршала:

– Геринг! А вы в состоянии выполнить мой приказ?

Геринг, напуганный истерией Гитлера, решил словчить и тут же пообещал фюреру и Редеру, что 5-я воздушная армия будет решать задачи воздушной разведки в интересах ВМС, добавив при этом, что задача будет выполнена не в ущерб действиям бомбардировочной авиации, так хорошо показавшей себя при атаке предыдущих конвоев. Далее, пытаясь перехватить пальму первенства и успокоить взбешенного Гитлера, Геринг заявил, что штабом ВВС уже разработана крупная операция по разгрому конвоя под кодовым названием «Вайсе нахт». Для участия в операции привлекаются, и тут Геринг, хорошо зная феноменальное умение Гитлера запоминать десятки цифр и названий и ценить тех, кто так же на память мог «жонглировать» цифрами, перечислил все то, что есть на севере Норвегии. Успокоенный Гитлер внимательно выслушал поток цифр, удовлетворенно поддакнув Герингу, тем самым, утверждая план предстоящей операции. Напоследок задав еще несколько вопросов Редеру и Герингу и убедившись, что их ответы не расходятся с его желанием разгромить конвой, довольный Гитлер отпустил своих подчиненных.

…В штабы частей и соединений ВВС и ВМС полетели уточняющие распоряжения.

Атлантика – Норвежское море, 20-29 мая.

Конвой PQ-16 вышел из портов Исландии 20 мая. В его составе было 35 судов, и по количеству он был самым большим из всех, отправленных до этого в порты России. Шел в составе конвоя и советский теплоход «Старый большевик».

Через пять дней относительно спокойному плаванию пришел конец – фашистское командование начало операцию «Вайсе нахт».

Фашистские самолеты появились неожиданно. Соскользнув к морю, они снизились до уровня корабельных мостиков, и казалось, что не летят, а ползут по воде, как стая волков. Это были «хейнкели», срочно переоборудованные в торпедоносцы, – торпеды, подвешенные под фюзеляжем, напоминали поплавки гидросамолетов. Разделившись на две группы, они начали атаку каравана. Одна группа атаковала с бортов, другая заходила с носовых курсовых углов, пытаясь сбить суда с курса и нарушить систему оборонительного огня.

Эскорт каравана и суда опоясались вспышками залпов. Капитан «Старого большевика» И. И. Афанасьев, стоя на мостике, мельком заметил, как на соседнем американском транспорте моряки, сорвав с танков на палубе чехлы, начали палить из башенных пушек. «Молодцы, – подумал он, – надо и нам такое применить. Может быть, эффект от этого будет и небольшой, но страху нагнать можно».

Вот самолеты один за другим начали сбрасывать торпеды, сбрасывать издалека, поскольку адский огонь со всех кораблей и судов испугал летчиков и заставил их спешить. Торпеды, тяжко плюхнувшись в воду, зарывались носами, пока приборы не выводили их на заданный курс, и устремлялись к судам. Их бурный след был виден издалека, и многие суда и корабли охранения переносили огонь на них, стараясь сбить с курса или потопить.

От пуль, снарядов и бомб кипела вода. Нарушая строй, суда шарахались в стороны, сближаясь до опасной близости. Рикошетируя от воды, пули и осколки свистели на палубе и мостике. Одна из торпед, в конце концов, нашла свою жертву. Врезавшись в бок идущего напротив «Старого большевика» «американца», она взорвалась в котельной. За первым взрывом последовал второй, еще более сильный, вспучивший палубу, от чего танки, из которых только что вели огонь американские моряки, как детские игрушки, посыпались в воду. Транспорт сразу осел, словно натолкнувшись на стену, и через минуту-другую, накренившись, стал погружаться. Вот уже на нескольких судах вспыхнули пожары, густые дымы их напоминали дымовые шашки.

Если первый день для теплохода обошелся удачно, то на второй день, уклонившись от нескольких торпед, он не успел уклониться от бомб, сброшенных пикирующим бомбардировщиком. Одна из них разорвалась на палубе, вызвав большой пожар, другая – в машинном отделении, порвав трубопроводы и ранив несколько человек. Теплоход встал, окутанный дымом и паром, а мимо него, уходя вдаль, проходили суда каравана. Вскоре к судну подошел небольшой тральщик из эскорта и предложил морякам покинуть судно, чтобы в соответствии с английской инструкцией потопить поверженный теплоход. Капитан «Старого большевика» И. И. Афанасьев отказался.

Конвой ушел, бросил на произвол судьбы горящее судно, людей, грузы. Сутки экипаж «Старого большевика» боролся с пожарами и устранял повреждения. А через сутки догнал караван. И вновь в составе конвоя ему пришлось отражать атаки вражеских самолетов, сбив при этом один бомбардировщик.

28 и 29 мая количество самолетов заметно уменьшилось, а на подходе к советской зоне ответственности за конвой моряки вздохнули облегченно.

Заполярье, 30 мая.

Этот день стал завершающим днем борьбы за конвой PQ-16. На воде, в воздухе и на суше развернулось крупное сражение, охватившее обширный район. Первыми в это сражение вступили летчики 36-й авиационной дивизии АДД. Ранним солнечным утром лучшие экипажи 455-го и 42-го полков вылетели на задание. Оно было необычным для них, действовавших до этого на сухопутных фронтах. Необходимо было сразу же после взлета на бреющем полете уйти над морем на север от Норвегии, а через два часа развернуться влево и с южным курсом выйти к берегу, найти и нанести удар по аэродрому Лаксельвен, на котором скопилось много вражеских самолетов, атакующих конвой. Первую группу дальних бомбардировщиков возглавил майор Головатенко. В боевом порядке летели опытнейшие летчики Вячеслав Кибардин, Иван Федоров, Николай Белоусов и другие. Немцы не ждали удара, и аэродром не был прикрыт зенитной авиацией. И как только внизу показались стоянки, забитые готовящимися к вылету бомбардировщиками, вниз посыпались бомбы. Удар двух полков превзошел все ожидания. По данным разведки в этот день на аэродроме Лаксельвен было уничтожено 60 самолетов, убито и ранено большое количество летно-технического состава.

Озлобленное неудачами в борьбе за конвой фашистское командование бросило в тот день в бой не только авиацию, но и подводные лодки, торпедные катера.

К середине дня, как только конвой оказался на траверзе Мурманска, над караваном появились 45 «юнкерсов» в сопровождении «мессершмиттов». В бой вступил полк истребителей, возглавляемый подполковником Сафоновым. Один за другим фашисты теряли свои самолеты, но нанести существенный ущерб конвою и охраняющим его судам не могли.

В этот день истребители Бориса Сафонова сбили 10 самолетов, два из которых поджег командир полка. Перед завершением воздушного боя на КП полка приняли еще одну радиограмму Сафонова: «Подбил третьего стервятника, сдает мотор…». Это была последняя радиограмма. Одновременно с атакой «юнкерсов» на конвой ринулись и торпедные катера. Команде теплохода «Старый большевик» пришлось пустить в ход все оружие, в том числе и пушки стоявших на палубе танков. Шестьдесят вторая атака противника за пятые сутки была отбита. Теплоход в целости и сохранности доставил весь груз в порт назначения. Английское адмиралтейство объявило благодарность команде теплохода.

Вместо эпилога

Результаты операции «Вайсе нахт» оказались плачевными для фашистского командования. Совершив более 250 самолето-вылетов бомбардировщиков, торпедоносцев, противник потопил пять судов, один тральщик и повредил три транспорта. В сражении за конвой в период с 20 по 30 мая потеряно на земле и в воздухе 76 самолетов, одна подводная лодка и два катера. Наши потери в три раза меньше. В бою погиб Герой Советского Союза Б. Сафонов. Подвиги моряков, летчиков и всех тех, кто принимал участие в битве за конвой, по достоинству оценены Советским правительством. Теплоход «Старый большевик» награжден орденом Ленина, а три члена его экипажа – капитан И. И. Афанасьев, первый помощник капитана М. П. Петровский и рулевой Б. И. Аказенок – получили Золотые Звезды Героев.

Посмертно второй Золотой Звездой награжден подполковник Б. Сафонов.

…Так закончилась проводка конвоя PQ-16, доставившего в северные порты нашей страны оружие и боевую технику.

Пять дней из двухсот

День первый

Опаленная жарким июльским солнцем задонская равнина курилась заревом. Уже давно не было дождей. Пожухла трава, потрескалась прожженная лучами солнца земля, пересохли ручьи. Перезревшая рожь, склонившись к земле, как слезы, роняла зерна. По всем срокам ее давно уже надо было скосить, но косить было некому… Шел десятый день Сталинградской битвы…

Темно-зеленый ЛА-5, пропылив после короткого пробега, подрулил к укрытию, прикрытому растянутой на шестах маскировочной сетью. Заглушив мотор, худощавый, высокого роста летчик в почерневшей от пота гимнастерке, устало выбрался на крыло и спрыгнул на землю. Стоявший рядом техник помог снять парашют и, протянув флягу с водой, тихо спросил:

– Тяжело, командир?

– Тяжело, – ответил летчик, и, взяв флягу, медленно пошел в тень тополей, стоявших неподалеку.

В эти дни тяжело было всем: и пехоте, и авиации. Вот уже несколько суток подряд все отбивались от бешено рвущихся к Волге фашистов, вымотались до предела, и старший лейтенант А. Ковачевич так же, как и все, предельно устал. Сегодня это был уже пятый вылет, но он знал, что лететь надо еще – не лететь было нельзя. Там, возле извилистого, широкого Дона, положение было критическое. И на земле и в воздухе их было больше. И они лезли вперед, не считаясь с потерями. Сегодня группой вместе с товарищами А. Ковачевич свалил двоих. Сбивали их и другие. То тут, то там, на земле, вставали черные султаны бензиновых взрывов. Однако давалось это ценой невероятных усилий, собственных потерь. Неделю назад в 27-м истребительном полку было 19 самолетов. Сегодня их осталось 7. И эти семь должны были драться за двоих…, за троих… И все равно этого было мало. Сегодня на стороне фашистов было превосходство: их было больше, они наступали, на их стороне был опыт боев в Испании, Франции, Голландии, Польше. Они умело использовали высоту, маневр, скорость. Всего этого у нас не было. Приткнувшись к пустым ящикам из-под патронов, Аркадий Ковачевич задремал. Сон был некрепкий. Скорее всего, это было состояние между забытьем предельного уставшего человека и явью. В его сознание то и дело врывались различные звуки, заставлявшие то напряженно сжиматься в ожидании какой-то опасной реальности, то расслабляться и мгновенно впадать в забытье. Но и оно не приносило облегчения. Утомленный мозг тут же воспроизводил все то, что было пережито сегодня, вчера и вообще в эти тяжелые, критические дни.

