Кандаков Геннадий Иванович

Виртуальный детектив

Пролог

С высоты «чертова колеса» на Историческом бульваре, как на действующем макете, воспринимаются контуры Севастопольской бухты, белесая голубизна вод, корабли и суда, неподвижно стоящие у причалов, катера и паромы, пересекающие рейд с разных направлений.

Отсюда, с высоты, легко узнаются исторические памятники и места, известные всему миру по Первой и Второй оборонам города, революциям, да и по событиям дней сегодняшних. Иногда можно увидеть, как боевой корабль, оторвавшись от причала, устремляется к выходу и, пройдя боны, увеличивает ход и быстро скрывается за горизонтом.

Что-нибудь случилось?! Да нет, ничего! Просто – боевая учёба. Иначе бы не заходил в порт очередной красавец теплоход, медленно и осторожно, словно ощупью, отыскивая причал Морского вокзала и швартуясь к нему, высаживая очередную партию туристов и «челноков» с заморскими товарами.

Так что, всё так обычно? Как всегда?

Нет!

И город, и порт, и мы уже не такие, какими были раньше, всего лишь десять лет назад. Смена эпох и тысячелетия врезалась в нашу жизнь, как севастопольские бухты в берега, изменив привычный образ жизни, нарушив связь времён и традиций.

Это на воде не видно линии раздела Союза и Черноморского флота, в частности, на российский и украинский, но она прошла через наши души, оставив неизгладимые рубцы на сердце и в памяти. И боль от этого возникает всякий раз, когда видишь знакомые корабли и суда, но уже под разными флагами, пустующие бочки на рейде, где стояли огромные и, казалось, несокрушимые крейсера и авианосцы, без которых и на миг невозможно было представить себе севастопольский рейд.

Спящие краны судоремонтных заводов, которых уже не будит заводской гудок, когда-то оповещавший город о начале и конце рабочего дня, но нет работы и не о чем гудеть и звать, как это было в революционные и военные годы и в недалёком прошлом.

И здесь, на высоте, и там – внизу у моря – тишина, солнце и зелень да трели птиц, освоивших опустевшие, экологически чистые территории и цеха огромного остановившегося завода.

Что могут сделать время и люди!

Но кружится колесо, и маленькое путешествие подходит к концу, и уже кроны деревьев прячут от глаз небесную синь бухт, корабли и суда, расставшиеся с надеждой сорваться с якорей и ринуться в открытое море, свою родную стихию, и всё, что навечно вписалось в историю Севастополя!

Это можно не видеть, но как это всё забыть?!

А вот и земля! Ступишь на неё, а радости, как бывало после дальних походов, нет! Наоборот, кажется, что не ступил на землю, а упал за борт, и жизненные проблемы, как холодная вода, обступят со всех сторон, пытаясь сломить волю, подавить сопротивление, добиться покорности судьбе – Бог дал, Бог взял! Чего роптать?!

Всё тянет на дно: и груз ошибок прошлого, и неумение жить без руководящей и направляющей, и леденящее, как вода равнодушие к чужим бедам и горю.

И хочет человек вырваться на поверхность жизни, глотнуть привычного воздуха, а сил уже нет. Ох, как нужна ему помощь в это мгновение! Опоздай спасательный круг – и конец!

Но кто бросит ему этот спасательный круг, кто увидит, услышит и вытащит его из бездны и даст возможность вдохнуть желанный воздух, вновь обрести благополучие, работу, покой?!

Кто, кроме Бога, думает о человеке сейчас? В эту минуту?

Человек за бортом!

Вот она, реальность сегодняшнего дня.

Нет, не макет это, а наш родной и в глубине души по-прежнему любимый город, порт и основная (по договору) военно-морская база Черноморского флота – Севастополь!

Да, тот самый Севастополь – город-герой, город русской славы, а ныне – иностранный порт, в котором Россия арендует несколько причалов и береговых объектов для размещения остатков Черноморского флота после дележа, а мы здесь живём и работаем.

Мы – это экипаж судна вспомогательного флота, а я – его капитан.

За многие годы мы настолько избороздили эту водную гладь, что проявись наши рейсы на поверхности, вся бухта была бы заштрихована! Но нет на воде никаких следов, только в «трюмах» памяти всё виденное и пережитое лежит до поры до времени, пока какое-нибудь событие, как всплеск от артиллерийского залпа, не возьмёт нас в вилку, и мы не почувствуем, что следующий залп будет накрытием.

В команде в основном старые моряки, всю жизнь проработавшие и прослужившие на флоте и после ухода на пенсию не расставшиеся с ним. Это люди высокой профессиональной выучки, морской культуры и особого понятия чести и достоинства. Все работают добросовестно и не по возрасту лихо. Дело наше нехитрое – подавать на корабли и суда технические масла, без них ни кораблю, ни судну хода нет.

В конце рабочего дня мы получаем от диспетчера план на следующие сутки, а утром, приготовив судно к походу, следуем к месту подачи. Отшвартовавшись к кораблю или судну, после выполнения обычных формальностей приёма-передачи подаём шланги, включаем насос, и – пошло-поехало! Работаем без перерывов, пока не выполним приказ-задание, переходя с одного причала на другой, обеспечивая иногда по нескольку «единиц», то есть кораблей и судов, в сутки, задерживаясь, если нужно, и на ночь, и на следующий день.

Просто? Да!

Но кажущиеся простота и лёгкость на самом деле требуют навыков, силы и ловкости. Попробуй потаскай несколько десятков метров толстых резиновых шлангов, заполненных маслом: то их подай, то убери! А у кораблей чаще всего и борт высокий, и приёмник далеко.

И уж чтоб совсем скучно не было, этим же морякам приходится нести ходовую вахту в машинном отделении, на руле, вести наблюдение и выполнять авральные работы на швартовках.

К концу рейса я нутром чувствую, как подустали мои моряки, как ноют у них плечи, тяжелеют ноги, как внешне суровей и немногословней становятся они.

Но никто не сдаётся, все делают вид, что всё в порядке, и даже шутя показывают моему помощнику истёртые до дыр, промасленные рабочие рукавицы, мол, пора менять, зная, что ещё не истёк их трёхмесячный срок носки, и больше показывая через них свой труд, неутомимую готовность работать до упора. А категорический отказ помощника, посылающего их совсем не за новыми рукавицами, скорее развеселит, чем испортит настроение.

Порой кажется, что мы испытываем себя этой работой и рады, что, отплавав свои океанские мили, мы ещё в строю и можем что-то делать по-морскому профессионально, добротно и красиво.

Работа – это наш спасательный круг, счастливые совпадения наших желаний и возможностей. Нам повезло больше, чем другим: мы остались с флотом, которому отдали свои лучшие годы и сполна разделили его судьбу. И если в плане на завтра есть выход на обеспечение, значит, флот живёт, живём и мы!

И так изо дня в день, из года в год, с многократно просроченным докованием и ремонтом, со сверхмизерным снабжением судна необходимым имуществом, с сокращенным до предела штатом мы продолжаем плавать и обеспечивать корабли и суда Черноморского флота, не сорвав ни одного выхода и подачи, без происшествий и аварий, не возомнив о себе больше, чем требует совесть и долг моряков.

Но вот на очередную пятницу выхода нам не запланировали. Посоветовавшись с помощником и старшим механиком, решили отпустить пару человек в отгул, а остальным взяться за бесконечные судовые работы: прибраться в трюмах, в машинном отделении, устранить появившуюся ржавчину на верхней палубе и надстройках, то есть драить, чистить, швабрить, да плюс ещё выполнять огромный перечень попутных работ, необходимых для благопристойного содержания судна.

Конечно, покрасить судно риполином – нынешней капитанской зарплаты не хватит – не те времена, но наш коллективный опыт позволял нам находить резервы в самоснабжении, чтобы быть, если скромно сказать, не хуже. Сейчас так поступают все, кто дорожит своим рабочим местом и не думает расставаться с флотом.

Это не псевдопатриотизм, а жесткая необходимость. И тут тоже совпадают интересы флота и экипажа – любой ценой сохранить то, что осталось на плаву, и выжить самим в это нелёгкое для флота и нас время.

Маячивший отдых с плавным переходом от стояночной пятницы к летним солнечным выходным дням подыгрывал воображению своей ощутимой близостью, и с приподнятым настроением, шутя и улыбаясь, мы разошлись по домам, спеша обрадовать родных и близких своими грандиозными планами: поехать на пляж с гостями, или что-то важное сделать на даче, или просто заняться вечным ремонтом машины или квартиры. У каждого своё!

И всё так бы и было – и закончилась бы очередная рабочая неделя, не оставив особого следа в памяти своей будничностью и привычным однообразием рабочих дней, и прошли бы выходные с единственным жгучим впечатлением от яркого солнца и моря в виде загара до ожога третьей степени носа и спины, и в понедельник, не то отдохнувшие, не то уставшие от отдыха, мы бы вновь собрались на судне, покрасневшие, как только что выловленные барабульки, спешащие поделиться с друзьями всем виденным и пережитым, пока утверждается и согласовывается план выхода на обеспечение.

Всё так бы и было, если бы…

День первый, пятница

Ещё спускаясь к морю, я увидел несколько человек, стоящих у сходни судна и периодически поглядывающих в сторону моего появления. «Меня ждут», – сообразил я.

По специфическим высоким тульям морских фуражек, сшитых по спецзаказу, и другим характерным признакам я узнал своё начальство и удивился такому раннему визиту. Если б к обеду – всё было бы ясно: к такому случаю у меня всегда есть капитанский НЗ, как велят традиции. А тут…

«Неспроста это, – подумал я, взглянув на часы, – ещё и восьми нет. – Не рано ли?» – спросил я сам себя, продолжая идти, не уменьшая и не увеличивая шаг. Так я приду вовремя, избавив себя от нелепых вопросов.

Такой чести раннего посещения мы удостаиваемся редко, главным образом (я трижды сплюнул мысленно), когда есть ЧП. Оставшиеся метры и минуты я гадал, что могло случиться, и однозначно ЧП отбросил, как нечто нереальное: случись чего, диспетчер сразу бы позвонил наверх по команде, а затем «радостно» передал бы мне приказание срочно прибыть на судно лично или сразу же вызвать весь экипаж. «Значит, что-то другое», – сделал я первый вывод, видя, что судно стоит без крена и дифферента, а экипаж уже на борту и начальство не заходит и не уходит. Но удовлетворения от экспресс-анализа и выводов по обстановке не получилось: что-то беспокоило меня в этой ситуации, а что – ответа не было.

Ещё раз молниеносно перебрав в памяти события последних дней, я не нашёл в них никаких «криминалов», по которым надо было «платить», и это ещё больше смутило меня.

Причина, приведшая их сюда вопреки традициям и установленному порядку, должна быть весомой, значительной и находиться за пределами круга обязанностей диспетчера, иначе я бы уже всё знал.

А беспокоиться было отчего, время такое, всего ожидать можно – капитализм!

Мой старый товарищ, сосед по причалу, капитан судна, именно так узнал о том, что стал безработным: утром потоптались на причале лица неславянской национальности и наше начальство, а к обеду, не к столу будет сказано, как молотком по темечку:

– Продано!

Не лучше и другой вариант. Вызвали капитана на причал у сходни (чего баловать разнообразием!) и без обиняков объявили:

– Готовьтесь! Есть приказ о передислокации судна в другой порт! – И фантазии не нужно, чтобы представить лица обоих капитанов и экипажей после таких встреч у сходни!

Так что опасения оправданны: по нынешним временам от начальства всего ожидать можно! Во всех случаях это всегда внезапный сильный удар, ломающий жизнь, а то и судьбу.

В морской практике существует правило: если имеются сомнения в отношении наличия опасности, то следует считать, что она существует.

Когда осталось совсем немного, я сбавил ход, оттягивая встречу и окончательно готовясь дать полный вперёд или назад в зависимости от обстановки. Не скрою, дурное предчувствие преобладало – наверное, инстинкт самосохранения.

Все повернулись ко мне. Несмотря на то, что начальство, по-видимому, заждалось, церемониал встречи был соблюден, и весьма корректно, как на официальном приёме. Я поздоровался со всеми, каждому пожав руку, и вопросительно вперил (слово-то какое!) взгляд в глаза капитану-наставнику – моему непосредственному начальству, ожидая объяснения столь торжественно-неурочной встречи. Ждать не пришлось.

Обращаясь ко мне по имени и отчеству, суровым, но доверительным голосом, словно от имени и по поручению награждая меня высоким чином или орденом, или исполняя какой-то театральный монолог в любительском театре закрытого гарнизона из пьесы прошлых лет с однобоким патриотическим уклоном, выдерживая должную тональность и паузы, чеканя каждое слово, и вместе с тем как-то отечески и начальственно, чтобы не дать возможности усомниться в необходимости соблюдать субординацию и табели о рангах, на одном дыхании он выдал такой спич, который и десять лет назад вызвал бы прогиб груди колесом от сознания собственной значимости в соучастии в делах государственной важности.

– Сегодня у вас внеплановый выход на заправку корабля, идущего на боевую службу в Средиземное море с правительственным заданием. Постарайтесь! Не подведите!

Кратко, чётко, внушительно!

Давненько я не слышал такого ласкательного для огрубевшего уха и уважительного для души задания!

Но и я не подкачал! Не дрогнув ни одним мускулом лица, не то подыгрывая ему, не то впадая в гипноз от воздействия забытых чарующих слов о государственном задании (надо ж – государство вспомнило о нас!), с не меньшим пафосом и в том же ключе от имени экипажа я заверил, что задание (чуть было не сказав: Партии и Правительства!) выполним.

Собственно, ни у капитана-наставника, ни у меня сомнений, что так и будет, не возникало.

Испросив разрешение и получив «добро» выполнять, я пошёл к диспетчеру, несколько шагов еле сдерживаясь, чтоб не то чтоб расхохотаться, а даже улыбнуться, чтобы не испортить впечатление от прекрасно разыгранного старомодного спектакля.

И лишь успокоившись, я почувствовал, что это совсем не смешно, да и грешно смеяться над тем, что когда-то было нашей жизнью.

Действительно, всего лишь несколько лет назад подготовка к выполнению такой задачи сопровождалась бы партийным собранием, взятием экипажем соцобязательств и встречных планов с общей направленностью качественно и в срок выполнить государственное задание.

Вспоминает ли кто сейчас об этом? Вряд ли. Только старшему поколению трудно избавиться от этих атавизмов, его слишком долго и упорно учили и жестко спрашивали, если что не так.

Что было, то было. Но именно из прошлого мы перешли в настоящее, почти не изменив ни формы, ни содержания таких понятий, как уважение к своему труду, преданность флоту и бесконечная вера в справедливость своего правого дела – флот будет востребован!

Диспетчер был ещё более лаконичен и краток, вручая приказ-задание на выход.

– Распишись! Вопросы?

– Почему выход вне плана? – спросил я без всякой надежды на вразумительный ответ.

– Приказание сверху. Ещё вопросы?

И прочитав приказ-задание, где были не менее чётко расписаны действия экипажа на выходе, указано время подачи, корабль-приёмник и другие необходимые данные по работе, а также получив дополнительную информацию по обстановке на переходе, прогноз погоды, указания по связи, я вышел и направился к судну, улыбаясь в пути умению начальников так представить внеплановый выход, что всё сказанное ими принимается без сомнений и возражений, как должное и единственно правильное.

Теперь все начальники уверены, что дело будет сделано, а я – что экипажу будет зачтено как плюс на будущее.

И лицевая сторона медали производственных отношений сияет и блестит, олицетворяя взаимное удовлетворение и согласие.

Но есть у этой медали другая сторона, о которой и начальство и я, как капитан, стыдливо умолчали, хоть и она не менее важна для экипажа и выполнения поставленной задачи.

Ну, прежде всего это сам внеплановый выход. Какие бы государственные цели он ни преследовал, всё равно это конкретная должностная халатность вполне реального человека. Этот «кто-то» забыл включить в план подготовки корабля пополнение запасов технических масел.

Этот «кто-то» не подал в план обеспечения подачу масел нашим судном.

Эти же «кто-то» после того, как осознали свои упущения, испугались докладывать по инстанции до лица, утверждающего план обеспечения, и пошли обходным путём – лично договориться с начальством нижнего уровня, которому такое неофициальное обращение может польстить или дать надежду списать какие-либо грехи в будущем.

Мотивов и толкований этой ситуации предостаточно, но суть, объединяющая круговой порукой всех «кого-то» и наше начальство, одна: грубое нарушение руководящих документов, определяющих организацию обеспечения сил флота. И в этом хитросплетении личных просьб, звонков, приказов и распоряжений учитывается всё, и прежде всего своё алиби от ответственности за невыполнение этих руководящих документов. Всё, кроме интересов судна и экипажа.

Ну кому какое дело, что накануне планового стояночного дня часть людей отпущена в отгул за дежурство и переработку, и их уже не будет к началу съёмки с якоря и швартов. Они физически не успевают прибыть на судно по вызову, а заменить их некем.

Кому какое дело, что та же работа ляжет на сокращённый экипаж, и уже шланги таскать будут не четыре человека, а всего лишь два, причём когда один в трюме (по расписанию), на верхней палубе остаётся один «бурлак», к которому потом в нарушение расписания по подаче подключаются все остальные, и капитан в том числе.

Нарушаются и другие документы, определяющие безопасность и безаварийность подачи разрядных (опасных) грузов, каким является техническое масло.

И этот ком нарушений, случись что-нибудь (не дай Бог, конечно! А вдруг?!), как лавина, сметёт капитана с должности, да и экипажу достанется.

И всё потому, что он, капитан, сознательно принял на себя всю ответственность за чьё-то головотяпство, за чью-то некомпетентность, обычную житейскую трусость, исходящую из естественного чувства самосохранения, когда «моя хата с краю» при любых негативных обстоятельствах.

Это та теневая сторона медали, скрывающаяся за внешней благопристойностью, толкающая и капитана, и остальных соучастников на безоглядный авантюризм и

безрассудство. Ибо каждый военный или работающий в воинской части знает суровую азбучную истину – каждая строка уставов и наставлений, инструкций и правил, приказов и законов о военной службе написана кровью жертв, игнорировавших их положения. Трагическая развязка зависела от того, знал их человек или нет.

И сколько бы жизнь ни учила и ни наказывала за такое верхоглядство, сколько бы поколений командиров и капитанов ни поплатилось за смысловое коварство русского «авось», оно останется где-то в крови, в генах каждого начальника.

Ну какого командира или капитана остановит разум, осторожность, кто признается, что он трус, когда тебе доверяют, берут в соучастники твои начальники и личным примером показывают, что можно нарушать приказы Главкома, министра обороны, в конечном счете, именно для выполнения их новых приказов и распоряжений.

А в жизни такое бывает сплошь и рядом! К этому привыкаешь, этим живёшь, этому учишь, в конце концов.

Повезло, или всё предусмотрел и выполнил приказ – молодец! Зрелый капитан, умеешь работать, будет учтено. Не выполнил – ты один виноват, у тебя одного не хватило смелости где нужно возразить и отстоять своё мнение и опыта, чтобы выполнить приказ при любых обстоятельствах, если взялся за гуж. Вот и должен один нести всю степень ответственности за всё – неудачу, собственную глупость и трусость.

Чем не вариант русской рулетки?! Можно ли избежать всего этого? Нет! А проигравший плачет, кляня свою судьбу, как известно.

Так или нет, когда я подходил к судну, экипаж уже собрался на юте и ждал окончательного решения. Ступив на палубу, я незамедлительно объявил его, поскольку оно уже носило характер приказания и подлежало обязательному исполнению.

Объявив начало приготовления к походу и назначив время съёмки со швартов и якоря, я подчеркнул ответственность производственного задания (как учили!) и попросил внимательно отнестись к вопросам подготовки к плаванию и, главное, к работе за отсутствующих лиц. Всю информацию и приказ-задание экипаж принял спокойно и, получив инструктаж, начал приготовление судна к походу, переключившись мыслью и делом на выполнение новых задач.

И лишь один моряк из той старой гвардии, которая на всё имеет собственное мнение, обветренный и лысый, как кнехт, но такой же крепкий и невозмутимый, промолвил, когда стали расходиться по своим рабочим местам, не то всем, не то себе под нос хрипловатым, простуженным от постоянного употребления воды из холодильника, скрипучим и въедливым голосом:

– Пятница сегодня. Не к добру это!

Вроде бы ничего такого и не сказал, ведь это могло случиться в понедельник и другой день недели, но что-то не понравилось мне в том, что мнение или реплика была высказана после отдачи приказания и с явным намерением быть услышанным и мной, и другими, причём не шутки ради, как мне показалось, а с каким-то подтекстом, несшим оттенок какой-то неизбежности, схожей с «карканьем» перед выходом в море.

Отвечать надо было сразу и в том же духе, а я, ещё занятый своими мыслями, упустил этот момент, и теперь уже было поздно.

Рассердившись на себя, чтобы отвлечь внимание от этой реплики, а также дать импульс бодрости к началу рабочего дня, я попёр его и под руку всех остальных, задержавшихся на юте, обычным флотским беззлобным жаргоном, скорей по привычке, к месту или к слову, и не со зла, но согрешил. А ведь прислушаться бы к тем словам, перекреститься да Господа помянуть, может, ничего бы и не случилось. Ан нет!

Что было, то было.

Люди разошлись, и дальше всё пошло как-то буднично и привычно: приготовили судно к походу, диспетчер дал «добро» на переход, и мы, отдав швартовы и выбрав якорь, пошли к месту подачи – 12-му причалу.

Судно наше старое, но ходкое, легко управляется, обзор хороший с ходового мостика. И тридцать минут пути пролетели быстро и незаметно в разговорах о делах, своём городе и порте, мимо причалов которого проходили, отмечая для себя, где какие корабли, суда стоят, кто пришёл, кто ушёл. На многих были знакомые, и мы приветственно помахали им руками.

Красив наш город! Не один десяток лет мы живём и работаем здесь, и всё равно тихая радость охватывает сердце, когда вновь видишь эти знакомые причалы и корабли, с судьбой которых тесно связана судьба наша.

Скорость у нас небольшая, но панорама города меняется быстро. И вот уже мы проходим Минную стенку, причал Морвокзала, Графскую пристань – исторические места, ставшие символами города, немало видавшие за свой двухвековой, достаточно юный для города возраст.

Обогнув Павловский мысок, на котором установлен памятник эсминцу «Свободный», мы вошли в главную – Севастопольскую бухту и прибрежным рекомендованным курсом пошли вдоль Госпитальной набережной.

Страшное это место! Именно здесь погибли линкоры «Императрица Мария» и «Новороссийск», навечно унеся с собой тайну свой гибели и оставив в памяти незаживающую рану у многих поколений севастопольцев, живших до нас и живущих сейчас.

Светлая память их экипажам!

А вот и Аполлоновый причал, где видны развалины самого древнего сооружения города – водовода. А за ними в Ушаковой балке развалины современные. Их не видно с моря, но я знаю, они есть!

Какая грустная связь времён!

Здесь мы круто поворачиваем влево и пересекаем бухту и Инкерманский створ, режущий её пополам, и оказываемся на Северной стороне. Большая часть её прибрежной полосы занята военно-техническими сооружениями – у них своя история, по-своему прославившая Севастополь.

Мы ворочаем вправо, и когда ложимся на курс, слева от нас возникает мощная стена, образуемая бортами и надстройками с лесом мачт, кораблями боевого состава флота.

Это 12-й причал, обособленный и отдалённый от остальных и центра города Севастопольской бухтой.

Сбавляем ход и, отыскав назначенный нам бортовой номер, даём сирену, запрашивая «добро» на подход. Нас ждали, и сигнал «добро» с левого борта подняли быстро. Мы подошли, замедляя ход, и благополучно ошвартовались.

Большой десантный корабль готовился на боевую службу в Средиземное море. На нём, как в муравейнике, сновали по сходням на юте люди, что-то загружая и выгружая с машин, стоящих на берегу.

Прошло значительное время, когда пришёл командир электромеханической боевой части. До обеда оставалось не больше получаса. Решили обоюдно: начать работу через час, пообедав и отдохнув. В этом случае мы успевали всё выполнить в основное рабочее время.

После обеда на корабле начались построения, и им опять было не до нас. Ожидание затянулось, и время уходило медленно и бездарно. Все периодически посматривали на часы, прикидывая: если б начали сразу с приходом и даже после обеда, работу уже давно бы закончили. А теперь ещё столько же уйдёт, и мы можем задержаться сверхурочно.

Такая необязательность выполнения согласованных работ нервировала, так как у всех были свои планы на выходные дни и все хотели подготовиться к ним уже сегодня. Работы-то и было всего на пару часов, а выполнив её, можно было с чувством исполненного долга и экипаж отпустить пораньше. Но она ещё не начиналась и по неизвестной нам причине уже в который раз откладывалась и переносилась с часу на час. Теперь уж точно к концу рабочего дня мы не успеем и на свой причал в Южную бухту не вернёмся.

Когда это стало явным и дошло до каждого, все как-то успокоились, затихли и глазели по сторонам, сожалея о потерянном времени, проклиная жару, от которой даже в тени было невозможно укрыться. И лишь помощник в который раз приглашал командира электромеханической боевой части, предлагая ускорить начало работ и, получая в ответ безразмерное «сейчас», всерьёз возмущался, взывая к совести и состраданию. После суточного дежурства ему хотелось отдохнуть с большим комфортом, чем позволяла раскалённая палуба и душная, как предбанник, каюта.

В это время на палубе корабля появился начальник склада ГСМ (горюче-смазочных материалов), явно направляясь к нам. Начальники появляются на рабочем месте не случайно, в этом мы убедились ещё утром. Оказывается, шланги автоцистерны с маслом, подъехавшей к кораблю, не дотягиваются до приёмников масел, и он пришёл предложить нам, как выход из положения, быть посредниками, то есть масло с машины перекачать нам, а мы – на корабль. При этом операцию произвести без оформления документов: сколько принял – столько передал, просто и ясно!

Когда обговаривали вопрос технического и организационного исполнения, возникли сложности. Чтобы принять масло с автоцистерны, нам нужно будет перешвартовываться лагом к причалу, а места на причале нет. Искать свободный причал, где могли бы стать рядом судно и машина, – дело хлопотное и длительное. На 12-м причале свободных мест не было, а надеяться на то, чтобы кто-нибудь из командиров кораблей так запросто в пятницу, в конце рабочего дня освободил место, дело бесперспективное – слишком много начальников будут участвовать в согласовании этого проекта, осуществление которого надо начать с доклада «наверх» нашему начальнику, который сможет отдать приказание всем исполнителям разных ведомств, на что вряд ли кто осмелится – подача масла-то внеплановая! Сверху будет столько «умных» (по-нашему «дурацких») вопросов, что последний: «А вы чем думали?!» – вернёт проблему в исходное положение, а спрашивающему добавит проблем уже другого порядка. Так что уж лучше кот пусть спит, чем вызывать огонь на себя – довольно неглупая военная мудрость, что и подтвердил командир соседнего корабля, нетерпеливо слушая нас и посматривая на часы.

Ну что, друзей-товарищей надо выручать – закон моря! И мы без малейшего сомнения бросили им свой спасательный круг и, не теряя времени, приступили к делу. Сначала оценили обстановку. Своим ходом переходить нецелесообразно – до берега метров пятьдесят, можно перетянуться, да и аккумуляторы старые, на 2–3 пуска дизеля вряд ли хватит, лучше сберечь на обратный рейс.

Метров 6–8 до берега не дотянем, мешают швартовые концы кораблей. Хватит ли шланга у автоцистерны до нашего приёмника? Начальник склада заверил, что хватит. Вот и вся проблема решена!

Конечно, вся процедура перешвартовки к берегу, приём масла, перешвартовка назад к кораблю, затем передача масла займёт много времени. Но чем раньше начнём, тем быстрей закончим, успокаивал я себя и других.

Тут как-то невзначай выяснилось: машин-то будет две! Значит, вся операция займёт времени в два раза больше! Значит, и задержимся надолго, даже если всё пойдёт хорошо!

Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Мы ещё к своей основной работе не приступали, а время уже близится к ужину. Но удивительно, стало легко и свободно, терять было нечего, время уже значения не имело.

Вот уж действительно работа в пятницу не к добру!

После согласования с диспетчером дополнительная работа приняла статус приказ-задания и стала обязательной к исполнению.

Мы уже поужинали, когда к нам подошёл командир электромеханической боевой части и сообщил, что готов к приёму масла.

Долгожданный час наступил, приступили к работе и мы. Все быстро заняли свои места, без всякой суеты и спешки в несколько минут подали шланг и по взаимной готовности начали подачу масла.

Убедившись, что работа идёт без замечаний, оставив за себя помощника, я пошёл на корабль позвонить диспетчеру – телефон был только на корабле, а другой связи у нас не было.

Доложив, что работы, наконец, начали, я попросил его позвонить всем домой и предупредить, что мы задержимся, и надолго, а также заказать у дежурного по части машину развезти экипаж по домам, если вернёмся после нуля часов.

Позвонить диспетчер согласился, а вот машину не обещал. Ну и на том спасибо!

Часа через полтора работу окончили, а выделенные моряки помогли перешвартоваться к берегу, до которого осталось метра три-четыре. Швартовы кораблей были обтянуты втугую, и ближе подойти возможности не было. И когда с автоцистерны подали свой шланг, он тоже не доставал до нашего приёмника метров четыре-пять.

Заверения начальника склада ГСМ оказались голословными, а шофёр-экспедитор не знал, что делать, и стоял у машины, ничего не предпринимая. Стало очевидно, что если мы не решим эту проблему сами, то стоять будем долго. Но если командир ЭМЧ десантного корабля удлинять шланги отказался – поставщик должен использовать свои шланги, то когда пришёл наш черёд искать выход из положения, мы решили: будем наращивать шланг своими силами и средствами.

Таким образом мы бросили ещё один спасательный круг нашему незадачливому собрату, на этот раз не испытывая особого удовольствия, поскольку дополнительная работа за него была не только трудоёмкой, но и весьма ответственной.

Был у нас в загашнике шланг, хоть и старенький, но внешне вполне приличный и подходящий. Обсудив с механиком все «за» и «против», решили использовать его для ускорения работы – перешвартовка себе дороже. Это и не совсем риск, но и не совсем праведное дело – шланг перед работой должен быть проверен рабочим давлением и его использование узаконено актом. Так должно быть. Но времени для всего этого уж не было. И я приказал механику сращивать шланг – боевых друзей-десантников и своих береговых коллег с базы жидкого топлива надо было выручать. Так нас в недалёком прошлом учили. И приказ я отдал без колебаний, с полной уверенностью, что это наше общее дело и принятое решение – единственно правильный выход, а не потому, что пятница.

Тогда и в голову не приходило, что ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, и как это всё потом обернётся против нас. Порядочные люди никогда не поверят, что с ними могут поступить непорядочно.

Когда с автоцистерны протягивали шланг, я заметил, что из него что-то несколько раз плеснулось на палубу. И вдруг теперь обратил внимание, что пятна и лужицы не были похожи на масло – и растекались не так, и блестели не так. Я присел, мазнул пальцем, понюхал – так это и не масло! Рассматривая пятно и нюхая мазки из разных лужиц, я стал соображать, что же это такое? И вдруг сознание пронзила страшная догадка – это вода! В автоцистерне обводнённое масло! Как оглушённый, я сидел и смотрел на пятна и не мог поверить – вода в масле! Этого не может быть!

Механик доложил, что шланг готов и можно начинать работу, затем добавил:

– Чего сомневаетесь? Вода это!

И конкретно на этих пятнах показал, где вода, где смесь, где масло. Теперь уж сомневаться не приходилось – да, это была вода! Вода в масле, которое должно быть подано на десантный корабль, идущий на боевую службу в Средиземное море с правительственным заданием!

То, что это чревато опасностью, сомнений не было. Вода в масле для главных двигателей вообще недопустима! Даже представить себе невозможно, что может произойти в проливах Босфор и Дарданеллы или в шторм в открытом море, или в бою,

наконец, ведь не на прогулку же идёт корабль в полном вооружении и с десантом на борту!

Тут есть о чём подумать, но решать надо быстро. В первую очередь меня ужаснула мысль, что последним, кто будет подавать масло на десантный корабль, будет не машина, а мы, наше судно, и случись что в море, вина ляжет на нас, так как паспорт на это масло в порядке – воды в нём нет!

Более того, в цистерне, куда будет принято это обводнённое масло, по закону физики вода осядет на дно и останется у нас, как улики нашего преступного деяния. В том, что это преступление, я не сомневался сразу, с первого мгновения, как только понял, что это вода. И даже если поход десантного корабля закончится благополучно, и вода останется у нас в мёртвом запасе, то когда-то она всё равно попадёт в масло на другой корабль и сделает своё подлое дело.

А может, пронесёт? Ну, повезёт и им, и нам? Может, я преувеличиваю всё это?

На миг я усомнился в себе: а что я волнуюсь и трепыхаюсь от приступа потревоженной совести или страха, мне что, это больше всех надо? Я что, Христос, чтобы брать на себя чужие грехи? Получаем масло не мы, а десантный корабль. Мы – перевозчики. Пусть командир ЭМЧ десантного корабля сам решает: принимать или нет. Это ему плавать, ему и решать. Совесть наша чиста, мы ударили в колокол, а на корабле пусть сами думают, как избежать опасности. Мы свой долг и обязанности выполнили сполна, и упрекать нам себя не в чем.

Но успокаивающего эффекта в этих рассуждениях не было. Наоборот, стало как-то стыдно и мерзопакостно перед самим собой, что я такое мог подумать.

Я оглянулся, никто не заметил и не понял моего состояния. Усилием воли я изгнал из сознания весь этот бред и продолжил поиск достойного выхода из этой нестандартной ситуации.

Приглашённый на борт судна командир ЭМЧ десантного корабля уже знал суть проблемы и заручился поддержкой флагманского специалиста соединения. Но напрямую подавать масло всё равно не получалось – шланг с машины оставался коротким, а значит, избежать участия в этой пикантной ситуации нам не удастся. А время шло, надо было решать. Обменявшись мнениями и выслушав все «за» и «против», решили действовать по инструкции применительно к обстановке, а для начала, как и положено, взять первую пробу, но не в минимальном количестве, а сразу на весь объём подручной тары. Тем более что шофёр-экспедитор уверял, что это немного в шланге воды откуда-то взялось, возможно, отпотевание с обильной конденсацией влаги за ночь. Однако говорил неуверенно, чем вызвал ещё большее подозрение и недоверие.

К взятию первой пробы в таком варианте подготовились быстро. Рассуждали примерно так: если в шланге была «капля» воды, её вытеснит поток масла, и всё будет в норме, а значит, буря в стакане воды затихнет сама собой.

Пуск насоса – и тара мгновенно заполнилась… водой – чистой, прозрачной, не оставляющей никаких сомнений в её наличии в цистерне. Это уже серьёзно и достаточно, чтобы отказаться от приёма такого «масла». Но шофёр-экспедитор настойчиво просил слить ещё немного, чтобы пошла струя хорошего масла.

Слово было за командиром ЭМЧ десантного корабля, и он согласился, чем бросил свой спасательный круг горе-поставщикам. Это был уже третий по счёту за сегодняшний день.

Пуск насоса – и еще большая ёмкость стала заполняться водой, а затем смесью воды и масла.

Как говорится, приплыли. Такого в нашей многолетней практике не было, и экипаж несколько приуныл. Ещё бы, и так без дела простояли у борта корабля весь рабочий день. Теперь вообще неизвестно, когда продолжим работу. И чтобы окончательно решить, принимать масло с этой машины или нет, вместе с командиром ЭМЧ десантного корабля решили третий раз сделать первую пробу масла с автоцистерны. К тому же у нас оставался пустым последний бидон, куда ещё можно слить хоть немного масла.

Пуск насоса – и последняя емкость подтвердила наличие воды в поставляемом масле. Три первые пробы с таким результатом – это многовато даже для самого непредвзятого механика. И командир ЭМЧ десантного корабля, наконец, принял окончательное решение: масло не принимать.

Теперь уже он советуется с нами, как быть дальше. Выдумывать нечего, всё предусмотрено руководящими документами, и мы приглашаем шофёра-экспедитора, чтобы составить совместный акт об обводнении масла, но он категорически отказывается. Тогда решили доложить по инстанции своим начальникам о происшествии и просить прибытия представителей для решения возникшей конфликтной ситуации, отложив составление акта на более поздний срок, если не будет найдено приемлемое для всех решение. С этим все согласились и приступили к действию.

После доклада диспетчеру о происшествии и ожидания решения вышестоящих начальников и их представителей в работе наступила пауза, длительная и тревожная.

Наступил вечер, садилось солнце, спадала жара. Экипаж собрался на рабочей палубе, рассевшись в удобных для себя местах, пили чай, разговаривали, предлагая самые различные варианты решения возникшей проблемы, но никто так и не смог вспомнить

аналога возникшей ситуации. Для всех это было что-то новое – заправлять корабль, идущий на боевое задание, обводнённым маслом – непонятное и необъяснимое.

Проинформировав экипаж о разговорах с диспетчером и ответив на утомляющие вопросы, я сел неподалеку в тень, наслаждаясь вечерней прохладой, думая о происшествии, как о ЧП с далеко идущими последствиями, анализируя, всё ли сделано правильно и был ли другой выход из положения.

Возможно, был. Ну, можно было не заметить этой воды, а потом всю оставшуюся жизнь казнить себя за подлость, уготованную кораблю и экипажу с десантом.

Трагического исхода может и не произойти, есть же понятия «судьба», «морское счастье», «удача», и они не раз спасали жизнь морякам, обеспечивая успех операции, казалось бы, в безвыходном положении. Но все это ненадёжные категории успеха корабля в море, из серии игр чёт-нечет, повезёт – не повезёт.

Маленький шторм, и вода, осевшая на дно цистерны, встряхнётся и перемешается с маслом, ожидая своего часа совершить своё чёрное дело, оставаясь незамеченной при самой бдительной вахте у главных машин до момента их аварийной остановки.

Капитан судна по уставу отвечает за выполнение законов, приказов и других подзаконных актов, определяющих его служебную деятельность, наделяющих его же не только правами, но и обязанностями перед государством и экипажем.

Как бы высокопарно это ни звучало, но вот случилась такая нестандартная ситуация, как должен поступать капитан? Как избавить от сомнений свою совесть и найти ту незримую границу разумного компромисса, за которой уже будет предательство? Почему общий интерес – заправка корабля, идущего на боевую службу, – нас не объединяет в поисках разрешения конфликта, а разъединяет? Чья правота восторжествует? Чья правда победит?!

Сидеть и пить чай было хорошо. После дневной жары и беготни по телу расплывалась приятная усталость. И лишь голова тяжелела от возникших проблем и дум: чем всё это кончится?

С берега закричали – на причал приехал представитель склада ГСМ – майор, заместитель начальника склада. Я встал и пошёл навстречу. Дальше всё было, как в плохом кино или антисоветском романе. Не поздоровавшись, не расспросив, не посмотрев, не выслушав, он с причала заорал визгливым фальцетом, кроя всех подряд матом, даже не зная, кто перед ним. Приостановив грязный поток угроз и оскорблений, призвав его к порядку, я кое-как втолковал ему, кто принимает масло и какую роль играет судно. Это его разозлило ещё больше. Он попёр на нас, считая, что нам никакого дела нет до качества масла, которое он подаёт на корабль. И впечатление, и зрелище всего этого было отвратительным. Так кричат от полного должностного бессилия, отсутствия ума и культуры, или как вор: «Держите вора!».

Спустившись на судно, посмотрев на слитую смесь воды и масла из автоцистерны, он вопреки здравому смыслу и ответственности пытался горлом склонить нас к приёму и передаче оставшегося масла, от которого сам командир ЭМЧ отказался.

Не вышло, и майор, ещё раз обругав нас матом, пошел к командиру ЭМЧ корабля.

Наверное, инстинкт самосохранения подсказывал, что будет с ним, если не выполнится план заправки по его вине: обводнённое масло – это его служебная халатность. Он это прекрасно понимал и, нападая на нас, таким образом защищался, не гнушаясь никакими средствами. Когда командир ЭМЧ и майор вернулись на судно, было принято решение сливать непригодную смесь, пока не пойдёт струя нормального чистого масла. Чистого, это относительно, потому что взвеси воды в нём останутся, но уже не в том количестве, как это было в трёхкратной «первой» пробе. Вообще-то, эта партия масла (в объёме цистерны) по всем техническим канонам должна быть забракована и направлена на очистку сепаратором. Но это уже решение не моё. Но так как ни у нас, ни на корабле свободных ёмкостей не осталось, майор сам вызвался найти и доставить её на причал.

Пока шли подготовительные работы по сливу обводнённого масла и взятой четвёртый (!) раз первой пробы (абсурд какой-то!), я в очередной раз пошёл на корабль позвонить диспетчеру.

Такой допотопный способ связи не просто обременителен и занимает много времени, но и доставляет определённые неудобства и владельцам телефонов, а это, как правило, диспетчеры, дежурные по воинским частям и оперативные дежурные, как в последнем случае. Для них это рабочий телефон, он всегда нужен, как основное средство связи с многочисленными абонентами для передачи команд, информации, приёма докладов. Неудивительно, что большинство дежурных довольно косо смотрит на капитана с протянутой рукой: «Разрешите позвонить». И лишь после некоторого расспроса куда, зачем и так далее, дают добро, процедив сквозь зубы:

– Давай, но не больше полминуты!

А бывают случаи, просто говорят, что телефон служебный (параллельный) и что занят, и нельзя. У каждого своё, и качать права – себе во вред!

Дождавшись своей очереди и доложив обстановку, поинтересовался, где представитель. Ответ был поразительный: куда бы он ни звонил каждые полчаса по всему списку начальников, ни на рабочем месте, ни дома их не было! Чудеса да и только. Дежурный по части о происшествии знал и отвечал то же самое.

Положительным было то, что диспетчер дал чёткое указание: принимать себе и передавать на корабль масло, прошедшее лабораторный анализ и имеющее паспорт. Спасибо, конечно, но это азбука нашей работы.

И я спокойно, с чувством исполненного долга, что доложил, получил указание возвращаться на судно, чтобы проинформировать экипаж о дальнейшей работе.

Экипажем возникшая ситуация воспринималась неоднозначно, и мнения разделились на два полярных: часть считала, что обводнённое масло нельзя принимать ни себе, ни подавать на корабль. Другая часть – пусть делают, что хотят, а мы должны выполнить свою задачу – принять и подать без ответственности за качество масла, и чем быстрее, тем лучше.

Упрекать и разъяснять, что такое хорошо и что такое плохо, не стал. Все они люди взрослые, всё прекрасно понимают и по-своему видят эту ситуацию, в меру своей ответственности.

Ну, скажем, за что упрекать моряка, если он отлично выполнил свои обязанности по приготовлению судна к походу, нёс вахту на руле на ходу, на швартовке работал за себя и того парня, который был в отгуле, таскал шланги и никакого отношения не имел к качеству принимаемого масла и даже к тому, что вода может остаться у нас в мёртвом запасе. Контроль качества, приём, хранение и выдачу масла на судно осуществляет помощник капитана. То, за что отвечал матрос, он выполнил высокопрофессионально, грамотно и в срок, обеспечив безаварийный переход судна, а теперь был в недоумении, почему встали работы, в чём виноват он в этом деле, за что майор с нецензурной бранью орал на всех, в том числе и на него, обзывая пьяными и ненормальными и похлеще.

А вот мотористы, знающие, к чему может привести обводнённое масло, не понаслышке, в знак солидарности со своими коллегами с десантного корабля, просили стоять до конца и не поддаваться хамскому напору майора.

И здравый смысл, и распоряжение диспетчера, и решение командира ЭМЧ десантного корабля, и мой капитанский долг и совесть – все говорили за то, чтобы не принимать и не подавать на корабль это обводнённое масло.

Всё было на нашей стороне, и можно было торжествовать и гордиться таким единством перед надвигающейся, до конца не осознанной, но вполне реальной опасностью от некачественного масла, если бы оппонирующая сторона в лице майора со склада ГСМ руководствовалась теми же благородными мотивами и руководящими документами, что и мы.

Невольно, как капитан, я оказался на острие конфликта между боевым кораблём и складом горюче-смазочных материалов, за каждым из которых стояли мощные флотские

силы, интересы которых не всегда совпадают с целями и задачами текущего момента. Равнодействующие до поры до времени, они в любой выгодный для себя момент могут пересилить друг друга, но всегда будут оставаться в тесной взаимосвязи, и никогда даже такой конфликт не перерастёт в конфронтацию.

Не дай Бог какому-либо промежуточному звену оказаться между ними, когда они выявляют виновного, защищают честь мундира, докладывая о происшествии. Раздавят, как кранец между бортами!

Осознавая это, даже исполненный уверенности в своей правоте, я тем не менее, не смог до конца избавиться от тревог и сомнений за исход этого противостояния, будучи тем самым промежуточным звеном в прямом и переносном смысле.

Так, командир корабля, вынужденный идти минным полем на свой страх и риск им же заданным курсом, взявший на себя всю ответственность за корабль, экипаж и тех, кто идёт за ним, несмотря на внешнее спокойствие на лице, в голосе и взгляде, в душе переживает бурю всяких чувств, сомнений и противоречий, но остаётся непоколебимым в выбранном им пути, так как, чтобы задавать рулевому этот курс, он готовился всю предыдущую жизнь.

И у меня не было твёрдой внутренней уверенности, хотя внешне был спокоен и невозмутим. Я с содроганием ждал, что мина сейчас коснётся борта, и взрыв, мощный и сокрушительный, разбросает наше единство и нас в разные стороны, не оставив на поверхности и следа от наших убеждений в собственной правоте и бескомпромиссности.

И дурацкое предчувствие, а может быть, жизненный опыт меня на обманули.

Сойдя с корабля, я пошёл к машине передать распоряжение диспетчера майору. И вдруг около машины я увидел… самого начальника службы горюче-смазочных материалов флота! Невероятно! Так вот она, мина-то какая! Я подошёл, представился ему, доложил обстановку с обводнением масла и замолчал, ожидая ответной реакции. Начальник, не задавая никаких вопросов, не вникая ни в суть, ни в детали, стал многократно повторять одно-единственное слово:

– Принимать! Принимать! Принимать!

Никакие известные доводы «против» им не воспринимались, он слушал их и не слышал, продолжая повторять:

– Принимать! Принимать! Принимать!

И когда, как мне показалось, я убедил его и заверил, что как только из шланга машины потечёт чистая струя масла, сразу начнём принимать, он ещё раз повторил:

– Принимать! – И уже собравшись уйти, посмотрел куда-то мимо меня, замолчал и остановился.

Я повернул голову и увидел майора, шедшего к своему самому высокому начальнику. Он шёл к нему какой-то подпрыгивающей походкой, как говорят, «на полусогнутых», размахивая невпопад руками, в грязной кремовой рубашке, расстёгнутой до пупа, в фуражке на затылке, с застывшим страхом в глазах на выкате, с открытым ртом, судорожно глотающим воздух, и с собачьей готовностью за что угодно получить плеть от хозяина. Доковыляв до него, взмахнув рукой в каком-то анархистском приветствии, он стал докладывать свою версию случившегося.

Поразительно, его сумбурная речь, абсолютно без мата, которую он произносил заикаясь и с придыханием (наверное, трудно без мата, угроз и оскорблений), начальником понималась лучше, чем моё изложение этих же событий. Он его не перебивал, а только кивал головой, не произнося ни слова.

То, что я услышал, потрясло меня не меньше, чем увиденная вода из шланга на палубе судна. Оказывается, вместо соляра для промывки цистерны при смене масла была использована вода! Обычная вода!

Майор как-то доверительно сказал ему:

– Ну вы же знаете – соляра нет! – И начальник кивнул головой, принимая это как должное.

В этом была ещё большая невероятность!

Когда что-либо нарушает рядовой матрос, рабочий, объяснить (но не оправдать) можно – не знал, не научили, впервые и так далее. Но когда это исходит от начальства, тем более такого высокого ранга, есть чему удивиться!

Этот негативный служебный и нравственный аспект, вызванный преднамеренным обводнением масла, и услышанную вслед за этим фразу, я переварил не сразу.

Начальник повернулся, пошёл к причалу, а майор, семеня сбоку и изогнув шею, говорил ему в ухо:

– Они там все пьяные! – он кивнул на меня и на судно.

Оглушённый, я стоял у машины, смотрел им вслед, и когда до меня дошёл смысл сказанного, было поздно – начальник садился в катер, а к машине шёл довольный майор, улыбаясь и говоря:

– Ну что, получили? – и, изобразив шар между ладонями, продолжил: Вы меня снизу, – он размахнулся и слегка ударил снизу рукой воображаемый шар, – а я вас сверху!

Он размахнулся и ударил сильнее, и хлопок ладоней стал гораздо громче, чем первый, что, по-видимому, символизировало в его понятии, как он расправился с нами.

Сволочь, конечно, но разговаривать с ним на эту тему не хотелось. И перед людьми и перед собой было стыдно за его распущенность, звание майора на погонах и ту отталкивающую гадливость, которую он вызывал даже просто своим гнусным видом.

Да, это был не офицер, а полное ничтожество, которому на всех и всё наплевать, лишь бы свалить свою вину на кого угодно.

Ни сейчас, ни потом до него так и не дошло, что его халатность может обернуться большой бедой кораблю, экипажу и десанту.

Однако надо работать. Втроём – с командиром ЭМЧ десантного корабля, «негодяем»-майором, как я окрестил его для себя, мы подошли к автоцистерне. И после того, как из шланга пошла нормальная струя масла, командир ЭМЧ решил, что теперь принимать его можно, чем скандальный вопрос и разрешился. Дальше – дело техники.

Пока разворачивался шланг с машины и судно готовилось к приёму, на причал подъехал «жигулёнок», из которого вышли три человека, в том числе женщина в форменной кремовой рубашке с внешностью суровой и решительной. Не знаю, почему, но мне показалось, что это из лаборатории за анализом масла. Она пообщалась с майором, затем подошла ко мне с блокнотом. Серьёзно-мрачно, не поздоровавшись, не извинившись и не представившись, смотря куда-то вниз и в сторону, каким-то неприятным и требовательным голосом попросила меня назвать мою фамилию и работавших на причале со шлангами матроса и помощника капитана.

Предполагая, что это ей нужно для составления акта об обводнении масла, я без всякой задней мысли назвал аж по буквам их имена и фамилии, хотя подумал, что для составления акта достаточно одной моей или помощника, после чего попросил не затягивать с актом.

– Акты мы сейчас напишем, а анализ будет позже, – сказала она, закрывая блокнот и направляясь к машине, гаденько улыбаясь майору, если можно представить себе улыбающийся кирпич.

И лишь после того, как хлопнули дверцы, машина развернулась и уехала, так и не взяв пробы масла на анализ, я понял, что меня в чём-то обвели вокруг пальца, простенько и красиво.

А должен был быть настороже – у негодяя-майора и окружение должно быть, как от яблони упавшее яблоко.

Работа началась, и я забыл о загадочном появлении полуформенной феи на причале и её внезапном исчезновении.

Около двадцати одного часа работу с первой автоцистерной окончили. Затем с помощью моряков корабля судно перешвартовали к его борту, подали шланг и начали

перекачку масла. Убедившись, что всё идёт как надо, я перелез на борт десантного корабля доложить диспетчеру о выполнении первой части дополнительных работ, поскольку предыдущий доклад об обводнённом масле наверняка вызвал большой переполох, и с него требуют новой информации.

Телефон стоит только у оперативного дежурного. Чтобы добраться до него, нужно пройти несколько коридоров с поворотами, подняться с верхней палубы по нескольким трапам, а затем дождаться очереди звонить.

Появились и другие вопросы к диспетчеру, и я сидел, обдумывая, как кратко изложить их в отпущенное время. Рядом стояли офицеры штаба и переговаривались о своих делах, тоже ждали своей очереди. Я уже примелькался здесь, ко мне привыкли и уважительно давали возможность позвонить вне очереди. Но сейчас пришлось подождать, всем нужно было срочно доложить о подготовке к выходу на боевую службу, проделанной работе и нерешённых вопросах.

Мне эта атмосфера была знакома по прежней службе, и я терпеливо ждал, думая о своём, вполуха прислушиваясь к общим разговорам. То, что корабль готовился к походу в Югославию с десантниками на борту, известно было и нам. Сроки были жёсткие, а работы – много. И телефон «раскалился» от беспрерывно принимаемой и передаваемой информации. Время шло, и все спешили до полуночи отчитаться, и каждый считал свой доклад важнейшим на этот момент.

Наконец оперативный разрешил позвонить и мне. Набрав номер, доложив обстановку и ход подачи масла, вместо привычного – звонить через час, вдруг услышал вопрос::

– Что у вас случилось? Наш дежурный по части говорит, что вы там все пьяные, да так обнаглели, что водку с горла пьёте и стаканами на верхней палубе, не хотите работать и срываете подачу!

То, что я передумал и пережил за несколько секунд этой тирады – не передать, настолько ошеломляющим и сногсшибательным был смысл полученной информации о самих себе и нашей работе.

В морской практике, как и в военной службе на флоте, есть ситуации, где капитан или командир должен принять решение немедленно, даже опережая события, и из всех вариантов избрать единственный, ведущий к безусловному решению проблемы. Такая ситуация может наступить при спасении судна, корабля и экипажа в шторм; при аварии, грозящей жизни корабля и экипажа; при плавании в проливах, портах и других сложных навигационных условиях, а также при спасении человека, упавшего за борт, и конечно, в бою или обстановке, приближённой к боевой, когда во всех случаях промедление смерти подобно. Такой случай наступил и для меня.

Я вдруг почувствовал, что бросить нам такое тяжкое обвинение мог только враг, кому безразличны судьбы не только десантного корабля с экипажем и десантом, но и экипажа нашего судна, помешавшего осуществить злой умысел.

И в то же мгновение мозг, отбросив усталость и прочее, не имевшее отношение к возникшей проблеме, заработал чётко и конкретно, анализируя ситуацию и прогнозируя ее развитие, как в самой тяжёлой, доселе невиданной мной виртуальной действительности. В памяти вспыхнули и связались в один узел все те сомнительные эпизоды, связанные с угрозами что-то сделать, если откажемся принимать себе и подавать на десантный корабль обводнённое масло, и от майора, и однословного (Принимать! Принимать! Принимать!) начальника службы горюче-смазочных материалов флота, и даже от не имевшей никакого отношения к нам кирпич-бабы, неизвестно для чего записавшей наши фамилии.

То, что нас «подставили» умело, профессионально, сомнений не вызывало. Кто-то на уровне выше майора (хотя и он подлец законченный!) прикрыл свои промахи и халатность, если не сказать больше. А мы, встав намертво, не поддаваясь никаким уговорам, предотвратили подачу обводнённого масла на корабль, тем более, доложив «наверх», сорвали этот коварный замысел. Я понял, что своей бескомпромиссной позицией мы разворотили какой-то гадюшник, и ядовитые зубы первого гада уже впились в тело экипажа, выдавив порцию парализующей отравы в виде обвинения в пьянстве всего коллектива.

Теперь не майору-негодяю за поставку к подаче обводнённого масла, а нам – экипажу судна, и прежде всего мне, капитану, придётся «отмазываться» от грязного и бесстыдного обвинения людей, чётко и добросовестно исполнивших свой профессиональный долг.

Я сразу оценил наше положение как тяжелейшее и безысходное, состояние людей, оклеветанных в пьянстве, и тут же стал продумывать должные контрмеры, в первую очередь правовые, набросав в уме план первостепенных действий на ближайшее время по защите экипажа.

Диспетчеру напомнил, что жду представителя части, чтобы объективно разобраться с обводнением масла и теперь ещё и нашим «пьянством». Но он сказал, что по-прежнему нигде никого нет, и прислать никого не может.

Я понял: начальство всех уровней остаётся в стороне, ибо «информация» (злостная ложь!) о нашем пьянстве, пущенная негодяем-майором, дошла до самых высоких инстанций, а оттуда, как от эпицентра взрыва, пошла «ударная» волна, разрушающая и сметающая всё, что ей противостоит.

Надеяться на чудо было глупо, выкарабкиваться из этой грязи придётся самим. И начинать это надо сейчас, немедленно. Положив трубку, я тут же проинформировал оперативного дежурного о разговоре с диспетчером и попросил помощи: завтра нашим «слезам» никто не поверит, а грязь наши же начальники размажут так, что от нас останется мокрое место.

У оперативного дежурного находилось 5–7 старших офицеров. Выслушав, они рассмеялись, сказав, что это просто глупая шутка и всё будет нормально – они в любое время подтвердят нелепость подозрения, и предложили своему флагманскому врачу произвести освидетельствование нашего состояния. Уверовав в их оптимизм и не желая подвергать себя и экипаж этой унизительной для нормального человека процедуре, я отказался.

Какая это была непростительная ошибка!

Командир ЭМЧ, с которым мы общались, можно сказать, весь день, присутствовавший при этом, подтвердил, что он не заметил ничего такого, что давало бы повод считать нас, то есть экипаж, пьяным. Наоборот, при всех он выразил благодарность, что предотвратили подачу на корабль обводнённого масла.

Сошлись на том, что командир ЭМЧ и оперативный дежурный напишут общую бумагу, где конкретно в адрес нашего начальника будет доложено о нашем нормальном рабочем состоянии и будет решительно отметено нелепое подозрение о нашем коллективном пьянстве. А если потребуется дополнительная помощь, то они её окажут на любом уровне – от командира дивизии до командующего флотом.

В их искренности я сомневаться не мог, хотя подумал, что вряд ли наши головы стоят внимания таких высоких начальников. Я поблагодарил их за поддержку и выразил надежду, что до этого дело не дойдёт и мы справимся сами, а прощаясь, пожелал им счастливого плавания. «У них своих забот хватает, зачем им наши, – подумал я, выходя от оперативного дежурного. – Спасибо и за эту бумагу – это уже кое-что».

Спустившись на судно и убедившись, что работа идёт нормально, я зашёл в ходовую рубку, сел на диванчик и задумался, перебирая в памяти события дня, анализируя принятые решения и действия.

Было уже темно, из открытых дверей потянуло приятной прохладой и сыростью. Опустел причал, стихал шум на корабле, и лишь у нас гудели двигатели, качая масло, да перекликались моряки, стоящие на приёме-передаче.

Пожалуй, это была первая минута в цепи событий, когда я смог присесть и осмотреться. В голове шумело, хотелось закрыть глаза, расслабиться и освободиться от накатившей усталости и раздражения, прежде всего на самого себя за неэффективность

принимаемых мер. Наверное, был другой способ решить всё быстро и энергично, но он мне в голову не приходил. Я вспомнил поочередно все «криминальные» эпизоды – вот оно, определение всем событиям, связанным с подачей обводнённого масла (!), и уже усмотрел ошибки и нелогичность своих действий и поступков. Ну зачем мне понадобилось наращивать шланг с машины? Старый, списанный, непроверенный, под давлением он мог просто лопнуть! А это тоже ЧП, уже связанное с загрязнением моря. Поставщик должен пользоваться своими шлангами. Помог себе называется!

Зачем я брал на борт себе первую пробу в таком количестве? 0,5 литра – и достаточно! Вода – дробь приёму! Пусть у него голова болит, и он разбирается и ищет выход из положения. Зачем я объяснял начальнику ГСМ флота, почему нельзя принимать и подавать обводнённое масло на корабль? Он что, не знает?

Надо было принести вахтенный журнал и попросить его записать своей рукой приказание о приёме обводнённого масла после записи результатов первой пробы. Да он бы и к авторучке не прикоснулся, а то: «Принимать! Принимать! Принимать!».

Почему не прибыл представитель части? Где начальники? До какой степени я прав, отказываясь принимать и подавать обводнённое масло? Всё ли я сделал, как капитан, чтобы не сорвалась подача?

Всё можно было решить иначе, результативней, убедительней. Но восторжествовало классическое: хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

Я вспоминал и корил себя за всё, что было сделано не так, как представлялось сейчас. Эти и другие моменты безжалостно терзали меня своей остротой, не давая ни на миг передышки и покоя. Мысли – мог и не предпринял, должен, а не сделал, видел, но не предотвратил – самые садистские пытки капитанского самолюбия ответственностью за судно, экипаж, приказ-задание!

И всё-таки в одном я безоговорочно прав, не подвергая это никакому сомнению: обводнённое масло нельзя было принимать и подавать на корабль! На этом я стоял и буду стоять насмерть, как бы патетически это ни звучало!

Этот первый вывод немного успокоил, но облегчения не принёс, потому что на следующий вопрос, почему все начальники сразу поверили, что экипаж пьяный, я ответа и объяснения не нашёл.

По опыту прежних лет службы и работы на флоте я знаю: большего проступка, почти без суда приравниваемого к преступлению, чем пьянство, на флоте нет. Обвинение в пьянстве – это конец всему: карьере (в благородном морском понимании),

планам, надежде. С ярлыком «пьяница» никто не станет слушать тебя, разбираться и принимать всерьёз. Даже вчерашние собутыльники будут шарахаться от тебя, чтобы «не испачкаться», если «сгорел» ты, а не они. Обвинение в пьянстве – самый мощный инструмент дискредитации человека, истины, дела. Скажи какой-либо начальник: «Вы пьяны!» – и труба всему, ведь ему не надо свидетелей, это же не судебное определение, а его личная оценка, которая не нуждается в доказательствах, но ляжет стоп-анкером в характеристике, аттестации, представлении на долгие годы, не давая продвижения по службе и в работе.

Обвинение в пьянстве как бы лишает человека чести, совести, достоинства и переводит его в касту неприкасаемых. Он теряет уважение, доверие, вокруг него создаётся атмосфера неприязни и осуждения.

Обвинение в пьянстве – это тот ком грязи, который оставляет след не только на рубашке, но и на биографии, авторитете, судьбе. Многим людям оно исковеркало жизнь, но вдвойне обидней, когда обвинение в пьянстве выносится несправедливо, наговором, местью. И человек, только что мнивший о себе с большой буквы, если не сломался, не сдался и возмечтал восстановить своё доброе имя в борьбе с клеветой, превращается в презираемого правдоискателя, униженного и не имеющего никакого шанса смыть это оскорбление и позорное пятно.

Из всех событий сегодняшнего дня напрашивался и другой вывод: дело только начинается, и впереди такая же темнота, как за окном ходовой рубки. Уже завтра мне первому предстоит самое мерзкое – доказать, что я не верблюд и не подлец, что наш экипаж – нормальные люди, понимающие всю степень ответственности и однозначно отвергающие приписанный нам грех. Поступиться совестью – обречь корабль и людей, идущих в «горячую» точку, на непредвиденные аварии и происшествия – нам и в голову не приходило.

Как был прав Геббельс: «Ложь должна быть настолько невероятной, чтобы в неё поверили сразу». И мои начальники, с которыми я проработал не один десяток лет без пятна на должностном мундире, поверили!

– Вот тебе и пьяница! – сказал я сам себе, поднимаясь с диванчика и делая первый обдуманный шаг в поисках выхода из создавшегося положения.

А решил я собрать экипаж и рассказать им всё, как есть, поделиться той обеспокоенностью и дурным предчувствием, которые не дают покоя с момента известия о нашей «пьянке».

Собрались в ходовой рубке, так удобней для работы: и видно всё, и вмещаются все. Молча выслушали, что я думал о происшествии и ожидаемых последствиях после того, как нас обвинили в пьянстве. Рассказал также о мерах, какие я намерен предпринять, в том числе и упреждающих возможность несправедливого решения.

Возражений не было, предложений – тоже. Обвинение в пьянстве их настолько ошарашило, что никто сразу не поверил:

– Вы что, серьёзно говорите о пьянке? Кому это в голову взбрело? Зачем?

Это были вопросы честных, порядочных людей, не способных совершить подлость и не ожидающих её от тех, с кем они работают. И лишь когда поняли, что в пьянстве обвиняют всех, вопросов стало больше:

– Кто это сделал?

– Кому это нужно?

– Почему до сих пор к нам не приехал представитель части?

– Что мы сделали неправильно?

– Как можно обвинять всех сразу?

Горечь, боль, недоумение звучали в коротких выступлениях и репликах. Однако общее возмущение очень быстро сменилось унынием, и наступило молчание, тягостное и тревожное, как после потери хода.

Старые моряки, прошедшие суровую школу жизни, знавшие не понаслышке, чем кончается у нас борьба с пьянством, сразу представили себе, что грозит им в этом случае. Обычно дело кончалось одним – уволить!

Но ушли в прошлое те времена, когда уволенным с одного судна можно было тут же найти работу на другом. Сейчас устроиться по специальности матроса, моториста да и судоводителя нелегко, а в 55–65 лет – возрасте последней лебединой песни пенсионера – практически без «волосатой руки» невозможно.

Сидели как-то понуро, опустив плечи не то от усталости, не то от услышанного, веря и не веря тому, что случилось, а ещё больше тому злу, которое может их настигнуть уже завтра.

– Вы скажите им, что это неправда, – как-то обречённо сказал моряк, работавший со мной на берегу на разноске шланга от автоцистерны, фамилию которого я дал записать кирпич-бабе. «Водится же ещё святая простота, которая верит, что и теперь начальство справедливо разберётся и всё уладится!» – подумал я и отпустил людей на свои рабочие места.

Мне было стыдно смотреть людям в глаза за то, с какой лёгкостью военные – майор со склада ГСМ, начальник ГСМ флота, наше руководство – поверили в нелепую ложь и клевету на людей, безупречно прослуживших и проработавших не один десяток лет и продолжающих работать на флот. Почему из нашей части никто не пришёл и теперь уж точно не придёт разобраться в происшествии и защитить своих людей от грубых нападок и лжи?

После звонка «сверху» наша судьба была предрешена. И лица людей, только что светившиеся радостью и гордостью за свою работу, как-то померкли, потускнели, и ещё больше морщин образовалось у глаз, а взгляд стал строже и суровей.

Поручив дальнейшее руководство работами своему помощнику, я спустился в каюту, не переставая думать над тем, что я ещё смогу сделать, чтобы ни меня, ни экипаж не коснулась десница расправы – скорая и неправедная.

Работы на грузовой палубе продолжались. Окончив подачу, убрали с корабля шланг и начали перешвартовку.

В иллюминатор каюты хорошо было видно каждого. Все работали сосредоточенно. Ни мне, ни помощнику вмешиваться в этот процесс необходимости не было, каждый и все вместе знали всё наизусть и могли бы выполнить эту работу автоматически.

Я смотрел и слушал, продолжая думать о своём. Чётко шли доклады и команды, обозначавшие конец одного и начало другого действия:

– Отдать швартовы!

– Швартовы на борту! Проводник закреплён!

– Носовой тяни к причалу!

– Крепи носовой!

– Крепи кормовой!

– Принять шланг с машины!

– Машина к подаче готова!

– К приёму готов!

На машину:

– Дать первую пробу! Стоп!

– Проба в норме, – докладывает помощник.

– Добро, – говорю я ему. – «Урок пошёл впрок!» – уже про себя подумал я.

– Начать подачу, – кричит он на машину.

И масло тугой струёй, от которой распрямился шланг, потекло под давлением в цистерну.

Наконец всё принято, и, уточнив по замерам общее количество, отдаём шланг и готовимся к перешвартовке к кораблю. Когда всё было готово, даю добро помощнику на перешвартовку. Операция простая, и он вполне справится с этим сам.

Впрочем, всеми работами руководит боцман, опытный и злющий до работы, не терпящий проволочек, тем более сачков, да их в экипаже в том «чистом» виде и флотском понимании нет. Морское дело – это его стихия, а уж подача – это как высший пилотаж – ни одного лишнего движения, ведущего к потере темпа и качества. Тут к нему не подступись. Задержись, замешкайся кто, тут же заметит и выдаст:

– Спишь?! …Мать твою! – пожалуй, самое ласковое и нежное обращение к нарушителю порядка. Ритм восстановлен, а кто-то уже шутит:

– Что, вспоминал, когда последний раз получка была?

– Да нет, он сегодня дома не ночевал.

Матрос действительно отдежурил сутки и пошёл в рейс – не хватало людей.

«Провинившийся» молчит, ему стыдно, что боцман «отметил» его, а не другого.

А тот другой за него и поясняет:

– Зато он сегодня поварихе угодил – всю перловку слопал! Вот и размечтался!

И пошло-поехало, пока боцман не «отметит» следующего:

– А ты что копошишься, как мокрая вошь на толстом… Тебе что к… гирю привязали? Тяни быстрей!

И всё идёт по новому кругу.