Позавчера полк потерял четверых, вчера – двоих, а сколько будет сегодня… Почему мы несем такие потери? Порой неоправданные, ненужные. Может, мы не так воюем? При встрече с противником основной способ – «круг»: все становятся друг другу в хвост и так охраняют один другого. А если врага нет близко – дежурство в постоянной зоне. Постоянная высота, постоянная скорость. А ведь, пожалуй, немцы используют слабые места в нашей тактике. Атакуют они неожиданно, со стороны солнца и тут же уходят на вертикаль. А ведь «мессершмитты» не легче и не быстроходнее наших истребителей. Что-то здесь не так… Надо что-то менять, что-то делать… Ну что?

Невдалеке глухо хлопнула ракетница.

– Командир! Машина подготовлена, – тронул за плечо Ковачевича техник Сергей Перминов.

– Летим, Сергей, летим, – подхватил Ковачевич.

Один за одним оставшиеся самолеты 27 иап уходили в небо к ярко слепящему солнцу.

День второй

Вот уже больше недели, как остатки 27-го истребительного полка расположились на центральном аэродроме возле Мамаева кургана, заняв стоянки невернувшихся из боя соседей. Бои в воздухе шли каждый день. Делая по 7-9 вылетов, летчики эскадрильи старшего лейтенанта А. Ковачевича к вечеру еле стояли на ногах. И зачастую, не дожидаясь, когда подвезут ужин, засыпали на сене возле землянок, сморенные усталостью. А рядом с ними в тревожной ночи трудился затемненный большой город. Время от времени ухали взрывы, сигналили пароходы, взлетали вверх лучи прожекторов, ярко втыкаясь в черную южную ночь. На исходе был август…

…Наступило 23-е число. С утра посты ВНОС оповестили о том, что к городу с разных сторон приближаются большие группы самолетов противника. И хотя небо было безоблачным и яркое солнце издалека подсвечивало плывущие в вышине самолеты, подсчитать их точно не удалось. Волна за волной они подходили к городу, обрушивая на него свой смертоносный груз. Внизу все покрылось разрывами.

Вместе с другими летчиками, поднятыми со всех аэродромов под Сталинградом, Ковачевич, Чуйкин, Чиликин, Билюкин… врубились в строй «юнкерсов», поливая их огнем. Вот от чьей-то очереди задымил «юнкерс-88», второй, взорвавшись в воздухе на собственных бомбах, разогнал в стороны идущих рядом, третий, войдя в пике, так и не вышел из него. Подбитый зенитчиками, он врезался в землю невдалеке от огромных баков нефтехранилищ, добавив еще одну частицу пламени в бушующее море огня. Один за другим с воем пикировали бомбардировщики. Над ними, как осы, носились истребители противника. Самолеты были справа, слева, сверху, снизу. Проскочив после первой атаки строй вражеских бомбардировщиков, А. Ковачевич вместе с ведомым стремительно ушел вверх и, набрав высоту, с переворотом вновь ринулся на противника. В следующей волне воздушной армады шли новейшие двухмоторные Хе-111. Стрелок одного из них, заметив атаку, открыл беспорядочный огонь с дальней дистанции, стараясь не подпустить истребителей, но, сраженный меткой очередью, замолчал, обвиснув на турели. Второй очередью А. Ковачевич прошил правый мотор самолета противника, ясно видя, как трасса буквально вспорола капот двигателя, «хейнкель» задымил, но с курса не свернул, и тогда летчик дал очередь по кабине бомбардировщика. «Нырнув» вниз, «хейнкель» медленно стал переворачиваться на спину. Смотреть, куда он завалится, у советских летчиков не было времени. Сверху в атаку заходила четверка Ме-109.

Три самолета сбил в этот день командир эскадрильи, десятки сбили его товарищи по полку и летчики соседних частей, но спасти город от разрушений не удалось.

Краткая справка. До наступления темноты противник произвел около 2000 самолето-вылетов. Всего в воздушных боях и огнем зенитной артиллерии в этот день было сбито 120 вражеских самолетов.

Вечером полк был вынужден покинуть Центральный аэродром. Огромный город превратился в вулкан, извергающий дым и огонь. Горела земля, полыхала вода. Взорванные резервуары с нефтью, словно гигантские дымовые шашки, застлали небо черной завесой. Как снег, на аэродром падали хлопья сажи и пепла. Летать с него было нельзя. Полк уходил за Волгу, чтобы завтра с утра вновь занять свое место в строю защитников Сталинграда…

День третий

Еще в июле в воздушных боях на дальних подступах к Сталинграду советское командование обратило внимание на то, что в составе авиационной группировки противника, действовавшей на этом направлении, появились самолеты с какими-то особыми опознавательными знаками и эмблемами. Так, на фюзеляжах некоторых из них красовались искусно расписанные пиковые тузы, у других – красно-белый щит и меч. Дрались они упорно и ожесточенно. Их «почерк» отличался точностью и расчетливостью.

В наших полках, только что получивших пополнение из училищ, резко возросли потери. Кто эти асы? Откуда они? Какова их тактика?

Вскоре оперативная и стратегическая разведка выявили, что на этом участке фронта в составе 4-го воздушного флота Рихтгофена появились отборные асы фашистской Люфтваффе, имевшие опыт сражений во Франции, Бельгии, Голландии и Польше.

Остро встал вопрос – как воевать с ними? Что им противопоставить?

Крепко задумались тогда и летчики, и командование. Разбирали прошедшие воздушные бои, анализировали ошибки. Выходило так, что надо противнику противопоставить свою тактику, свое умение и выдумку. Ведь били их в небе Испании, били под Москвой. А почему сейчас проигрываем? Ведь можно и здесь сражаться на равных.

Однажды, прямо после взлета пара истребителей эскадрильи Ковачевича завязала бой с «драконами». Дрались отчаянно на виду у всех вблизи аэродрома. Вертикаль, бочка, полупетля…. Никто не хотел уступать друг другу. И все же наши подловили одного после того, как он завис на вертикали. Пришлось ему идти на вынужденную на наш аэродром. Сбитый летчик оказался непростым пилотом. Был он из особой 77 эскадры 8-го корпуса ПВО Берлина, специально присланной под Сталинград. На его счету было свыше сорока сбитых в небе Западной Европы самолетов. Да и родословную, даже по тем гитлеровским временам, он имел непростую – был правнуком Бисмарка. Вначале потомок «железного канцлера» упорно молчал, боясь, что его тут расстреляют, но потом, убедившись, что его жизни не угрожает опасность, разговорился. По его словам выходило, что немецкие летчики хорошо изучили тактику русских. По «почерку» знают русских асов и в бой с ними не ввязываются. Знают они то, что наши летчики связаны районом, высотой, скоростью. Поэтому атакуют сверху, сзади и после атаки всегда стремятся уйти на высоту к солнцу. Чего они боятся? Лобовых атак! Как правило, русские не сворачивают. А воевать с фанатиками – не его принцип.

В сентябре по рекомендации командующего 8-й воздушной армией генерала Т. Т. Хрюкина Военным Советом Сталинградского фронта было принято решение создать на базе 9-го гвардейского истребительного полка полк советских асов во главе с командиром полка Героем Советского Союза майором Л. Л. Шестаковым.

Краткая справка. Майор Лев Львович Шестаков в должности с августа 1941 г. Имел большой боевой опыт в войне с фашистскими летчиками в небе Испании, при обороне Одессы. Только в 1941 г. возглавляемый им полк произвел 6068 боевых вылетов, сбив 94 вражеских самолета.

Условия отбора в полк были жесткие: иметь не менее десяти сбитых самолетов, хорошую огневую подготовку, возраст не старше 26 лет. Преимущественно – холостяки.

Это об этом полке напишет в своей документальной повести «Боем живет истребитель» дважды Герой Советского Союза маршал авиации Н. М. Скоморохов: «…О героических делах шестаковцев писалось тогда в газетах. Мы знали об их беспримерном мастерстве и мужестве… Глядя на Шестакова и его орлов-гвардейцев, мы воочию убеждались, что нет на земле силы, которая могла бы сломить советского человека, пошатнуть его веру в непобедимость нашего великого дела. В полку двадцать шесть Героев Советского Союза, четыре человека – Владимир Лавриненков, Алексей Алелюхин, Павел Головачев, Амет-Хан Султан – удостоились этого высоко звания дважды. Слава полка гремела всю войну».

15 октября 1942 года заместитель командира 27 иап старший лейтенант А. Ф. Ковачевич был откомандирован в этот полк на должность командира эскадрильи.

Жизнь в новом полку вдали от Сталинграда началась с конференции и переучивания на самолет Як-1.

Краткая справка. В то время это был один из самых легких истребителей смешанной конструкции. Крыло деревянное, оклеенное шпоном. Вооружение – одна пушка калибра 20 мм и два скорострельных пулемета. Скорость 600 км/ч. В воздухе устойчив, в пилотировании весьма прост.

На конференции разобрали все ошибки, рассмотрели предложения. Их было много, разных, но смысл был один – бить врага в любой ситуации. Навязывать ему свою манеру боя, как на виражах, так и на вертикалях. Общеизвестно, что немцы не выдерживают лобовых атак, уклоняются от боя на виражах, избегают делать правый разворот, чаще всего применяют левые фигуры. Значит, врага надо заставить делать то, что выявляет конструктивные недостатки «мессершмитта». Если «мессер» пошел вниз, не гонись за ним – на пикировании он уйдет. Лучше уйти вверх, набери высоту, встреть врага, атакуй его сверху или в лоб. Менялись боевые порядки, менялась тактика. Полк набирал высоту.

…Наконец, пришел долгожданный приказ: всем полкам перелететь под Сталинград. На ровной, как блюдце, степи стояли лишь рыжие копны сена. Днем жизнь на аэродроме замирала и только ночью то там, то тут вспыхивали огоньки фонариков. Так тянулось несколько дней. Все устали от ожидания чего-то важного, необычного. Ночью, когда разрешалось выходить из укрытий, спешили к командиру, к замполиту, просились в бой. Но приказ был один – ждать!

И вот 20 ноября весь полк был поднят по тревоге. Знаменосец и ассистенты вынесли знамя. Все замерли, в строю подтянулись.

– Товарищи! Настал час грозной и справедливой расплаты с немецко-фашистскими захватчиками, – взволновано начал командир полка. – Пришла пора и нам вступить в бой!..

Но погода была нелетной. Густой, как молоко, туман закрыл всю заволжскую степь. Только после обеда полк вылетел на боевое задание. Ударную группу возглавлял командир полка Л. Л. Шестаков. Выше ее и правее шла эскадрилья Алелюхина, еще выше и правее – эскадрилья Ковачевича. Боевой порядок – правый пеленг «этажерки». Он не раз отрабатывался там, вдали от фронта. В полку это была новинка. И эта новинка оправдала себя. Все отлично видят друг друга, никто внезапно такой строй не атакует. Появилось взаимодействие, возможность маневра.

В первом же вылете полком сбито шесть «мессершмиттов». Но враг, еще не осознав происходящего, продолжает держаться самоуверенно. Во втором вылете восьмерка Ковачевича развернутым строем встретила 30 «юнкерсов». Один за другими сбито 16. Когда восьмерка краснозвездных «яков» традиционно прошла над окопами нашей пехоты, вверх взлетели солдатские шапки…

День четвертый

Вторую неделю полк базировался возле калмыцкого села со странным названием Зеты. Собственно говоря, после бегства немцев села как такового не было. Остались две хатки, несколько наспех оборудованных землянок для обвалования самолетов. И еще была степь – безбрежная, заснеженная, без единого деревца. Выпавший снег прикрыл ватным ковром сгоревшую и разбитую технику, укутал все, что могло пригодиться для устройства. Зима властно вступила в свои права: крепчали морозы, налетавшие ветры, устраивали снежную феерию. Снег был глубоким, сыпучим, как песок, и морозно-жгучий. Он набивался во все щели, лез за пазуху, в перчатки, в унты. Подтаивая там, разливался по телу неприятным ознобом. Казалось, что в этих промерзших насквозь землянках никогда не согреться. Возле маленькой, сделанной техническим составом печурки, было жарко, а чуть дальше, в углу, гроздилась наледь. Некоторые ворчали: «Почему нас, гвардейцев, посадили сюда? Наша задача – быть на линии фронта!». Замполит полка майор Верховец, парторги эскадрилий нашли простые, убедительные слова: «…Находящиеся в котле гитлеровцы крайне нуждаются в боеприпасах и продовольствии. Обеспечить их можно только по воздуху. Наша задача – прервать этот воздушный мост. Аэродром Зеты как раз и расположен на маршруте полета вражеских самолетов. Это сейчас главная задача для авиации. Не вешать носа, мужики! Берите пример с женщин». А женщин в полку было не мало: механики, связистки, парашютоукладчицы и четыре летчицы.

Пытающихся прорваться в «котел» вражеские транспортные самолеты вновь, как и летом, сопровождали «тузы», «драконы», «удавы». Но несмотря на крикливые талисманы, шестаковцы сбивали их. Как-то на аэродром прилетел генерал Хрюкин. Выслушав доклад командира полка о боях с асами, заметил:

– Всякую пакость малюют гитлеровцы, чтобы устрашить наших летчиков. Но небо – стихия орлов! А почему бы вам не нарисовать их!

Вскоре все самолеты полка преобразились. Капоты двигателей покрылись яркой красной краской. С обоих бортов распластали крылья искусно нарисованные полковыми мастерами орлы. Коки винтов были покрашены в разные цвета: «желтококие» – эскадрилья Амет-Хана, «голубые» – Ковачевича. И вскоре в эфире нередко можно было слышать истошный вопль фашистских радистов: «Ахтунг! Ахтунг! В воздухе «красноносые»! С «красноносыми» в бой не вступать!».

…Тяжелый транспортный самолет До-215, крадучись, полз под охраной «мессершмиттов». На перехват его взлетела четверка, возглавляемая Ковачевичем. Бой был коротким. «Дорнье», вывозивший из «котла» старших офицеров, упал в 3 км от аэродрома Зеты. Подтверждения наземных постов в этот раз не потребовалось…

День пятый

Конец декабря под Сталинградом был хмурым. То и дело аэродром в Зетах затягивало туманом, нудно сыпала морось. Полетов не было, но летчики продолжали дежурить на аэродроме, ожидая приказа на вылет.

В этот день у самолетов дежурила вторая эскадрилья. Сидя на ящике из-под патронов, Ковачевич переговаривался со своим техником, наблюдал, как тот мастерит что-то их куска жести.

– Как ты думаешь, Сергей, полетим или не полетим?

Перминов отложил в сторону напильник, покрутил головой, почмокал губами, как бы пробуя на вкус морось, сыпавшую сверху, и философски буркнул:

– Куда лететь-то. Эвон, и соседей не разглядишь, а он лететь собрался.

– А они, слышишь, летают, – показал Ковачевич вверх, откуда доносился слабый подвывающий звук моторов «юнкерсов»

– У них, значит, погода есть. Может и к нам придет после обеда, – вновь буркнул техник, склоняясь с напильником.

Погода улучшилась после полудня, и тут же с КП взлетела зеленная ракета. Запустив моторы, четверка «яков» ушла в сторону «котла». Подлетая к Сталинграду, Ковачевич увидел одиноко идущий Хе-111. Передав по радио товарищам: «Атакую», – начал сближаться, стараясь зайти врагу в хвост. Заметив преследователя, «хейнкель» начал отчаянно маневрировать. То резко уйдет в крутое пике, то круто взмывает вверх. «Видимо, опытные летчики ведут», – подумал Ковачевич, глядя, как они бросают тяжелый бомбардировщик, словно истребитель. «Ну, ничего, от «яка» не убежишь!» Когда расстояние сократилось, хвостовой стрелок открыл бешеный огонь. Справа и слева замелькали пулеметные трассы. «Нервничает, пугает», – подумал Ковачевич, кладя палец на гашетку пулеметов.

Вот уже отчетливо видно лицо вражеского стрелка. Его злые глаза настороженно следят за юрким «яком», выжидая удобный момент. Но первый удобный момент поймал советский летчик. Выждав, когда «хейнкель» чуть-чуть задрал нос вверх, летчик очередью полоснул по левой плоскости, там, где у бомбардировщиков располагались баки с горючим, и тут же глухие, невнятные звуки застучали по корпусу истребителя. «Зацепил!» – мелькнуло в сознании Ковачевича, и он быстро бросил взгляд на левую плоскость. Там все в порядке. Повернул голову, чтобы посмотреть вправо… И в этот момент в лицо брызнуло что-то горячее, маслянистое. Натянув очки, Ковачевич попытался понять, что же произошло, но и очки не спасли. Они тут же забились бьющим откуда-то из-под фонаря горячим маслом. Оно било в лицо, стекая по шее, и увернуться от этого неприятного, горячего душа было просто не возможно.

«Надо садиться, а то сейчас мотор заглохнет», – подумал летчик и открыл фонарь, чтобы сориентироваться. Внизу мелькнули стоянки какого-то аэродрома. Не раздумывая, Ковачевич тут же пошел на посадку, с трудом разбирая полосу. Посадив самолет и выключив мотор, осмотрелся. С головы до ног залитый темным маслом, он представлял собой весьма неприглядную картину. Подбежавшие техники помогли выбраться из скользкой кабины и быстро установили причину масляного душа – вражеская очередь разбила масляный бак. Самолет требовал ремонта. Лететь на нем сегодня было нельзя. Попросив незнакомых товарищей сообщить в его полк о случившемся, Ковачевич отправился отмываться от масла. На следующий день бак заменили, но сгустившийся туман не позволил перелететь в Зеты. В свой полк Ковачевич вернулся на третий день вечером. В быстро сгущающихся сумерках, выбираясь из кабины, заметил, что самолет окружили встревоженные и сердитые товарищи.

– Вы чего, ребята?

– Давай, слазь! Сейчас мы тебе объясним, – и тут же кто-то прилично врезал комэске по шее.

– Да вы что, с ума сошли?

– Нет, он еще нас спрашивает! Дай ему еще разок, – и на согнувшегося Ковачевича посыпались увесистые удары.

…Потом, когда все успокоились, комэске объяснили причину столь «теплой» встречи. Оказывается, по маршруту их полета был найден Як-1. Обнаружившие его пехотинцы нашли останки летчика в звании старшего лейтенанта с двумя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды. Каких-либо других документов, удостоверяющих личность летчика, обнаружить не удалось. Созвонившись с командованием, летчики установили, что в Зеты с боевого задания не вернулся один «як». Попытались по номерам орденов установить, кто этот летчик, но в чемодане Ковачевича орденских книжек не обнаружили. На следующий день останки летчика с почестями всем полком похоронили на окраине аэродрома… под фамилией Ковачевича. А на другой день живой и невредимый А. Ковачевич вернулся в полк.

– Ну как, отлупили? – спросил командир полка, выслушав рассказ комэска о его злоключениях.

– Да, уж на совесть постарались.

– Поезжай, сними дощечку с памятника.

В тот же день Ковачевич со своим техником Перминовым съездил на кладбище. Помянув неизвестного летчика наркомовскими ста граммами, сняли дощечку с надгробной тумбы и, отойдя в сторону, сожгли ее.

Шли последние дни 1942 года…

Вместо эпилога

Отгремели бои Сталинградской битвы. Перебазировался на новый аэродром 9-й гвардейский иап. Капитана Аркадия Федоровича Ковачевича и его товарищей ждали новые испытания в воздушных боях. Впереди были Ростов, Крым, Днепр, но, пожалуй, самыми серьезными из них были те двести дней и ночей, в которых решалось многое. Они закаливали их характеры, сделали стойкими и мужественными бойцами, научили мастерству и умению побеждать. Для многих из них битва на Волге стала высшим отличием их ратных заслуг.

…Выписка из наградного листа на командира эскадрильи 9-го гвардейского Краснознаменного иап 6 гв. иад старшего лейтенанта Ковачевича Аркадия Федоровича: Тов. Ковачевич участвует в Отечественной войне с 22.6.41 г. За период боевых действий с немецкими захватчиками произвел 356 боевых самолето-вылетов, провел 58 воздушных боев, сбил лично 13 самолетов противника и в групповых боях – 6 самолетов противника. На все сбитые самолеты противника имеются подтверждения.

Тов. Ковачевич А. Ф. личным примером героизма и храбрости в воздушных боях с противником воспитывает своих подчиненных летчиков. За мужество и героизм, проявленные в боях с немецкими захватчиками при защите Сталинграда, достоин высокой правительственной награды – звания Герой Советского Союза.

Командир 9 гв. иап

Герой Советского Союза

гв. подполковник Л. Шестаков.

2 февраля 1943 г.

…55 боевых вылетов, 28 воздушных боев провел в небе над Волгой старший лейтенант А. Ф. Ковачевич. Почти половина всех сбитых им вражеских самолетов за годы войны приходится на эти трудные двести Сталинградских дней. 23.8 – сбиты «хейнкель» и два «юнкерса»; 27.8 – «мессершмитт»; 7.9 – «юнкерс»; 9.9 – Ю-87; 14.9 – Ме-109; 19.12 – До-215…

Каждый из этих воздушных боев – незабываем. Каждый – из них – неповторим. Каждый – шел в общее емкое слово – ПОБЕДА!