Казалось, ничего не изменилось, все действовали слаженно, единым механизмом и ритмом. И вместе с тем в работе появился едва ощутимый сбой. Не стало слышно привычных матерно-морского исполнения шуток, подначек, здорового флотского смеха. Не то боцман стал злее, не то люди устали, но всё как-то стихло и замерло.

Пока насос качал масло на корабль, все расселись, кто где мог, а не в кружок, как раньше, и молча ждали конца подачи. И паузу заполнили безрадостные мысли о жизни, о постоянно возникающих трудностях, годами не решаемых проблемах, теперь ещё неясном будущем: чем всё это кончится?

Я не думаю, что они очень испугались последствий клеветы, неизвестности завтрашнего дня, разве что немного, может, совсем чуть-чуть струхнули и теперь старались не показать вида. Но то, что она вывела их из состояния равновесия – это факт.

В какой-то момент мне показалось, а они тайно почувствовали, что сегодняшняя работа может быть их лебединой песней, и они исполняли её на высоком профессиональном уровне и энтузиазме, единым внутренним порывом, вложив в неё весь свой жизненный опыт и старание, а теперь сидели и морально готовились к любому, даже худшему исходу.

Грустно и больно становилось от мысли, что завтра этого экипажа уже может и не быть, и люди разбредутся кто куда в поисках работы, у каждого начнётся новая судьба-дорога.

В каюте стало ещё темней и тише, а я стоял и чувствовал, как сердце наполняется невиданной злобой и ненавистью к тем, кто вызвал эту абсурдную ситуацию. Не поздоровилось бы, попади они сейчас мне под руку, и тем, кто спрятался от неё за телефоном, – никакой реакции ни на один звонок!

Первые шаги в реабилитации экипажа натолкнулись на невидимую, но прочную стену не то равнодушия, не то махрового бюрократизма.

Диспетчер, дежурный по части, знавшие по моим докладам ситуацию, как мне кажется, наплевательски отнеслись к нашему SOS, а дело обстоит именно так.

Куда вы делись? Что это, боязнь ответственности, служебная немощь? Не всё же время лизать, надо же когда-то и гавкнуть, если ты ещё мужчина и офицер и при тебе совершается подлость, тем более, готовится преступление. Почему за наш счёт? Не мы же привезли на причал обводнённое масло!

А торжественные проводы на выполнение правительственного задания должны же чем-то подкрепляться, хотя бы выполнением своих должностных и дежурных обязанностей, или это была просто бутафория служебного рвения – прокукарекал, а там хоть не рассветай?

Чем больше я думал, может, даже и незаслуженно кляня всех подряд, тем больше было сомнений, загадок, вариантов, приводивших меня в тупик своей неразрешимостью в кажущейся простоте.

Было отчего призадуматься!

В какое-то мгновение я почувствовал такую слабость и беспомощность перед лицом грядущей опасности, что предательские спазмы удушливо сдавили горло, а к глазам подкатила слеза. Стало стыдно и мерзопакостно. Но ненависть оказалась сильнее этих сентиментальностей, а злоба искала выхода и действий. Я был рад, что всё это произошло в темноте, никто не видел этой секундной слабости и бессилия.

Но именно в эти мгновения я поклялся себе сделать всё возможное и невозможное, чтобы сберечь экипаж, избавиться от клеветы и вернуть каждому и честь, и человеческое достоинство, чего бы мне это ни стоило.

Тут я впервые осознал философский и практический смысл знаменитого афоризма: «Цель оправдывает средства!». Ко мне вернулись спокойствие и силы, способность рассуждать зрело, как и положено капитану. Теперь я был уверен, что за доброе имя

экипажа надо бороться всеми силами и средствами, не считаясь ни с чем и невзирая ни на что. Мы не одни, мы с флотом, и флот с нами!

До конца работы оставалось ещё полтора–два часа, и я постарался продумать до мелочей все свои действия, ибо знал – снисхождения нам (мне) не будет. Методы «выколачивания» нужных признаний не изменились даже после разгона парткомов и смены вывесок над политотделами. А это значит – борьба будет трудной и неравной, а может случиться так, что всё решится в первой встрече в субботу или понедельник, когда для нас может наступить «последний и решительный». Я знаю, что такое бой, и имею опыт боевых действий. Будучи на кораблях на боевой службе в «горячих точках» Средиземного моря, я не раз переживал такое состояние, когда после сигнала «Боевая тревога!» готовил к бою материальную часть и докладывал на главный командный пункт корабля:

– К бою готов!

Будет бой – не будет, но я был готов к нему! И эта готовность придаёт уверенность и решительность в действиях, хладнокровной оценке обстановки и принимаемых решений.

Бой, так бой! Драться, так драться! Только там я готовился к бою с конкретным вероятным противником, а с кем здесь?..

Ожидать честного рыцарского поединка уже не приходится – в самом начале «противник» применил запрещённый приём и добился определённого успеха. Клевета, подлость, подлог – страшное оружие, и «наш» противник владеет им в совершенстве. Но, толкая к преступлению нас и заметая следы своего, он допустил ряд серьёзных оплошностей, и я не премину воспользоваться ими против него. Главный его просчёт в том, что он считает свою победу уже достигнутой и окончательной. Я помню, с каким самодовольством он хлопнул в ладони, изображая наш конец. Но это его ахиллесова пята – контрольного выстрела он ещё не сделал и уже не сделает. Теперь главное собраться с мыслями и приготовиться к контрудару – зло должно быть наказано!

Да, мы получили большую «пробоину», но корабль наплаву и экипаж не повержен – мы работали и будем работать честно и добросовестно, как велят нам долг и присяга, – о них мы всегда помним. В этом наш залог успеха.

Вступив в схватку с таким непорядочным противником в защиту экипажа, своей чести и достоинства, я имею право в дальнейшем сам выбирать оружие и тактику боя, и именно такую, на какую «враг» не рассчитывает.

На войне, как на войне! Недаром Утёсов пел: «Бей врага чем попало!». И кое-что на этом пути уже сделано. Командир электромеханической части десантного корабля подписал акт об обводнении масла, а представитель склада ГСМ отказался. Это его минус, и в акте зафиксирован. Затем командир ЭМЧ написал рапорт на имя командира нашей части, где, ссылаясь на многочасовую работу вместе с экипажем судна, случаев, которые можно классифицировать как пьянство, тем более пьянство всего экипажа, не отметил, как и нарушений инструкций и руководящих документов по приёму-передаче технических масел. С ним были оговорены дальнейшие совместные действия, если потребуется.

Подписал рапорт и оперативный дежурный, в шутку предложив увеличить сбор подписей до количества моряков, участвовавших в работах и находившихся на верхней палубе за день стоянки у борта, то есть всего экипажа корабля. Подтекст был ясен, неужели недостаточно одной подписи старшего офицера, чтобы документ приобрел официальный статус?

Когда я, оценив юмор, его всё-таки отклонил, он тут же ещё раз предложил произвести освидетельствование экипажа судна флагманским врачом. Это уже было совсем унизительно, и я отказался.

Спасибо боевым друзьям, в такую минуту и шутка помощь, это их спасательный круг, брошенный нам. Теперь доплывём!

В 23.00 работы были окончены, и, получив «добро» от диспетчера на переход, отдали швартовы, дали ход, пересекли Инкерманский створ и прибрежным фарватером последовали к своему причалу в Южной бухте. На ходовом мостике было тихо, о происшествии никому говорить не хотелось. Рейд был пуст, мы шли одни, и это ощущение одиночества добавила старая песня, донёсшаяся откуда-то с берега: «Над пустынным рейдом Севастополя…» – светлая, грустная, полная тоски и скорби, исполненная в первые в годы войны, и так пророчески отразившая нынешнее состояние Севастопольского рейда.

Однако город жил! По обеим сторонам бухты сияли огни, слышалась музыка, гудки машин и шелест троллейбусных штанг, скользящих по проводам. Кто-то кому-то кричал, какая-то девушка смеялась громко и весело. Это была обычная летняя ночь морского города-порта и военно-морской базы: кто-то отдыхал, а кто-то стоял на вахте и нёс службу.

Наконец показался и наш причал. Выйдя на пеленг приметного створа и сделав крутой разворот, мы отдали якорь и ошвартовались к причалу кормой, подобрали якорь-цепь, подали сходню, подключились к береговому электропитанию. Механик остановил главный двигатель, а я, осмотрев судно и дав необходимые указания, пошёл докладывать диспетчеру о выполнении плана выхода. Было ровно 24.00, начинались следующие сутки, суббота.

Сойдя на берег, я в шутку спросил вахтенного по причалу, почему нас никто не встречает и где машина. Он удивлённо пожал плечами. «Наверное, ничего не знает», – подумал я и, не продолжая разговор, направился в рубку вахтенного звонить диспетчеру.

Доложив всё, как было, я, конечно, спросил, будет ли нас кто-нибудь освидетельствовать на предмет трезвости, на что он ответил, что это не его дело и он заниматься нами не будет. Кроме того сказал, что после окончания рабочего дня ни он, ни дежурный по части никого найти не смогли, почему к нам и не прибыл представитель.

А затем я выслушал распоряжение дежурного по части:

– В субботу к 8.00 капитану и помощнику капитана прибыть в управление части к врио командира, а в понедельник к 8.00 – всему экипажу.

– А сейчас всем добро! – закончил диспетчер металлическим голосом.

«Значит, знал!» – остро кольнуло в груди, когда я клал трубку. Знал и не прибыл сам на место ЧП по моей неоднократной настойчивой просьбе, не прислал представителя с полномочиями разобраться с конфликтующими сторонами, справедливо установив виновность и ответственность каждого, как это принято, ведь оба подразделения – и судно, и склад – находятся у него в подчинении! Как это понимать? Это тем более странно, что не так часто мы заправляем корабли, идущие на боевую службу с правительственным заданием, обводнённым маслом. Значит, он уже получил указание «сверху» в отношении нас разобраться так, что и по тону сказанного было ясно, кто виноват или кого виновным назначить, в переводе на флотский жаргон. Значит, все: и диспетчер, и дежурный по части, и врио командира части – были в каком-то сговоре, и в чьих-то интересах сами подставили нас или способствовали этому своим безучастным отношением к происшествию. Не в этом ли причина «отсутствия» всех «вызываемых» и на работе, и дома? А однозначное распоряжение «сверху» для них было индульгенцией на все случаи исхода ЧП?! Неужели это действительно так?

В наше время командир не прятался за спину начальника и всё решал сам в объёме представленной власти и ответственности, не менее жёстко, но благородно, по-мужски, по-офицерски.

Удручённый новыми «открытиями», я возвращался на судно, решив довести до экипажа последние указания перед самым сходом. «Это начало. Значит, я прав и действовал правильно», – спокойно, без трепета и волнений говорил я сам себе, поднимаясь по сходне.

Тем временем судно привели в исходное, всё уложили на штатные места, заправили и прибрались. Затем, осмотрев все помещения, задраили все двери, иллюминаторы, выключили освещение и, переодевшись в «чистое», собрались на юте.

Наконец, убедившись, что всё в порядке, и получив об этом доклад от помощника и механика, я вышел на ют и без комментариев объявил им распоряжение врио командира части на субботу и понедельник и дал добро на сход.

Была уже половина первого ночи. Молча постояли, решая, что делать: оставаться на судне или идти пешком домой, так как троллейбусы уже не ходили, а машину так и не прислали. Большинству ехать далеко, а такси не всем по карману. Те, кто живёт ближе, пошли домой, другие решили остаться на судне, благо диспетчер позвонил каждому и предупредил о возможной задержке.

Я решил идти пешком, надо было ещё раз «прокрутить» события ушедшего дня и подумать о нашем положении, своих действиях уже в свете распоряжения врио командира части на субботу и понедельник.

Да, не к добру работать в пятницу!

Выйдя с причала, я зашагал кратчайшим путём в сторону площади Ушакова в надежде перехватить там какой-нибудь доступный транспорт. Шёл не спеша, наслаждаясь вечерней прохладой и заряжаясь ею, как неосязаемой энергией ночи. Справа мерцал каскад огней Корабельной стороны, многократно отражаясь в водной глади Южной бухты праздничным фейерверком. Слева стояла тёмная стена Исторического бульвара, на вершине которого освещалась круглая крыша Панорамы, а ниже у самой площади – здание Матросского клуба.

Придорожные столбы отсчитывали и расстояние, и время, бесстрастно уменьшая и то, и другое, навсегда вычёркивая из жизни всё, что осталось позади. На какое-то время из памяти выпадали все неприятные переживания, и тогда свет огней и звёзд становился ярче и ближе. Площадь Ушакова была в огнях и полна народу. Несмотря на поздний час, а может быть, именно благодаря ему, здесь встречались, расставались, о чём-то договаривались, шли дальше или ехали на такси, или расходились поодиночке.

Встречные девушки были обворожительно красивы и абсолютно не похожи на тех дневных, стоящих за прилавками, сидящих в учреждениях и офисах. Вечерний туалет подчёркивал неоспоримые достоинства каждой, значительно усиливая впечатление от перехваченных взглядов, неразгаданных улыбок и той особой непринуждённости, которая бывает только у самых красивых женщин, уверенных в своей чарующей силе и знающих себе истинную цену.

Некоторые стояли в стороне, курили и мило улыбались или громко смеялись, бросали молниеносные взгляды на проходящих парней и мужчин, при этом всем своим видом показывая, что они им безразличны, без них хорошо и весело в этот чудесный июльский вечер.

Парни терялись и шли дальше, демонстрируя такую же независимость и отсутствие интереса.

Мужчины постарше были более решительны и смелы – принимая вызов, они подходили к своей избраннице и после короткого разговора, взявшись за руки, уходили вместе с темноту аллей Исторического бульвара или по улицам, иногда останавливаясь и целуясь, счастливо смеясь и улыбаясь. Наивно верилось, что теперь им действительно будет хорошо вместе. Некоторые мужчины широким и повелительным жестом подзывали такси, и те послушно, по-собачьи, становились у их ног, словно пасти, открывали дверцы и замирали, ожидая чего-нибудь вкусненького. Мужчины приглашали своих дам и друзей садиться, дверцы щёлкали клыками запоров, с механическим равнодушием проглатывая их, и машины, набив утробу и довольно урча, срывались с места, быстро вливались в поток других, таких же услужливых и хищных, мигая светом фар, мягко сигналя и удаляясь.

И как яркая примета нового времени – дети, маленькие бомжики, сновавшие между людьми, выпрашивая десять–двадцать копеек, в зависимости от предполагаемого состояния кошелька встреченного. Им или давали, или нет, но особого внимания на них никто не обращал, если они не были назойливы.

Тут же ходили старики и старушечки, собирая бутылки и еще невесть что в свои ёмкие целлофановые пакеты и торбы. Они всё делали молча, никому не мешая, терпеливо выжидая, когда допьют, доедят, докурят и уйдут.

Когда я задержался у перехода, оглядываясь назад, чтобы увидеть, есть ли попутный «топик» – маршрутное такси, ко мне подбежал молодой человек и сразу спросил, не нужна ли девочка, и кивнул в сторону скамейки, где сидели, стояли, пили, курили совсем юные, худенькие, в коротких юбчонках и огромных туфлях девочки, вроде бы ещё и не девушки, а просто девчонки.

Я сказал ему спасибо, как будто принимать такие услуги для меня не новость и дело обыденное. Быстро же мы привыкли к издержкам мнимой демократии и свободы!

Юноша-сутенёр тут же отошёл к другому, ещё шедшему по пешеходной дорожке, не реагируя на мой отказ – он был на «работе», ему нельзя терять время.

Ожидая «топик», я ещё несколько минут смотрел на этот яркий и незнакомый калейдоскоп ночного города и не мог отвязаться от мысли, что всё это я уже где-то видел. И вдруг вспомнил: конечно, видел! В американских фильмах, ежедневно идущих на TV и в кинотеатрах, тиражируемых в огромных количествах кассет, предлагаемых к прокату на каждом углу. Только у нас получилась жалкая пародия той «сладкой» капиталистической жизни, которую избрал народ, уставший и обнищавший от бесконечного строительства коммунизма. Обидно, больно и стыдно! Я верю: севастопольцы достойны лучшей участи. Но это эмоции, а жить приходится реалиями.

Я повернулся и пошёл прочь с площади – на такси денег не было, я не рассчитывал работать допоздна, а «топики» шли битком набитые.

Увиденный срез ночной жизни города не только не отвлёк, а ещё больше обострил восприятие пережитых событий уже вчерашнего дня.

Дети-попрошайки на площади, старики – сборщики бутылок, сутенёры, профессиональные и непрофессиональные проститутки, пожилые владельцы частных «жигулей»-такси, пьяные и нищие, не сразу стали такими. До какого-то момента они были нормальными людьми – жили, работали, учились и подрастали, получали зарплаты и пенсии, но в одночасье потеряли многое. Распались семьи, кто-то лишился своего угла – нечем платить за квартиру, сокращались рабочие места, повышались на всё цены – от пенсии и зарплаты оставался шиш, да что там говорить – голод, есть хотелось, на лекарства не хватало, а теперь за всё надо платить, вот они и оказались на площади, добывая на хлеб насущный кто чем может.

Брошенное нам, экипажу и мне, обвинение в пьянстве грозило увольнением с работы. Потерять работу в наше время – это крах, тем более пенсионерам, которые уже никому не нужны – даже в сторожа по объявлению принимают до 40–45 лет! Это прямой путь на площадь, на панель, базар, в электричку и так далее – просить, подбирать, продаваться, воровать, мошенничать и ещё чёрт знает что, чем можно «заработать» на хлеб. Это путь к деградации нравственной – стоит один раз переступить и…

Я шёл по ночному городу, всё дальше удаляясь от площади в сторону Остряков, всё меньше обращая внимание на бары и рестораны, продолжавшие неутомимо и с полной нагрузкой работать в ночную смену.

Открытые двери, приглушённая музыка и таинственный полумрак заманивали желающих и имеющих чем расплатиться отдохнуть и расслабиться, обещая европейский или американский уют и сервис. Конечно, это культурнее, чем традиционно распивать бутылку на троих где-нибудь в сквере или в подворотне, но не с этого, хотелось бы, чтобы начинались реформы и улучшение жизни большинства жителей рабочих кварталов Корабельной, Северной, Ленинского и других районов. Но и тут жизнь распорядилась по-своему!

Даже те, кто отработал неделю и имеет выходной в субботу и воскресенье, отдыхает попроще, если судить по тому, что большинство окон в жилых домах во втором часу ночи были без света. И я бы так отдыхал, и экипаж, если бы…

А теперь какой отдых, если совсем не мистическое предчувствие ожидает нас после назначенной явки в управление части. Не мог я не думать об этом даже в эту чудесную севастопольскую ночь…

И незаметно для себя я погрузился в эти раздумья, тягостные и противоречивые, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, чтобы выползти из этой грязной ямы с нечистотами лжи и предательства.

Чего я испугался? В чём виноват я и экипаж? Почему эта грязь-обвинение в пьянстве сразу прилипла к нам и никто в нашем военном ведомстве не усомнился в этом? Почему поверили им, людям непорядочным, способным на подлость и преступление? Почему «разборку» готовят нам, всему экипажу, а не им – виновникам происшествия? Что делать? Что делать в первую очередь?

Да, я поступил правильно, прекратив приём обводнённого масла и доложив, как положено, по инстанции о происшествии, иначе бы командир ЭМЧ десантного корабля акт не подписал и не сделал бы то же самое по своей линии. Но почему начальник ГСМ флота, зная об обводнённом масле, не отреагировал должным образом на это, а приказал принимать, доложив начальнику тыла флота, как я думаю, не из бескорыстных соображений, что там все пьяные, и тот поверил! Честь мундира?! Сор из избы? Может, здесь собака зарыта?!

Выходит, проще пожертвовать кораблём, экипажем, десантом и нами в придачу, чем признать наличие воды в масле! Но это абсурд какой-то!

И тем не менее, если экипаж судна был пьян на подаче, значит, они все перепутали – пьяные были, а воды и не было! Выдумали и про бочку испорченного масла – не помнят, а значит, и виноваты!

Шофёр-экспедитор, который привёз обводнённое масло, и подошедший майор со склада ГСМ пытались любым путём передать его на десантный корабль, используя наше судно. Все наверняка знали, что вина падёт на нас – паспорт-то на масло нормальный! Значит, вода от нас! Это не просто подлость, это гораздо больше – преступление! Неужели это кому-то непонятно?

Но я не судья, а те, кто будет судить нас уже через 6–7 часов – первое «заседание» назначено на 8.00 сегодняшнего дня, – думают иначе, и там критерий правовых и праведных норм другой.

А вот и первый вывод: надо что-то предпринять, чтобы это судилище-разборка столкнулось с неординарным подходом к оценке происшествия и вытекающих из этого последствий, в первую очередь для майора, готовившего и приславшего машину с обводнённым маслом, затем пакостно, не по-офицерски, чтобы отвлечь внимание своего командования от собственного проступка-преступления, оговорившего экипаж судна в пьянстве.

Если бы всё это происходило на уровне нашего ведомства, то при желании разобраться было бы несложно – вода в масле, и всё ясно! При чём тут пьянство экипажа?

Но о воображаемом пьянстве доложено начальнику тыла флота и, как мне кажется, совершенно в другом ракурсе – с возложением вины за всё на экипаж судна, а не склад ГСМ. Значит, надо выйти на начальника тыла и ему официально, то есть рапортом или объяснительной запиской или приватно, рассказать правду – он должен поверить нам, а не кому-то. Но этот «кто-то» – начальник ГСМ флота! У них кабинеты рядом, что подчёркивает его высокую значимость в служебной иерархии. А жена Цезаря вне подозрений!

Тупик!

И всё-таки эта идея будет той маленькой зацепочкой и первым реальным шагом к удержанию ситуации под разумным контролем и возможным влиянием на её разрешение. Проблемы надо решать там, где они решаются! И, развивая эту мысль в практическом исполнении, я стал перебирать в памяти своих сослуживцев, которые могли бы помочь выйти на начальника тыла флота. Надо найти такого, который и меня знает хорошо, и пользуется доверием начальника, и, конечно, вхож к нему хотя бы в рабочее время. И заняться этим надо с утра.

Похоже, и мне скоро понадобится спасательный круг – если опасность существует, с ней надо считаться. Только слишком мало времени осталось до понедельника – суббота и воскресенье, когда все отдыхают, вряд ли кому-то захочется заниматься делами, если и в будни после 17.00 никого не отловишь.

Показался дом, было без нескольких минут два ночи. По моему состоянию жена сразу определила, что случилось что-то неладное, и мне пришлось вкратце рассказать ей о произошедшем – чего темнить, от судьбы не уйдёшь. Приняв холодный душ и поставив будильник, заснул мгновенно, едва упав на подушку.

Так закончилась пятница. Тяжелый это был день, надолго запомнится.

День второй, суббота

Разделом между «вчера» и сегодня» является ночной сон. И только он отделяет прошлое от настоящего. И то, что произошло вчера и продолжалось в первые часы новых суток – всё равно это ещё вчера.

«Сегодня» наступило так же внезапно, как и пропало «вчера» – проснулся мгновенно, сознание включилось, как свет, и сразу стало ясным и чистым.

Ничто не напоминало о прошлом, лишь время, отмеряя секунды бытия, разрывало ночную тишину стуком и скрежетом уставшего механизма будильника, не боясь ни прошлого, ни настоящего и ни капли не заботясь о будущем.

Было около четырёх часов ночи. Рассвет ещё не наступил, и через открытую дверь балкона беззастенчиво проник луч уличного фонаря, воровски перебирая чужое бельё на стуле и книги в шкафу. Я лежал с открытыми глазами и вновь возвращался к событиям вчерашнего дня с тем же ощущением ожидаемой опасности и полной неуверенности, что её можно избежать. Сна не было. Я встал и сел у окна, глядя в ночную темноту, как в прошлое вчерашнего дня.

В субботу на флоте парково-хозяйственный день, и я надеялся встретиться с начальником тыла флота, если в этом возникнет необходимость после беседы с врио командира части, – может быть, с ним и будут решены все проблемы, и мои опасения окажутся не более, чем перестраховка. Дай Бог!

Хотя начальники и даже врио так запросто ни комсостав, ни членов экипажа после ночных работ с выходного дня не вызывают, тем более к себе в кабинет, они тоже кодекс законов о труде знают и чтят. Наш профсоюзный босс за этим следит и злоупотреблять не даёт.

Конечно, вызов связан со вчерашним происшествием, ибо в понедельник, как известно, и полётов, и государственных правительственных заданий не планируется. И тут из глубины памяти, всколыхнув всю муть вчерашнего ЧП, всплыла крамольная мысль, взбудоражив успокоившееся было сознание новыми догадками и предположениями. А не потому ли нас вызывают, чтобы уже сегодня, в субботу, доложить «наверх», что разобрались, а в понедельник будут приняты меры вплоть до…?

Каждому начальнику неохота выглядеть несведущим младенцем, отвечая на широкоформатный вопрос:

– Что там у вас творится?!

Это школяру, мальчику в коротких штанишках, можно простить незнание, но не врио командира! Доверили – обязан знать! Наверное, приказ «лично разобраться» был более чем многозначителен, если надо прекратить отгул и вызвать для этого капитана и помощника. Хотя, если надо разобраться досконально, в понедельник – нормальный рабочий день – можно назначить расследование и поручить его нештатному дознавателю или опытному сотруднику – «обводнение» масла и обвинение в «пьянстве» того стоят.

Я уверен, что мы с экипажем могли бы доказать свою правоту, объяснить и подтвердить каждое своё распоряжение, действие и даже слово официальными руководящими документами с конкретными ссылками на статьи и параграфы. Даже в рестлинге, рекламируемом как игра без правил, есть свои правила. И у нас на флоте на все случаи жизни есть свои законы, приказы, правила и инструкции. Тогда почему противная сторона, ничем не брезгуя, подло, грязно, бесстыдно свалила на нас всю свою вину за подачу обводнённого масла и без разбора была поддержана всеми ветвями власти – даже диспетчер изменился в голосе, когда спрашивал, что мы там творим!

У майора высшее образование, с шофером-экспедитором наверняка проводили специальную подготовку, прежде чем допустили к работе. Оба, плюс начальник ГСМ флота знали, каким должно быть подаваемое масло. Знали, но никого не остановила эта авантюрная затея!

– Принимать! Принимать! Принимать! – разным способом твердили все трое.

Почему всё это произошло?

Такое количество безответных «почему» создали какой-то лабиринт, выбраться из которого мне пока не удаётся.

Я встал и пошёл одеваться – пора идти на приём к врио командира части.

В восемь часов я и помощник стояли перед дверью кабинета. Когда мы вошли, в кабинете он был один. Обычно при встрече он здоровался крепким рукопожатием, тепло улыбаясь, смотря прямо в глаза, выражая таким способом уважение к нам, ветеранам.

Мы поздоровались, он, не отвечая, не вставая из-за стола, смотря куда-то мимо нас, сказал сквозь зубы, почти не шевеля губами:

– Садитесь! – И кивнул головой на ряд стульев у стены.

Мы сели и замерли в ожидании.

Такая встреча была более чем странной, и с самого начала приобретала вид игры в одни ворота.

И в единственном слове, и в движении головы, кивающей на стулья, в позе, в которой он находился, дописывая какой-то лист, полубоком сидя к нам, было столько презрения и отвращения, что он вынужден заниматься нами, и это выше его сил, что я сразу понял: никакого суда и следствия не будет, приговор вынесен задолго до встречи и будет обвинительным, а может, даже и «вышка» – увольнение.

– Ну, рассказывайте, как вы там…– начал он после небольшой паузы, пересиливая себя и не находя слова для окончания.

По интонации и типичному построению фразы было ясно, что по смыслу продолжение её могло быть таким: напились, перепились, упились, нажрались и так далее.

Не вдаваясь в углубление деталей, я твёрдо и категорично заявил:

– Экипаж выполнил поставленную задачу, предотвратив подачу обводнённого масла на десантный корабль. После чего вручил ему акт об обводнении масла и рапорт командира ЭМЧ корабля и оперативного дежурного. Затем убеждённо добавил: Последнее является причиной подлого обвинения экипажа в пьянстве.

Как будто ничего не слыша, не читая, бросив в стол поданные мной бумаги, он продолжал тихим и в то же время злым и жестким голосом:

– Да, я понимаю, конец рабочего дня, а вам ещё добавилось работы, расслабились и выпили по чуть-чуть (!), а потом не заметили, как упились. Вас видели, как вы пьяные ходили по палубе и пили водку с горла и стаканами. – И, не давая мне возможности вставить хоть слово, закончил: – Вы и сейчас ещё не отошли, – а затем, чуть помедлив, добавил презрительно и спокойно: – Вы все будете уволены. В понедельник к 8.00 быть здесь всему экипажу.

Ещё не поняв и не веря, что это конец аудиенции, я глупо спросил:

– Это всё?

– Идите! – сказал он, вставая, кивнув подбородком на дверь.

Ответ был и убедительный, и показательный.

Мы вышли, как под дудку крысолова, смиренно и безропотно. Наверное, так с ринга уходит боксёр после нокаута, ничего не видя, не слыша и не соображая.

Всё, о чём я думал накануне вечером, ночью и утром, стало сбываться с катастрофической быстротой в ещё более уродливой форме. Тяжесть обвинения в пьянстве была настолько велика, что не всякий спасательный круг теперь нам может помочь. А то, что самим из этой грязи не выкарабкаться, сомнений не стало.

Получалось, как в 37-м году, когда министр юстиции сказал, что главное – это обвинить! А обвиняемый пусть сам доказывает, что он не виноват. Циничней не придумаешь!

Но сейчас 99-й год. Уже десять лет демократии!

Впредь рассчитывать на объективность и справедливость «отца-командира» бесполезно. Пожалуй, он не врио, а сио – случайно исполняющий обязанности, как зло шутят на флоте о таких заместителях.

Выйдя на улицу, мы остановились, постояли молча. После всего услышанного ничего нужного на ум не приходило и мы, не найдя никакого объяснения самодурскому решению, объявленному нам, разошлись, чувствуя себя незаслуженно униженными и оскорблёнными.

Состояние было паршивое, но не более того. Ни паники, ни растерянности не было. Я понял: противник (уже можно называть без кавычек), объединив все свои силы, нанёс первый удар, как ему кажется, мощный и деморализующий, и, уверенный в его эффективности, не заметил, что сделал это безграмотно и без учёта того, что для такого решения существует определённая процедура, предусмотренная Кодексом законов о труде, коллективным договором и уставом профсоюза.

Впрочем, на какой-то период его власти будет достаточно, чтобы подписать приказ об увольнении, опять же – не более того: без соблюдения административного порядка он не будет иметь юридической силы.

Только вот судиться с Черноморским флотом я и, думаю, другие не будут – на строгость отца и матери дети не жалуются, а для нас флот не один десяток лет был самым родным и близким родителем. Так это или не так, время покажет.

Я пошёл по направлению к центру города, стараясь собраться с мыслями и уже по-новому посмотреть, продумать наше положение.

Ещё не было девяти, а утро уже было в самом разгаре. Щедро палило солнце, и отдыхающие спешили занять свои места на пляжах, посетить Панораму, Диораму, Херсонес или записаться на другие экскурсии. Они были серьёзны и целеустремленны, не так-то просто с началом курортного сезона попасть в троллейбус или «топик», везде столпотворение и очереди.

Больше увидеть, сфотографироваться или снять на видеокамеру могли только самые упорные и настойчивые туристы, и полноценный отдых им давался в борьбе или конкуренции, хотя исторических и памятных мест в Севастополе и его окрестностях, как ни в одном другом городе – на всех хватило бы без толчеи.

Что делать, бороться – это национальная черта нашего характера и историческая традиция севастопольцев! Предки наши в нескончаемых войнах боролись за Крым, отстаивали Севастополь и в первую, и во вторую обороны города. Затем боролись за возрождение города и флота. И эта улица названа именем Николая Музыки, одного из строителей, которые восстановили центр Севастополя в таком великолепном ансамбле улиц, домов, площадей. И если кто вынужден был продавать квартиру из этих домов (жизнь такая!), в объявлении он ласково называл её «сталинкой» – и всё ясно! Она не в пример «хрущёвкам» была высока, просторна и уютна, тем более в тех пятидесятых годах, через пять–десять лет после войны.

Коробки «хрущёвок» и «брежневок» вместе с микрорайонами появились гораздо позже. И потом боролись вместе со всеми и за качество, и с алкоголем, и за рынок, и за демократию, попутно за электричество, газ, воду и ещё чёрт знает за что. Но в последние годы – за выживание.

Были в этой борьбе победы, только с каждой из них жизнь легче не стала, а может быть, и хуже.

И сейчас, когда вместе с угрозой увольнения нависает черной тучей безработица – это похлеще гильотины. На ней человека убивают сразу (и это милосердно!), а тут, лишив работы и зная, что старикам найти её практически невозможно, обрекают их на постепенное обнищание и медленное и мучительное умирание. Сурово, но это так!

Усталость подкрадывалась головной болью, и я решил, что надо передохнуть, и свернул на Исторический бульвар.

Вся площадь перед Панорамой была заполнена людьми, одетыми по-южному пёстро и ярко, и напоминала восточный базар. Как ни странно – работал фонтан, и плеск воды, шум и гам детей, затеявших свои ребячьи игры, был заразительно весел и беспечен. И хорошо, что их ещё не коснулась суровая проза жизни и они могут играть и учиться выигрывать, чтобы побеждать потом, когда станут взрослыми.

Отойдя в сторону, я присел на скамью под огромным каштаном. Здесь было потише и прохладнее, и никто не мешал отдыхать и думать.

«Приговор» врио командира части был беспощаден, и всё меньше оставалось сомнений, что так и будет. За его спиной, по-видимому, большая сила, и он уверен в полной безответственности за его исполнение. Однако я по-прежнему не считал себя и экипаж виновными и был убеждён, что всё нами сделано правильно и для пользы общего дела, с превышением своих полномочий, так сказать, проявили инициативу, выручая коллег со склада ГСМ, за что и расплачиваемся. Легкость и успех, с каким, прикрывая полный бардак на складе, его руководство подставило нас, поражает воображение даже виды видавших. И как следствие, нам никто не верит, за исключением офицеров штаба и корабля, с которыми мы работали, но на их мнение теперь уже нашему руководству наплевать. Конечно, вся эта нечистоплотная игра всплывёт при мало-мальски объективном разборе, но разбора может и не быть, как сегодня у врио командира части, а завтра – выходной. И придёт экипаж в понедельник к 8.00, и объявят нам этот «приговор», только уже в форме приказа, а потом ходи доказывай, что ты не верблюд!