Летная книжка фронтовика

Она, как и сотни других. Полистаешь ее и вроде бы многое узнаешь о человеке, который выбрал себе профессию – небо. Когда начал летать, на каких типах самолетов, сколько сделал вылетов? В ней указаны точные даты, часы, минуты, названы боевые задания… И все-таки – это всего лишь бумаги. Пожелтевшие от времени, фронтовых невзгод, бережно хранимые серые листочки, аккуратно пришитые суровой ниткой и скрепленные печатью.

В них статистика, хронология военных дней, напряженных, тяжелых, в часах и минутах. А как заглянуть за них, за эти скупые, короткие строчки: «Боевое задание», «Специальный вылет»? Ведь каждая из них – это часы и минуты жизни, где, может быть, одно лишь мгновение решало все.

Передо мной летная книжка фронтовика Ришата Шакировича Баталова. Записи в ней начинаются с декабря 1940 года, когда курсант Челябинского училища штурманов дальней авиации Ришат Баталов начал свои первые полеты.

Подходил к концу первый курс и вдруг… Война! Человек десять лучших курсантов, среди которых и Р. Баталов, были зачислены на краткосрочные курсы начальников связи авиационных эскадрилий. А через два месяца сержант Р. Баталов был уже в запасном полку.

Декабрь в Свердловске – суровый месяц. Мороз и пронизывающий ветер редко кого выгонят на улицу. А тут с утра, не сговариваясь, все как один спешили к штабу полка надеясь на удачу – попасть на фронт. Но самолетов не хватало. И вот однажды из группы офицеров, стоящих возле штаба, Ришата окликнули.

– Сержант Баталов! Вы что тут делаете?

Оглянувшись, Ришат увидел знакомого преподавателя из училища. Обрадовавшись встрече, он торопливо рассказал капитану об ожидании назначения. Выслушав сержанта, капитан неожиданно спросил:

– Пойдете к нам в полк стрелком-бомбардиром на самолеты У-2?

– На У-2? – опешил вначале Баталов.

– Да, на У-2. Решайте. Через неделю полк вылетает на фронт.

Не в характере Ришата было выжидать удобного момента. Он всегда шел туда, где это было необходимо, где решалось главное. Такова была его жизненная позиция, и отступать от нее он не собирался.

31 декабря 1941 года ночной бомбардировочный авиационный полк прибыл к месту назначения. Ночные тренировки и изучение района продолжались недолго, и вскоре экипажи вылетели на свое первое боевое задание.

Думал ли он, что этот маленький деревянный биплан, обтянутый перкалем, с мотором всего лишь в 100 лошадиных сил, в шутку прозванный «летающей партой», на два долгих года станет его боевой машиной, на которой он сделает более 600 боевых вылетов. Думал ли кто, что собранные с летных училищ и аэроклубов тихоходные учебные самолеты со временем станут грозными ночными бомбардировщиками, вписавшими славную страницу в историю нашей авиации.

На войне как на войне. Были и потери. Боевые и нелепые. Трудно все это переживать, даже если тебе только двадцать. Со временем приходил опыт.

«…Ришат Шакирович! На днях листал фронтовой журнал полка. Наткнулся на запись: «29.12.1942… сбит огнем над аэродромом противника экипаж Карташова и Алимова», – пишет бывший начальник штаба полка. – Жаль ребят. А помнишь ли ты, как вы с Деревянченко их однажды здорово выручили? Такое не забывается!»

Октябрьской ночью Деревянченко и Баталов возвращались с разведки дорог и переправ. Задание было важное, и данные очень нужны армейскому командованию. И потому приказ командира полка был строгий: «Все огневые точки обходить стороной!». Когда до линии фронта оставалось, как говорится, «рукой подать», вдруг слева по небу заметались лучи прожекторов Секунда, вторая… и вот в ярком луче одного из прожекторов неестественном блеском сверкнул такой же У-2, как и их. Тут же с земли со всех сторон к беззащитному самолету потянулись разноцветные нити пулеметных трасс.

– Баталыч! Нашего схватили.

– Вижу, – ответил Баталов, обдумывая, что же можно предпринять.

– Что будем делать, Баталыч? – задал вопрос летчик.

– Давай вниз, попробуем выручить.

– Понял, – ответил летчик и, убрав газ, резко положил рули влево.

Проверив застежку пояса и крепление троса к борту самолета, Баталов осторожно развернулся в тесной кабине. Мешали планшет и меховой комбинезон. Для того чтобы стрелять вниз, надо было обязательно встать ногами на сидение. Еще немного… Вот теперь можно взяться за ручки пулемета. Самолет, планируя, бесшумно приближался к прожектору. 500… 400… 300… 200 метров. Одна за другой к ярко светившему прожектору понеслись пулеметные очереди… Один прожектор погас. Два других метнулись в сторону наглеца. Но было уже поздно. Оба самолета скрылись в темноте. Возвратившись на аэродром, не стали докладывать командиру об этом эпизоде. Но скоро в полку дознались, кто выручил товарищей.

В конце декабря 1942 года войска Юго-Западного фронта с целью сорвать попытки врага деблокировать окруженную в районе Сталинграда группировку своих войск начали мощное наступление на Миллерово. В первом оперативном эшелоне таранным ударом, опрокидывая сопротивление противника, наступали танковые корпуса, далеко оторвавшись от пунктов управления. Связь с ними была потеряна.

«Удостоверение. Дано летчику лейтенанту Ковязину и штурману старшине Баталову в том, что они получили особое задание генерал-майора Красовского установить связь с наземными частями в районе Миллерово.

Командованию наземных частей всячески содействовать данному экипажу в выполнении настоящего задания.

Начальник штаба 734 нбап капитан Коломейчук».

Он и сегодня в памяти, этот полёт, полный драматических событий.

…Опрашивать движущиеся в разных направлениях колонны начали километров за 50 от предполагаемой линии фронта. Третью посадку решили сделать возле дороги, по которой двигалось несколько саней. Отойдя в сторону и приглушив мотор, Козявин мягко посадил самолет метрах в 200-х от дороги. Была тихая морозная ночь. Набив карманы гранатами и сунув за пазуху ракетницу, Баталов выбрался из кабины.

– Ришат! Будь осторожней, может быть там фрицы? – напомнил летчик.

– Хорошо, – ответил Баталов, снимая с крепления карабин. – Если там фрицы и меня обнаружат, я дам ракету, и ты немедленно взлетай. Ну, я пошел.

Провалившись по колено в снег, Ришат медленно двинулся к черневшему возле дороги кустарнику. Решение было одно: подождать колонну и постараться выяснить, кто это – наши или враги? Укрывшись за небольшим сугробом, на всякий случай вытащил гранаты и снял с предохранителя карабин. Через несколько минут показалась колонна. Впереди шагали двое, одетые в теплые полушубки. За ними, пофыркивая, здоровые битюги тащили сани, нагруженные ящиками. «Немецкие! – отметил Баталов, приглядываясь к лошадям. Отвернув шлемофон, прислушался. Шагавшие впереди колонны о чем-то разговаривали… – Кто же это? – До слуха доносились обрывки нерусской речи. – Фрицы?»

Вытащив ракетницу, медленно отвел курок, пододвинув ближе гранаты. До колонны оставалось несколько десятков метров. И вдруг в ночной тишине резко хлопнул кнут.

– Отъелся, гад, на наших харчах… теперича тащить не хочешь!

Как выстрел из пистолета, кнут хлопнул ещё раз.

…Через несколько минут два лейтенанта – грузины, а это они шли впереди, весело смеясь и похлопывая Баталова по плечу, наперебой объясняли обстановку.

– Зачем сомневаешься, дарагой! Мы тоже едим Миллерово. Фрицы далэко. Лети – там встретимся, гостем будешь!

Нанеся остановку на карту и дружески распрощавшись с артиллеристами, Баталов с Ковязиным приняли решение сесть на аэродроме в Миллерово…

Их спасла ночь, умение быстро ориентироваться и, может быть, чуточку везения… Аэродром в Миллерово был в руках противника.

В представлении к награждению орденом Красного Знамени командир полка писал: «… В воздухе ведет себя спокойно. На боевые задания идет с большим желанием. В зимние ночи делает по 5-и вылетов. Награжден двумя орденами Красной Звезды». Кратко, но во время войны и этих коротких строк было достаточно.

В конце 1943 года как лучший штурман звена лейтенант Баталов был направлен в академию. Очень не хотелось покидать полк, боевых товарищей. Но приказ есть приказ. И в летную книжку заносятся другие записи.

В его характере – знать существо дела. Не только понять смысл, а докопаться до сути, разобраться во всех деталях.

«…сообщаю, что отчет академии содержит доброкачественные материалы и выдан Главному конструктору для разработки изделия», – напишет в одном из отзывов руководитель головной организации. Таких отзывов на работы, выполненные под руководством Р. Баталова, много. Вся его жизнь в труде – общественном и том, что вписывается в треугольник – академия – КБ – войсковая часть. О ней всего не расскажешь. Это и разбор сложнейшей технической и полетной документации, руководство группой исполнителей и поездки в КБ и в строевые части. Это труд, труд, труд. А в часы отдыха – радость творчества. Есть у Ришата Шакировича Баталова страсть – это труд скульптора и художника. В творчестве ему открывается новый мир чувств, мыслей.

Сорок лет Ришат Шакирович в строю, в этом – его характер, такова его жизненная позиция.

Сердечная благодарность маршала

Это было на шестой день контрнаступления под Сталинградом… 23 ноября 1942 года в результате искусно выполненных ударов по сходящимся направлениям в сторону Калача советские войска замкнули кольцо окружения вокруг главной группировки противника под Сталинградом. Развернулись ожесточенные бои. Окруженные войска Паулюса оборонялись крайне упорно. Переходили в контратаки. В целях оказания помощи нашим войскам Ставкой Верховного Главнокомандования было спланировано проведение силами Воронежского и Юго-Западного фронтов Среднедонской наступательной операции. Организация и проведение этой операции были возложены на представителя Ставки – начальника Генерального штаба генерал-полковника А. М. Василевского.

24 ноября А. М. Василевский вместе с командующим артиллерией Красной Армии Н. Н. Вороновым, командующим ВВС А. А. Новиковым и другими сопровождающими генералами по указанию Ставки должен был вылететь в штаб Воронежского фронта на транспортном самолете. Но из-за непогоды самолет не прибыл, и А. М. Василевский настоял, чтобы их всех отправили на других самолетах.

– …В этот день большинство летчиков нашей эскадрильи, – начал свой рассказ на встрече ветеранов 2-й воздушной армии бывший заместитель командира эскадрильи 734 нбап подполковник в отставке Василий Дмитриевич Рыжов, – после завтрака отправились отдыхать, так как все эти дни летали с предельным напряжением. Не успели мы раздеться, как вдруг командира нашей эскадрильи капитана К. Я. Василевского срочно вызвали в штаб полка. Вернулся он через полчаса и, подозвав меня и своего заместителя по политчасти лейтенанта С. К. Ковязина, сказал нам, что только что получил задачу срочно перебросить с одного аэродрома на другой группу каких-то важных пассажиров. При этом командир полка разрешил отобрать в полку самых опытных летчиков. Вылет – через час. Маршрут полета – аэродром Глушица, затем – по указанию какого-то генерала.

Закурили, посовещались втроем и решили доложить командиру полка, что никакого отбора летчиков делать не будем – задание выполним составом своей эскадрильи. У всех большой опыт полетов ночью, а тут летать днем, над своей территорией, да и погода с утра была неплохой.

Командир дал «добро», и через час семь У-2 вылетели на задание. На аэродром Глушица прилетели перед обедом. Зарулили поближе к лесу и отправились к домику, стоявшему неподалеку. Идем гуськом, по сторонам поглядываем, воздухом дышим, конец ноября, а на улице оттепель, как весной. На открытых местах снег подтаял, влагой набух. Теплая погода – не редкость на юге. Смотрим – стоит возле домика группа военных, что-то обсуждают, на небо поглядывают. Остановились мы невдалеке, а командир наш пошел докладывать генералу. То, что он генерал, мы по лампасам определили, а вот остальных трудно было разобрать – кто они такие. Тогда ведь погон не было, а одеты они были по-разному. Один из них, тот, что в центре стоял, среднего роста, широкоплечий, с открытым, приветливым лицом, был одет в меховую куртку с капюшоном, другой, рядом с ним, – в накинутой на плечи длинной кавказской бурке и шапке-кубанке. Рядом с ним стоял генерал А. А. Новиков, командующий ВВС. Его мы сразу узнали, когда он вместе с нашим командиром эскадрильи подошел к нам. Поздоровался со всеми, спросил о самочувствии и поставил задачу – срочно перевезти группу военных специалистов на аэродром Бутурлиновка. И действительно, спешить надо было. Погода вдруг резко начала портиться. Со всех сторон, как от дымовых шашек, пополз туман, появилась морось, но взлетать было можно.

Наш командир быстро установил порядок взлета, еще раз предупредил об ответственности задания, и мы заспешили к самолетам. Смотрю тот, что в куртке с капюшоном, к самолету Ковязина подошел, а к моему – высокий в кавказской бурке. Я доложил, как положено, помог ему в кабину сесть и попытался пристегнуть ремнем. А бурка широкая, плотная, и никак мне это не удается. Махнул он рукой и говорит мне:

– Ладно! Полетели. Я и так отсюда не вывалюсь.

Взлетели нормально. Минут пять шли в видимости друг друга, а потом попали в сплошной туман. Куда ни глянь – одно «молоко» и морось ко всему. Вот тут я и заволновался. Земли не видно, ориентиров никаких, только по приборам лететь можно. А какие тогда приборы на У-2 были? Раз, два – и обчелся. А минут через тридцать совсем плохо стало. Трубка Пито забилась льдом, крылья обледенели, чувствую – самолет все норовит вниз клюнуть. В общем, ситуация такая, что надо срочно садиться, пока не упали. А куда садиться?! Земли почти не видно, туман. Так, изредка что-то просматривается внизу. Чуть-чуть двинул ручку от себя, осторожно стал снижаться, и скорее не увидел, а интуитивно почувствовал, что внизу вроде бы поле какое-то. Решил садиться. Предупредил моего пассажира, чтоб за борта кабины крепче держался, и осторожно стал притирать машину к земле. Приземлились удачно. Выключил я мотор, и сидим, молчим. Потом мой пассажир спрашивает:

– Что будем делать дальше, товарищ летчик?

– Лед с крыльев сбивать, товарищ генерал, – отвечаю ему, а сам вспоминаю – где же я его видел? А то, что я его видел или фотографию смотрел, я не сомневался.

– Чем могу помочь вам? – вновь спрашивает он.

– Если хотите помочь, давайте вместе лед сбивать. Вы повыше меня ростом – сбивайте с верхних плоскостей, а я буду с нижних.

– Хорошо, – ответил генерал и, сбросив бурку, стал выбираться из кабины.

Я осторожно поддержал его, чтобы он не поскользнулся на обледеневшей плоскости, и тут вспомнил, где я видел его и того пассажира, который с Ковязиным полетел.

Дней десять назад нам в полк привезли пачку свежих московских газет. И в одной из них были напечатаны фотографии А. М. Василевского и Н. Н. Воронова в связи с присвоением им очередных воинских званий. «Так вот значит, каких пассажиров мы везем!», – подумал я, но виду не подал.

Объяснил я ему, как лед сбивать, и мы приступили. Вначале дело медленно шло, а потом наловчились. Скололи лед и проголодались.

– Сейчас неплохо бы и перекусить, а то вы, наверное, и не обедали? – спрашивает меня Н. Н. Воронов.

– Это можно, товарищ генерал, – ответил я ему и полез в кабину за аварийным пайком. Достал оттуда завернутые в бумагу сухари и протягиваю ему. Посмотрел он на них и говорит:

– Да, бедноват у вас аварийный паек. Давайте лучше мой посмотрим. Там что-то положили.

Достал я сверток из кабины, а там – бутерброды с ветчиной «второй фронт» и термос с горячим кофе. Попили мы кофе с бутербродами и вдруг слышим – справа от нас моторы на У-2 прогревают… Вначале один, потом другой.

– Выходит так, что мы не одни на этой поляне загораем?

– Похоже, что так, товарищ генерал. Маршрут для всех один был и погода одинаковая.

– Что будем делать дальше?

– Сейчас проверю поле, подготовлю дорожку для взлета, и полетим.

– Хорошо, – отвечает Н. Н. Воронов, – Я вам помогу. Говорите, что надо делать.

Осмотрели мы вместе поле. Вроде бы ровное, кочек не видно. Наметили направление взлета и начали протаптывать колею для колес – снег на поле глубоковат был. Он – одну колею, я – другую. Запустил я мотор, прогрел его и пошел на взлет. Взлетали с трудом, но взлетели. А кругом туман и эта проклятая морось. Не помню, сколько по времени летали, но опять началось обледенение, и самолет стал сдавать. Я, конечно, опять вниз и высматриваю, где вновь садиться, хотя по расчету где-то здесь должен быть наш запасной аэродром. Вдруг смотрю – справа и выше меня деревья замелькали. Я от них осторожно отвернул в сторону, а тут и слева деревья. Оказалось, я по балке летел. Еле выбрался из нее. Мотор не тянет, вот-вот упадем. Тут не то что вспотел, а пар, наверное, от меня валил. Выскочил из балки и вдруг вижу: домик внизу мелькнул и наша военная радиостанция. Аэродром. Обрадовался я, стал разворачиваться и опять все потерял. Пришлось, как говорится, «на последнем дыхании» еще один круг сделать. Нашел домик и прямо возле него стал садиться. А снег глубокий оказался, чувствую, самолет сейчас скапотирует. Пришлось выпрыгнуть и на хвост сесть, чтоб не перевернулся. В общем, и на этот раз все обошлось. Только вылезли из кабины, подбегает начальник метеостанции и говорит, что рядом с нами командир наш К. Я. Василевский вместе с генералом Новиковым при посадке в тумане за дерево зацепили. Оба живы, но синяков нахватали. Н. Н. Воронов, встревоженный происшествием и тем, что о других самолетах ничего не известно, заспешил к домику. Вскоре, сдав самолет под охрану часового, пришел в домик и я.

Внутри небольшого, на две комнаты домика было жарко натоплено. А. А. Новиков и Н. Н. Воронов уже сидели в белых нательных рубашках и с удовольствием пили чай. Увидев меня, А. А. Новиков пригласил присоединиться к чаепитию, сказав, что после перевязки сюда подойдет командир эскадрильи. Я подсел к столику, а вскоре к нам присоединился и К. Я. Василевский. Часа через два к домику подвели связь, и мы, наконец, смогли узнать, где остальные самолеты. Оказалось, что из семи самолетов, вылетевших с аэродрома Глушица, до Бутурлиновки благополучно долетел только один, на котором с секретными документами летел генерал для особых поручений при начальнике Генерального штаба А. И. Ручкин. Остальные в связи с сильным обледенением вынуждены были приземлиться вблизи этого аэродрома в районе города Калача (Воронежского). Вскоре за нашими пассажирами прибыли машины, и они стали собираться в дорогу. Мы с К. Я. Василевским вышли проводить генералов, и тут Н. Н. Воронов, подойдя ко мне, крепко пожал мою руку и вынул из кобуры свой пистолет.

– Возьмите на память об этом полете.

Вот так я и стал обладателем подарка от представителя Ставки Верховного Главнокомандования.

А на следующий день, когда мы перелетели на свой аэродром, пришла телеграмма за подписью А. М. Василевского, в которой было сказано, что всем нам за выполнение специального задания досрочно присвоены очередные воинские звания.

Рассказывая об этом полете, Василий Дмитриевич Рыжов, волновался. Стерлись из памяти некоторые детали, имена, фамилии. Годы идут, и время берет свое. Но нам не забыть, всего того, что сделано воинами в эти грозные и суровые дни войны. Память о них увековечена в камне и бронзе, на века вставших там, где они воевали, в том наследии, которое они оставляют нам, возродив из пепелищ города и села, воспитав новое поколение и написав для него учебники и книги.

Закончилась встреча ветеранов – участников Сталинградской битвы. Торжественно возвращены в музеи до следующей встречи овеянные славой боевые знамена. Разъехались гости. А мы, вернувшись домой, по-новому перечитываем короткие строчки воспоминаний и рассказов.

«Пользуясь случаем, – пишет в своей книге «Дело всей жизни» Маршала Советского Союза А. М. Василевский, – мне хотелось бы не только еще раз принести свои извинения командованию 734-го авиаполка и его летчикам, осуществлявшим перелет, М. Р. Баграмову, К. Я. Василевскому, П. А. Ганыиину, В. К. Зайкову, А. П. Назаркину и В. Д. Рыжову за риск, вызванный моим неосторожным приказом, но и сердечно поблагодарить их. Несмотря на исключительно тяжелые условия, эти командиры, обладавшие незаурядным летным мастерством, сделали абсолютно все для того, чтобы полет не закончился трагически. Особую признательность хочу выразить старшему лейтенанту Степану Константиновичу Ковязину, который вел тогда наш самолет».