Дикое предположение, но логика событий сегодняшнего утра даёт ему много шансов. Значит, надо искать возможности предупредить это беззаконие уже сегодня, в крайнем случае – завтра, но обязательно до 8.00 понедельника. Уже сейчас ясно, что в стане противоборствующей стороны главное звено – это начальник тыла флота, обманутый начальником службы ГСМ по наущению майора. Только начальник тыла флота может прекратить это безобразие, если будет знать правду, а точнее, если захочет. Значит, вчера и сегодня я пришёл к правильному выводу, что с ним нужна встреча.

Но как это сделать? Ведь ситуация: «Здравствуйте! Я ваша тётя!» – обыграна, как классический авантюризм. Значит, надо найти другой способ для встречи с ним, предположим, через общего знакомого. Это уже кое-что! Но как будет выглядеть встреча, если повторится не менее классическое флотское начало любого разговора:

– Ну, рассказывайте, как вы там…?

Значит, сейчас важно чётко определить наши плюсы и минусы на этот час и держаться их в любых вариациях. Плюс – это выполнение поставленной задачи и акт об обводнении масла. Минус – клеветническое обвинение в пьянстве и на основании этого готовящееся увольнение.

И я, и экипаж не горим жаждой мщения, хотя было бы справедливым, если порок будет наказан. Для нас важно снять обвинение в пьянстве, не дожидаясь, пока придёт в действие механизм увольнения, на котором, возможно, подобие закона будет соблюдено.

Сейчас мало быть правым, надо доказать свою правоту, отстоять её и убедить в этом самый высокий для нас ранг руководства – начальника тыла флота.

По логике служебной этики это должен был бы сделать наш врио командира части, но он и разбираться не стал и предал нас своим невмешательством задолго до субботней встречи.

Внешность даже старшего офицера оказалась обманчивой, наверное, ему не хватило той степени благородства, которая позволяет любому человеку возвыситься до уровня высокопорядочного. А второго сорта этого качества не бывает, как у известного продукта второй свежести.

И вдруг я понял, что одному из этого водоворота событий мне действительно не выплыть! Я почувствовал, что в цепи, казалось бы, логических заключений и концепций справедливости, если кратко её сформулировать как «правое дело победит, потому что оно правое», чего-то не хватает, чтобы даже понять подоплёку происшествия и неэффективность ранее принятых мною мер и действий. Наверное, так будет и дальше, если я буду только ждать благих решений «сверху», не пытаясь положительно повлиять на них любым способом, даже если начальник ничего не хочет слышать и знать.

Отстаивая честь экипажа и свою собственную, конечно, надо использовать весь возможный арсенал воздействия или хотя бы адекватный тому, который использует и «противник». Это будет оправдано тем, что главное – выжить и продолжать жить и работать. Только в этом случае можно остаться на плаву!

Но как бы я ни убеждал себя, все-таки понимал, ответить подлостью на подлость не смогу даже своему «противнику» – не хочу, и совесть не позволяет морально стоять на одной доске с негодяем.

Да, я проиграл первый раунд, но ко второму, третьему… я буду готовиться! Так кто же бросит мне спасательный круг? Друзья?! Один–два раза в год мы собираемся на встречи однополчан. Это и грустно, и трогательно – увидеть их, постаревших, пополневших, которых я знал и помнил молодыми, энергичными и высокопорядочными офицерами. Когда мы были в морях и океанах, у нас хватало сил преодолевать все трудности и не дрогнуть перед лицом опасности, откуда бы она ни исходила. Мы знали – рядом друзья. Ничто не сближает и не роднит людей крепче, чем экипаж корабля, служба на флоте. Но кончались встречи, мы расходились и пропадали до следующей, если не объявлялся большой сбор проводить кого-то очередного в последний путь.

Редко кто обращался за помощью, разве что, поздравляя с праздником, ненароком спрашивали, есть ли работа. Каждый нёс свой крест сам, молча и мужественно.

Были с нами в морях и лейтенанты, которые сейчас уже старшие офицеры и адмиралы. На встречи они приходят редко – не подошёл срок или служба не отпускает, но, встречаясь, всегда просят: если что, звоните, заходите.

Кажется, наступил такой момент, когда самому с этим «если что» уже не справиться. Нужен совет и помощь друга-товарища, знающего ситуацию как внизу, на уровне врио командира части, так и выше – минимум до уровня начальника тыла флота, способного разобраться в нашем деле и посоветовать, что делать, а может, и помочь реально, пока ситуация под контролем и не получила дальнейшего негативного развития.

На данный час это кратчайший путь хотя бы подступиться к решению нашей проблемы, а возможно, и решить её безболезненно, то есть погасить конфликт в зародыше – ведь не прошло и суток после его разжигания!

И, почувствовав себя отдохнувшим, я встал и, не теряя времени, решительно направился к штабу тыла флота, на ходу дорабатывая идею и вспоминая своих друзей-сослуживцев, которых я мог бы ещё встретить там.

Только бы успеть! Сейчас время – важнейший фактор успеха.

Сколько лет-то прошло, почти пятнадцать! Много переменилось с тех пор. Нет того Союза и нет того флота.

Да и друзей поубавилось, годы…

И всё-таки они были, и дружба морская была. Морская дружба – это нечто особенное, совсем не похожее на «не разлей вода», «третье плечо» и прочие эпитеты песенного жанра, отражающие только часть целого. В ней нет и намёка на круговую поруку, принципы «ты – мне, я – тебе» и уж тем более ощутимого и зримого чистогана – выгоды. Её зарождение и становление приходилось на экипаж корабля, куда получали назначение по окончании училищ.

Годами и в море, и в базе, на ходу и на якоре, и в шторм, и штиль, на боевой службе и боевом дежурстве, на официальном приёме и тэт-а-тэт в каюте, везде и всегда, при решении любых вопросов службы и жизни – это высокая порядочность, честь и уважение. Это справедливое решение всех проблем, любой сложности на любом уровне в интересах дела и службы. Это когда ты понимаешь, что нужен другу, и готов сделать для него всё, что в твоих силах, и больше, не ожидая просьб и приглашений от него.

Постепенно осваивая практическую сторону избранных профессий, мы врастали в экипаж, и к нам приходило сознание мощи единства действий каждого.

Не превращаясь в шестерёнки и винтики, мы осознанно крепили это единство, стараясь ни при каких обстоятельствах не подводить друг друга. Когда это командиру корабля и нам удавалось, экипаж успешно решал поставленные задачи – плавал, стрелял, доковался и красился и выполнял боевые задачи в «горячих» точках планеты. Почти все мы из тех лет – участники боевых действий или были готовы к ним.

Не сразу и не со всеми складываются такие отношения, которые можно смело без самонадеянности назвать дружбой, поскольку это не застывшая магма, а действующий вулкан страстей и дел, из которых и состоит служба на флоте.

На службе постоянно приходится сдавать экзамен на дружбу, а где бы и когда бы это ни происходило – единожды провалил, и нет дружбы. И будет сердце годами ныть от потери близкого друга, даже если это произошло не по твоей вине. Выдержишь очередной экзамен и будешь горд тем, что у тебя есть такие друзья – сильные, благородные, порядочные и что ты можешь отвечать им тем же.

А потом, когда судьба разбрасывала нас по другим кораблям, когда мы подрастали до капитанов третьего, второго рангов, а лучшие до первого и адмирала, уже командуя боевыми частями, кораблями и соединениями, мы оставались теми же друзьями, что и в составе первого экипажа первых годов службы.

Только теперь мы стали сдержаннее, скупее на проявление чувств, жестче в оценках и совсем непримиримы к тем, у кого слова разошлись с делом. Наверное, так и должно быть…

А вот и штаб тыла флота. У входа под аркой было прохладно и освежающе потягивало сквознячком. Сходу пройти в здание, как это бывало раньше, не удалось – охрана была молодая и неприступная. И это как примета, когда спотыкаешься на ровном месте, немного омрачила ожидание.

Вышел один из друзей, он уже был капитаном первого ранга, начальником отдела, с чем я его поздравил, чтобы с чего-то начать разговор.

Времени на мемуарные эмоции не было, и после обмена общими восклицаниями и приветствиями на его вопросительный взгляд я вкратце рассказал о возникшей ситуации, своих действиях и намерениях. Он выслушал, не отвечая, закурил и, помолчав ещё немного, сказал:

– Против начальника ГСМ, как против лома, нет приёма. Всем нужен бензин-соляр, и кораблям-судам, и машинам служебным. И разделить, что здесь личное, а что служебное, невозможно. Кроме лимита, он может и просто не дать под тем же предлогом. А это при общем дефиците горючего уже власть, сильная и безграничная. В этой ситуации здесь искать помощи бесполезно. Надо идти прямо к начальнику тыла, может быть, успеешь, и он примет и выслушает. Но, зная его, скажу, что это маловероятно, – сказал он, кончая курить. – Попробуй, – заключил он, – мне кажется, тебе терять уже нечего.

Спросив о других однополчанах, я получил расплывчатый, не лишённый той же логики ответ.

– У них возможностей ещё меньше – они уже гражданские. Он может их просто не принять – они же не сослуживцы. – И окончательно: – Как совет – не теряй времени, ищи того, кто может воздействовать на твоего начальника, чтобы тот рискнул как-то амортизировать ситуацию. К сожалению, я с ним для такого разговора недостаточно знаком, а другие, если посвятить в суть проблемы, вряд ли возьмутся за это дело, надеюсь, почему, тебе понятно. Прости, больше добавить нечего. Извини, я спешу, сегодня суббота.

И он засуетился, поглядывая на часы и прощаясь.

Вот и всё! Осечка! А я ведь очень надеялся на залп. Не получилось. Может, я преувеличил, называя его «другом», рассчитывая на его, естественно, бескорыстное участие и помощь?

Когда я уходил в запас, он, будучи старшим лейтенантом, подавал большие надежды на соискание дружбы. Но что-то, наверное, не получилось в жизни или службе у него, если эти понятия можно представить отдельно.

Создалось впечатление, что это не первый экзамен, который он завалил, если после всего услышанного не понял, что ему, как спасателю, вручалась судьба экипажа, и ограничился «советами постороннего», еле выкроив десять минут из субботнего парково-хозяйственного дня в кабинете.

Ну что ж, и на том спасибо!

Жизнь оказалась суровее, жестче, без сантиментов и альтруизма.

Пора сбросить с себя, как старомодный кафтан, все романтические бредни о службе и дружбе и избавиться даже от мысли, что за меня кто-то будет решать мои проблемы в моих интересах. Слишком резко произошла переоценка ценностей, теперь норма не «один за всех», а «все на одного».

Я не стал встречаться с другими (знакомыми, друзьями?!), а, проводив его взглядом, потоптавшись секунду-другую, пошёл прочь – подальше от стыда и позора. И мысли одна черней другой о своих бывших друзьях и сослуживцах какое-то время терзали мне душу, вызывая озлобление на всех и вся и на себя за беспомощность и самонадеянность, отвлекая от более жгучей и жизненно важной проблемы. Ну разве мог я предположить ещё два дня назад, что в городе, в котором я столько лет был на службе Черноморскому флоту, где имел добрую половину друзей и знакомых, я останусь один на один с бандой перевёртышей, способных в кабинетной тиши одним шевелением губ («Вы будете уволены!») изуродовать жизнь всему экипажу судна?

Чувства, горше, чем несправедливость и одиночество, наверное, нет. Трудно выстоять от первого удара, внезапного, коварного, исподтишка, а со вторым уже приходит опыт. И этот раунд я проиграл, хотя и вёл бой с тенью. Но не упал, не сник, а испытанное разочарование лишь дало новый мощный импульс к действию. Я почувствовал второе дыхание и поверил, что какой бы трудной ни была дистанция, я всё равно приду к финишу в зачётное время – понедельник, 8.00.

Я не стал подогревать и без того кипевшее возмущение сложившейся ситуацией, поиском виновных, чтобы свалить на них наши беды и получить хотя бы внутреннее облегчение, слишком велик соблазн остаться одному, как не понятому гению с мученическим терновым венцом – ни себе толку, ни людям пользы. Наоборот, все эти «бои» заставили меня жестче отнестись прежде всего к самому себе, стать самокритичней и требовательней.

Сейчас, в следующем раунде, главное – это получить результат, что-то такое, что вселит надежду, что наше правое дело восторжествует при любых обстоятельствах и что есть люди, которым это тоже нужно, как воздух, как условие душевного равновесия, без чего нет внутреннего комфорта и удовлетворения, и нормального, естественного исполнения должностных обязанностей. Я надеялся, что таким человеком будет начальник тыла флота. Почему?

На высоте такой должностной пирамиды не может быть человека без высоких нравственных качеств, тонко чувствующего и понимающего всю степень ответственности за всё, что происходит с его личным участием. Так подсказывал мне опыт службы и работы с предыдущими начальниками такого высокого ранга.

Я шёл по улице Гоголя с нарастающей надеждой на благополучный исход, делая очередную ставку на решение наших проблем в самой высшей инстанции. «Он должен понять меня, нас, – думал я, – поверить и восстановить статус-кво: честным людям – почёт и уважение, негодяям – позор и проклятие!». Так кончались сказки детских лет, романы, повести и кино советского прошлого. Так в самом начале был предрешён исход войны: «Мы победим! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!».

Вот только со временем плоховато – было без нескольких минут двенадцать. «Какой враг?! – мелькнуло в голове. – Это же недоразумение!». Ну, болтнул майор лишнего сгоряча, не подумав, и сам уже раскаивается, наверное. Это же как бы производственный конфликт, не более того. Ведь мы, экипаж, не проходимцы, не случайные люди, а свои, флотские, севастопольские!

Улица повернула немного вправо, и сразу за переходом открылась площадь Ушакова.

Солнце было уже почти в зените, и площадь и город за ней засветились всеми красками лета. Я замедлил шаг и, поражённый, остановился у центрального входа на Исторический бульвар. Боже! Как красиво! Она была совсем не похожа на ту вчерашнюю, ночную, и я смотрел на неё, как будто видел впервые. Несколько секунд, затаив дыхание, чтобы не спугнуть волшебное видение, я смотрел и восхищался совершенством творения природы и рук человека. Всё здесь гармонично сочеталось друг с другом, одно дополняло другое, было на своём историческом месте, неповторимо и привлекательно. Скольким же поколениям пришлось потрудиться, чтобы создать эту красоту и доставить нам счастье её видеть! Горел на солнце шпиль Матросского клуба, и отсюда, снизу он казался ещё выше и стройнее, как символ вечного стремления человека в полёт, в небо, к солнцу. А само здание, колоннами упёршись в землю, прочно держалось на откосе, несмотря на кружение эпох и людских судеб, подавая пример стойкости и оптимизма. Стоящий в зелени бульвара бюст Ушакова смотрел на всё мудро и философски, понимая: жизнь не остановить.

На другой стороне от самой кромки площади вверх по центральному городскому холму, как моряки в белых робах по вантам, карабкались дома, и их стены-спины на солнце отливались белизной инкерманского камня. А там, на вершине холма, они незаметно превращались в надутые, как паруса, облака хорошей погоды и мчали город-парусник навстречу грядущему тысячелетию.

А рядом, словно вернувшись из дальних странствий, ошвартовался к причалу-площади корабль-здание библиотеки имени Толстого, и бюсты великих русских писателей – моряков, истосковавшихся по родной земле, печально смотрели на неё, не узнавая и не представляя, что с ней произошло за время плавания. И лишь Маяковский, когда я проходил мимо, ухмылялся и злорадствовал, догадываясь о моём незавидном положении. И становилось понятно, почему все газоны на площади были засажены огромными декоративными розами «Куин Мэри» – другие бы на ней выглядели диссонансом.

От площади влево и вправо, огибая холм, отходили две центральные улицы. Одна, пожалуй, главная и аполитичная Большая Морская, мне кажется, даже сузилась от «демократических» нагромождений, пристроек, реклам, вывесок магазинов, баров, выпирающих чуть ли не до середины тротуаров, ярко-броских, но весьма далёких от архитектурных замыслов восстановленного города. Но народ любит её, и она полна им с раннего утра до позднего вечера.

А вот другая улица, имени Ленина, пока ещё сохранилась в величественной строгости привычного образа вождя. На ней ярко выраженных перемен не видно, и здесь его заветы не тронуты. Но здесь и народу бывает меньше, отчего бы это?

Покидая площадь, выбираясь из толпы отдыхающих и продолжая путь по улице Ленина (троллейбусы были по-прежнему набиты битком), я оглянулся и зря – взгляд сразу вырвал из общей панорамы площади, нахально выглядывающее из-за деревьев небольшого сквера здание барачного типа (от слова «барак») гостиницы «Украина», «шедевр» 60-х годов, ставший контрастом всему, что было на площади. И это, как дурная примета, омрачило и без того нестабильное настроение.

Ну не вписывается «Украина» в городской пейзаж в прямом и переносном смысле, ибо всегда и во всём Севастополь – это не только город русской славы, но и русской культуры, русской истории, хоть её создавали люди многих национальностей! И это справедливо по отношению ко всей 200-летней истории города и флота.

Я зашагал быстрее, чувствуя себя достаточно спокойным и умиротворённым, – «красота спасёт мир!». Я только что видел её и общался с ней, как с «высшим разумом». Не может в нашем городе для нас что-то кончиться плохо! Должно что-то произойти, случиться и дать нам надежду!

С такими мыслями-заклинаниями вошёл я в здание, где ныне размещался кабинет начальника тыла флота. На удивление, до кабинета я добрался без задержек, а вот в приёмной молодой мичман встал цербером и в кабинет не впустил:

– Ожидайте на улице, он скоро выйдет, – беспристрастно отвечал он на все мои уговоры.

Я чертыхнулся про себя, и моё боголепное состояние как рукой сняло.

Я вышел, у дежурного уточнил, где машина начальника, и занял позицию для перехвата. Стыдно, конечно, искать встречи таким образом, но ничего не поделаешь – он нужен нам, а не мы ему.

И действительно, через несколько минут он вышел. Высокий, статный и энергичный адмирал – я видел его впервые – направлялся к машине уверенно и начальственно. В осанке, в повороте головы и манере отдавать на ходу распоряжения было что-то неестественное, показное и нарочитое. Так подчинённым демонстрируют свою неординарную значимость, должностное величие и воображаемое превосходство, далеко не всегда соответствующее фактическим. Главное – поразить: я могу, а вы нет! Я сказал, и всё тут!

По коротким ответам «Есть!» я понял, что к этому фарсу уже привыкли и ничего необычного в нём не находят. Только ведь и исполнять не побегут, помня флотскую мудрость: «Не спеши, а то отменят!».

Увиденное и словесный портрет, данный товарищем, произвели негативное впечатление: начальнику было совсем не до нас, ведь он свои проблемы не может решить по-адмиральски, вдумчиво, а не на бегу, суетливо и бестолково, как видится со стороны.

Смотрел как в воду! Так и получилось.

– Что у вас? – спросил он, когда я поздоровался и представился, собираясь кратко рассказать ему о нашей беде. Но он не дал и раскрыть рта: – Я всё знаю, мне доложили – весь экипаж был пьяным! Я приказал разобраться! Всё! – сказал, как будто дал очередь по экипажу, не прицеливаясь и абсолютно не интересуясь, будет ли поражена цель или нет. Главное – выстрелить!

В маленькую, как щель, паузу слов и действий – он садился в машину – я всё-таки успел вставить три слова, может быть, не совсем твёрдо и громко, как следовало, чтобы он услышал и обратил внимание, но это всё равно был вопль отчаяния, последний крик надежды, с достоинством произнесённый обычным человеческим голосом:

– Это неправда!

Я вложил в них всю силу протеста, возмущения ложью и страстной надежды быть услышанным, ожидая, что он отреагирует, задержится и выслушает здесь или в другом месте, в другое время.

Но дверь захлопнулась, отрубив последние надежды на благополучный исход.

Диалог с адмиралом длился не более одной минуты. Я не успел ни побледнеть, ни покраснеть, ни понять, что произошло.

В стороне стояли люди – дежурный и ещё человека три-четыре, провожавшие адмирала. И когда машина скрылась за поворотом, все дружно повернули головы ко мне – наверное, это было жалкое зрелище! И тут мгновенно кровь залила лицо, стало жарко и нестерпимо стыдно! Ой, как стыдно! Как стыдно! Такого короткого и прямого удара я не ожидал, и бой в этом раунде был проигран по всем статьям. Если я был убеждён в правоте, а иначе я бы не шёл на встречу, и проиграл, значит, не так вёл бой, недооценил противника, выбрал не ту тактику ведения боя, но, скорее всего, на результат повлияла значительная разница в весовой, то есть в должностной, категории. И поделом!

Я повернулся и зашагал в другую сторону. В душе было пусто и омерзительно. Я физически чувствовал себя раздавленным и изгаженным. Было противно смотреть на себя даже в отражение окон.

Стоили ли эти унижения нашей судьбы и жизни? Ведь есть же нравственная грань, которую порядочный человек переступить не может. Где я сейчас? Здесь? Там? Что со мной? С нами – всем экипажем? Мысли, как отстрелянные гильзы, были пусты и не нужны. Они звоном отдавались в висках, вытесняя способность думать над ответом на единственный вопрос: это что – конец?! Ещё как-то контролируя себя, спускаясь по лестнице к улице Ленина, я решил зайти в Комсомольский сквер, успокоиться и обдумать случившееся. Переходя улицу, я невольно взглянул на памятник комсомольцам. Сколько раз я проходил мимо, отдавая должное памяти, но лишь сегодня заметил в лицах и позах скульптурной группы фанатичное ожесточение и ненависть к врагам – даром слов они тратить не будут, и говорить с противником будет только оружие. И они, не то разбитые в бою, не то вышедшие из боя победителями, ещё не остывшие и не осознавшие результаты боя, были настороже и готовы ко всему, но, без всякого сомнения, – сражаться, не сдаваться и только победить. А если бы им перед боем подвезли патроны с отсыревшим порохом? Они бы победили? Вышли бы живыми из боя? Что было бы с виновным? История войны даёт ясный ответ на эту ситуацию.

Но почему эта история не учит нас, военных, сейчас? Неужели всё по-старому: одним человеком, экипажем больше, меньше, что изменится? До каких пор мы будем закрывать брешь полками из сибирских деревень, ополченцами городов и нести невозвратные потери? У нас что, по-прежнему такие неисчерпаемые людские ресурсы, и человек ничто – шурупчик, винтик, гаечка?

Не хотелось, да и вовсе не нужно личную драму поднимать до уровня государственной. Но государство, народ на том и будут держаться, если в армии будет не только современная техника, но и профессионально подготовленные генералы и адмиралы, солдаты и матросы, чтобы каждый командир думал о рядовом, чтобы не было потерь ни в Чечне, ни в море, ни в воздухе. Чтобы мы всегда были уверены, что количество погружений будет равно количеству всплытий, взлётов – посадкам, а выход корабля в море успешно закончится возвращением в базу!

Нет, ещё не конец, сдаваться я не собираюсь! Безвыходных положений не бывает: «Враг будет разбит!».

«Опять «враг»! Что за чушь! Я что, чокнулся? Он же приказал кому-то разобраться, и этот «кто-то» встретится с нами или хотя бы со мной, побывает на десантном корабле, и всё станет ясно!» – как-то неуверенно, с большой дозой скептицизма подумалось мне.

«А что же тогда будет в понедельник – разбор? «Разборка» с увольнением по статье за пьянство? Не вяжутся концы с концами – опять какая-то ерунда», – отбросил я, как наваждение, нелепые домыслы, входя в Комсомольский сквер, отыскивая свободное место на скамье.

Здесь было тихо, и лучшего места отдыха в центре города не найти и не придумать.

Словно выпавший из времени островок, на котором сохранились «первобытный» от советских времён порядок, чистота и уют, где нет поломанных скамеек, набивших оскомину ларьков со жвачкой и сникерсами, баров с дешевой водкой и беспокойной клиентурой, куда не заглядывают суматошные отдыхающие, он стал любимым местом отдыха старожилов.

Молодые мамы и бабушки традиционно катали коляски с детьми, дети постарше во что-то играли у памятного знака строителям, восстановившим город. Знак был в чём-то оригинален, как квадрат Малевича в скульптурном исполнении, выросший до двух кубов. На него можно было долго смотреть и думать о чём угодно – он, по-видимому, колоннами типа «аля-Херсонес» уводил в прошлое, а кубами – в настоящее, обеспечив связь времён и пищу для размышлений.

В тени больших деревьев сидели старики-пенсионеры с газетами, а по аллее, проходящей по краю крутого откоса к Южной бухте, другие, уже прочитавшие свои газеты, задумчиво смотрели вдаль. Всё было чинно и сонно, как в застойные времена.

Я подсел на свободное место и посмотрел в том же направлении, вид был потрясающий!

Северная и Корабельная стороны, разделённые Севастопольской бухтой, как раскрытая книга истории, навечно зафиксировали основные вехи времени, по-своему отразив происходящее и отношение к нему современников и потомков. Даже в минуту отчаяния на возможном переломе судьбы нельзя не видеть и не прочувствовать в себе полную ненапрасных жертв историю города. А может быть, это и происходит в такие минуты?

Вдали на фоне гор и неба чётко выделялась пирамида храма Святого Николая, построенная на Братском кладбище после первой обороны Севастополя. Сколько их там, воинов прошлых столетий, отстаивавших Севастополь и нашедших себе вечный покой в братских могилах?! Кто-то хорошо известен, почитаем и не забыт, а от кого и имени не осталось, и следа. Все они ушли в небытие, а вот дело их жизни – Севастополь стоит и здравствует и вместе с жителями старается выжить назло изменчивой судьбе, даже резанный по живому амбициями политиков!

А дальше, правее, уже на Корабельной стороне – памятник эсминцу «Свободный» на Павловском мыске, ещё правее – Малахов курган… И везде жертвы, жертвы, жертвы…

Почему мы побеждали? Неужели только ценой обильных жертв? Думаю, и этим тоже. Но главное – святой верой в правое дело защиты Родины. Ведь есть же она у нас – Россия ли, Украина, но всегда наша славянская земля!

Как этого нельзя понять и почувствовать?! Когда-нибудь, когда всё кончится и останется позади, я обязательно вернусь сюда посидеть, подумать, пройтись взглядом по страницам истории и пополнить запас той энергии, оптимизма и веры, с какими шли в бой отдавшие жизнь за Севастополь. Мы помним обо всех, а надо бы, чтобы каждый погибший был у кого-то в памяти и ему в поминальный день была поставлена свеча в храме.

Я вздохнул и оглянулся вокруг. Всё утопало в солнечных лучах и зелени на фоне синего неба и моря. Полный штиль и летний зной, покой и красота слились воедино, придав особый колорит южному городу, порту и базе.

От сердца отлегло, и как-то полегчало. Только что пережитый стресс от разговора с начальником тыла флота тускнел и оставался позади, как прицел пулемёта со сторожевой вышки. Я чувствовал, что от него никуда не скрыться, пока не решится наш вопрос. Теперь я мог спокойно обдумать ситуацию и решить, что делать дальше.

Расклад сил, фактов, мнений «за» и «против» был неутешительный: «за» – ноль, «против» – остальные. Исполнив свой долг и обязанности в случае с обводнённым маслом, я стал как бы «свой среди чужих и чужой среди своих».

Издревле существует негласное соперничество между боевым составом флота и тылом. И случаи, когда можно свалить свою вину с одного на другого, известны и имели место и у нас.

Страсти подогревало, казалось бы, справедливое распределение успеха и славы между ними: выполнил боевую задачу – получи орден; обеспечивал в тылу – и медали достаточно. Было и оправданное неравенство: оклады по должности у боевого состава хоть на ступень, но выше, чем у тыловиков. А вот спирта и тушёнки на закусь и прочих жизненных благ у последних было больше. И жили они размеренней и лучше, наверное, у них было что коту на зуб бросить, когда он оказывался слишком близко. Так что в целом государство между ними всё распределило поровну и справедливо. И зависть, возникавшая то у одних, то у других, носила, скорее, личный сиюминутный характер и не была принципиальной в основе. И всё-таки всегда и во всём они были друг для друга «свои» и «чужие».

Парадокс такого неофициального феномена в том, что теперь, чтобы доказать «своим» невиновность, то есть абсурд лживых обвинений, мне нужно обращаться за помощью к «чужим», поскольку среди «своих» я безрезультатно исчерпал все возможности.

Выход один: немедленно звонить (ехать на 12-й причал далеко и долго) на десантный корабль и просить командира ЭМЧ или даже командира корабля вмешаться в дело восстановления истины. Только надо успеть до обеда!

Сегодня суббота, после обеда на борту остаётся только дежурная смена, а завтра, в воскресенье, вообще днём с огнём никого не сыщешь!

Я вскочил и, увлечённый новой спасительной идеей, быстро зашагал к остановке троллейбуса. Дозвониться можно было только от диспетчера, а добраться до него – троллейбусом вокруг Южной бухты.

Принятое решение значительно улучшило настроение, и появилась определённая надежда на успех: я почему-то не сомневался, что помощь нам будет оказана и поднявший трубку телефона отнесётся к нам с должным вниманием и уважением. Своей работой экипаж это заслужил.

А вообще ситуация такова, что нас уже спасать надо аварийно, общепринятые служебные и человеческие способы и средства не помогли. Пожалуй, это будет первый сигнал SOS, выданный в эфир.

Обычно этим маршрутом я еду на работу, и взгляд уже привык ко всему, что видно за окном. Сейчас было не до того, поэтому, не отвлекаясь, я «отрабатывал» разговор с должностными лицами корабля, которые могли бы оказать нам помощь.

Как минимум, должен состояться служебный разговор командира корабля, например, или комбрига с кем-либо от тыла, чтобы в товарищеской форме отвергнуть обвинение в пьянстве нашего экипажа, и на этом закрыть вопрос. Неплохо было бы, чтобы для страховки в понедельник кто-нибудь пришёл в нашу часть и подтвердил это лично. А уж как получится, одному Богу известно!

За эти сутки я столько раз ошибался и меня подводила излишняя самоуверенность в правоте нашего дела, что помимо моей воли в глубине души червь сомнения всё-таки шевелился. А вдруг опять сорвётся?

Но теперь я был уверен, что найду и другие варианты действий, но надеялся, что нас выслушают и убедятся, что мы правы.

Был уже час дня, я опаздывал, но верил, что задуманное получится. Надо было всё-таки взять кого-нибудь из экипажа в помощь, и дело пошло бы быстрее. А ведь экипаж-то ещё не знает решения врио командира части, а должны – они же не посторонние!

Моментально созрел план ознакомить их с нашим положением, чтобы в понедельник ничему не удивляться и быть готовым ко всему. Ну и если я делаю что-нибудь не так, может быть, они смогут предложить другой, более результативный вариант. Логично и справедливо.

И я решил после разговора с командованием десантного корабля предложить всем собраться и рассказать о ситуации на этот час, послушать их мнение и предложения для выработки окончательного решения.

У диспетчера в выходной день был покой и благодать – флот отдыхает, и телефоны молчат. Поэтому я беспрепятственно дозвонился до десантного корабля, а вот нужных начальников на нем не оказалось – они на сходе, пояснил дежурный, но любезно согласился пригласить к телефону офицера – боевого заместителя командира электромеханической части.

Кратко напомнив обстановку приёма-передачи масла в пятницу и ситуацию, в которой мы оказались, я попросил доложить командиру корабля просьбу отпустить командира ЭМЧ на час к врио командира нашей части для разъяснения ситуации. Он понял, о чём речь, и заверил, что доложит командиру корабля, а мне дал адрес командира ЭМЧ, чтобы я лично передал ему разрешение задержаться.

Разговор окончился, и я облегчённо вздохнул. Это, пожалуй, первый успех на пути к истине. Незнакомые боевые друзья бросили нам спасательный круг, и он будет использован по назначению.

Этот раунд с воображаемым противником я выиграл, но бой ещё не закончен. Отсюда я позвонил всем членам экипажа, кто был в рейсе, и назначил им рандеву на 14 часов на площади Ушакова.

Посидев ещё несколько минут в прохладной комнате диспетчера, я вышел и поехал на встречу.

В троллейбусе было жарко и душно. Поток пассажиров на вход и выход сопровождался беззлобной перебранкой и репликами доморощенных или заезжих остряков. Кто-то на задней площадке на каждой остановке нудно и назойливо повторял входящим:

– Куда вы прёте? Сзади троллейбус пустой!

А на посадке в среднюю дверь какая-то женщина, ещё не став на ступеньку, громко и убедительно кричала:

– Пройдите вперёд! Там свободно!

Откуда они всё знают? На чём зиждется их уверенность не только в том, что они говорят, но и в том, что народ – пассажиры им поверят?!

Я сам себя ловил на мысли, что хотелось сразу продвинуться и посмотреть назад, где этот пустой троллейбус? И на следующих остановках всё повторялось в разных вариациях. Летом с транспортом в Севастополе напряжёнка!

Мне эта ложь без зазрения совести и абсолютноое безразличие к людям внезапно напомнили майора со службы ГСМ и полковника, его начальника. Они оба в таком же амплуа, не зная обстановки и не желая предвидеть негативные последствия, беспардонно, нагло требовали одного – принимать обводнённое масло, несмотря ни на что. Благо, что на корабле и судне люди опытные и знающие, что к чему, вовремя заметили и, несмотря ни на что, предотвратили подачу.

И корабль, и судно – это особая организация службы и работы людей, где неукоснительно должны соблюдаться морские порядки и правила. Опыт и практика предыдущих поколений однозначно заставляют их напрочь отказаться от всякого «авось» и авантюризма. Судно – это маленькая территория государства, под флагом которого оно плавает, и на него распространяются действия всех законов, юридических норм и морали. Все решения, принимаемые капитаном, приказания и распоряжения не должны им противоречить. В этом суть единоначалия и ответственности капитана за экипаж судна перед судовладельцем и государством.

Перед важнейшими событиями капитан может собрать совет, куда входят лица командного состава, и выслушать их мнение. Но всё равно окончательное решение за ним, и он же несёт всю полноту ответственности.

Когда я решил собрать экипаж, у меня не было той высокой цели, какая была у командира брига «Меркурий» перед боем с двумя турецкими кораблями или у командира крейсера «Варяг» перед боем с японской эскадрой.

Да и вообще, вся ситуация с обводнённым маслом и реакцией должностных лиц на неё носит настолько абсурдный характер, что расскажи о ней несведущему человеку – он не поймёт и не поверит.

Но мы имеем то, что имеем –экипаж перед угрозой увольнения, и для большинства это удар не менее сокрушительный, чем любой другой, ставящий человека на грань жизни или смерти. И в этом нет никакого преувеличения, если посмотреть, как разрослось городское кладбище на 5-м километре. Сколько их там да на новом, на Мекензиевых горах, не доживших даже до пенсии, не выдержавших испытание борьбой за выживание! Царство им небесное! И простит им Господь, что они не были готовы к таким суровым жизненным испытаниям не по своей вине и воле.

Не хотелось бы, чтобы известие об увольнении застало экипаж врасплох.

Успех, даже незначительный, вдохновляет. И к площади Ушакова на встречу я подъезжал с большим оптимизмом, которого не заметил у ожидавших.

Встреча получилась несколько натянутой и грустной – все уже знали от помощника капитана, что сказал врио командира части, и у всех на лицах было замешательство и недоумение.

Главный вопрос, как можно огульно обвинить людей, не разобравшись, не побеседовав с ними, и при этом цинично заявить, что все они будут уволены, остался без ответа. Не поверив, что такое может быть, они, выслушав более полную информацию и моё мнение на этот счёт, усомнились, но уже в другом, стоит ли так убиваться из-за того, что наговорили на нас, ведь это неправда, и начальство разберётся в конце концов. А раз мы не виноваты, то ничего и не будет. Святая простота!

«Неужели у страха так глаза велики? – подумал я про себя и на секунду устыдился. – Неужто я всё выдумал или мне показалось?!».

И когда разговор иссяк, и возникла пауза, опять прозвучал знакомый голос старого моряка:

– Уволят, так уволят! Чего унижаться!

Суть-то он понял правильно, но сейчас в нашем положении вчерашней безысходности уже нет, более того, появилась надежда.

Разговор ещё некоторое время продолжался вяло и безынициативно. К сожалению, идей было меньше, чем эмоций. Возмущались все, а предложений никто не высказал.

В заключение я предупредил, чтобы в понедельник все были собраны и помнили, что ложь настроила руководство части и тыла против нас, а это серьёзно и опасно.

Наверное, это я говорил больше себе, так как все это понимали не хуже меня и были готовы к любому исходу.

Мы тихо распрощались и разошлись по домам. Вряд ли у кого будет нормальным отдых в выходные дни, надо быть чурбаном, чтобы не переживать за себя, за работу, за экипаж.

Я отошёл в сторону и присел в тени на скамью в ожидании троллейбуса. Они шли, как всегда, переполненные, и я ждал, когда хоть ненамного уменьшится этот бесконечный людской поток.

Это была первая пауза за весь день, когда я смог передохнуть, успев сделать что-то полезное в нашей ситуации. И я сидел, расслабившись, продолжая думать, почему так всё получилось.

Странно как-то прошла встреча и разговор на важнейшую для нас всех тему об ожидаемом увольнении.

Как в старые «добрые» коммунистические времена, экипаж безоглядно верил, что партком, местком, начальство разберутся, и всё вернётся на круги своя. И эта невысказанная ностальгия по прошлому немного поколебала меня. А вдруг действительно в понедельник все соберутся, разумеется, кроме парткома – безвременно канул в, и в деловой обстановке разберутся, расставив точки над «і»?

Когда всё хорошо, о прошлом вспоминают мало. Ну хорошо, да и всё! Чего ещё надо? А вот когда плохо, память сама выдаёт на-гора аналогичные или другие, не менее «остросюжетные» эпизоды из жизни, а главное – реакцию на них людей, вовлечённых в конфликт или происшествие.

Не всё было плохо в то советское время, как чернится оно сейчас. И человек был не один в своём горе, тем более на производстве. Если случалось ЧП, прежде всего проводилось административное расследование, чтобы установить причину, виновника и обстоятельства происшествия. Писались объяснительные записки, опрашивались свидетели и участники, осматривалась техника. Всё происходило на виду с привлечением широкой общественности, партийных и комсомольских организаций. Когда всё становилось ясным, результаты докладывались начальнику, и по его указанию готовился приказ, изменения в инструкциях, организации и так далее, то есть проводились профилактические меры по предотвращению подобных происшествий.

На всех этапах люди принимали самое активное участие, переживая за исход дела. Посторонних и равнодушных не было. Более того, к их слову прислушивались, и это способствовало объективности и гласности разбора. И как результат, дважды на грабли не наступали.

Что же случилось сейчас с экипажем, что даже такое событие не всколыхнуло его на активное противодействие приёму обводнённого масла, самозащиту от клеветы и восстановление его доброго имени? Почему сейчас администрация части не проводила никаких расследований для восстановления истины, реабилитации оклеветанного коллектива? Почему на самой ранней стадии конфликта ни диспетчер, ни дежурный по части, ни врио командира части – ему обстановка была доложена сразу, не прислали представителя на судно для разбора по «горячим следам»? Да и потом никакого разбора не было. Может, теперь это не входит в круг должностных обязанностей ни командира части, ни начальника тыла? Старая процедура изжила себя. А где новая, современная, справедливая, объективная, демократичная?

Демократия, делающая ставку на суд, как орган защиты законных прав человека, ещё не получила у людей, хотя бы у нашего экипажа, должного признания и доверия, чтобы к нему обращались. Кроме того, суду нужен прецедент, в данном случае увольнение, а это всё равно, что после драки махать кулаками. Расследование справедливое и честное нужно сейчас, а не после исполнения утреннего приговора врио командира части.

Даже наш профсоюзный босс, не освобождённый, но избранный нами, к которому я обратился с нашей проблемой, и тот испугался и отказался от встречи со мной, капитаном судна, чтобы не быть соучастником и не «испачкаться», общаясь с «пьяным сбродом».

Есть ещё разного рода комиссии по разбору трудовых конфликтов с работодателями, но они, как ручные мышки, сидят глубоко в норке и на свет появляются только по зову хозяина. Я просто знаю, что они есть на бумаге, но в жизни ни разу не видел ни вблизи, ни вдали и не представляю их мифическое существование и дела.

Так кто же с нами и не против нас? С кем мы и на кого должны молиться? Как получилось, что мы, земные с потрохами, оказались в вакууме четвёртого измерения, даже не улетая в космос?

Попытка поколебать китайскую стену коммунистического прошлого у экипажа мне не удалась – слишком прочными оказались догмы его фундамента, застрявшие в душах, даже после десятилетнего юбилея крушения коммунистической системы. Когда рушится государство, ломается всё, на чём оно держалось. А на создание нового требуется времени гораздо больше, чем жизнь одного поколения. На заре перестройки Маргарет Тэтчер в одном из интервью сказала: «Мы свою демократию строили 400 лет. Вам потребуется не меньше».

Я думаю, с учётом прогресса меньше, но нельзя забывать, что первые двести с лишним лет в США демократию и права человека защищали не только законом, но и винчестером и кольтом. Слава Богу, что у нас не дикий запад, а то АК или ТТ разрешили бы конфликт с майором-негодяем совсем по-другому, да так, чтобы неповадно было подличать и предавать боевых друзей. А он нарушил не только присягу, но и закон.

Время близилось к семнадцати, когда я вошёл в троллейбус, невероятно, но сел на освободившееся место и поехал домой. И только сейчас я почувствовал страшную усталость. Разболелась голова, волнами накатывал сон, прерываемый тряской троллейбуса. Доконала жара – я был мокрый от пота, слабости и нервного напряжения, в котором находился весь день. Вошёл в дом в полном изнеможении. Хотелось упасть на диван, заснуть, забыть и послать всё к чертовой матери. И лишь на дне сознания какой-то импульс постоянно будировал мозг, не давал ему расслабиться и отключиться ни на секунду.

Я принял «душ» из ведра – вода в кране будет после восемнадцати, переоделся и –чудо! Усталости как не бывало. Я опять был готов к бою.

Наскоро перекусив и обменявшись парой фраз с женой, я почувствовал, что пора действовать.

Выйдя из дома, я прямиком направился по адресу, благо это было недалеко. Для начала надо разыскать командира ЭМЧ десантного корабля и просить его в понедельник зайти к врио командира части и рассказать всё, как было.

Присутствие на разборе командира ЭМЧ – главного участника событий, по моему мнению, должно было сместить акценты с «пьянки» экипажа на подачу обводнённого масла и выявить виновника клеветы, который должен ответить за всё. И если эта простая истина восторжествует, значит, и мы будем спасены от гнусного обвинения в пьянстве. В этом случае всем будет понятно, кто бросает тень на плетень. Командир ЭМЧ имеет полное право дать оценку работы экипажа и подтвердить несостоятельность обвинения в пьянстве, как руководитель всего процесса заправки корабля.

Улица шла в гору, но мне почему-то захотелось пройтись пешком не столь здоровья ради, сколь, который раз за день, без помех подумать о делах и жизни. Стоило, поскольку ситуация по-прежнему оставалась острой и тенденциозной.

Проспект генерала Острякова, как и весь микрорайон справа и слева от него, можно смело назвать символом новейшей истории Севастополя. Менялось время, и в ногу со временем надо было строить свои Черёмушки, потому что жилья как городу, так и Черноморскому флоту катастрофически не хватало – его строительство сильно отставало от темпов, какими пополнялся флот новыми кораблями. И городские, и военные строители в довольно короткий срок возвели десятки разнообразных зданий в 5–12 этажей с минимумом удобств, зато много. Здесь строились «брежневки», совсем неплохие для того времени, и вполне приличные в нашем понимании – «чешки», чехословацкого проекта – просторные и удобные.

Так и родился этот микрорайон, который в народе называют «Остряки», на чистом Куликовом поле и пологой горке, вдали от моря, не в пример развитию приморских городов других стран мира.

Может, для туристов здесь мало интересного, но каждый севастополец знает жизненно важные достопримечательности местного значения, как огромный городской рынок на пятом километре, детский больничный комплекс рядом, русскую, или московскую, школу и жилые дома для Черноморского флота, построенные по инициативе и при личном участии мэра города Москвы Лужкова.

Практически для Черноморского флота сейчас никто ничего не строит, поэтому большое спасибо и низкий поклон Юрию Михайловичу за его добрые дела и реальную поддержку флота.

Проспект Острякова – самый красивый и достойный въезд в город с Южного берега Крыма. По обеим сторонам дороги до магазина-ресторана «Океан», переходящего, как эстафета времени, из рук одного собственника к другому, сосновые лесополосы, как почётный караул, встречающие всех гостей, приезжающих в Севастополь. Слева при въезде стоит памятник лётчикам – высокая стела с тремя вертикально взлетающими МИГами. Это рядом с дорогой, стоит остановиться и преклонить голову перед памятью тех, кто отдал жизнь, защищая и освобождая Севастополь.

На спуске к центру дорогу разделяет полоса газона, на которой посажено сто платанов в честь 100-летия В.И. Ленина. Сомнительная оригинальность в том, что проспект Острякова, а деревья – памяти Ленину. Все понимают – вождь, великий человек, но было бы справедливей, чтобы эти деревья были посажены в память о каждом лётчике, отдавшем жизнь за Севастополь.

По проспекту проходят 12-й и 14-й маршруты троллейбуса, вечно переполненные, потому что с «Остряков» едут на море и в город, а из города – на базар и кладбище.

Всё важно в этом мире, кому как повезёт!

Когда в 1972 году за 22-й школой был построен первый дом будущего огромного массива, в котором мне посчастливилось получить квартиру, здесь была окраина – пустыри, виноградники, дачные участки, а в Сарандинакиной балке ещё не было ни одного гаража. Теперь здесь живут десятки тысяч человек, и не меньше гаражей.

Это в чистом виде жилой массив со всей инфраструктурой, а для севастопольцев он дорог тем, что это важнейшая историческая веха в послевоенном градостроительстве и личной жизни многих, кто поселился здесь, получив долгожданную квартиру. Сколько тогда было справлено новоселий! Вечерами из многих окон слышалась музыка, застольные песни, смех, как спутники радости и счастья.

Сейчас праздников не меньше, а песен нет. Их не позабыли, они есть, но хранятся вместе с памятью о молодости так глубоко в душе, что добраться до них не удаётся. Душа не календарь и поёт не по графику смены дня и ночи.

Правда, однажды после выпускного вечера я слышал, как юноши и девушки на школьном стадионе самозабвенно пели старые знакомые песни: «Степь да степь кругом», «Рябина», «По диким степям Забайкалья», «Синий платочек» и другие. Не всё получалось складно, не все до конца знали текст, но и это их объединяло в преддверии великих дел, о которых они мечтали в эту ночь.

Не их вина, что не всё у них сбылось и получилось, и мы, старшее поколение, к этому причастны. За своё счастье, счастье и жизнь наших детей и внуков надо бороться, как в 17-м, 41-м, а за ошибки платить, как в 91-м.

Могло ли приключиться с нами, всем экипажем, такое, скажем, в 70-е, 80-е годы? Нет! Трижды нет!

Весь процесс подготовки к боевой службе проходил не только по плану, но и под мощным контролем спецорганов и штатных должностных лиц. Даже представить невозможно, что было бы, если бы командование флота получило доклад от командира корабля, что ему подали обводнённое масло! Не только с майора-негодяя со склада ГСМ, но и многих других слетели бы головы с фуражками и с погонами!

А сейчас всё наоборот – за это отвечают люди, поставившие заслон подлости и предательству! Ну не абсурд ли это?!

Какая страшная и дикая метаморфоза! Подлость, как ржавчина, заведётся – разъест всё!

Но не всё ей подвластно. Я верю, что победа будет за нами!

Я не заметил, как пришёл по адресу, но, к моему огорчению, дома никого не оказалось. Придётся подождать, встреча должна состояться обязательно.

Как обычно в таких случаях, время тянулось медленно. Думать ни о чём другом я уже не мог, да и не хотелось. Я присел на бордюр в стороне от дворовой суеты в надежде просто отдохнуть от всего, что накопилось за день, выбрав позицию так, чтобы был виден весь двор и подходы к подъезду. Не упустить, не прозевать – для меня сейчас главное.

Не будь у меня мрачного и тревожного состояния от всего пережитого за этот день, я бы увидел и почувствовал всю прелесть обычного севастопольского вечера, слегка приукрасив его воображением выходного дня, и так же, как большинство, не посматривал на часы и не морщил бы лоб от своих проблем, а наслаждался бы тем, что дарует жизнь в Крыму, в Севастополе. Пошли бы мы с соседом-приятелем попить пивка да поговорить за жизнь, послушать, что говорят другие, обсудить газетные новости и прочие проблемы быта и времени, но обязательно вернуться к началу программы «Время» – мы продолжали жить интересами огромной страны, в которой жили ещё недавно.

И сейчас было всё, как обычно, хоть и в чужом дворе, но проходило как-то мимо меня, не касаясь и не производя должного впечатления, как жизнь в проходящем поезде – я всё слышал и видел, но был в ней посторонний.

И в самом деле, стоял чудесный вечер. Спадала жара, хотя солнце было ещё сравнительно высоко, но дома уже давали спасительную тень. Люди возвращались с дач, моря и прочих выходных мероприятий, усталые и довольные. В кранах уже пошла холодная вода и, как обменивались новостями стоявшие у подъезда женщины, ожидалась с минуты на минуту горячая – высшее благо, даруемое нам городскими властями четыре раза в неделю по два часа и только летом. Лишь истинный моряк может оценить это и не бурчать, так как в дальнем морском походе пресная вода и того реже. А следовательно, и мой ожидаемый моряк-товарищ должен скоро подойти – уж он-то не должен упустить такой праздник перед выходом в море.

Я огляделся. Двор, образованный пятиэтажками и более «высотными» домами, был большой, шумный и выглядел как «потерпевший». И здесь «Мамай» прошёл по скамейкам, спортивным и детским сооружениям, окнам лестничных пролётов. Теперь уже у подъезда можно только постоять, а не посидеть, никогда не поиграть в баскетбол потенциальным спортсменам, а детям не покачаться на качелях и не соскользнуть с горки, – всё сломано и изуродовано.

Но дети нашли другие игры и играли в фантики, скакалки, катались на скейтах, на велосипедах и мокике. У кого их не было, бегали за ними с дичайшими криками и воплями, эхом отдававшими от стен, вперемешку с всенародным русским матом, слышимым как от мальчиков, так и от девочек, который не замечали, не хотели или свыклись с ним взрослые, группами стоявшие у подъездов. А в «наше» время за такие выражения можно было схлопотать хорошо ощутимый подзатыльник от любого взрослого да дома посильнее от родителей! Такое впечатление, что теперь всё и всем можно безнаказанно.

Невдалеке, не таясь, сидела небольшая компания детей постарше, игравших на «интерес» в карты. Это было видно, как они отдавали собранную по карманам мелочь и рубли, то есть гривны, парню, своему доморощенному карточному шулеру, немного повзрослее их, но уже умело обчищавшему их карманы с профессиональной сдержанностью, небрежно и картинно-деловито восседая на камне и подначивая стоящих и сидящих на корточках около него делать ставки выше. Он брал мелочь, мгновенно пересчитывал и бросал в кожаную кепку, служившую банком. Предложив кому-либо, чаще самому молодому или новому игроку, срезать колоду, он раздавал карты, держа их на вытянутых руках, мол, смотрите, всё честно.

В его манере чувствовалась школа старых детективных советских фильмов, и свою роль он играл достоверно и артистично. Ему верили, несмотря на то, что выигрывал только он, а если кто другой, то по мелочи. Не улыбаясь, он шутил, обещал в следующем круге большую удачу. От желающих отбоя не было. И дети, как взрослые, и проигравшие, и выигравшие азартно, без стеснения и нецензурно выражали свои эмоции, польщённые честью играть не понарошку, а на всамделишные деньги с таким классным игроком.

И это продолжалось, пока кепка не наполнилась мелочью и гривнами, и к нему не подошёл вполне приличный молодой человек и что-то сказал. Тот вскочил, схватил кепку, отдал какую-то сумку игравшим, сказав сквозь зубы:

– Атас, ребята! Ментяра катит! – и быстро ушёл в другую сторону с подошедшим.

Ментяра не прикатил, и все разошлись искать себе новое занятие. Заметили ли они, как их ловко обвели вокруг пальца?

Я подумал: неужели этого никто из родителей и взрослых не видел и не мог пресечь? Или дети не знают, что игра на выигрыш на улице не бывает честной? Или им самим хотелось остаться облапошенными лохами? Быть шулером, как мы знаем из современных фильмов, «труд» опасный, и детям преподнесён урок «зарабатывать» деньги любым доступным способом.

Главное – выиграть! И устоят ли они в будущем от соблазна ни за что, ни про что «заработать» аналогичным путём кругленькую сумму с несколькими нулями?!

Сейчас они не рискуют ничем (мелочь не в счёт). Они пробуют себя, ищут свой путь. А потом, когда игра будет стоить свеч?

Не такую ли школу прошёл майор, без сожаления подставивший корабль с экипажем и десантом в несколько сот человек в угоду своему благополучию?

Ведь не секрет: если прибыль немыслимо велика, никто и ничто не устоит перед ней. Это новый суровый и безжалостный закон жизни, уже вписанный в реестр десятками жертв золотому тельцу только у нас, в Севастополе. Старому поколению к нему привыкать поздно, а вот новое уже постигает азы.

Дай Бог, чтобы я был не прав!

Я ведь тоже сидел и смотрел, как юмористический персонаж у текущего крана, ожидал, кто его закроет.

В наше время и не такие мошенничества остаются безнаказанными, иначе бы не появились такие олигархи – баснословно богатые, как Березовские, Гусинские и иже с ними, начавшие свою мультимиллионерскую деятельность с «капитала», заработанного на продаже своих обручальных колец или прокатом в парке детских велосипедов и машин.

Деньги не пахнут! Кто не умеет их зарабатывать, пусть верит той лапше, которую средства массовой информации вешают на уши о единстве и гармонии нации, о патриотах-олигархах и приватизации.

Мрачный и жесткий вывод. Дай Бог, чтобы и в этом я ошибся!

Сидеть на бордюре – это не на скамейке, неудобно и непривычно. Я встал размяться и пройтись – время ожидания несколько затянулось.

Я медленно шёл, как вдруг за канавой, на привычном дворовом ландшафте, увидел девочек трёх–пяти лет, самозабвенно играющих в куклы в песочнице без единого грамма песка, не обращая внимания на шум и гам, на треск и дым проезжающего мокика. Они с серьёзным видом заворачивали их в одеяльца и укладывали спать или бесконечно переодевали в новые наряды, ничем не смущаясь, ничего не видя и не слыша.

Вечный инстинкт материнства! Было отчего умиляться и воочию поверить, что в этом и есть вечная неистребимая сила жизни в любых условиях перемен и эпох.

Чтобы не мешать им и не пугать мам своим вниманием к их любимым чадам, я прошёл дальше и остановился около «козлятников». Сыграть в домино, или, как говорят на флоте, «забить козла» – распространённейший вид отдыха не только во дворе, но и на флоте, недаром там его уважительно величают «морским козлом» – не сравнить же с «дворовым»!

Порой мне кажется, что во двор эту игру принесли с собой отставники, морские офицеры и мичманы, или моряки дальнего плавания, впрочем, и каботажники на нём руку набили не хуже. Это у них что-то вроде аккумуляторной зарядки по поддержанию на должном уровне тонуса и интереса к жизни. Тихие, спокойные и уравновешенные в быту (годы обязывают), за игрой они иногда так разбушуются, что и за полночь по домам не растащишь.

В этом дворе играли в сложных условиях, их «штатный» стационарный стол сломали, когда рыли канаву для очередного ремонта трубопроводов, а зарыть забыли. Со временем и стол, и скамейки пропали, а страсть к игре осталась. И сейчас они сидели за импровизированным столом, которым был кусок обыкновенной фанеры, лежащий на коленях играющих, уже отполированный до блеска костяшками сидевших за ним на чём попало мужиков.

Игроки и болельщики, в основном мужики зрелого и пенсионного возраста, играли азартно, громко стуча камнями по фанере, не жалея своих колен и горла, кратко комментируя каждый ход и отвечая на реплики зрителей. Иногда проигравшие вылезали из-за стола и продолжали сердито спорить и обвинять друг друга в непонимании партнёра или даже в неумении играть. Это вызывало у кого-нибудь из них такой всплеск эмоций, что они хватали друг друга за грудки, как будто силой найти истину проще и быстрее. «Схватка» продолжалась недолго, и партнёры, на миг превратившиеся во «врагов», снова становились друзьями. Страсти быстро гасли, друзья-партнёры вновь «забивали» очередь и продолжали наблюдать игру, болея за своих будущих противников, и терпеливо ожидали свой черёд сесть за стол – подготовить колени под фанеру, чтобы вновь испытать азарт, риск и добиться победы.

Как всё просто и мудро! Мир, взаимопонимание должны быть достигнуты путём осознанного компромисса, и что победит тут – сила аргументов или аргумент силы – не важно. Главное – конечным результатом должно быть примирение и взаимовыгодный мир! Но не мир ради мира, что само по себе тоже победа, а мир на базе общих интересов и целей – продолжить игру и непременно выиграть.

В этом соль и аналогия нашего конфликта на самой ранней стадии обнаружения воды в масле.

Но существует и третье мнение, независимое, объективное, которое всегда является базисом примирения. Оно изложено в руководящих документах.

Позиция командира ЭМЧ десантного корабля и моя, как капитана, с ним совпадала – обводнённое масло нельзя ни при каких обстоятельствах принимать себе на судно, тем более подавать на корабль, с чем не был согласен майор со склада, а затем и начальник ГСМ. Для них закон не писан. Казалось бы, всё ясно – выполняй руководящие указания документов и будешь не только прав, но и правильно понят всеми, кто имеет отношение к этому ответственному делу подготовки корабля на боевую службу.

Всё, да не все! А как прийти к взаимопониманию? В чём может быть компромисс? Кто и сколько должен уступить?

Командир ЭМЧ корабля и я, капитан судна, не могли и не имели морального и должностного права не выполнять требования руководящих документов.

Майор со склада ГСМ мог, не неся при этом никакой ответственности, – у него было две «индульгенции»: написанная в форме паспорта на масло, где о воде ни слова, и устная от начальника тыла флота.

И всё-таки я убеждён, как я сейчас понимаю, момент, когда можно было спокойно договориться, был. Стоило только майору по-деловому, без наглости и нахальства оценить обстановку и слить воду из цистерны – ведь позже именно это он и сделал! А вначале и слушать не хотел, несмотря на то, что его долго и напрасно уговаривали и я, и командир ЭМЧ десантного корабля.

В этом и мог быть компромисс на пути к примирению. Но мы этот шанс упустили или не нашли и не увидели. И как результат получилось то, что получилось – бессмысленный скандал, который ещё неизвестно, чем может кончиться для нас.

Все вопросы этой конфликтной ситуации на судне и с внешним миром в первую очередь приходилось решать мне, как капитану. Так положено. Но и экипажу они не были безразличны.

А что, собственно, имеет экипаж от этих высоких и принципиальных позиций? Есть ли тут дистанция в понимании обстановки между нами?

И да, и нет!

По большому счёту – нет! И это главное! А вот мнения до конца постоянными не были и менялись по ходу изменения обстановки – от поддержки полного отказа принимать обводнённое масло до полного безразличия – пусть принимают, если это им, то есть десантному кораблю, нужно, пока я им не объяснил, что вода осядет у нас и будет вещественным доказательством, случись чего с кораблём в море.

Но последнее слово при всех мнениях остаётся за капитаном, стоящим на судне на страже закона и государственных интересов. Там, где надо, власть должна быть употреблена безоговорочно, что я и сделал, взяв всю ответственность за все последствия в этой непростой ситуации на себя. Ибо капитан судна должен видеть дальше и предвидеть пагубность обводнённого масла для главной энергетической установки корабля в море. В бою – это гибель корабля и экипажа. В мирное время потеря хода кораблём не сулит ничего хорошего, а в шторм, в проливах – не менее опасна.

До сих пор не могу поверить, что этого не знал майор со склада ГСМ. Неужели он не понимал, какой грех берёт на душу своим нехристианским делом? Лишь непримиримость командира ЭМЧ десантного корабля смогла предотвратить раскол экипажа на две части: тех, кому всё до лампочки, лишь бы скорее домой, и тех, кто не для красного словца чтил море, братство и солидарность.

Да, мы стояли у опасной черты предательства и, видит Бог, не поддались искушению, выстояли. Но попали из огня да в полымя.

Пророчество, что ни одно доброе дело не останется безнаказанным, коснулось нас испепеляющим пламенем трёх холодных слов: «Вы будете уволены»…

По-разному они отозвались в сердцах людей, но что не затронули, это общее убеждение, что по-другому экипаж поступить не мог.

Немало нового впечатляющего открылось в каждом. Мы действительно стали зримо разные, непохожие, такие, каким бывает человек у рубикона, не скрывающий своё «я» во всех ипостасях, были уже не советскими, хоть и новыми, ещё более уязвимыми, не осознававшими или не принявшими в полном объёме смену эпох и отношений людей на производстве.

Но всё это было вчера, сегодня. А как в понедельник поступит экипаж? Останемся ли мы такими же стойкими у новой черты – быть уволенными?

Ситуация изменилась! Если в тот злополучный день, пятницу, конфликт был с представителями склада ГСМ, то сегодня, в субботу, он перешёл в конфликт между экипажем и командованием части, где мы работаем.

Руку дающего не кусают! Значит, может быть и другой вариант исхода конфликта?!

Какие-то чёрные мысли накрыли меня, как шапка дыма крейсерской трубы, изолировав на мгновение от светлого вечера, шумного двора и только что забрезжившей надежды.

Может, все наши проблемы не так важны и принципиальны, как мне кажется? Может быть, вообще надо уже давно жить по-другому?

К примеру, в понедельник на разборе во всём «признаться», что и воды там было кот наплакал, подумаешь, немногим более трехсот килограмм; что домой спешили, соскучились, и если кто был «чуть-чуть», виноват, не заметил, а потом в этом и в другом, в чем угодно покаяться? Может быть, и «драки» не будет, и «бить» не будут, отпустят, грехи простят, потом глядишь, и забудут?!

Признание вины – это и есть покаяние с мольбой о прощении – повинную голову меч не сечёт. И будет установлен мир, и получено всемилостивое разрешение продолжать привычную жизнь, работу. Даже просто промолчать, чтобы тебе ни говорили, – это тоже возвращение в жизнь.

Не надо забывать – начальник всегда прав! Это не юмор, это жестокая реальность сегодняшнего дня. И если ты понимаешь это, сможешь склонить голову, пряча взгляд, стиснув зубы, то ты тот самый подчинённый, какой начальнику и нужен, – умный или дурак, пьяница или вор – ты угодил своим послушанием, смиренностью и кротостью. Только с каждым разом по поводу или без повода голова будет опускаться, а спина гнуться всё ниже и ниже…

А ведь человек и стал Человеком потому, что смог освободиться от пут страха и чар, поднять голову и держать её высоко и гордо!

А можно ли в обычной жизни обычным трудягам – матросам, мотористам, механикам, капитанам – так высоко держать голову, блюсти свою честь и достоинство, что даже если возьмут за грудки, оставаться людьми и каждому чувствовать себя Человеком с большой буквы?!

Совместимы ли эти качества из далёкого прошлого с днём сегодняшним?

Наверное, ответ на этот вопрос даст результат «разборки» в понедельник.

На дороге показался командир ЭМЧ десантного корабля, и я пошёл ему навстречу. Мы остановились, поздоровались, посетовали на дневную жару и отошли в сторону в тень обсудить дело, по которому я его и искал.

Разговор был коротким. Он понял меня буквально с полуслова и однозначно сказал, что, несмотря на занятость перед выходом на боевую службу, он с утра в понедельник зайдёт к нашему врио командира части и изложит суть происшествия с обводнённым маслом и подтвердит несостоятельность обвинения экипажа в пьянстве.

Коротко и ясно! У меня не было сомнений в том, что так и будет.

Мы расстались, и я пошёл домой, по ходу вспоминая сделанное за день и планируя день завтрашний – воскресенье. Я спрашивал себя, всё ли я предпринял, чтобы понедельник, день тяжёлый, не стал для нас тяжёлым вдвойне ещё и по результатам тенденциозного разбора.

Сопоставляя факты, встречи, разговоры, я вдруг с горечью понял, что сделал мало. Очень мало!

Ну ладно, не поверили мне, капитану судна. Не поверили, не выслушав, без разбора, расследования и установления должностного преступления или проступка, влекущих увольнение с работы меня и всего экипажа. Так будет ли услышан голос в нашу защиту в понедельник от человека «чужого», не имеющего прямого отношения к нашей воинской части, то есть постороннего? Кто для них командир ЭМЧ корабля? Никто. И его мнение можно спокойно проигнорировать, а истинные события останутся освещёнными с одной стороны – криво и однобоко.

У Белинского есть такой афоризм: «Почему порядочный человек обращается с подлецом, как с порядочным? И почему подлец с порядочным человеком, как с подлецом? Было бы справедливей с подлецом обращаться, как он того заслуживает!».

Почему мы, порядочные люди, какими я считаю экипаж и себя, без всяких на то оснований в одно мгновение оказались в разряде подлецов-негодяев, а не тот майор со склада ГСМ, оклеветавший нас?

Почему врио командира части даже не удосужился выслушать нас, поговорить с кем-либо из свидетелей – участников событий или просто с членами экипажа судна? Ведь мы все работаем здесь давно и зарекомендовали себя не с самой худшей стороны, как это преподносится сейчас.

Если мы порядочные люди, а с нами обращаются подло, несправедливо, значит, там наверху в руководстве засели самые настоящие… – язык не поворачивается выговорить!

Ну не крамола ли это?

Или если мы всё-таки подлецы, то там, в руководстве, нормальные порядочные люди должны были, как я понимаю, внимательно разобраться во всём, прежде чем сделать суровые и нелицеприятные выводы по каждому, а не всем скопом, и объявить соответствующее решение.

Но такого не произошло – вина объявлена бездоказательно! Так могут поступить с подлецами только сами…

Какая-то абракадабра!

Я почувствовал, что запутался окончательно в своих рассуждениях и стал погружаться в какой-то нереальный мир, где всё наоборот, как в зазеркалье.

Может, Белинский не прав, устарел?

Или явление несправедливости, как стихийное бедствие – случилось и всё тут! Терпи, страдай и молчи, если жив! И нечего и не на кого пенять.

Есть от чего крыше поехать.

Всю жизнь честный и порядочный человек поступает по справедливости – это его тяжкий крест. Он не может поступать по-другому, изменять себе, даже если б захотел. Справедливость для него, прежде всего, безупречное выполнение гражданского или военного долга, как требует христианская мораль – честно перед людьми и Богом. Это было и будет высшим принципом служения Отечеству.

И ещё. Никогда, ни при какой власти – старой советской, новой демократической, –человек не оставался и не остаётся без идеологического воздействия, отвечающего требованиям эпохи и правящей элиты – в карете прошлого не уедешь.

Что же произошло в душах людей, где понятия добра и зла так смешались и перевернулись?

Почему я подвергаю сомнению даже возможность справедливого решения конфликта?

Почему экипаж, многие годы успешно боровшийся за выживание, сейчас смиренно ожидает конца конфликта, следуя пацифистскому принципу: «будь, что будет»?

И, наконец, может ли человек, оставшись один на один со всеми напастями, найти силы и с Божьей помощью выбраться на поверхность из омута всех мерзостей жизни?

Услышит ли Бог его молитву?

Не нашёл я ответа на эти вопросы, в том числе и самый актуальный: что делать дальше.

Завтра воскресенье, но вряд ли для нас оно будет днём отдыха – решение наших проблем так же далеко, как и в начале пути.

Остаётся ждать и надеяться!

День третий, воскресенье

Будильник прозвенел в 5.30, как обычно, в назначенное ему время.

И новый день, вступив в свои права, стал решительно наводить порядок в своём часовом поясе, отвоёванном у тьмы.

Замолчали цикады, и вакуум тишины заполнило щебетание птиц, лай прогуливаемых собак, фырканье заводимого двигателя «Запорожца» под окном и уханье большим барабаном бронированных дверей в подъезде.

А когда разбойничий свист и змеиное шипение воды, заполняющей трубопровод после ночного отключения, достигли апогея, я вскочил и включился в нарастающий ритм утренних дел, заряжаясь энергией от прохладного душа, заоконной свежести и несравненного ароматного свежезаваренного цейлонского чая, пока не понял: спешить-то некуда, воскресенье.