Бородаевский плацдарм

Плацдарм… Сколько раз осенью 1943 года этот военный термин упоминался в сводках и донесениях командования четырех фронтов, штурмующих объявленный ставкой Гитлера неприступным «Восточный вал». Этот «вал» проходил по берегам древнего, седого от взрывов мин и снарядов Днепра. Двадцать три плацдарма было захвачено нашими войсками на 800-километровом участке советско-германского фронта, на правом берегу полноводной и широкой реки. Стратегические, оперативные, тактические. Иные и плацдармом можно назвать с натяжкой. Несколько сот метров по фронту и столько у глубину, но каждый из них отвоевывался огнем и человеческими жизнями. Возвращаясь в эти дни, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» напишет: «…ожесточенные бои развернулись и на участке Степного фронта при форсировании Днепра в районах Днепровокаменки и Домоткани». Этот плацдарм с населенным пунктом Бородаевка в центре вскоре стал предметом особых забот немецкого командования. В случае успеха он давал возможность советским войскам выйти во фланг и тыл фашистской группировки, расположенной в районе столицы Украины – Киева.

Захватившие плацдарм с ходу части 25-го гвардейского стрелкового корпуса генерала Г. Б. Сафиуллина, ежедневно отбивая многократные атаки превосходящего противника, несли тяжелые потери.

…В один из хмурых октябрьских дней, на рассвете, когда густой туман с днепровских низин начинает медленно подниматься вверх, на КП 7-й гвардейской армии, расположенный в трех километрах от Днепра, прибыл командующий Степным фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев. Поеживаясь от утренней прохлады, он молча выслушал доклад начальника штаба армии и прильнул к стереотрубе. От реки тянуло сыростью, гнилью и пропитанным влагой дымом. Клочья тумана, разрываемые легким ветерком, все быстрее поднимались вверх, открывая приближенную оптикой панораму притихшего плацдарма.

– Молчат фрицы? Наверное, завтракают?! – ни к кому не обращаясь, сказал И. С. Конев, вглядываясь в противоположный берег.

– Так точно, товарищ маршал. Через несколько минут закончат. Затем такую канонаду откроют, что «всех святых выноси», – ответил командующий армией генерал М. С. Шумилов, поглядывая на часы. И точно. Через несколько минут на том берегу один за другим вспухли огромные султаны разрывов, донесся слившийся в единый звук гул артиллерийской канонады.

– А почему наша артиллерия молчит? – спросил И. С. Конев, обернувшись к командующему. Смутившись, генерал Шумилов ответил не сразу.

– Не успели с ходу перебросить на тот берег, а сейчас противник не даст. А с этого берега по их батареям и тылам не достаем. Прошу помочь авиацией, товарищ маршал.

Маршал немного помолчал, поглядывая на окутанный дымом и пылью плацдарм, затем резко бросил:

– Соедините меня с Горюновым.

Подождав, пока сержант-телефонист через несколько коммутаторов соединится с командующим 5-й воздушной армией, Конев взял трубку.

– Сергей Кондратьевич, надо бы Сафиуллину помочь твоими «танкистами», а то, как бы противник не столкнул его с берега.

…Через полчаса зеленые ракеты одну за другой поднимали в воздух группы штурмовиков с разных аэродромов.

…Младший лейтенант Николай Пургин шел слева в девятке, ведомой капитаном Нестеренко. Перед штурмовиками была поставлена задача – найти на окраине деревни Анновка фашистские танки, приготовившиеся к атаке на плацдарм. Атаковать их, не дать развернуться.

До цели оставалось несколько минут, когда вдруг прямо по курсу девятки штурмовиков появилась группа фашистских бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Быстро увеличиваясь в размерах, они приобрели свое характерное очертание: тупой нос, неубираемые шасси. Бомбардировщики шли клином, и хотя они были еще далеко, Пургин прикинул: «Не менее сорока будет…»

Сближались молча. Но вот в наушниках шлемофона послышался спокойный голос ведущего:

– «Горбатые», попробуем атаковать «юнкерсов» на встречном курсе. Приготовились… Огонь!

Это была необычная команда, и Пургин вначале не понял – в кого же надо стрелять. Прямо перед ним заметались вражеские самолеты, стараясь уйти от огневых трасс.

Они были так близко и так быстро мелькали в прицеле, что он не успевал нажимать на гашетки. Но вот в отдалении он увидел одномоторный бомбардировщик. «Ю-87» летел чуть ниже, не сворачивая с общего курса «клина», и, видимо, еще не понял, что происходит в воздухе. Успокоившись, Пургин довернул свой «ил» на бомбардировщик, и когда тот «залез» на мушку, с силой нажал на гашетки пулеметов и пушек. От длинной очереди «штурмовик» даже притормозил и просел. И тут же Пургин увидел, как «юнкерс», который только что был впереди, какая-то неведомая сила разрывает на части, отрывая от фюзеляжа и плоскостей куски обшивки. «Юнкерс» завалился на крыло и, перевернувшись, устремился к земле. Покрутив головой, Пургин отметил, что в строю «юнкерсов» полная паника. Большинство самолетов спешно освобождаются от бомбового груза, не взирая на то, что под ними их войска, и с разворотом уходят восвояси.

И вновь в наушниках зазвучал голос ведущего:

– «Горбатые», спокойно! Справа под тридцать градусов деревня и танки. Приготовились к атаке… Пикируем.

Команда командира сразу же всех успокоила. Оглядевшись, Пургин отметил: вся девятка, заваливаясь в правый разворот, поочередно устремляется к разбросанным на земле домикам.

– Внимание! Атака с шестисот. Разошлись по целям… Атакуем!

Вспоминая инструктаж на земле, Пургин выбрал группу танков на южной окраине деревни и, отдав ручку на себя, устремился к земле. Девятка «илов» начала свое грозное пикирование. И в это время немецкие зенитчики, ошарашенные неожиданным «подарком» своих бомбардировщиков, опомнились. Тут и там в воздухе повисли разрывы зенитных снарядов. Суматошно засветились трассы эрликонов. Склонившись к прицелу, Пургин увидел, как быстро растут в размерах танки, заправщики и разбегающиеся от них люди. Выждав секунду, другую, дал очередь из пушек и пулеметов и тут же, нажав кнопку сброса бомб, потянул ручку на себя. Самолет вздрогнул, и земля с домиками, дорогой, забитой техникой и людьми, быстро понеслась под крыло.

– Я – сто пятый, я – сто пятый, – послышалось в наушниках. – Выполняем еще заход.

Развернувшись, девятка вновь пошла в атаку на танки.

Внизу уже не было однообразной осенней черноты. Тут и там что-то горело, взрывалось. Уцелевшие пятнистые танки поспешно расползались в стороны, пытаясь уйти от огня и взрывов.

На секунду Пургин засмотрелся, и сразу же был наказан: в «ил» впились огненные струи. Самолет задрожал, и еще больше опустил нос. Тут же в прицел попали какие-то повозки, автомашины, и Пургин, не выбирая другой цели, дал залп из четырех стволов. Закончив атаку, вновь потянул ручку на себя и двинул вперед сектор газа. Мотор взвыл, и нос самолета начал подниматься. Еще одна очередь пропорола плоскость, заставив «ил» вновь вздрогнуть и закачаться. Но мощный мотор, надрывно гудя, тащил израненную машину вверх. Набрав метров сто, выровнял машину и огляделся, ища товарищей.

– Я – сто пятый, конец атаки, идем домой, – послышалось в наушниках.

Пристроившись к группе, Пургин с трудом держался в строю. Развороченное крыло тянуло самолет в сторону. Ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы не отстать от товарищей. Но вот внизу замелькали знакомые ориентиры. Подумал: скоро аэродром, как вдруг все переднее бронестекло вмиг потемнело. Пургин вначале не понял, что произошло, и только потом догадался – разбит масляный бачок, и масло выбивает на стекло. Пришлось открыть форточку и, поглядывая через нее, пилотировать израненную машину. Впереди показался аэродром. И тут вновь неприятность: не выпускаются шасси.

Сделал круг над аэродромом, другой. Попытался эволюциями самолета выпустить шасси, но ничего не помогло. Пришлось садиться на фюзеляж, поглядывая в форточку за приближающейся землей.

…Вечером летчиков полка собрал прилетевший на аэродром командир корпуса генерал Рязанов.

– Товарищи! Сегодня ваш полк отличился на Бородаевском плацдарме. За действиями девятки Нестеренко против «юнкерсов» и штурмовкой немецких танков наблюдал командующий фронтом Маршал Советского Союза Конев. По его поручению всех летчиков девятки Нестеренко, сбивших самолеты врага, представляю к награждению орденом Красного Знамени, а ведущего группы награждаю именными золотыми часами. Кроме того, за умелые действия и героизм капитан Нестеренко представлен командованием к званию Героя Советского Союза.

…Их было много, таких вылетов, и у младшего лейтенанта Н. И. Пургина, и у его товарищей. Били по танкам, били по переправам, по мостам, железнодорожным станциям и составам.

Бородаевский плацдарм – всего лишь эпизод суровой и трудной венной жизни летчика-штурмовика. Но он памятен, как памятны все 232 боевых вылета, сделанных в годы войны. В представлении Пургина к званию Героя Советского Союза командир полка майор Чернецов напишет 2 ноября 1943 года: «На фронтах Великой Отечественной войны с июня 1943 года. Совершил более 100 боевых вылетов, награжден медалью «За отвагу», орденами Красной Звезды, Красного Знамени. 20/Х.43 г. в составе группы шел на штурмовку живой силы и техники в районе Анновка. На встречных курсах девятка «илов» встретила 57 самолетов Ю-87 и МЕ-109. Группа вступила в бой с самолетами противника. Сбили 10 самолетов. Лично Пургин – один Ю-87. За мужество и героизм в боях на реке Днепр достоин присвоения звания Героя Советского Союза».

Восемьдесят восемь

Сергей Кузьмич возвращался в Приморье. За окном поезда тянулся однообразный, скучный пейзаж. Вагон поскрипывал, покачиваясь на стыках. Нудно и монотонно стучали колеса, отбивая дробь, от которой стучало в висках. Не переставая, вот уже много часов за поездом тянулся мелкий осенний дождь. Было холодно и неуютно.

Сергей поднял ворот шинели и, уткнувшись в него, закрыл глаза. И в памяти его, как на экране, одно за другим пронеслись события этого года…

Однажды он был вызван срочной телеграммой в штаб. В бюро пропусков дежурный, внимательно прочитав предписание, выписал пропуск и показал, куда ему пройти.

У двери, обозначенной мелким номерком, Сергей остановился и, облизнув сухие от волнения губы, осторожно постучал.

– Войдите, – раздался мягкий, но повелительный голос. Потянув на себя дверь, Сергей вошел и, бросив быстрый взгляд на петлицы военного, четко доложил о своем прибытии.

– Здравствуйте, лейтенант.

– Здравствуйте, товарищ полковник.