Обычно воскресного дня не хватает: по дому надо что-то сделать и с внучкой погулять, она уже большая, скоро в школу пойдёт, самим отдохнуть – собирались на Приморский бульвар картины посмотреть, поделки, где ещё такое увидишь?

А в понедельник на работу… Какую работу?! Разбор! Или «разборку»?!

И опять я въехал в колею своих проблем и, как лошадь шорами, отгородился от всего мира, хотя и сидел у окна, всё видел и слышал, не переставая, как компьютерный селектор, перебирать в памяти и отсеивать ненужные события, эмоции и несбыточные намерения.

Думалось уже не так остро и отчётливо, как вчера, и больше в целом, чем в частности. Сомнения и неуверенность в конце вчерашнего дня породили тревожную озабоченность – хватит ли у меня сил отстоять себя и экипаж в этой неравной и бесчестной борьбе. Ведь документы, врученные врио командира части в субботу утром, подтверждающие нашу невиновность, влияния на принятие решения об увольнении не оказали. Значит, и завтра будет то же самое на разборе. Как мне это раньше не пришло в голову? И настроение, как подбитая влёт птица, стало падать вниз, кружа и кувыркаясь от прошедших событий. И всё поблекло, как осенняя акварель, обретя зримые жизненные очертания суровой реальности.

Как некстати для нас это воскресенье, хоть и ждали его целую вечность.

Сегодня важнее нарастить успех, даже кажущийся, и найти в боевом арсенале что-то проверенное временем, эффективное и неотразимое.

Я должен выиграть последний раунд! Хватит быть мальчиком для битья! В этом смысл справедливости и победы добра над злом! Надо всем нашим противникам дать понять, что если дуэль осталась в далёком прошлом, то сейчас есть и другие способы отстоять свою честь и достоинство, сохранить экипаж и выстоять против беспредела.

И более цивилизованный путь – обратиться к прокурору Черноморского флота. Обводнение масла, подаваемого на боевой корабль, должно его заинтересовать, как состав преступления, и не иначе! И как я себе представляю, он должен принять энергичные меры по защите закона, ему по должности положено реагировать на серьёзные виды нарушений, тем более такое, как подрыв боеготовности корабля, идущего на боевую службу.

Пар надежды и веры вышел в атмосферу, когда я сообразил, что ему, как и суду, нужен доказательный факт подачи обводнённого масла, но мы-то с экипажем его предотвратили, значит, и разговаривать нечего!

Тупик!

Но если мы разобрались на месте, хоть и не совсем порядочным образом, и подали нормальное масло, почему нас должны уволить? По обвинению в пьянстве?

Но ведь обвинение в пьянстве (ужасно режет ухо!) настолько вымышлено, что самая примитивная логика событий начисто отметает даже подозрение в этом. Ну как может экипаж, пьяный в дупель, принять и передать две машины масла, дважды перешвартоваться, постоянно находиться в контакте с экипажем десантного корабля, оперативным дежурным соединения, дежурно-вахтенной службой корабля, при этом отлично выполнить приказ-задание, не совершив ни одной технической, юридической, организационной и практической ошибки! А в завершение в полночь нормально, безаварийно осуществить переход к своему месту якорной стоянки в Южной бухте, ошвартоваться, доложить диспетчеру, который три часа назад нам сообщил, что мы все там в «сиську» ужратые, не хотим или не можем работать.

И главное, этого не заметили никто из десятков, а то и сотен людей, с которыми мы работали и находились рядом в течение длительного времени!

Когда шли к причалу, я ещё тайно надеялся, что кто-нибудь из начальства найдётся и будет ждать нас, чтобы сразу увидеть экипаж после рейса и на месте разобраться по «горячим следам». Но диспетчер так и не смог ни к кому дозвониться ни домой, ни на работу – нигде никого не было. А на просьбу «освидетельствовать» нас, то есть посмотреть, какими мы прибыли с рейса, и доложить по дежурной инстанции, он ответил «мужественно» и решительно:

– Это не моё дело!

И бывший командир подводной лодки, всё видавший и испытавший на своём веку (уж трезвого от пьяного отличить бы мог!), не захотел «испачкаться» общением с «заклятыми алкашами» и выстроил свою хату с краю из обязанностей диспетчера.

Это совершенно новый феномен времени, когда человек, умудрённый старым и новым опытом двух эпох, с абсолютным спокойствием и ледяным равнодушием пропускает мимо ушей клич о помощи себе подобных. Это самый опасный мутант эпохи перемен. «Бойтесь равнодушных, – говорил Сент-Экзюпери, – только при их попустительстве совершаются и убийство, и предательство».

Телефонный звонок ворвался в сознание напоминанием, что и за его пределами существует жизнь с другими не менее важными для людей проблемами. Звонил старый приятель – сосед по гаражу по важнейшему воскресному делу – не заводится машина, а надо ехать на Южный берег Крыма показать гостям его лучшую курортную часть.

Я улыбнулся про себя, ведь эта обычная житейская ситуация на фоне моих «грандиозных» проблем выглядела смешной и неуместной, но была той частью жизни, ради которой мы работаем, чтобы жить достойно, культурно, по-человечески.

Однако, кроме долга гостеприимства, что превыше всего, его будоражило желание прихвастнуть, что мы живём в уникальном уголке земли, бывшем российском полуострове, недешево доставшемся ей, а теперь, как известно, под три подписи со всем богатством природы и людьми оставленном Украине после развала Союза.

Я сам не раз испытывал гордость за «наш» Крым, показывал его гостям, и поэтому сразу согласился помочь – пусть больше россиян знает, что они потеряли и чем заплатили за свою свободу и демократию и развал Союза, оставив на произвол судьбы почти два миллиона русских, в одночасье потерявших свою историческую Родину – Россию, а ныне продолжающих жить ее интересами и судьбой вопреки мощно насаждаемой украинизации, вытеснениию русского языка и культуры. Стратегические партнёры так не поступают!

«Надо сделать перерыв, иначе можно свихнуться!» – подумал я, одеваясь.

И действительно, уже вторые сутки бодрствующий мозг почти беспрерывно нёс вахту размышлений и анализа нашего положения, поиск достойного выхода из него. А ведь наукой и морской практикой установлена продолжительность корабельной вахты – 4 часа. Она может быть увеличена до 6 часов, но сил человеческого организма на постоянное концентрированное внимание к окружающей обстановке, её анализу, оценке, выводам и принятию решения, своевременного и грамотного, хватает на 4 часа. Потом наступает усталость, притупляется восприятие, и мозг уже не реагирует должным образом на фактическое изменение ситуации. Не переключаться сутки и более – это уже работа на износ – бесплодная и неэффективная.

Чтобы отвлечься, я решил пройти пешком пару остановок, тем более под горку – к магазину «Океан», где сформировался остановочный микроцентр в средней части проспекта Острякова. Идти было легко и интересно. Как на великих путях «из варяг в греки», «шёлковых» и многочисленных морских в местах перепутья дорог формировались города и страны, так и у нас в Севастополе около троллейбусных остановок образовались микроцентры торговли и выпивки. Когда остановка совмещается с аптекой, это можно только приветствовать. А вот когда количество питейных заведений, баров, ресторанов и прочих «забегаловок» вокруг стометровой школьной зоны переваливает за полтора десятка, для детей это многовато. Но всё это уживается с законом и жителями и наверняка согласовано с районным или городским отделом дошкольного и школьного воспитания и образования.

Вдоль проспекта по бокам стоят огромные рекламные щиты, с которых смотрят счастливые лица, курящие американские сигареты, пьющие кока-колу, играющие в американский бильярд. Наверное, у всех у них сбылась «американская мечта», ну как, предположим, в богатейшем штате Техас или Флориде.

Впечатляет и национальный колорит: с такого же щита молодая румяная «тёлка» с мощными телесами, полулежащая во фривольной позе с грудями навыкате, похотливо улыбаясь, задаёт всем проходящим и проезжающим вопрос: «Слабо первака?» – сам себе толкуй, о чём речь.

И всё это на украинском языке, как будто он, а не русский, является языком общения людей на любом уровне и по всей территории Крыма и Севастополя, в частности. А может, это и к лучшему – пусть русские аборигены не понимают и не читают этого.

Я понял, что за эти два дня у меня вконец испортилось не только настроение, но и взгляды на жизнь, которую уготовили нам, местным жителям проспекта, «гражданские майоры», оккупировавшие даже заповедные от распития места.

Наверное, я в чём-то не прав, привередлив, но когда видишь курящих и пьющих пиво и не только (судя по валяющимся шприцам и бутылкам во дворе школы), старшеклассников и детей моложе, становится грустно. Это не прогресс, это нечто другое и в другую сторону.

Обидно, у нас был самый патриотичный, интеллектуальный и читающий народ, а теперь, по данным ЮНЕСКО, мы на 103-м месте, опережаем Гондурас да Занзибар. Это всего за 10–15 лет из ведущих промышленно развитых стран мира мы скатились в разряд развивающихся.

И на том спасибо!

Что-то меня совсем понесло!

Я свернул к кооперативным гаражам, где ждал меня сосед-приятель и, идя по тропинке в тени деревьев, подумал, что всё, что я видел сейчас на пути – это бутафория огромного театра абсурда, сродни тем вещам – ненужным, никчемным, перечень которых составил Сальвадор Дали, имеющим одним назначение – чтобы доставлять неудобство и причинять беспокойство.

Не это ли чувствует человек, видя «ростки» новой жизни?

Неужели власть имущие не чувствуют, как чужды они славянскому духу, жизни и национальным интересам как русского, так и украинского народов?

«Обидно, Зин», – как пел Высоцкий.

Посткоммунистическая эпоха, конечно, сложна, неоднозначна, трудна. Но и так, как жили раньше, жить уже нельзя. Иначе бы народ не проголосовал трижды за Ельцина, как за выбор нового пути, в каких бы ухищрениях ни обвиняли его предвыборную кампанию, внешнюю и внутреннюю политику. В жизни всё сложно и менее предсказуемо, поэтому в своём развитии мы оказались на том месте, на какое были способны, как индивидуально, так и в масштабе государства.

Каждому своё! Жестче не скажешь. Но что бы ни было, каждый и все вместе должны выстоять этот накрывший нас с головой девятый вал беспредела и смуты и найти дорогу к покою и благополучию без подсказки американского дяди, который, запрещая у себя, настойчиво призывает нас курить американские сигареты.

Американская мечта – богатство любой ценой, – вряд ли найдёт благодатную почву у славян – у нас другие корни, другая культура, понимание своего исторического предназначения. Выросшие и состоявшиеся на своей славянской земле, более тысячи лет назад создавшие свою культуру и государственность, можем ли мы так запросто отдать себя на поругание всем, кому не лень, плюнуть в наше прошлое, пойти на поводу у тех, кто побренчит долларами в кармане, петь под дуду сомнительных авторитетов Израиля, захвативших значительную часть средств массовой информации?

Конечно, нет! Но это есть!

Хлебнув открытым ртом грязи и срамоты из заполонившией книжные прилавки западной сексуально-криминальной литературы, насмотревшись примитивных и низкопробных фильмов такого же содержания на ТВ, неужели мы по-прежнему будем отрицать свою культуру и, стоя на задних лапках, ожидать премии Буккера, Теффи, Ники, Оскара и другие, даваемые нам за то, чтобы мы быстрее забыли своих титанов мысли и духа, как Пушкин, Шевченко, Янка Купала, Довженко, Эйзенштейн и десятки других, принесших радость народу и славу Отечеству.

Не оттого ли не жжёт сердце позором за то, что мы стали продавать детей из детских домов за границу, что сотни тысяч молодых славянок покинули наши страны от нищеты и «работают» в борделях Европы, Азии, Африки и Америки, что появились десятки тысяч бомжей и миллионы беспризорных детей?

И это всё в мирное время, при полном расцвете свободы и демократии!

Помните, как самозабвенно, отдаваясь переживаемому чувству душевного родства и счастья, мы пели русские и украинские песни, народные и из кинофильмов, такие как «Рябина» и «Распрягайте, хлопцы, конив», «Ой, цветёт калина» и «Рідна маті моя» и многие другие, которые запоминали с детства, как пели их наши отцы и матери? Каким бальзамом на душу ложились их мелодии и слова! Как светло и чисто становилось на душе после них! Ни одно застолье по любому поводу не обходилось без народных песен. А сейчас пьют по-чёрному, но не поют даже в праздники, свадьбы и юбилеи.

Война 1941–1945 годов. Страшная страница нашей истории. Сколько фашист народу погубил! Сколько миллионов отдали жизнь за Победу! Мы победили и восстановили хозяйство, дотла разрушенное на оккупированных территориях, только потому, что мы были вместе – все народы и все шестнадцать республик.

А сейчас стало стыдно и упоминать о тяжелейшей войне! Уже более пятнадцати лет нет ни одного патриотического фильма и книги о народном подвиге и настоящих героях войны. Горько всё это, а как же показ «Помни войну», «Отстаивайте Севастополь». А слова политрука Клочкова: «Отступать некуда, позади Москва!» – какой пафос и сила!

Как сейчас ковать дух Победы? По фильмам с участием Шварценеггера, Сталлоне и прочим подобным?

Трудно ответить, нет национальных аналогов.

Нет! Мы должны помнить, уважать и не стыдиться своей истории, не забывать ни одной её страницы, ни одного героя, сражения, битвы.

И так будет!

Когда славянскую ладью захлёстывало иноземной волной, на защиту своей земли и жизни на ней поднимался весь народ, а эта сила неодолима, проверено историей и в 1242-м, в 1380-м, в 1812-м и не раз в ХХ веке.

Нужно ли насаждать нашим народам чужие кумиры, другой образ жизни, вкусы и нравы?

Останемся ли мы после такой мощной экспансии американизма русскими, украинцами и другими самобытными народами, населявшими одну шестую часть суши, если не противопоставим им свои национальные интересы, своё понимание жизни и всего хода истории?

Не по вине и не по желанию народов конфронтация национальных интересов России и Украины достигла такой степени, что, несмотря на частые встречи лидеров наших стран, их оптимистичные заявления о стратегическом партнёрстве (о союзе и братстве Украина не помнит и не любит говорить, славянских корнях, экономических проектах, всё, как знаменитый воз, остаётся на месте, меняются только рубашки да галстуки.

И лишь Беларусь чётко обозначила свою линию – в XXI век с Россией!

А ведь пойди Украина навстречу почти четверти своего населения хотя бы в вопросах русского языка, и, может быть, не пришлось бы строить нефтепровод в обход её границ. Неужели так трудно понять родственные души славянских народов нашим президентам, политикам, журналистам, увидеть то, что нас объединяет, что у нас общее, что нам всем дорого, без чего мы не сможем жить нормальной жизнью, как славяне, как соседи, как люди XXI века?

Впрочем, заглянуть не значит увидеть, и величайший дар содружества – доверие – остаётся незамеченным и невостребованным по сей день. Как раньше верили в построение коммунизма, так и сейчас мы верим в лучшее будущее, теперь уже не называя вслух его социальной и политической сущности. Но я твёрдо убеждён, и нас большинство, что оно не придёт само собой без объединения славянских народов и государств в единый Союз на новой социально-экономической и политической основе.

Фундамент союза заложен содружеством, то есть нулевой цикл позади. Теперь надо строить новый союз прочно и на века, укладывая ряд за рядом по кирпичику примеры доверия и равенства, без пугала «старшим братом», введя и в паспорт объединительную строку: национальность – славянин, уравняв раз и навсегда всех своим происхождением.

На первом этапе главное преодолеть возникшую национальную разобщённость, отстоять духовные ценности славян, как это было сделано тысячу лет назад здесь, на севастопольской земле, в Херсонесе, князем Владимиром, принявшим христианство и положившим начало объединения Руси.

И было бы правильно понято всеми славянами, если бы мы сами, поддержанные законом, поставили заслон засилью прозападной и проамериканской «культуры» в том непотребном виде, в каком она проникает в наше сознание, особенно детей и юношества, из средств массовой информации, рекламы и от продавцов наркотиков.

Надо возродить в народе в первозданном виде его основные нетленные качества, как веру в Бога, почтение закона и уважение семьи, а главное – дать надежду, что это возможно, нужно и будет сделано на государственном уровне видимыми и ощутимыми действиями наших правительств и президентов. Не сразу всё получится, но чтобы растопить лёд последнего десятилетия, надо начинать уже сейчас, немедленно, ведь время не ждёт!

И хватит хаять прошлое советское время – пока мы живём и разбазариваем то, что было создано старшим поколением во всех областях жизни, не задумываясь над тем, что для подавляющего большинства жизнь лучше не стала. Более того, платная медицина и образование, и многое, что раньше человек получал от государства бесплатно, а ныне без вести пропавшее, довели людей и страну до крайности, сравнимой разве что с полной нищетой и хаосом.

И всё-таки народ верит в новый курс государства, поддерживает его, изо всех сил стараясь благополучно прожить день сегодняшний, не утратив веры в завтрашний.

Чтобы убедиться, что коммунистическая идея завела великую державу в тупик, потребовалось 74 года. Но кто предскажет, что избранный ныне путь уже в обозримом будущем не приведёт страну к очередному краху? Где гарантия, что это не эксперимент, а реально единственный путь развития в новом тысячелетии?

Конечно, хочется верить, что второй раз на грабли мы не наступим.

Но мы как в старой пословице о фельдфебеле, идущем в ногу в противовес роте: вся Европа объединяется, чтобы идти в ногу с прогрессом, а наши страны – Украина и Россия, – наоборот, всё больше разъединяются, думая, что шагать в одиночку легче, не замечая, как во многом искусственно осложняют этим и без того несладкую жизнь своему народу.

Последние годы нас называют самым политизированным народом мира, ставя нам это в упрёк. А как же могло быть иначе, если несколько поколений, пройдя поэтапное коммунистическое воспитание и идеологическую обработку в октябрятах, пионерах, в комсомоле и партии, вдохновлялись и жили одной-единственной идеей – построение коммунизма?

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», и бросали для этого, как в прорву, людские и материальные ресурсы, но так и не смогли воплотить утопическую мечту великих классиков в жизнь. И слава Богу!

К концу семидесятых наши искренние и добрые намерения и дела помощи мировому пролетариату вкупе с прочими просчётами у себя в стране в конечном счёте не образно, а фактически истощили казну и наш экономический, идейный и политический капитал. Народ стал ощущать приближение нищеты, а страна – банкротства. И три великих старца-генсека, сменивших друг друга в эти годы, завершили коммунистическую эру.

«Вот и сказочке конец», мы не заметили за нашими «успехами» в миллионы тонн стали, нефти и пудов зерна, как капиталистические страны ушли далеко вперёд, а мы с последним генсеком начали «перестройку», которая для государства была уже, как мёртвому припарка. Иначе и быть не могло. Человек, возглавлявший огромное государство и партию в 18 миллионов, умом жил в девятнадцатом веке – он без устали цитировал классиков марксизма-ленинизма и слепо следовал их учению. И страна, как в летаргическом сне, шла за ним вперёд к победе коммунизма тропой прошлого века, хотя на календаре уже был канун XXI!

Ну не абсурд ли это? Поэтому «наш паровоз» (изобретение XIX века!), сделав остановку в коммуне, не знал, куда и как ехать дальше. А мы, весь народ, до последнего цеплявшиеся за него, так и не поняли, куда завёл нас прораб перестройки, пока не вкусили всех прелестей свободы и демократии новейшего европейского толкования, откорректированного по-американски, и не познакомились с консенсусом, плюрализмом, тотальным дефицитом товаров народного потребления и полной немощью государственных и партийных структур, возглавляемых первым и последним президентом Советского Союза, что-либо изменить.

Стыд, позор, унижение, растерянность, наверное, испытали многие, почему и юридическое прекращение существования Союза одобрил без раздумий парламент и народ, несмотря на то, что полгода назад на всесоюзном референдуме он же высказался за его сохранение.

Се ля ви, случилось то, что случилось!

После расстрела парламента в Москве все мы оказались в другом незнакомом государстве, с которым по-настоящему не освоились и по сей день. Да и количество государств увеличилось на число союзных республик. Все они стали незалежными, суверенными и отделились от «старшего брата» взаправдашними границами. Только почему-то некоторые из них настаивали на том, чтобы энергоресурсы им продавали как-то по-родственному – в долг и ниже мировых цен. И «старший брат», опустив глаза, соглашался, как-никак родня-соседи, потом разберёмся.

Началась новая жизнь, лишь виртуально сравнимая с прежней, ни на что не похожая, жгуче интересная и захватывающая.

Первые взошедшие ростки новой свободы и демократии, выплеснувшиеся на страницы печати, экраны ТВ и радио, были опьяняюще головокружительны, весьма впечатляющи и неожиданны.

Вот в газете «Известия» появилась доброжелательная статья, где взгляды политического обозревателя Бовина не совпадали с установками партии на международные проблемы. Как смело!

Вот на ТВ появился американский фильм со стрельбой, мощными взрывами, погонями, невероятными трюками, потоками крови ежеминутных жертв насилия и борьбой за справедливость, где главный герой – артист Шварценеггер – один заменяет если не полк, то батальон, железно, и побеждает. Небывалое зрелище!

В вечерних фильмах того же производства женщины обнажаются всё больше и больше, пока, наконец, со всех ракурсов не появляется половой акт, как учебное пособие нам, азиатам, «как надо любить, как надо страдать». Потрясающее зрелище, особенно если в семье один телевизор!

С каким восторгом дикторы «Маяка» взахлёб весь день сообщали: в Москве на бирже труда зарегистрирован первый безработный!

Ура! Мы догнали их!

Так мы входили в эту новую жизнь, в мир равных возможностей и неограниченной свободы и демократии с избирательными шоу президентов, депутатов всех уровней, бесконечными переговорами по Черноморскому флоту и войной в Чечне.

Мы не заметили, как из средств массовой информации, а потом и из жизни исчезли привычные слова, как «товарищ», «рабочий», «крестьянин», и появились другие, наполненные новым содержанием: «менталитет», «бедный», «богатый» и баснословно богатый – «олигарх».

В школах Крыма и Севастополя сократилось количество часов русского языка и литературы, а зарплата учителям украинского стала выше.

Так мы познавали азы свободы и демократии с Запада.

Это потом в нашу жизнь вошли проститутки, киллеры, кровавые разборки, заказные убийства и массовое, всестороннее шельмование во всех средствах массовой информации армии и флота генералами-предателями и всеми, кто хотел сломать хребет государству.

Это потом мы узнавали об остановившихся заводах, развалившихся колхозах и совхозах, массовой безработице, тотальном хищении и вывозе за границу цветных металлов, леса, рыбы, крабов, икры и даже оружия и боеприпасов.

Это потом стало нормой хищение и продажа за границу электроэнергии, нефти, газа, продажа заграничным хозяевам мощных и уникальных предприятий, в том числе и оборонного значения.

Это потом мы заметили засилье заморских дешёвых и не всегда качественных и безвредных продуктов, дешевого и безвкусного ширпотреба, лекарств, водки, сигарет, автомобилей и наркотиков.

Это потом мы согласились (впрочем, нас никто и не спрашивал) с повышением квартплаты, с платой за обучение, за медицинскую помощь, за все виды услуг, получаемых даже в государственных учреждениях, за всё, в чём мог проявиться интерес человека.

Это потом мы привыкли и не отводили глаза или смотрели мимо, когда видели роющихся в мусорных контейнерах пожилых и молодых людей, бомжей и бомжиков, валяющихся на газонах пьяных юношей и девушек, свободно колющихся наркотиками во дворах школ и скверах молодых людей, нищих и попрошаек на каждом углу и стоянках машин.

Это потом мы делали вид, что нас не удивляет и не шокирует, когда в троллейбусе сидят молодые парни и девушки, студенты и школьники, а рядом с ними стоят старухи и старики, инвалиды и беременные, смиренно потупив глаза, не выражая ни протеста, ни возмущения.

Говорят, на Западе тоже не уступают место, откуда к нам это и пришло. Но там в автобусы так не набиваются, там действительно у каждого своё место.

Правда, с годами ощущение новизны притуплялось и тускнело. Приедешь с работы, приляжешь на диван передохнуть, включишь ТВ, а там криминал, секс, игры в любовь с первого взгляда или за миллион, да реклама прокладок, и так пошло станет, что пощёлкаешь по каналам – нет старенького советского фильма, и выключишь до лучших времён.

Не менее отвратительно было смотреть последние известия в программе «Время» с Ариной Шараповой да обзор за неделю с Сергеем Доренко – мерзопакостное и зрелище и изложение событий, хуже не придумаешь. Становилось стыдно за грязь, которой они обливали свою страну и уважаемых политических деятелей. Это потом стало известно, кому какие каналы принадлежат и чей заказ они отрабатывают.

Центральные российские газеты в Крыму печатались с купюрами и пометкой «Украинское издание». Читать их было неинтересно и оскорбительно, как после штампа «Проверено цензурой».

Я никогда не был брюзгой, скептиком и тем более циником. И мне не было необходимости притворяться или подстраиваться при встрече и разговоре к кому бы то ни было. Я всегда чувствовал себя ровно и равно со всеми, для кого служба и работа были главным критерием оценки человека.

А сегодня что-то нахлынуло на меня, как после прослушивания полонеза Огинского, мелодия которого как нельзя лучше отражает боль и муки человека, расстающегося с родиной. Я тоже с чем-то расставался, не то с иллюзиями, не то с надеждой, и уж совсем точно – завтра с работой. Это было нелегко и настраивало мысли на «ретро».

Рассуждая о том, о сём, я всё искал связь времён, почему, откуда могла произойти история с обводнением масла, угрозой увольнения с работы и полноым равнодушием и непониманием на всех уровнях. Но тут мысль, что обо всём этом я уже думаю, как поверивший в окончательное и бесповоротное решение об увольнении, была перебита другой, ещё более ужасной и страшной – ведь это для меня равносильно отторжению от родины!

Так ли это? Не преувеличиваю ли я?

Задайте кому-нибудь вопрос: «Ты любишь свою Родину?» – и нормальный человек посмотрит на тебя, как на идиота, смутится сам, и спасибо, если не обругает тебя за глупость и бестактность. Но в нас действительно есть это чувство любви к Родине, глубокое, сильное, светлое и чистое. Но о нём не говорят вслух, им не бравируют и не выставляют напоказ. О нём можно узнать или догадаться о его отсутствии только по поступку, по тому моменту истины, когда человек сам выбирает свою судьбу, связав её с интересами своей страны, с судьбой своего народа.

Но и это ещё не стопроцентный показатель истины. Достоверно об этом чувстве можно сказать только в прошедшем времени, когда человек уже отдал жизнь, не стерпев позора и надругательства над Родиной, не в силах сделать что-либо большее.

«Он любил свою Родину» – лучшей эпитафии на могильном надгробии быть не может. Ещё в советских фильмах о чекистах часто раздавался выстрел офицера-белогвардейца, кончавшего жизнь самоубийством. Тогда мы мало думали о них и воспринимали эту смерть не больше, чем декорацию или фон сюжетной линии. Но когда я случайно услышал по «Маяку», что в середине девяностых годов в армии около восьмисот военнослужащих покончили с собой, я подумал, что многие из них сделали это не только оттого, что нечем было кормить семью и невыносимо видеть голодные глаза детей, но и из-за позора и унижения, обвалом свалившиеся на них с распадом Советского Союза. Не в бою, а от бессилия что-либо изменить. И не их вина, что эта Родина в лице президента и правительства при всенародном молчании уготовила им такой страшный и мучительный конец, бросив на произвол судьбы и отдав на поругание бессовестным и бездушным средствам массовой информации да государственным чиновникам, которым армия и флот мешали окончательно довести страну до хаоса.

И задним числом оплакивая их судьбу, можно смело утверждать, что и царские, и советские офицеры, погибшие от собственной пули, в своём большинстве были истинными патриотами страны, с высочайшим чувством собственного достоинства и чести.

В середине девяностых годов опять же по всем средствам массовой информации прошёл эпизод о встрече Ельцина в Кремле с несколькими генералами, высшими чинами Вооружённых Сил. Он почему-то назвал их (или вообще всех?) «жирными котами». Оскорбительно, унизительно, хамски… Никто из пяти генералов не подал в отставку, тем более не застрелился.

Наверное, многие помнят министра обороны России по кличке Пашка-мерседес.

Суворову добавили к фамилии приставку «Рымникский» за блестящую победу при реке Рымник в Румынии в 1789 году над турецкой армией. А за что народ к имени министра обороны добавил приставку «Мерседес»?

Всё это объясняет многие причины развала армии и флота, ибо нелепо думать, что в той или иной форме их не коснулись процессы перерождения всей страны при изменении курса на 180 градусов. Коснулись, да ещё как!

Наверху вовсю бушевали ветры, а может, и бури перемен, как листья, гоняющие по кругу идей создания современных компактных, мобильных и мощных армий и флотов, в которых будет всё новое и всё по-новому. Под это новое ломалось старое, появлялись и исчезали военные программы, доктрины, пока годовой бюджет не расставлял всё по своим местам, стыкуя желаемое с возможным. И проводимые реформы флота сводились в основном к сокращению быстро стареющих кораблей, судов, соединений и их экипажей, естественно.

Особенно сложной создалась обстановка у нас, на Черноморском флоте, изолированном украинской границей и несовершенством договоров по его пребыванию в Севастополе, что создало неразрешимые проблемы в вопросах обеспечения и деятельности. И главное из того, что теперь стало в дефиците, – это топливо, ремонт, техническое имущество и деньги, то есть всё, что нужно для поддержания боевой готовности флота, обеспечения процесса боевой учёбы и нормальной жизнедеятельности кораблей и судов и их экипажей. Дефицит не только рождает повышенный спрос, но и вокруг него создаётся криминальная аура с видимыми и невидимыми бойцами-аферистами.

Но если задать вопрос, могли ли даже известные недостатки, сопутствующие развороту страны и реформированию военной системы, повлиять на состояние дисциплины, порядка и положения дел в тыловых частях флота, на подготовку, выполнение боевых задач кораблями флота, ответ будет неутешительный – да, могли!

Как на живой организм влияет среда обитания, так и на флот – экономика, политика, идеология. И если с первыми двумя всё ясно, то с последней запутались до предела: эпоха новая, а морально-психологическая подготовка воинов к защите Родины, к бою, к войне в новых условиях ведётся по старым коммунистическим канонам, как будто армия и флот не испытали на себе крах коммунистической идеологии и изменение военной политики государства. Даже назвали её общественно-государственной подготовкой (сокращенно ОГП), выхолостив из неё суть и военное предназначение, наверное, по принципу родственного аббревиатурного толкования и преемственности функций от своего предшественника – ГПУ, органа, подотчётного ЦК КПСС и неподчинённого министру обороны. Парадокс!

Ушли в прошлое все виды политической подготовки, проводимой в войсках Главным политическим управлением – ГПУ, но, как в «добрые» старые времена общественно-государственную подготовку по тем же методикам проводят те же политработники, по образованию и убеждению истинные коммунисты-ленинцы, ставшие теперь уже офицерами по воспитанию, но вызывающие ту же неприязнь и отвращение да боязнь: а вдруг незаметно произойдёт смена ОГП на ГПУ?! Не получится так, что «хотели кока, а съели Кука»? Ведь управление уже создано! А в старой системе ГПУ ничего не забывали и ничего не прощали – старое поколение это помнит хорошо!

Стоит подумать и проанализировать!

Сомнений нет, идеологическое воспитание в армии и на флоте должно проводиться, но оно не должно быть политизированным в угоду одной партии, а скорее носить характер военной морально-психологической подготовки воина к прохождению службы и ведению боя в сложных современных условиях.

Разве опыт войны в Чечне, Иране, Югославии не говорит об этом?

А пока не стоит и нам забывать, что волк в любой шкуре остаётся волком, а политработник старой формации – коммунистом. Природу не изменишь так быстро! А вот приспособиться можно. И бывшие убеждённые атеисты покаянно склонили головы перед Христом и стали замаливать свои грехи посещением храмов и многочасовым стоянием на церковных богослужениях.

И было немного стыдно и больно видеть вчерашних борцов с «опиумом для народа», почти мгновенно, в большинстве без обряда, принявших христианство, не поняв душой его духовной сути, тысячелетней истории и нынешней роли в объединении славян, начатое ещё князем Владимиром Святославичем. Ибо если судить по заброшенности и неухоженности места установки памятника князю Владимиру у Херсонеса и его значимости, то как местным властям и служителям церкви, так и приезжим политикам из Киева и Москвы обе известные стороны деятельности князя вряд ли интересны, чтобы отдать ему должное. А ведь это место должно быть самым святым для всех христиан и всего славянского мира и почитаться не меньше, чем вечный огонь в память павших за свободу и независимость нашей Родины – и России, и Украины.

Именно памятью истории прошлого тысячелетия Руси мы обречены на Союз Белоруссии, России и Украины, прочный и нерушимый при любых обстоятельствах, способный противостоять силам извне, стремящимся растоптать нашу славянскую культуру, традиции, нравственность и превратить нас в людей второго сорта, присвоив нам статус государств с развивающейся экономикой.

Но не этой народной мечтой заняты, видать, власть имущие.

На экранах ТВ всё чаще стали появляться экипажи кораблей, построенных на верхней палубе со знаменем для выполнения какого-то торжественного ритуального действа.

По команде специальным приёмом все враз снимают фуражки и бескозырки, опускают голову или преклоняют колено и неуклюже крестятся, не понимая ни малейшей сути крестного знамения, в большинстве выполняя этот чисто духовный знак, как любой другой строевой приём, заученно и бестрепетно для души.

Ну, моряки – понятно, их обучили этому приёму, приказали или заставили – служба. А как же офицеры? Они должны знать и чувствовать, что, обращаясь к Богу и осеняя себя крестным знамением, они не могут лгать ни себе, ни Ему. Ведь это же большой грех!

Страшно, если для них это тоже строевой приём, такой же формальный, как написание в прошлом соцобязательств, заявление о приёме в комсомол или партию – «хочу быть в рядах строителей коммунизма», или встречный план, никчемный и ни к чему не обязывающий.

Но сейчас-то свобода дана в первую очередь душе, а потом уже выбору. Чего сейчас им бояться?

Интересно, а как же представители других религий, их что, в сотенных экипажах нет? Что, опять «хотели, как лучше, а получилось, как всегда»?

И при любой власти мы обречены опять иметь душу с двойным дном? Не слишком ли это дорого обходится и себе, и государству?