– Проходите. Садитесь вот сюда, – жестом пригласил полковник. Карие, слегка прищуренные глаза его смотрели приветливо и радушно. Неторопливо, издалека он начал расспрашивать Сергея об учебе, о родителях, о службе на Дальнем Востоке.

Незаметно полковник перешел к делу.

– Сергей Николаевич! Вы хорошо знаете, что обстановка сейчас на Дальнем Востоке напряженная. Японцы и белобандиты не прекращают провокаций на нашей границе. В некоторых районах дело доходит до вооруженных столкновений. И хотя мы достаточно сильны, чтобы дать им по зубам, вся беда в том, что мы не всегда знаем, где они готовят новую провокацию.

Немного помолчав, доставая и разминая папиросу, полковник продолжал:

– По отзывам Ваших начальников, вы хороший радист.

Сергей смутился и непроизвольно пожал плечами.

– Командование решило поручить вам ответственную задачу. Необходимо в короткий срок подготовить хорошего радиста, и от того, как вы отнесетесь к этому делу, будет зависеть многое: я бы сказал, степень риска человека, выполняющего важное задание Родины.

Сергей невольно подтянулся. Это было высокое доверие молодому офицеру, его мастерству, и оно волновало его.

…На следующий день состоялось знакомство.

Невысокого роста, с длинной косой, отчего девушка казалась еще ниже, с тонкими, слегка покрытыми загаром руками, Мария в первый день не произвела впечатления на Сергея. Сухо поздоровавшись и подождав, пока девушка сядет за стол, он начал свой первый в жизни урок.

Занимались ежедневно. Мария быстро схватывала объяснения Сергея и уже через неделю освоила прием и передачу коротких радиограмм. Занятость девушки работой на рации давала возможность Сергею внимательно присмотреться к своей ученице.

Две непокорные прядки волос, спадавшие на гладкий, чуть выпуклый лоб с взметнувшимися вверх тонкими бровями дополняли длинные ресницы, скрывавшие большие, необыкновенной голубизны глаза. И когда у Марии что-либо не получалось, эти глаза удивленно смотрели на него.

В такие моменты Сергей терялся, не знал, что же ответить на этот немой вопрос и с еще большим вниманием следил за ее работой, стараясь предугадать ее ошибки.

Девушка делала заметные успехи, и все чаще он ловил себя на мысли, что скоро придет пора расставания. А расставаться почему-то с каждым днем все больше не хотелось…

В последнее время они встречались часто. По просьбе Марии занятия проводились в лесу, где девушка училась маскировать рацию, готовить ее к работе и ориентироваться на местности. Он все больше и больше удивлялся и восхищался ее энергией, настойчивостью и стремлением познать все. Так же, как и Сергей, Мария любила лес, находя в нем чарующую красоту и причуды природы.

В такие моменты она преображалась и по-детски радовалась каждой находке. Было ли это дерево, причудливо расщепленное грозой, или могучий пень кедра, вывернутый ураганом, или просто ветвистая коряга, до белизны промытая бурной дальневосточной рекой, – во всем этом Мария находила красоту, созданную нерукотворной силой.

Это сближало их, и Сергей с каждым днем, с каждой их встречей все больше думал о том, что его охватывает какое-то загадочное, неизведанное, не знающее границ и времени чувство.

…А время было неумолимо. Занятия подходили к концу, и, как всегда, пора расставания пришла неожиданно.

…Был чудесный осенний вечер.

Багряное солнце, опаляя пожаром верхушки деревьев, катилось за горизонт. Вот оно скрылось за лесом и стало быстро темнеть. Вначале с низины реки поползли сумерки, охватывая заливные луга и поля с неубранной соей, затем они закрыли покосившийся деревянный мост, полуразрушенную от наводнений и времени насыпную дамбу и начали наступление на сопки и поселок, приютившийся у подножья. Как-то все сразу замерло и затихло. Примолк вечерний гомон птиц, устраивающихся на ночлег, смирился дубняк, весь день шептавший свои напевы, поникла трава.

И даже несколько огоньков, сиротливо замерцавших у подножья сопки, не остановили наступления темноты. Поселок погрузился во мрак.

Докурив папиросу, Сергей неторопливо посмотрел на часы.

– Пора начинать, Мария.

Стоявшая радом Мария ответила не сразу. Как бы отрешаясь от мыслей, охвативших ее, она резко откинула голову назад, затем, медленно подняв руки к лицу, длинными красивыми пальцами потерла виски и тихо ответила:

– Сейчас, Сережа. Подожди немного.

Помолчав минуту, она поднялась и подошла к небольшому, выкрашенному в защитный цвет чемодану. Это была рация.

Центр ждал передачу и сразу же подтвердил, что слышит ее хорошо. Закончив передачу, Мария выключила рацию и медленно сняла наушники.

Оба молчали, понимая, что это последняя их встреча. Присев рядом, Сергей положил свою руку на руку Марии. Девушка вздрогнула и, опережая Сергея, глухо, с трудом произнесла:

– Спасибо тебе, Сережа, за все!

– Ты будешь меня вспоминать, Мария?

Сжав пальцы Сергея, Мария ответила не сразу:

– Я тебя… буду помнить всегда, Сережа. Прошу тебя, ничего больше не говори.

Голос ее дрожал, казалось еще немного и она расплачется…

Держа ее руку, Сергей встал, помогая ей подняться, и оба стали спускаться вниз к дороге, где их ждала машина…

Вернувшись в часть, Сергей все свое свободное время с волнением слушал эфир.

Порой писк «морзянки» прорывался к нему сквозь треск разрядов и грохот ураганов или танцевал вместе с задорной мексиканской румбой. До боли в голове вслушивался он в какофонию звуков, стараясь в этом хаосе найти так знакомый ему почерк. Он верил, что найдет ее, и с этой верой жил все это время. И вот однажды он вновь был вызван в штаб. Дежурный по смене молча вручил позывные и частоту.

Настроившись, Сергей ждал, чувствуя, как стучит его сердце, и стук его отдается в висках. И вдруг в этот стук влились новые звуки… П-240… П-240… спокойно и уверенно вызывал далекий радист.

Сергей замер, весь превратившись в слух.

Нет, ему не послышалось. Это был ее почерк, почерк, которому он ее научил, и он не мог принадлежать никому другому, кроме нее… П-240… П-240 – звучало в эфире. Спохватившись, Сергей нажал на ключ:…К-12-17… К-12-17… Я слышу тебя… Я слышу тебя… Несколько секунд эфир молчал, вздыхая шумом прилива и песней ветра. И вдруг, словно прорвав невидимую преграду, обрушился на Сергея потоком цифр, зовущих, требующих внимания и не оставляющих доли секунды на раздумья.

Сергей чувствовал – она спешит, спешит, быть может, потому, что это важно, это срочно, а может быть, и потому, что повторить все это не удастся.

На бумагу ложились цифры, укладываясь в ряды и строчки… Мария спешила.

И вдруг все оборвалось. Лихорадочно схватившись за настройку, Сергей ждал. Прошло несколько секунд. И снова эфир ожил:…П-240… П-240… 88… 88… 88… – отстучала Мария. Сергей замер, ожидая продолжения. Но ни в этот вечер и ни в следующие дни Мария на связь не вышла. И, видимо, эти две восьмерки, известные всем радистам мира, трижды повторенные в конце, были последним признанием Марии, признанием в любви к Родине, к Сергею, к делу, ради которого она пошла на свой первый и последний подвиг.

…Сергей приоткрыл глаза и взглянул в окно.

В надвигающихся сумерках набегала и таяла в темноте цепь потемневших от дождя телеграфных столбов и провисшими проводами; словно падающие звезды вспыхивали и тут же исчезали вдали искорки, долетевшие с головы поезда.

Эту историю мне довелось услышать однажды в служебной командировке. Она настолько взволновала меня, что, вернувшись домой, я постарался записать ее по памяти. И пусть простит меня читатель, что в связи с некоторыми обстоятельствами я изменил фамилию героя этого рассказа.

Тысячи часов лекций прочитаны им в аудиториях академии. Сотни слушателей, адъюнктов и преподавателей академии знают его как видного ученого, удостоенного высокого звания «профессор». Но свое первое занятие он помнит и сейчас.

…Память человеческая, ты хранишь все, тая в своих неизведанных кладовых, что пережил человек на жизненном пути. И со временем, как лента кино, ты стареешь, теряются кадры и не так остро встают перед глазами отдельные моменты, но они остаются, остаются в памяти навсегда и не всегда умирают с человеком.

Судьба пилота

О судьбе литературного героя Андрея Соколова знает вся страна. Знает весь мир. Художественный фильм «Судьба человека» по одноименной повести Михаила Шолохова был показан в 72-х странах. Фильму присужден Большой Золотой приз 1-го Международного кинофестиваля в Москве (1959 г.). За создание этого фильма Сергей Бондарчук, как режиссер и как актер, сыгравший в нем главную роль, был удостоен Ленинской премии.

Образ простого русского солдата Андрея Соколова, оказавшегося в плену гитлеровцев, его поступки, достоинство, с которым он держался, не смотря на лишения и унижения, показался очень знакомым многим участникам войны и особенно военным летчикам, прославленным ассам, таким, как Александр Покрышкин, братья Дмитрий и Борис Глинки, Иван Бабак и другим, воевавшим в годы войны в 9-й гвардейской Мариупольской-Берлинской авиационной истребительной дивизии. Все они хорошо знали историю, в которую попал их боевой товарищ, двадцатилетний летчик, младший лейтенант, сбитый над Таманью и попавший в руки гитлеровцев. На первом допросе летчик Григорий Дольников назвался… Григорием Соколовым. То, что происходило с ним дальше, в плену, известно не со слов Григория Дольникова. Об этом в годы войны, да и после нее многие не говорили, чаще всего скрывали. Плен никогда не был в почете. Запись о пребывании в плену в личном деле для сотен тысяч солдат и офицеров Красной Армии обернулась личной трагедией, крахом дальнейшей карьеры по службе для них самих и их детей. Случай с Дольниковым – счастливое исключение.

О мужественном поведении своего товарища его боевые друзья узнали от командования и со слов всегда неразговорчивого начальника особого отдела дивизии. По приказу Верховного Главнокомандующего каждого побывавшего в плену, тщательно проверяли.

Дольникова проверяли полгода и только после освобождения тех мест, где он скрывался у подпольщиков и партизан, опроса свидетелей и документального подтверждения поведения летчика в плену, факта его побега с группой товарищей из лагеря для военнопленных, участия в боях в партизанском отряде – дали добро на первый после плена вылет.

Удивительно то, что Андрей Соколов и Григорий Соколов не только похожи внешне (Бондарчук и Дольников), но и по своим поступкам, поведению в плену у фашистов – это два близнеца войны. И хотя в повести Шолохова Андрей Соколов – русский, а Дольников белорус, оба они прославляли единую и неделимую в те годы страну, для которых слово Родина имело только одно понятие. И может быть поэтому, каждый из них, оказавшись перед пьяными гестаповцами, не дрогнул, не согнулся, умоляя о пощаде.