Всё смешалось в душах людей, и многое перевернулось с ног на голову. Шёл процесс отмирания старого, отжившего, и нарождения нового, прогрессивного, естественный для эволюции жизни на земле, но только не у нас.

Зная в теории и практике одну-единственную идеологию – коммунизма, и будучи слепо приверженными ей, мы в своей массе не представляли хотя бы в азбучном варианте, что может быть другая, более прогрессивная и современная, с тем самым человеческим лицом, которая действительно может сделать лозунг коммунистов «Всё для человека, всё во имя человека» реальным и жизненным.

Когда в начале девяностых годов на митингах и демонстрациях коммунистических сил против обрушившейся нищеты, в защиту русского языка и принадлежности Крыма и Севастополя России я всматривался в лица протестующих, то меня охватывали боль и ужас от их фанатизма, с каким они клеймили всё и вся, требуя возврата родного коммунистического прошлого. Их выселили из него без учёта, желания – старых, больных, измученных нелёгкой жизнью в борьбе за его построение, как выселяют банкрота из обжитой, ставшей родной и близкой квартиры в счёт уплаты долгов.

Их, как и всех, бесстыдно обманывали рекламной упаковкой конфетки, которая превозносилась съездами КПСС в виде окончательно построенного социализма, плавно перешедшего в развитой социализм, неустанно ведший и далее к светлому будущему страну Советов, пока стало невозможно скрывать, что назначенный на 1980 год коммунизм оказался не более чем бумажным фантиком с горькой пилюлей разочарования.

Им никто не объяснил доходчиво и убедительно, до какой степени отстала наша советская наука, промышленность и сельское хозяйство от мирового уровня развитых капиталистических государств, даже отставших от нас в космонавтике, авиации и других видах вооружений.

И нас продолжали пичкать с экранов ТВ и газетных страниц нищетой окраин Нью-Йорка, видом голодных детей Эретрии, проституцией в Париже, ирландским терроризмом и абсурдом эксцентричного искусства Запада. Мы смотрели и верили, что живём лучше негров. Мы «дружили» с нищими недоразвитыми странами, находя в них ровню себе по социальному и интеллектуальному признаку – мы братья-пролетарии и по завету должны объединяться. Долги этих стран России до сих пор превышают ее государственный долг и вряд ли когда будут выплачены.

А ведь стоило посмотреть хотя бы одну передачу «Америка с Таратутой» или ранее прочитать книгу Смелякова, работавшего там длительное время, «Деловая Америка», а не зацикливаться на «Городе жёлтого дьявола» Горького, чтобы осознать, как далеко мы отстали от общего уровня европейской и американской экономики, политических и юридических понятий «свободы» и «демократии» и общего уклада жизни людей среднего достатка на бытовом уровне.

И люди, отдавшие здоровье и жизнь коммунистической идее, на закате её существования оставались такими же нищими и обездоленными, как и в начале борьбы за неё в 1917 году.

Конечно, и перестройка конца восьмидесятых, и развал Союза вслед за ней не только ухудшили и обострили жизнь, но и довели её до самой крайности, оставив за порогом нищеты и бедности почти 70 процентов населения.

Но даже в этом случае никто из участвовавших в акциях протеста не мог и не хотел признать своим умом поражение коммунизма как политического, экономического и идеологического учения, может быть, передового в XIX и устаревшего в конце XX века, так и не сумевшего огромную и богатейшую страну с населением в триста миллионов энтузиастов и мечтателей поднять до уровня передовых цивилизованных стран и создать человеку достойную жизнь. Не получилось такой жизни у всех категорий рабочих и служащих бюджетных организаций, в том числе и у военных, для которых единственным источником дохода является денежное довольствие. И в армии, и на флоте, как и во всём государстве, расцвела коррупция, воровство, мошенничество и много других нелицеприятных, криминальных и некриминальных безнравственных явлений.

Сколько известно сейчас в России «громких» уголовных дел, которыми захлёбываются средства массовой информации, небезосновательно выливая каждый раз потоки грязи на армию и флот, забывая, что это зеркальное отображение состояния всего общества, всех его институтов и возможностей! Всё это, хотим мы признаться или нет, повлияло отрицательно на моральный дух, состояние дисциплины и прочие стороны жизни и деятельности людей в погонах.

В детстве, когда было страшно, мы прятали голову маме в подол. А сейчас куда прятать свою совесть и как жить дальше без её угрызений?

Армия, как известно, «плоть от плоти народа», и если болеет общество, болеет и армия. Её также коснулись все беды и несчастья, только ещё в более жесткой и безжалостной форме, придав им извращённый вид новых рыночных отношений и морали, как в той знаменитой сказке о голом короле. Все видели, молчали и проходили мимо, ускоряя шаг, отворачивались, не вмешивались… И, сдобренный утвердившимся равнодушием ко всему, что не касалось собственного «я», рос, крепчал, набирал мощь и силу всеобщий беспредел во всём, что имело отношение к службе и работе на флоте. Молчишь – будешь работать, «возникаешь» – «вы будете уволены!».

Недостаточное финансирование и слабость власти, как наверху, так и внизу, породили всяких прихлебателей, присосавшихся к флоту и паразитирующих на нём, для которых нет ничего святого и которым ничего, кроме личной выгоды, не нужно.

Возникшие и выросшие на повальном дефиците флотского снабжения, они смогли из него сделать не только среду обитания («как рыба в воде»), но и мощный инструмент давления, обеспечивающий им неограниченную власть при распределении благ – хочу дам, хочу нет – ведь абсолютно всё в дефиците!

Нигде так униженно и безропотно не сносят грубость и оскорбления от персонала снабженческих организаций люди, пытающиеся что-нибудь выбить себе на судно.

Искать какую-либо законность и справедливость здесь бесполезно, они прекрасно понимают магическую силу дефицита и используют её на сто процентов. А случись что, как в нашем случае, и целая рать подручных дефицита – от шофёра-экспедитора до тылового начальства, повязанных круговой порукой, стеной встают на его же защиту.

Раньше за тысячи миль – и в Средиземноморье, и в Индийский океан – по первой заявке доставлялось всё необходимое. Теперь капитан и его помощники сами обивают пороги снабженческих организаций в надежде хоть чем-нибудь разжиться, чтобы помочь своим судам продлить срок эксплуатационной готовности.

Как это им удаётся, одному Богу известно!

Уверовав в собственную безответственность и ненаказуемость за неблаговидные дела на ниве снабжения дефицитнейшими нефтепродуктами, майор со склада горюче-смазочных материалов, привыкший к раболепному повиновению получателей, был ошарашен спокойной и невозмутимой стойкостью командира ЭМЧ десантного корабля, меня – капитана судна, не пожелавших стать участниками этих дел и разгадавших преступные намерения с подачей обводнённого масла на корабль.

Привычная наглость, с какой он обрушился на нас, не сработала, и он пошёл на всё, чтобы дискредитировать экипаж, и сделал это гадко и подло. И это ему удалось с лёгкостью необыкновенной!

Бесконечной нитью тянулись воспоминания и размышления о случившемся с нами. Чудовищность происшедшего не укладывалась в рамки обычного, стереотипного конфликта и затронула обширный круг жизненно важных проблем, словно завтра произойдёт не увольнение с работы, а светопреставление.

Тропинка уводила в сторону от микроцентра, становилось тише, исчез запах перегретого асфальта, и казалось, что позади в городском шуме и суете остались все проблемы, неприятности и беспокойства.

Я остановился, и минуту-другую смотрел на полевые цветы, зелень деревьев и кустарников, слушал жужжание пчёл, щебетанье птиц и думал, как прекрасна жизнь и как её легко сломать и изуродовать!

Волшебное видение городского оазиса сохранившейся природы поблекло, а затем исчезло, как мираж, а я пошёл дальше, вновь погружаясь в свои мысли и думы, продолжая искать выход из этого лабиринта проблем, событий и неудач. Что-то всколыхнулось во мне, и та первоначальная уверенность в правоте нашего победоносного дела заколебалась, как кливер парусника на ветру с раздёрнутыми шкотами.

Я засомневался, идти прежним галсом или повернуть в самый неподходящий момент, когда парус не управлялся. Я уже не шёл старым курсом, но и не определился, на какой новый лечь.

А может, я всё это преувеличиваю чуть ли не до уровня мировой трагедии – у страха глаза велики, а на самом деле это не так? А может, плюнуть на все эти идеи и домыслы и бросить всё к чертовой матери? Трата нервов, сил – себе дороже, может, проще написать заявление об увольнении, глядишь, годиком больше проживу.

Кому всё это нужно, если судьба экипажа корабля и судна стоит дешевле должностных и профессиональных амбиций?! Почему в этот летний, солнечный воскресный день у меня должна болеть голова за все происшедшее со всеми нами больше, чем у кого бы то ни было? Я что, ненормальный? Почему из более чем десятка начальников нашего ведомства ни у кого не возникло желания разобраться в творящихся рядом произволом и беззаконием? У нас что, перевелись порядочные офицеры-начальники или это уже не входит в понятие чести и достоинства офицера?! Или теперь с куплей-продажей звания продаётся и покупается совесть? Обычная, человеческая, данная Богом душа человека, отличичающая его от остального животного мира?

Я осёкся: кому я задаю эти вопросы с далеко не бесспорными ответами – себе?

Так мне было всё ясно с первого мгновения, как стало известно о злостной клевете на экипаж от диспетчера, ещё в пятницу! Выходит, я сам с собою и спорю в поисках путей разрешения конфликта! Ну не сумасшествие ли это?

Чушь какая-то, да и только.

Я действительно устал за эти три дня чисто физически, и никакой разрядки и переключения на другое не получается. Слишком много непоправимого и несправедливого может произойти в понедельник с экипажем судна, со мной, что бы я ни думал об этом. И это событие роковым образом зависло над нами, как девятый вал, снежная лавина или кипящая вулканическая лава, перед которыми пока что человек беззащитен и слаб.

Опять на душе стало тоскливо и бесприютно, как одинокому путешественнику в море, и связь с миром есть, и запасы воды и харчей в норме, а собеседника, сопереживающего товарища-друга, нет.

И у меня третий день молчит телефон, а звонить кому-то со своими бедами неохота, да и кому нужно сейчас чужое горе.

Я уже жалел, что с самого начала решительно и бескомпромиссно не взял «вину» на себя – без «жертв» тут не обойдётся, чем отвёл бы дамоклов меч от экипажа, после чего мог спокойно и безропотно ожидать финального исхода «разборки».

Может быть, так бы и было, если б в памяти не всплывал образ негодяя-майора с его мерзопакостной ухмылкой койота и угрозами, чего прощать нельзя ни при каких обстоятельствах – порок всегда должен быть наказан!

Всему есть предел, и у меня уже не было той ненависти и презрения, которые давали мне силы неустанно искать без унижения чести и достоинства выход из нелёгкого положения.

Крадучись, как волна по песку, всё чаще в сознание проникала и утверждалась мысль, что в этой неравной борьбе у меня практически нет шансов на благополучный вариант решения проблем.

Многократно взвешивая все «за» и «против», я всё больше убеждался, что силы, стоящие за спиной врио командира части, способны на всё и им не потребны ни истина, ни справедливость, скорее всего, нужно лишь обозначить ритуал разбора происшествия, поскольку решение уже принято и объявлено мне заблаговременно. И чтобы не юлить вокруг да около, надо честно признаться, что бой в последнем раунде, ещё не начав, я проиграл. Только встретить завтра это поражение надо с достоинством и мужественно, чтобы враги мои не увидели моей слабости и сомнений, каким бы горьким и неожиданным ни было окончательное решение.

Ещё какое-то время мысли, одна жалостливее другой, теснили грудь, чуть ли не вышибая слезу, когда я вышел из тени тропинки и через пролом в заборе вышел на территорию гаражного кооператива.

Солнце уже жарило вовсю, и металлические гаражи раскалились, как верхняя палуба, – капни, вода закипит. Дышать было нечем. И чтобы не сжариться самому, я ускорил шаг. Осталось идти немного, пару минут.

И когда, казалось бы, я уже смирился со всем, что меня может ожидать завтра, я взглянул на солнце, и меня поразила простая и до обиды естественная мысль: а ведь завтра и послезавтра, и всегда оно будет светить так же ровно для всех, как и сегодня. И свою дозу получат и негодяй-майор, и шельма-экспедитор, и все, кто подло в той или иной степени, Бог рассудит, поступил с нами.

И лишь нам, уволенным с работы, оно не покажется ласковым и добрым – к его лучам добавится жгучий позор и унижение от победивших подлецов и негодяев.

Нет, не себя я должен жалеть перед боем, не об этом и не так думать сейчас, когда ещё есть время и надежда.

Рано впадать в отчаяние, петь «Интернационал», великолепный гимн мужеству, стойкости и силе духа, даже если завтра будет наш «последний и решительный». К этому надо готовиться расчётливо и безжалостно, чтобы выиграть бой, победить во имя торжества справедливости и находящихся в эмбриональном состоянии свободы и демократии.

Видит Бог, нет на нас вины и проклятья! И постоять за себя, за экипаж, за справедливость – свято дело!

Показался гараж, машина, над которой в позе мыслителя или заклинателя стоял мой друг. Пошутив и посетовав, как обычно, на жару, принялись за дело. А когда втянулись, я действительно на какое-то время забыл свои проблемы, занимаясь привычным воскресным времяпрепровождением.

Закончили сравнительно быстро, двигатель работал нормально, лениво пофыркивая и слегка вздрагивая. Убедившись, что всё в норме, приятель выключил его, и мы уселись на перекур, попутно обмениваясь впечатлениями о городских, газетных и телевизионных новостях.

Он журналист и всегда в курсе событий. Оказывается, город как всегда в июле, готовился к встрече двух президентов – России и Украины, которая, по слухам, должна состояться в День ВМФ Российской Федерации. Явление значительное, многообещающее – будут подписаны очередные соглашения межгосударственные и по Черноморскому флоту. Встреча будет широко освещаться в средствах массовой информации, и моему другу придётся много поработать, а чтобы везде успеть, нужна машина.

Рассказал и я ему про свою беду.

Предложение было моментальным – он готов бросить всё и немедленно взяться за подготовку материала не только для своей газеты, но и для центральных российских, а также заинтересовать радио и ТВ, корреспонденты которых в преддверии праздника приехали ознакомиться и подготовиться к будущей работе. И возможно, уже в вечерних новостях огромной сенсацией материал будет выдан в эфир по «Маяку» или даже по ОРТ. Он с азартом рисовал сюжет, увлекая меня справедливым возмездием провинившихся и торжеством победы униженных и оскорблённых. Картина была яркой, заманчивой, грандиозной по способам исполнения и… неподходящей, по моему мнению, для воплощения в нашем конкретном случае. Сочувствие и предлагаемая помощь друга, жара и несбыточное желание хоть на остаток дня отключиться от всех проблем позволили мне немного расслабиться и возомнить, что райские кущи и благодать будут вечными.

Но время шло, и мы, отдохнув, расстались: он поехал в турне по Крыму, а я – к дому, куда он подбросил меня на машине.

– Подумай, ещё не поздно. Это самый выигрышный вариант для тебя. Не беспокойся, мы всё раскрутим, как надо. Надумаешь – звони по мобильнику – я мигом, – сказал мой старый товарищ, протягивая руку и прощаясь.

Наверное, это действительно самый надёжный спасательный круг, который был брошен мне. Вот только я к такому повороту событий готов не был – не то масштабы смущали меня, не то сор из избы не хотелось выносить. Как бы то ни было, поблагодарив в душе своего товарища, я почувствовал, что опять остался у разбитого корыта, хотя соблазн был весьма велик!

Машина рванула с места, а я остался один на один со всем, что накопилось против меня и экипажа, уже не зная, что и делать дальше.

– Пивка бы попить! – сказал я вслух сам себе, не придумав ничего лучшего, и направился в один из ближайших баров, обилие которых в нашем районе давало большой выбор.

В дверях я столкнулся с каким-то человеком, с которым мы поздоровались крепким рукопожатием и любезно обменялись поклонами. В его облике было что-то знакомое, но я так и не вспомнил, кто это, хотя было видно, что знакомство наше больше служебное, почти официальное, чем дружеское, однако подтверждения ни того, ни другого в памяти не нашлось. И всё-таки я где-то видел эти суровые, умные и проницательные глаза, сжатые губы и помнил пожатие крепкой руки, а вот где…

Встреча произошла столь мимолётно, что, войдя в зал и заняв очередь к стойке, я тут же забыл о ней.

Очередь продвигалась медленно, не хватало бокалов, узких, высоких из тонкого стекла, современных, как и сам пивбар, к которым после наших массивных кружек в бывших пивных или у бочек на улице не сразу удалось и привыкнуть. Но все терпеливо ждали свой черед, поскольку это с лихвой окупалось тем наслаждением, которое давал свежий хмельной напиток. Наконец, я получил его и, не найдя места за столиком, пристроился у стойки, откуда хорошо были видны все посетители и двери.

Стоял полумрак, было дымно и шумно, и лишь открываемая дверь впускала лучи солнца, воздух и новых посетителей, старые в большинстве предпочитали уходить в другую дверь через магазин, где в знак будущего покаяния, при ответе на вопрос: «Где был?» могли подтвердить благонамеренность задержки приобретённой шоколадкой, мороженым или жвачкой. Не всем дано понять наслаждение пивом!

Пиво было холодное и пенное. Пили его с таранькой, принесённой с собой по старому обычаю, любители со стажем и, как правило, с большим бирбаухом – пивным животом.

Молодые, начинающие довольствовались крабовыми палочками из дешевых сортов рыбы, чипсами – вкусным и полноценным заменителем семечек, и просто солёными баранками.

И те, и другие иногда брали по стаканчику водки, крякали и морщились, выпив её, закусывали тем, что было, и с улучшенным настроением продолжали общаться, курить, чему-то смеясь и улыбаясь, не забывая периодически освежать горло глотком пива.

Я перевёл взгляд на свой бокал, ожидая превращения белого, курчавого, мелкопузырчатого облака пены в золотистое пиво, чтобы по поднимающемуся уровню судить о его качестве и количестве.

К моему удовольствию и уважению фирмы-производителя и бара, ожидание не обмануло меня. Пиво, переливаясь и сверкая, поднималось вверх до того ожидаемого уровня, при котором вид полного бокала с падающими хлопьями пены означал верный признак хорошего напитка и честной торговли, что немаловажно для приподнятого настроения всех сидящих в зале, а для меня ещё и добрая примета – я ещё на что-то надеялся! Умеряя свой восторг и жажду, я поднял бокал, полюбовался янтарной прозрачностью и, наклоняя его так, чтобы пиво подошло к краю, дунул на пену, поднёс к губам и стал медленно втягивать в рот золотистый напиток, успевая отметить и насладиться его терпкостью и горьковатым вкусом, мягкостью и специфическим ароматом. Пиво было наше, севастопольское, что само по себе приятно и здорово – на витрине были и другие бутылки, не менее влекущие, а наше было лучше! Знай наших! И когда первый глоток утолил жажду и принёс хоть немного прохлады, отодвинув на потом одолевшие меня проблемы, я понял, как устал и измаялся за эти два дня, насколько мне всё осточертело в этой грязной борьбе. На победу шансов практически не оставалось.

«Пошло оно всё к чёрту! Жизнь продолжается! Понедельник? Будет день, будет и пища!» – отрубил я сомнения, выходя из коматозного состояния души.

И, закрыв глаза и отрешившись от всего пережитого, я сделал второй пробный глоток. Вкусовые ощущения усилились и завладели мной без остатка.

Втягиваясь в общую атмосферу отдыха любителей пива, поставил бокал на стойку, откусил и пожевал кусочек крабовой палочки, дополнив ощущением блаженства процесс воскресного пивопития.

И так не спеша, глоток за глотком, в приятной беседе пили пиво все собравшиеся здесь, жаждущие и страждущие, не замечая время и утоляя жажду и страсть к чудесному напитку.

Мне даже стало как-то завидно, могут же люди так беззаботно проводить свой уик-энд, отключившись от всех проблем, радуясь жизни, наслаждаясь прекрасным пивом и компанией. Наверное, так жить и надо – Богу – Богово, а кесарю – кесарево. Это раньше мы жили, чтобы работать, теперь – мы работаем, чтобы жить!

Существенная разница!

Всё было хорошо, но пиво надо пить в хорошей компании, с хорошим настроением, которых у меня на данный момент не было, и остаток я допил быстро, скомкав радость и удовольствие, не получив должного наслаждения от пива и общения с друзьями, как остальные посетители.

Проторённым путём я вышел из зала в магазин, где традиционно купил шоколадку, и пошёл домой, опять оставшись наедине со своими баранами.

Солнце было еще достаточно высоко и жгло не хуже, чем в полдень, но пик жары уже был позади. И длинный летний день, пустой и никчемный, не оставлял никаких надежд, что к вечеру что-либо изменится.

За этот и предыдущие дни я взвесил, обдумал и сделал, как мне кажется, всё, что было в моих силах. Но перевес по-прежнему оставался на другой стороне, и надежда на справедливое решение конфликта гасла вместе с заходящим солнцем.

Никогда я не чувствовал себя так скверно и беспомощно, как сейчас, из-за того, что не нашёл ни одного достойного и приемлемого способа и средства защиты от клеветы своего имени и экипажа.

И у меня уже почти не осталось сил и желания безуспешно бороться со стихией равнодушия и безразличия, кроме как примириться со всем и молча, стиснув зубы, ожидать жестокой развязки, продолжая безнадежно и тайно, как и все живое в смертельной опасности, надеяться на чудо и утешать себя мыслью, что я сделал всё, что мог, и совесть моя чиста.

Так человек за бортом чувствует, как иссякают силы, кончается кислород в глотке воздуха, туманится сознание, как слабеет неистовая жажда выжить, выплыть, уступая место тупому безразличию ко всему, подавляя последнюю веру и надежду достигнуть поверхности…

И не дай Бог в этот критический миг потерять контроль над собой, разжать зубы, выдохнуть бесполезный воздух, и… вода хлынет в лёгкие, сокрушая сознание и жизнь!

И не любимая жена и дети, не родной город и улица, а недостижимое бирюзовое ярко-матовое пятно от солнца и его лучей, проникающих в пучину, будет последним видением угасающего мозга, потому что всё остальное за ним, выше, дальше, теперь уже в бесконечности.

Судьба? Нет! Но, может быть, если не вцепиться в спасательный круг! И даже соломинку!

Впрочем, против совести я погрешил – ест она меня и не даёт покоя, как бы и в чём бы я не находил себе оправдания.

Я думаю, что ситуация с нами, экипажем и всеми вовлечёнными в конфликт, произошла только потому, что после развала Союза многие продолжают думать, что совесть у них чиста, поскольку никто из большинства не принимал личного участия в Беловежском сговоре, а значит, не их вина в этом.

Постигшая нас эпоха перемен по авторитетным прогнозам может затянуться на 2–3 поколения, как минимум, пока созреет и утвердится новая мораль, а общество признает её. Возникнет новая экономика и улучшит жизнь людей, обеспечив трудоспособных рабочими местами и приличной зарплатой, на которую можно содержать семью, воспитывать детей, удовлетворяя свои социально-политические и культурные потребности.

Но до этого далеко. По всей видимости, сейчас и ещё какое-то время в нашей жизни будет преобладать «нулевой цикл» – в строительстве это когда роется котлован, закладывается фундамент. От того, как правильно он будет рассчитан и выполнен, будет зависеть долговечность строящегося здания.

Пока с переменным успехом идёт борьба двух подходов к решению проблем этого цикла – старого, коммунистического, и нового, капиталистического.

Трагический парадокс этого противоборства в том, что выполняют строительные работы одни и те же люди – выходцы из коммунистического прошлого, не забывшие слова из партийного гимна: «…разрушим до основанья, а затем»…

Первая часть у нас получилась хорошо – разрушили так, что экономику страны отбросило на десятки лет назад, почти к середине ХХ века. А вот новое не создали – заграница не помогла, блин Клинтон ни цента не дал из обещанных миллиардов долларов своему другу Ельцину, как ни морщил он брови и ни хмурился. По примеру флагмана и другие с инвестициями не спешат.

Можно помочь Люксембургу, Чехии, Польше, наконец, но каким образом «помочь» огромной стране – России – 150 миллионов человек, Украине – 50 миллионов человек?

Конечно, они должны помочь себе сами – никаких займов не хватит, чтобы прокормить 200 миллионов неспособных устроить свою жизнь людей. Вдумчивый хозяин сначала строит дом, потом ломает старый. А у нас получилось всё наоборот.

Без борьбы привычным «одобрямс» мы упразднили уникальный политический и социально-экономический строй советского государства, не просчитав, каким будет новый, то бишь старый, дореволюционный. А он не такой уж и привлекательный, каким стал изображаться в лубочных кинокартинах и песенках.

Итак, традиционно русское: кто виноват? Вряд ли только «святая» троица, юридически ликвидировавшая Союз, несёт ответственность за это. А мы – народ, хозяева своей страны, построившие социализм и защитившие его в самой кровопролитной войне за всю историю человечества, отдав 27 миллионов жизней за победу над фашизмом, за свободу и независимость нашей Родины, почему мы не встали так же на защиту своих завоеваний, прав, свобод, будущего?

А все мы, рабочие и крестьяне, служащие и интеллигенция, как мы называли себя в прошлом, а теперь те же «мы» – это менталитет, электорат, а проще и понятнее – бедные и богатые да бюджетники и военные, будучи у станков, в полях, в армии и на флоте, в милиции, судах, в НИИ и КБ, академиях и институтах, депутаты от сельских районных, до Верховного Совета включительно, исполнительные органы Советской власти до Совета министров, в составе профсоюзов всех отраслей народного хозяйства, вместе с комсомолом – резервом партии, возглавляемые 18 миллионами коммунистов, – ведь силища-то какая, разве не видели, не чувствовали, не ощущали приближение катастрофы социалистической системы?!

Не вдаваясь вглубь экономического анализа народного хозяйства, разве видимый повальный дефицит бытовых товаров и продовольствия в 80-х годах, снижение качества производимой продукции, импорт зерна, ширпотреба и продуктов, увеличивающийся экспорт нефти, газа, электроэнергии не заставили государственных мужей задуматься, осмотреться и проанализировать состояние экономической и политической ситуации в стране? Налицо была непродуманная, научно не обоснованная стратегия развития огромной страны, шараханье из стороны в сторону во внешней и внутренней политике, международная изоляция и полная самодискредитация руководящих партийных и советских органов – от низших на местах до верхнего – ЦК КПСС.

Как ржа на корабле, построенном из некачественной стали (нулевой цикл!), начавшееся и прогрессирующее разрушение экономики страны и обнищание народа разъели непроницаемые переборки и конструкции партийной и советской системы государства и подготовили страну к окончательному развалу. И если судно после списания можно отправить на разделку на Чёрную речку или в Индию, а экипаж распределить по другим кораблям, то как быть с государством и народом, для которого оно было и будет оставаться ещё и Родиной?

8 декабря 1991 года с политической карты мира исчезло Великое, мощное, богатейшее государство рабочих и крестьян – Союз Советских Социалистических Республик. Закончился 74-летний социально-политический эксперимент, добровольно проводимый над собой тремястами миллионами жителей одной шестой части суши.

В глобальном соревновании двух систем по всем статьям победил капитализм. Почему? Ведь мы так старались. Выполняли и перевыполняли планы всех пятилеток, семилеток и съездов КПСС. Каждой струной своей души отзывались на призывы партии построить всё что угодно – от Днепрогэса до БАМа и поворота рек. У нас всё было, чтобы строить и жить. Чего же нам не хватало, чтобы жить, как на Западе, и самим производить лучшие автомобили, квартиры русского проекта, а не чешского, лучшую радиоаппаратуру, мебель, обувь, колбасы и куриные окорочка?!

Ведь самолёты, танки и ракеты мы делать умеем!

И если говорить о вине в извечном русском понимании, то надо признать: она лежит на всех нас, гражданах огромного государства, где в 15 республиках дружно, без военных конфликтов жили люди 181 национальности и народности.

Собака зарыта в том, что весь процесс распада НАШЕГО государства шёл при НАШЕМ самом активном и непосредственном участии, ибо мы лично по-ленински сознательно принимали участие в управлении им на самом высоком демократическом уровне – за кандидатов блока коммунистов и беспартийных всегда голосовало 98–99,9 % имеющих право голоса, то есть – весь народ!

Это и был наш народный карт-бланш коммунистической партии и её послушным структурам управления творить с нами и государством, что они хотели. Это и есть тот самый знаменитый «одобрямс», который превратил нас в нули без смысла и значения. По-другому мы жить не могли, это был наш советский, коммунистический образ жизни.

«Рабы не мы! Мы не рабы!» первое и самое впечатляющее, что осело в сознании с раннего детства.

А кто же мы, пальцем не пошевелившие, когда распалось наше государство – «Союз нерушимый республик свободных»?

И это мы, отвыкшие думать своей головой, отстаивать свои личные интересы, работать и жить без направляющей и руководящей, иметь своё мнение, высказывать и защищать его публично, а не на кухне.

Член партии ставит общественные (партийные – само собой!) интересы выше личных – это ли не извращение той самой демократии и прав человека?

А что оставалось народу – шагать под знаменем марксизма-ленинизма, ни о чём не думая и не помышляя!

«Рабы не мы! Мы…».

В благопартийной политической палитре, как в «Чёрном квадрате» Малевича, не было оппозиционных красок. Шедевр авангардного искусства, созданный в 1923 году, через пару лет после ликвидации последней мешающей коммунистам строить новую жизнь по Марксу и Ленину партии социалистов, мне кажется, символизировал эпоху однопартийной системы.

Казимир Малевич, может быть, сам того не понимая, первым увидел горькие плоды монопартийного произвола в государстве, и свою озабоченность неосознанно выразил языком искусства, но не был понят, а сам истолковать не смог.

А ведь чего проще – углы квадрата – это творцы и продолжатели учения марксизма-ленинизма – Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, ну а всё негативное, плохое всегда изображалось в чёрном цвете. Это потом какой-то художник пытался исправить впечатление от «Чёрного квадрата» или чёрных дел и изобразил профили этих вождей на красном знамени. Но на нём они вместе не ужились, и последний, как кукушонок, вытолкнул их, как из гнезда, и остался в нём сам, единолично, без соперников, как человеко-бог или бого-человек.

Истина рождается в споре, а спорить было не с кем, вот и издавались миллионными тиражами книги-труды Ленина и Сталина в качестве бесспорной истины.

За годы советской, точнее коммунистической, власти произошло вырождение коммунистической партии от многолетнего кровосмешения – переливания из пустого в порожнее теории и практики коммунистического строительства.

К началу 80-х годов учение выдохлось и политически, и экономически и по всем статьям уступило прогрессу капитализма. За что боролись, на то и напоролись!

Конечно, попытки что-либо изменить были, и не единичные. До войны эти реформаторы-критиканы социалистического строительства обычно кончали плохо – за едва заметное отклонение от принятых норм и курса единоправия даже в мыслях (аппарат НКВД (КГБ позже) следил за этим бдительно и неустанно) чуть что – 10 лет без права переписки! А народ поддерживал, клеймил позором и требовал ещё больше жертв и крови.

Наступившая оттепель 60–70-х годов породила в умах разброд и шатание. Добавили туману новые генсеки, каждый из которых, едва похоронив предшественника, ещё не смахнув слёзы, тут же клял и хаял его во всем и объявлял себя новым мессией.

Один из западных политиков, суммировав высказывания генсеков при вступлении в должность, в конце 80-х сказал, что у нас самая удивительная страна – страна с непредсказуемым прошлым! Большего сарказма по отношению к политическому курсу нового генсека не придумаешь!

Народ, то есть мы с вами, и наши предки ближайшего колена восторженно приветствовали каждого нового генсека и тут же с энтузиазмом впрягались в осуществление новых грандиозных программ и планов, таких как обогнать и перегнать Америку, построить коммунизм в 1980 году, повысить качество и количеств, попутно и широкомасштабно борясь с буржуазной идеологией джаза и «Битлз», узких брюк и укороченных юбок, женским декольте и рок-н-роллом, а также с мелким хулиганством, «несунами», пьянством и алкоголизмом, вырубая вредные для здоровья кипарисы и виноградники, внедряя железной рукой здоровый образ жизни везде, где только можно, посредством товарищеских судов, комсомольских собраний, партийных бюро и комитетов, создания народных дружин и домовых советов, женсоветов, советов старейшин, а также голословного взятия соцобязательств, принятием встречных планов, конспектированием и обсуждением книг генсека о Малой земле, целине, не забывая взять на поруки и спасти от суда нарушителей закона, перечислить однодневный заработок в Фонд мира и оказать помощь всем бедным и братским странам и компартиям… И многое, многое другое, что занимало наши ум, время и создавало неповторимую картину всеобщей кипучей деятельности во имя народа и для народа.

Голь на выдумки хитра!

Но проходило 10, 18 лет, год, а то и меньше, и оказывалось, что мы опять не туда идём и не то строим! И опять никому из власть имущих в голову не пришло, что учебник «Капитал» Маркса устарел и пора учиться на новых достижениях политической и экономической науки и практики передовых, прогрессивных, демократических государств, явно обогнавших закостенелый социализм.

Никто в мире не стоит на месте. Всё, что живёт, набирает опыт, приспосабливается к новым, не всегда благоприятным условиям, порой меняя форму и содержание во имя одной цели – выжить в этом суровом мире и передать потомству в генах свой опыт.

Выживает сильнейший – он вооружён опытом предыдущих поколений, новейшими знаниями времени, технологией их применения, новым пониманием развития человека и общества.

Всё развивается и растёт в ногу со временем, кроме коммунистической науки марксизма-ленинизма. Более ста лет мы безальтернативно изучали и цитировали выдающихся классиков своего времени, не замечая смены столетий, эпох и поколений, перемен, произошедших в обществе, экономике и политике.

«Ничто не вечно под Луной, всё течёт и изменяется», – глаголют известные истины великих философов.

«Мавр сделал своё дело, мавр должен умереть!» – это тоже известный закон жизни и её прогресса. (Кстати, Маркса друзья любя называли Мавром).

Но и последний генсек в преддверии XXI века, также как и его предшественники, беззастенчиво цитирует классиков, объявляя начало перестройки, пытаясь реанимировать социализм и вывести его из состояния клинической смерти таким же древним способом, каким знахарка от своей матери научилась магическим заговором лечить больных.