В 60-х годах, когда была опубликована повесть «Судьба человека» и на экраны страны вышел фильм, командира дивизии генерала Дольникова боевые друзья забросали письмами. Вопрос был один: «Гриша, это же ты – Соколов! Когда ты Шолохову рассказал о себе?»

И всем Дольников отвечал, что к большому его сожалению, с Михаилом Александровичем Шолоховым не встречался. Кто является прообразом Андрея Соколова – ему неизвестно. Скорее всего, это образ собирательный. Что касается правдивости некоторых эпизодов нахождения в плену, возможно великий советский писатель узнал либо от друзей, либо из документов. Ведь он был фронтовым журналистом.

После войны, уже, будучи генералом, Григорий Дольников начал писать свои воспоминания. Когда полгода в полку шла проверка его пребывания в плену, времени хватало, чтобы по горячим следам записать свои приключения.

Старая тетрадка военных лет сохранилась и, перелистывая пожелтевшие странички Дольников, вспоминал обо всем, начиная с того боевого вылета 30 сентября 1943 года под Таганрогом. Ему было всего двадцать лет. Младший лейтенант. На счету три сбитых самолета. Не ас, но уже не новичок.

…В этот день, подбив «Юнкерс», он израсходовал весь боезапас. Убедившись, что пушки молчат, он принял решение таранить уходящий и дымящийся бомбардировщик. Добавив газ, пристроился снизу вражеского самолета. Успел разглядеть даже лицо гитлеровского стрелка, уткнувшегося головой в прицел – убит. Оставалось еще чуть-чуть приблизиться и, подняв нос своего истребителя винтом, рубануть по стабилизатору противника. Толкнув сектор газа вперед, стал поднимать нос своей «Кобры». Сейчас последует удар, а потом придется прыгать… Но вдруг его самолет, вздрогнув всем корпусом, вначале вздыбился, а затем резко клюнул носом, пошел вниз. Перед глазами закружилась земля, а через несколько секунд в кабину ворвалось пламя.

– Горачий! Горишь! Прыгай! – услышал он в наушниках свой позывной.

Огонь уже обжигал руки и лицо. С трудом открыв фонарь своего истребителя, вывалился из самолета. Дернул кольцо парашюта. Его пытались расстрелять в воздухе «мессеры». Но он со скольжением на полупогашенном парашюте ушел от пушечной очереди. Земля встретила неласково. Сильный удар, и сразу же купол парашюта накрыл его с головой. На какие-то секунды потерял сознание. Очнулся от града ударов тяжелыми ботинками и нерусской речи. Немцы!

Били жестоко, а когда, подняв его, один из фашистов сорвал с плеча погоны, он не стерпел и по-русски наотмашь врезал одному из гитлеровцев. После этого начали бить с остервенением. Его бы забили насмерть, если бы не подъехавшая машина с офицером. В полубессознательном состоянии Дольникова привезли в землянку. Втолкнув внутрь, бросили на лавку. Пожилой, с уставшим серым лицом, немецкий полевой офицер, увешанный крестами, долго в упор разглядывал избитого летчика, затем приказал его перевязать. Потом он куда-то звонил. А через полчаса летчика на той же машине стоявшей возле землянки в укрытии, увезли.

…В одной из больших комнат просторного крестьянского дома за столом, уставленным бутылками и различными закусками и овощами, сидело трое сильно подвыпивших немцев. Четыре кителя со свастикой на рукавах небрежно висели на спинках стульев. Все трое, разомлевшие от жары и выпитого, курили, надменно глядя на доставленного к ним высокого и худого русского летчика.

Окна в доме были настежь и там, под окнами, собрались женщины и дети. Мельком Дольников успел заметить и какого-то старика с крючковатой палкой в руке. Конвоировавший летчика солдат дулом автомата грубо подтолкнул его к сидевшим за столом. За окном запричитали женщины, послышались возмущенные возгласы. Автоматчик резко повел стволом в сторону окна.

– Хальт! – раздался резкий оклик.

– Пусть смотрят на свой летшик! – на ломаном и не всегда понятном русском заговорил, по-видимому, старший за столом гестаповец.

Затем, сидевший с краю стола гестаповец, что-то буркнул соседям по-немецки, налил рюмку водки, встал и, подойдя к Дольникову, приказал:

– Пей за наш побед!

Летчик посмотрел на рюмку и отрицательно покачал головой.

– Мало!

Гестаповцы удивленно переглянулись, перебросившись какими-то словами, и один из них, взяв большой граненый стакан, налил водки до краев. Жестом показал летчику на стакан. Стараясь не пролить, Дольников поднял стакан, обвел немцев взглядом, выдохнул:

– За победу! – и тремя большими глотками осушил стакан.

– О! Карашо! Летшик! Надо кушайт!

Один из гестаповцев бросил пленному кусок курицы. Григорий поймал куриную ногу и, подойдя ближе к столу, аккуратно положил на тарелку.

– Русские после первой не закусывают, – с достоинством сказал он.

– О! Карашо! Пить еще! – загалдели немцы, и тот же гестаповец повторно налил полный стакан.

Дольников выпил и этот стакан, и вновь отказался от закуски, сказав:

– Русские и после второй не закусывают!

На несколько минут в комнате воцарилась гнетущая тишина, которая передалась и женщинам за окном. Нахмурившись, гестаповцы перебросились между собой какими-то словами, отнюдь не свидетельствующими о жалости и уважении к своему пленнику. Молча тот же гестаповец, который наливал первые два стакана, налил третий. Дольникова подташнивало. Голодный желудок отказывался принимать это питье, и летчик старался не смотреть на водку и закуски, стоявшие на столе.

– На, Иван! Пей перед смертью. Последний раз!

Два полных стакана крепкой русской водки, выпитых худым высоким летчиком без закуски не укладывалось в их сознании в сравнении с емкостью маленьких рюмок и в их глазах появилось удивление и злость, что им не удалось на глазах, толпившихся за окном женщин, сломить этого худосочного избитого пленника. Почувствовал это и Дольников. С ужасом подумал: «Надо же какой смертью придется умереть!» – но, преодолев страх, злость и боль, спокойно, стараясь не пошатнуться, поднял третий стакан. Такого в его жизни не бывало. С трудом, в несколько глотков, выпил водку, он перевернул стакан, показал, что в нем не осталось ни капли и глухо сказал:

– А мы и перед смертью не закусываем!

Его мутило, подкашивались ноги, он чувствовал, что еще немного и он свалится на пол. И тут в комнату вошла седая, в черном платке женщина.

– Что же Вы делаете ироды? Найдется на вас Бог, он накажет!

Подойдя к летчику, старушка протянула ему блюдце с помидорами и малосольными, ароматно пахнущими укропом огурцами.

– На, сынок! Закуси, бедненький, оно, если что, и умирать легче будет. Закуси.

Но Дольников не успел поднять руки. Стоящий рядом автоматчик сбил старушку на пол. За окнами дома раздались возмущенные крики и тут же автоматная очередь.

– Гады! – кинулся на ближайшего немца летчик, но в то же мгновение был сбит с ног мощным ударом приклада.

Дальнейшего он не помнил, очнулся в машине. Его куда-то везли. Потом опять перевозили. Потом бросили в сарай к таким же пленным.

За три месяца он побывал в трех лагерях и в одной тюрьме. Но его так и не сломили. С помощью подпольщиков, вместе с небольшой группой своих товарищей по плену, убив часового, они бежали под новый 1944 год. С риском для жизни простой путевой обходчик, живший на глухом полустанке с женой и двумя маленькими детьми, прятал его в яме под коровой. Немцы тщательно искали беглецов, несколько раз наведывались к обходчику, но на этот раз ему повезло… Затем партизанский отряд, участие в боях с гитлеровцами, встреча наших войск. И только в апреле 1944 года ему, наконец, удалось найти свой полк. Конечно, многое изменилось в его родной дивизии. Теперь им командовал прославленный Александр Покрышкин. Командирские должности занимали братья Глинки, Иван Бабак. У многих друзей на груди сверкали Золотые Звезды Героев, ордена, на фюзеляжах самолетов прибавилось красных звездочек. Некоторых друзей и знакомых не было в живых.

После длительной проверки, длившейся полгода, особый отдел дал «добро». Трудно передать те чувства, которые испытал Григорий Дольников, вновь сев в кабину боевого истребителя.

Теперь, вместо бывшего позывного «Горачий», в воздухе летчика узнавали по позывному «Борода». А у него и действительно была борода, черная, аккуратная, типа «а ля Ришелье», придававшая молодому летчику более солидный вид.

Война близилась к завершению. Перелетая с аэродрома на аэродром, полк Дольникова двигался за наступающими войсками. Позади остались Молдавия, Румыния. Победа пришла неожиданно, хотя ее ждали и мечтали о ней целых четыре года. Последний боевой вылет Дольников совершил над Прагой. На фюзеляже его самолета красовалось уже 15 звездочек, но положенной ему Золотой Звезды Героя Советского Союза он дождался только через тридцать три года. В 1978 году, уже будучи генерал-лейтенантом, выполняя особое задание советского правительства вдали от Родины, Дольников получил сообщение о присвоении ему высокого звания Героя.

После войны, как и у многих заслуженных летчиков, были учеба в академии, новые назначения, переезды из одного военного гарнизона в другой. Где только не побывал Григорий Дольников. И Дальний Восток, и Закавказье. В 70-х – заместитель начальника Военно-воздушной академии имени Ю. А. Гагарина по учебной и научной работе. И, наконец, высшая должность – заместитель Главнокомандующего Военно-воздушными силами.

Застынь, потомок суетливый

Когда последнего солдата

Великой Памятной войны

Земля укроет виновато,

Исчезнет шум из тишины.

И через лет сквозную арку

Услышим мы молитвы тех,

Кто встал в последнюю атаку,

Но все ж не поднял руки вверх.

И стоны заживо сгоревших,

И всхлипы юных медсестер.

Да, слышит мир осиротевший

Войны суровый разговор.

Застынь, потомок суетливый,

Ты жив сегодня, паренек,

Лишь потому, что те не живы,

Кто жизнью Родину сберег.

Дмитрий Дарин

Content

Александр Теренин
Война – святее нету слова

Объединяющее начало

Встреча в пути

У обелиска

Память сердца

Необычное задание

На 66-й широте

Провал операции «Вайсе нахт»

Пять дней из двухсот

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

Вместо эпилога

Летная книжка фронтовика

Сердечная благодарность маршала

Бородаевский плацдарм

Восемьдесят восемь

Судьба пилота

Застынь, потомок суетливый