Враг России не Запад и Америка. Враг России – грабли!

Какой твердолобостью должен обладать генсек, чтобы столько раз наступать на грабли истории и не заметить этого?!

И прожект перестройки не стал панацеей, а лишь как будто специально ликвидировав госплан (это при живом социализме!), позволил умереть ему без мук.

Народ откликнулся, но быстро понял, что его вновь хотят провести на мякине, хотя многие думали, что с прежним коммунистическим энтузиазмом перестройку можно выполнить досрочно, как пятилетку в четыре года. Другим, уже знакомым с граблями, не верилось, и они полагали, что это всерьёз и надолго. Ошиблись все – стройматериалы слепой веры в светлое коммунистическое будущее у человеческого фактора иссякли, и социализм вместе с СССР рухнул, как подкошенный, на глазах у миллионов его граждан, разочарованно наблюдавших за необычным природным явлением молниеносного разрушения Союза.

Прошло почти 10 лет, наступил-таки XXI век, а рывка в обещанное новое и по-прежнему светлое, теперь уже капиталистическое будущее не получилось, жизнь лучше не стала.

Память, как ответная реакция на раздражитель, вновь и вновь углублялась в прошлое в поисках ответа на вопрос:

Почему ЭТО произошло?

Почему мы, народ, как статисты огромной массовки, безучастно наблюдали, когда всё ЭТО кончится, не задумываясь над смыслом преобразований нашего государства в чужое, незнакомое, враждебное?

И почему эти изменения-реформы при всей их кажущейся негативности носят прогрессивный характер, хоть медленно, но приближают нас к общемировой цивилизации.

Разве дальновидная с верным учением партия не могла предвидеть такое развитие страны и повлиять на него своим мощным партийным и государственным аппаратом и сохранить Союз – ведь этого хотел народ!

Нет! Тысячу раз нет! Не могла!

К этому времени её поразил всеобщий мощный кризис политической импотенции – она знала по своему учению, как, но уже не могла.

За весь период с середины 50-х по 90-е годы ни разу ни одному съезду и пятилетке не удалось после «А» сказать ни «Б», ни «М». И мы, ведомые слепыми и немощными поводырями-генсеками, топтались на месте, не замечая нарастающий научно-технический и социально-политический прогресс капиталистических стран.

Нас околдовывало и убаюкивало: военный паритет, космическое лидерство и гигантомания произведённых тонн стали и пудов зерна.

Будучи за рубежом по служебной необходимости, я сам гордо рассказывал, что у нас больше всех учителей, врачей, бесплатное медицинское обслуживание и учёба в школах и вузах, а наш народ много читающий, культурный и высоконравственный, за что Союз и уважали, и завидовали простые люди, удивляясь, как это у нас получается при мизерных зарплатах и низких налогах.

Было чем гордиться – аномальных явлений у нас было более чем достаточно!

Это потом я узнал, что врачи и учителя, носители культуры и здоровья нации, зарплату получают чуть ли не самую малую, не в пример их коллегам за границей в капстранах. Их дипломы в большинстве государств не признавались, и наш врач мог работать только медбратом или сестрой, а учитель не дотягивал и до воспитателя-гувернанта.

Наши инженеры создали бытовую и производственную технику с огромными энерго– и материалозатратами, абсолютно неконкурентоспособную на мировом рынке, хотя обилие идей и изобретений, открыто публикуемых в печати, дало мощный импульс и научную базу развитию современной науки и техники во многих странах зарубежья, в частности, Японии.

Имея новейшие технологии в космической и военной сфере, мы, тем не менее, не смогли использовать их в народном хозяйстве, а мощный ВПК после массового сокращения армии и флота мог выпускать только кастрюли и раскладушки.

В конце 80-х годов в разгар перестройки появился убийственный анекдот. Русский японцу говорит гордо и самоуверенно:

– Через 10 лет мы вас догоним!

Японец непривычно широко раскрыл глаза и сказал удивленно и вежливо:

– Нет! Мы ведь 10 лет стоять на месте не будем!

Суровая и объективная оценка ожидаемых результатов нашей перестройки!

Вне конкуренции оказались наши дёшево продаваемые нефть, газ, электричество, сталь, древесина, икра и крабы, а также людские ресурсы, которые в 90-е годы неконтролируемым потоком хлынули за границу из России и Украины.

Уровень авторитета любой страны оценивается по некоторым видимым и непревзойдённым достижениям, которые без комментариев понятны всему человечеству.

Были такие и у нас. Это полёт Гагарина в космос, академический балет Большого театра, наши МИГи, танки и ракеты, «производство» инженеров, врачей, учителей, бесплатная медицина, образование.

Ни дать, ни взять – наша визитная карточка. Мы привыкли к этому, верили, что мы всегда будем «впереди планеты всей», и успокоились. Но мир не стоит на месте, и оказалось, что первыми на Луну высадились американские космонавты. Лучшие фильмы мира, получающие Оскара, тоже делают в Америке и в Западной Европе. Лучший ширпотреб – западный и американский. Лучшие автомобили – американские, японские, немецкие.

Остаются непревзойдёнными американские авианосцы и малошумные американские и французские авиалайнеры. Япония делает лучшие компьютеры. Первую пересадку сердца сделал Бломберг в ЮАР. Рекорды долголетия тоже на Западе, а не у нас.

И даже в спорте наши непревзойдённые результаты в хоккее, фигурном катании, гимнастике, плавании, лыжах постепенно перешли вместе с рекордсменами-спортсменами на Запад и в Америку.

Только великолепные боксёры – братья Кличко не забывают свою родину и прославляют её в спорте, и болельщики Украины гордятся ими.

А о культуре и говорить нечего. По всем каналам ТВ кровавый криминал, порнуха и самые разнообразные игры на деньги. Даже юмор известных артистов эстрады опустился ниже пояса.

Грустно, тем более что это лишь вершина айсберга, а ниже и необъятней – алкоголизм, наркомания, преступность, проституция, безработица, теневые экономика, коррупция, терроризм.

Как ни утешают нас с Запада – за демократию надо платить – всё равно непривычно, ведь платим своей жизнью, страной, национальной культурой, а главное – унижением своего национального достоинства.

Законы экономики и политики объективны и независимы от человеческих эмоций, и история неподвластна решениям съездов и пленумов ЦК КПСС. Время, как высший суд, подтвердило этот материалистический постулат как нельзя более убедительно и трагично.

Только скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается! Потребовалась Парижская коммуна 1871 года, революции 1905, 1917 и 74 года коммунистической эпохи, реки крови и жертв, чтобы народ разобрался в этом и решительно выступил против коммунистического режима, осознав, что дальше так жить нельзя, как и нельзя игнорировать исторический путь прогрессивного развития ведущих капиталистических государств.

Нелегко сейчас всем, партийным и беспартийным, честно и добросовестно проработавшим всю жизнь на стройках коммунизма, искренне верившим в светлое коммунистическое будущее, ценой огромных усилий и жертв защитившим свою Родину и мир от фашистских захватчиков и в рекордно короткие сроки восстановившим разрушенные города и сёла, с энтузиазмом создававшим новое социальное, равное и справедливое общество рабочих и крестьян – и вдруг, непонятно почему, оказавшимся у разбитого корыта всех жизненных ценностей.

Что это в масштабе государства – преступление или стихийное бедствие? Кто виноват в этом? Должен же кто-то отвечать за это!

У нас так было заведено, и мы к этому привыкли – если что-то не получается, это происки врага.

Помните, сколько шпионов было отловлено в 37-м году? И немецких, и японских, и английских. А здесь государство развалилось, значит, кто-то виноват и надо кому-то отвечать!

На флоте есть мрачная шутка: если виновных нет, их назначают!

Но я не всевышний судья, я просто думаю, что виновными могут быть все и… никто конкретно! Пусть это будет делом совести каждого, ибо все мы длительное время были в состоянии коммунистического аффекта, сложном, противоречивом, но излечимом.

А народ неподсуден!

И всё-таки мы сопричастны всему, что происходило у нас, и несём свою долю нравственной ответственности за себя, за всю страну. И в глубине души этот тяжкий крест несут все, кто по-прежнему любит свою Родину, страдает вместе с ней, не бросает её в беде, не чувствует себя посторонним и верит в её будущее.

Это святое чувство нашего славянского патриотизма, с которым прожили мы и наши предки в советское время, останется с нами навсегда, каким бы путём ни пошло дальнейшее развитие России и Украины, и кто знает, может быть, это было самым светлым и чистым помыслом нашего, теперь уже, слава Богу, прошлого коммунистического бытия.

Сейчас многое, если не всё, воспринимается по-другому, более рационально, прагматично, без эмоций. Обе страны развернулись на 180 градусов и легли на новые политические и экономические курсы.

Счастливого плавания им и нам всем!

Я медленно шёл домой, иногда останавливаясь и размышляя о жизни, судьбе до и после ЧП с нами.

После всех тягостных раздумий и сомнений я понял, надеяться не на что, никто нам помочь уже не успеет просто по времени, и фатальный исход неизбежен, как закат солнца.

«Вот и всё, приплыли. Поход окончен, – подумал или сказал я спокойно и обречённо, и словно сходя с мостика, добавил, мысленно прощаясь с судном: «Машины больше не нужны»…

Который раз за эти дни, представляя себе надвигающийся понедельник, разборку, на которой с нескрываемым злорадством и удовольствием мне будет объявлен приказ об увольнении, я думал, как себя вести, чтобы не показаться ни внешне, ни внутренне поверженным и раздавленным.

Все эти дни я переживал, волновался и чувствовал себя человеком, на которого в упор смотрит маленький зрачок ствола, холодно, жестко, властно, не оставляя никаких надежд, усиливая ужас ожидания вспышки выстрела, обрывающего жизнь.

Да, горькая чаша, но испить её нужно до дна, не теряя человеческого облика, достоинства и уважения к самому себе. И какой бы пытке-допросу с пристрастием ни буду подвергнут, никогда не спущу флаг своих убеждений, а на рее моего корабля – жизни всегда будет развеваться вымпел: «Погибаю, но не сдаюсь!». Иначе быть не может! Этому меня научила вся предыдущая жизнь и море.

И чем бы ни кончился последний раунд, за мной будет моральная победа, дающая мне право на жизнь с так же гордо поднятой головой, как и раньше.

И поражение надо принимать с достоинством и честью!

Впрочем, как бы ни хорохорился перед собой, на душе скребли кошки, и было грустно, обидно, больно – проиграл я нелепо и бездарно.

Значит, судьба!

Проходя мимо бара, где несколько минут назад отдыхал и мне было хорошо и уютно, я услышал знакомый колокольчик и взглянул на открывающуюся дверь, впускающую очередную группу любителей пива, на этот раз военных. И вдруг каким-то озарением вспомнил его, моего встреченного в этом месте знакомого незнакомца, посетителя из пивбара. Это он, и вовсе не таинственный, а вполне реальный человек, мой однополчанин, с которым в разное время служили на одном корабле, а потом иногда встречались по своим ветеранским делам. Но тогда он был в форме старшего офицера, а сейчас в гражданском.

Как сильно военная форма меняет человека! Дай Бог, чтобы только внешне. Главное, чему я обрадовался, – это то, что он работал в высшем эшелоне руководства нашего ведомства, и грех не воспользоваться этим.

А вдруг?

Несколько предыдущих попыток официально разрешить конфликт оказались безрезультатными. И теперь, когда появилась возможность уладить его почти приватно, я немного задумался.

Официально – это естественно. Неофициально, мне кажется, не совсем этично. Видит Бог, если б дело касалось только лично меня, я бы не посмел, провалился бы от стыда, но не преступил черту, за которой терялось уважение к самому себе. Должность капитана судна обязывает решать все проблемы лично, без подсказок, ни на кого не перекладывая ответственность за конечный результат. Но тут события вышли за пределы судна и моих полномочий, а решается судьба всего экипажа. Действовать нужно было решительно и эффективно, и щепетильность сейчас ни к чему.

Будет ли соответствовать цена этических сомнений тяжести последствий от завтрашней «разборки» с вполне предсказуемым результатом?

Да, здесь, в нашем случае, «ставка больше, чем жизнь», а следовательно, с подлостью и предательством надо бороться без сомнений и компромиссов. «Цель оправдывает средства». Или есть другой вариант?

Ниточка надежды была так тонка, что могла оторваться в любой момент только от неосторожного прикосновения глыбой наших проблем.

«Стоп, себе думаю, но за телеграф не берусь», – вспомнил я известную капитанскую присказку перед принятием окончательного решения, чувствуя, как поднимается настроение и жизненный тонус. Подводных препятствий на подходе к решению наших проблем было много, но основная в том, что был воскресный день, и если кто-то в цепочке разрешения конфликта не окажется на месте, всё просто сорвётся, едва начавшись. Нельзя не считаться и с таким рифом, как инстинкт самосохранения – кому интересно из-за кого-то иметь неприятности, брать на себя чужие проблемы? Сейчас это не принято!

И всё-таки я был уверен в успехе, может, не на все сто, но я думал так, что мой однополчанин, как опытный моряк, лучше других поймёт и оценит действия экипажа, предотвратившего подачу обводнённого масла на корабль, идущий на боевое задание.

Ну, а дальше дело совести и мужества: встречи ветеранов – это одно, служба, работа – это другое. В какой ипостаси человек больше остаётся человеком?

Выбора у меня не было, и «телефонное право» мне представлялось сейчас единственным и результативным средством в разрешении нашего конфликта. Клин выбивают клином!

Решение принято и, придя домой, разыскав нужный номер телефона, я сразу позвонил ему. Если он сможет до понедельника – до разбора, значит, приказа об увольнении не будет, и всё вернётся на «круги своя». А это победа, решение конфликта как бы «малой кровью». А не сможет или что-нибудь помешает… Я об этом много передумал, значит – се ля ви!

На моё счастье, трубку взял он сам. Напомнив о себе, кто я есть, без паузы попросил о встрече, на что он моментально ответил согласием и пригласил зайти к нему хоть сейчас. Оговорив час встречи, я положил трубку.

Ещё минуту–другую я продолжал сидеть у телефона и спрашивать себя, всё ли я сделал, чтобы избежать звонка? Не нарушил ли я этим неписанных законов этики и товарищества, ведь мы не друзья, а просто бывшие сослуживцы-однополчане?

Но другого выхода не было, слишком мало оставалось времени до понедельника. И чтобы больше не отвлекаться сомнениями в обязательной необходимости реабилитации себя и экипажа таким путём, а скорее всего заглушая несогласную совесть, я решил независимо от результатов встречи и разговора в дальнейшем действовать только своими силами, бескомпромиссно и с открытым забралом.

Победа исподтишка, из-за угла посредством клеветы и других неблаговидных шагов – это способ ведения боя подлым противником, и нас устроить не может. Если то, что сделал экипаж, наше общее дело – мы должны победить. Порядочные люди против подлости и предательства должны объединяться. Я свято верил в это и надеялся.

В приподнятом настроении вышел из дома и направился на встречу. В назначенное время я был на месте, но товарища не оказалось. Сердце неприятно кольнуло.

«Не может быть! – тоскливо подумал я, отгоняя чёрные мысли. – Этого не может быть! – повторял я, как заклинание. – Должна же, в конце концов, улыбнуться удача! – продолжал я убеждать сам себя, чуть ли не с молитвой обращаясь к небесам и Всевышнему. – Если Ты есть, яви же милость!» – не понимая, откуда брались слова и убеждённость, что Бог есть и услышит!

Не сразу сообразил, что голос, откуда-то сверху отдававшийся эхом со всех сторон, звавший меня к себе, вызывая мороз по коже и оцепенение, был обычным, земным, знакомым и дружелюбным и совсем не божеским, как мне почудилось в первое мгновение.

– Поднимайся наверх! Лифт не работает. Последний этаж. Квартиру помнишь?

– Помню! – крикнул я и помахал рукой в знак приветствия.

От сердца отлегло и полегчало.

«Всё-таки есть Бог!» – подумал я, улыбаясь, и, взглянув в высоту небес, словно удостоверившись, мысленно поблагодарил Его и направился к подъезду.

Сам-то я живу на первом этаже и верхние не люблю, а тут взлетел на девятый и не заметил. И лишь когда входил в квартиру, почувствовал, как перехватило дыхание, застучало сердце и подкосились ноги.

Он встретил меня на пороге и, поздоровавшись, пригласил в кабинет. Стараясь не поддаваться и не показывать охватившей меня слабости, я прошёл за ним и сел в предложенное кресло. Он принёс бутылку холодной воды, разлил по стаканам, отпил глоток, дождался, пока отопью я, и сразу спросил:

– Что случилось?

Я коротко пересказал суть конфликта и ответил на уточняющие вопросы.

Помолчав минуту или более, смотря в упор, он жестко спросил:

– Пили?

– Нет! В том-то и дело, что нет! – воскликнул я с излишней эмоциональностью.

– Точно? – спросил он опять.

– Да, конечно, – подтвердил я. – Но если вы не верите, то лучше за это дело и не браться, – сказал я, показывая готовность встать и уйти.

– Сиди, не кипятись, – остановил он меня. – Вы своё дело сделали, теперь жди.

Он набрал номер телефона и кому-то сказал:

– Пусть срочно мне позвонит командир части, – он прикрыл ладонью трубку, дожидаясь пока я назову номер воинской части и фамилию командира.

– Командир части в отпуске, за него врио.

Я назвал звание и фамилию, и он передал их по телефону, подтвердив свой вызов.

Поговорив ещё пару минут о делах ветеранских, он встал. Я понял, аудиенция закончена, и встал вслед за ним.

Прощаясь, он крепко пожал руку и попросил позвонить через час.

Быстро спустившись вниз, я вышел из подъезда и… опять остался наедине со всем происшедшим, к которому добавился час ожидания неизвестного по своим результатам телефонного звонка.

Час времени – это много и мало, но всегда вечность, когда ждёшь.

Торопиться было уже некуда, и я медленно выбирался из лабиринта дворов, направляясь к проспекту. И если для меня время как бы на час остановилось, то у остальных жизнь продолжалась своим чередом.

Быстро наступил вечер. Спала жара, но хоть море было рядом, бриз сюда не долетал. И воздух, липкий и влажный, неподвижно завис над городом, размывая свет уличных фонарей, увлажняя асфальт и кровли домов.

Капли с крыш глухо ударялись о землю и бесследно исчезали в ней, стекали с витрин и окон, которые, словно плача и жалея яркий солнечный день, прощались с ним навсегда. И он уходил, не спеша и безвозвратно, не думая, какую память оставит о себе как в истории, так и в жизни каждого человека.

Прошедшие три дня напряжённой работы мозга и нервов даром не прошли. Я не просто устал, а душой и телом чувствовал полный упадок сил и внутреннюю пустоту. Не хотелось ни о чём думать, говорить, хотелось только покоя и тишины.

Придя домой и приведя себя в порядок, я сел в кресло, закрыл глаза, пытаясь расслабиться и отдохнуть. Но уйти в себя, «отключиться» не удавалось. И помимо моей воли все мысли, еле тлея в сознании, всё равно возвращались к конфликту.

Как спасательный круг, взлетев на гребень штормовой волны, на мгновенье сверкнёт ярким цветом надежды и вновь исчезнет в бушующем море, так и в сознании высвечивались отдельные события этих насыщенных ими дней, получая новую оценку и значение.

А что, собственно, произойдёт, если уволят? Это что, так смертельно? Или у меня и у других нет рук, головы, чтобы заработать на кусок хлеба? А тысячи, если не миллионы других безработных живут, борются и не сдаются, им что, легче? Почему мне должно быть исключение? Как всем, так и мне, и это будет справедливо, иначе мы никогда не научимся жить своей головой.

Когда в местной газете я прочитал о нелёгкой жизни безработной сельской учительницы, возмущению не было предела. Лишь ради уважения благородной профессии я пошел в редакцию обсудить эту проблему. Автор, симпатичная журналистка, чего я не ожидал – уж больно статья была сурова и безнадежна в своей неожиданной правде, в две минуты разъяснила мне суть проблемы и познакомила с расширенным толкованием термина «невостребованность». Оказывается, невостребованной может быть не только советская обувь, производимая в огромных количествах, но и профессия учителя.

Цинично и жестко!

Не в этом ли причина, почему не уступают место в общественном транспорте, хамят, ругаются по пустякам и сквернословят, пьют, «колются». Кто будет учить нас доброму, вечному в селе, в городе?

Конечно, работу сейчас терять никому неохота. Есть работа – нормальная жизнь, нет – ты невостребован, не нужен, лишний в этом мире, и место твоё на самой нижней ступени социальной лестницы, как в Индии у касты неприкасаемых.

За многие годы службы и работы на море я привык к профессии моряка, как к среде обитания и ни разу с ней не расставался. И в личном деле, и в трудовой книжке у меня одна объединительная запись – место службы, а затем работы – Черноморский флот. И я горжусь, что отдал флоту и молодость, и зрелость и продолжаю трудиться сейчас.

«В море – дома», «Корабль – дом родной» – эти нарицательные образы для меня не чужие. Суммой пройденных миль на кораблях и судах я «обошёл» более 10 раз вокруг земного шара по экватору, многое видел, испытал и стал профессиональным моряком и в любой должности командира, капитана, матроса знаю и умею, что и как делать. Всё это оставило определённый след в душе, мыслях, убеждениях, поступках, делах, взаимоотношениях с людьми. И морская профессия стала неотъемлемой частью моего «я», моим осознанным выбором и призванием.

Я подошёл к главному вопросу, о котором тайно и усиленно размышлял эти дни: «Получилась ли у меня жизнь?» И сразу ответил: «Да!»

Я не ошибся в выборе. На своём морском пути встретил много прекрасных и мужественных людей, истинных моряков, патриотов своей Родины – Советского Союза, высокопорядочных и благородных, причём в самых различных должностях – от матроса и боцмана до командиров, капитанов и адмиралов. У них я учился жить и быть человеком. Их морскую науку и жизненные принципы, как эстафету, я пронёс через всю свою жизнь, не осквернив их, не уронив достоинства и чести на всех морских должностях до командира и капитана.

И как было унизительно и оскорбительно слышать от врио командира части процеженное сквозь зубы: «Вы будете уволены» – даже не потому, что это несправедливо, по навету, а потому, что он не захотел нас выслушать.

До сих пор краска заливает лицо, когда я вспоминаю этот непристойный случай. Почему в угоду ему или кому-то другому, ни с того, ни с сего, по нелепым подозрениям и клевете мы должны быть уволены? Для него что, закон не писан, а экипаж – бессловесные вассалы?

Ни в тот момент, ни позже я так и не понял его ни чисто по человечески, ни как офицера-командира. И сейчас мне было жаль – он в себе потерял нечто большее, чем готовил нам.

За окном уже было темно, в комнате тихо и прохладно. За несколько минут до истечения часа я позвонил, готовый спокойно выслушать и принять любой ответ.

– Не беспокойся, завтра разберутся не только с вами, а об увольнении речи нет. Желаю успехов! – Голос прозвучал уверенно и властно, как об окончательно и положительно для нас решённом деле.

Нет, не гора свалилась с плеч, а ещё большая усталость охватила меня, и я положил трубку телефона, как бросают в сторону рабочие рукавицы после трудной, грязной и неблагодарной работы, обмякшими руками и с отвращением.

Конечно, я был благодарен ему, и по-товарищески на очередной встрече однополчан мы в лучших традициях разопьём бутылку водки за победу в нашем общем деле на благо Черноморского флота, за корабль и добрую память о службе на нём.

Но есть во всей этой развязке, с гарантированным happy end, какая-то горчинка, стойкая и неприятная. И радоваться бы мне своему спасению, ликовать и упиваться ожидаемой победой ещё не состоявшегося сражения, да чувство горечи и стыда не позволяют. Стыдно, что я не смог убедить своё руководство и отстоять себя, экипаж от злостной клеветы, ведя честную борьбу по единственно приемлемым правилам законов и морали. Стыдно, что мы, участники конфликта с обеих сторон, в своё время принимали присягу на верность Родине и сейчас, оставаясь на службе Отечеству, новой России, так по-разному теперь толкуем и исполняем её. Стыдно, что я отягощаю своими проблемами человека занятого, ответственного, порядочного и вынуждаю его и других заниматься делами в воскресный день.

Только он один из моих начальников нашёл возможным встретиться, выслушать, разобраться и, не теряя времени, принять должные меры.

Стыдно за тех, кто по долгу службы и товарищества должен был уделить нам служебное внимание, но не захотел или пренебрёг, бросив нас на произвол судьбы.

Когда корабль даёт SOS, все ближайшие суда меняют курс и полным ходом следуют к терпящему бедствие, чтобы оказать немедленную помощь, спасти людей. Этот морской закон принят во всём мире, а мы стояли у причала, звали на помощь своих начальников, и к нам никто не пришёл.

Не знаю, сколько бы ещё продолжался мысленный разговор с самим собой, если бы в голову не пришла простая мысль – и по нашим душам идёт смена эпох, и разваливаются те, кто не готов или не хочет жить цивилизованно – по законам, долгу, совести и христианской морали.

Чтобы отвлечься от одолевшей тоски, я брался то за одно, то за другое дело, но ничего не клеилось, всё валилось из рук, и мысли возвращались к завтрашнему дню.

Время тянулось медленно и утомительно и, тем не менее, неотвратимо приближало грядущий день.

И он наступил…

IV

День четвёртый, понедельник

Солнце уже уверенно заняло почти треть небес, а свежее утро и чистое небо предвещали хороший летний день, когда экипаж судна собрался у здания управления. Пришли все без опоздания, заблаговременно и теперь, ожидая свою участь, были сдержанны и молчаливы. Настроение у всех было подавленным ещё и потому, что никто не знал, как обернётся это дело с обводнённым маслом, и они, ни в чём не повинные, будут нести за него ответственность в столь суровой форме, как увольнение. И это выбило их из привычной жизненной колеи и заставило задуматься о жизни, изменчивой судьбе и своём ближайшем будущем.

Я пошёл в здание доложить начальству о прибытии и уточнить время, место и порядок разбора.

В утренней суете до нас, как мне показалось, никому дела не было. Врио командира части был занят, и к нему уже образовалась очередь. Я встал в стороне у входа в приёмную и смотрел по сторонам, невольно реагируя на громкие возгласы сотрудников управления, радостно встречавших друг друга.

Коридор быстро заполнялся военным и гражданским персоналом. После двухдневной разлуки, встречаясь, все светились улыбкой и радостью и явно соскучились друг по другу, и теперь спешили в оставшиеся несколько минут до начала рабочего дня пообщаться.

Как в театре перед началом спектакля, нарастал гул от присутствия людей, их шагов, разговоров, мягкого скрежета замков открываемых дверей кабинетов, который иногда прерывался сильным, приятным и вежливым голосом дежурного по части, вызывавшего кого-нибудь к начальнику или телефону.

Это был другой мир, не похожий на наш судовой, со своим укладом жизни в производственных и личных отношениях, со своими традициями, проблемами и заботами.

Впрочем, в последнем я усомнился, у всех встречающихся был такой естественный и убедительный вид полного производственного (а может, точнее – административного или бюрократического) счастья, что можно было не сомневаться, ведь персонал шёл на работу, как на праздник, еле дождавшись конца выходных. Режиссёр Якин в исполнении Пуговкина наверняка бы сказал:

– Верю!

Женщины при встрече желанно целовались, не забывая мельком, но внимательно осмотреть туалет друг друга, тонко подмечая достоинства и недостатки, не преминув использовать прекрасную возможность отпустить тонкий комплимент или колкость чьей-нибудь вечной молодости и красоте.

Мужчины издали и громко приветствовали друг друга, энергично пожимали руки, иногда обнимались, мощно стискивая товарища послабее, или весьма чувствительно ударяли по плечу, отпуская двусмысленные реплики и шутки, картинно демонстрируя свою богатырскую силу, от души хохоча и извиняясь перед дамами в поклоне, приложив руку к сердцу, за свою неуклюжую шалость, повторяя при этом весь ритуал с новым встреченным, что никоим образом не портило никому хорошего настроения и общей атмосферы дружелюбия и учтивости.

Я видел и тех двоих, числившихся в списке диспетчера, разыскиваемых в ту пятницу и так и не найденных. Они были, как все, веселы и жизнерадостны, как будто ничего не знали, или то, что знали, для них, возможно, было просто неприятным и незначительным, ну как заноза, которую можно было ещё немного потерпеть, а затем выдернуть и забыть.

Никто ко мне не подошёл, не кивнул, не поздоровался. Значит, все «соучастники» предстоящего разбора были в курсе событий и поддерживали решение об увольнении, как и должно быть в святом семействе.

Я смотрел на них, красивых женщин и мужчин, внимательных друг к другу, подчёркнуто вежливых и галантных, как в американских сериалах, и у меня с естественной завистью к такому бытию крепло впечатление, что вот они 10 лет реформ времени не теряли и успели утвердиться и состояться в новых условиях, в новом качестве: прочно и непоколебимо.

У них не может быть никаких ЧП, ни даже просто происшествий. Это исключено даже в фантастическом сне! Они не досягаемы и неуязвимы, как живущие на верхнем этаже или едущие в первом классе.

У них всё хорошо!

И у нас ещё три дня назад тоже было всё хорошо. И мы с хорошим настроением приходили на работу, и может, не так театрально, но искренне приветствовали друг друга. И нам такое же безоблачное небо и солнце не предвещали ни шторма, ни потрясений.

Откуда же взялось это цунами, сорвавшее нас с привычного образа жизни и швырнувшее на скалы ведомственных амбиций и чванства? Ведь не мы же виновны в том, что выход на заправку корабля оказался внеплановым, масло для десантного корабля – обводнённым, а майор – бесчестным и подлым. Почему же в ответе мы, экипаж судна, а не те, кто нарушил установленные порядки и правила обеспечения кораблей флота?

Я так и не ответил на эти вопросы ни себе, ни экипажу и, как все, ждал развязки с дурным предчувствием и… к стыду своему, непонятно откуда взявшимся страхом, которого не испытывал ни в море, ни на суше, даже при выполнении своего интернационального долга.

Там было всё ясно: враг мог быть в воздухе, на суше, на море, под водой. Он был известен. А здесь? Кто? Где?

Но вот прозвучали сигналы точного времени, и коридор быстро опустел. В приёмной осталось несколько человек. Назначенное время истекло, и я подошёл к дежурному по части выяснить обстановку.

Внимательно выслушав, он распорядился ожидать во дворе:

– Когда надо, вас вызовут, – сказал он, дав понять, что разговор окончен.

Я вышел, подошёл к экипажу и присел рядом со всеми.

– Велено ждать, – сказал я старомодной фразой, ни к кому не обращаясь.

Никто не проронил ни слова, и я тоже погрузился во всеобщее молчание.

Тяжело молчать коллективно. Такого с нами никогда не было. У нас всегда была тема для разговоров и споров, чтобы обсудить различные проблемы и просто по-флотски «потравить», когда выпадала свободная минута. А сейчас гнетущее молчание сковало всех, до неузнаваемости изменив привычное выражение лиц и поз. Я смотрел на них и не узнавал.

Все казались безучастны и отрешены от всего. Потухшие взгляды, сгорбленные спины и каменная неподвижность фигур лучше всяких слов говорили о переживаниях и внутреннем состоянии души каждого. Все понимали: горе, безмерное горе и нищета ждёт нас, если мы будем уволены.

Если здесь, в воинской части, где нас знают только с положительной стороны уже лет 10–15 каждого, мы не нужны, то кому мы нужны вообще в своём пенсионном возрасте, даже если мы профессионалы высшего класса, умеем работать и работали только с отличной оценкой?

Будет ли справедлива такая суровая мера по отношению к матросу, которого в пятницу утром перед выходом поздравили с 60-летним юбилеем, зачитали приказ командира части о поощрении юбиляра, вручили ему грамоту, подписанную врио командира части, а сегодня, в понедельник, он же его уволит другим приказом?! Ну не абсурд ли это?

Но вот что меня поразило и оставило неприятный осадок: никто за эти три дня не возмутился, не возроптал, не попытался отстоять себя, свою честь и достоинство, которые были втоптаны в грязь обвинением в пьянстве.

Удар судьбы они восприняли безропотно и приняли безоговорочно, как будто другого исхода не могло и быть. Никто не пытался защититься каким-либо другим образом, более эффективным, чем мог предложить я.

В этот момент я так и не понял, в чём причина и почему активные во всём, сегодня они сникли, как медузы, выброшенные штормом на песок. Скорее всего, произошла адаптация к новым условиям работы и жизни.

В прошлые советские годы они могли обратиться со своей жалобой, обидой, неразрешённым конфликтом в партком, местком, и, как правило, они получали там понимание и защиту, если дело касалось производственной сферы или нарушения КЗоТ. Ныне парткомов на производстве нет, а профсоюзные органы, председатель профкома находятся в полной зависимости от работодателя, поскольку, даже будучи выборными, стоят на рабочем штате. В примитивном варианте это, как на поводке: будет послушание – поводок подлинней и разряд повыше. Не будет – пеняй на себя!

Руку дающего не кусают!

К этому тоже привыкли и вспоминают о профсоюзах только с началом очередной предвыборной кампании.

Сейчас все убеждены, и примеров тому предостаточно, вся власть принадлежит руководителю предприятия, в нашем случае – командиру части. Всё будет сделано, как решит ОН, а профсоюз всегда согласится! Кто-нибудь на практике это опровергнет?

В воротах показался командир электромеханической части десантного корабля.

Я ждал его и, быстро вскочив, пошёл навстречу.

«Молодец! – тепло подумал я о нём. – Он сдержал своё слово и прибыл выручить нас!».

Мы поздоровались, и я проводил его в кабинет врио командира части. Мне находиться там не разрешили. Не совсем вежливо, но ничего – он доложит всё, как было, и всё станет на свои места, может, и разбора никакого не будет.

Тут я немного переборщил в своём ожидании, разбор должен быть и будет, только его акцент сместится на истинных виновников обводнённого масла и клеветы, а главное, я, кажется, впервые за три дня улыбнулся. Мы уже не одни! А вдруг?!

Не кажи «гоп», пока не перескочишь!

Я вернулся к экипажу, присел на скамью и, не скрывая своего приподнятого настроения, прокомментировал обстановку в несколько вольном толковании:

– Наше дело правое! Враг будет разбит! – чем надеялся встряхнуть экипаж и дать импульс оптимизму.

Реплика воздействия не оказала, никто не улыбнулся и не ответил. Мне стало неловко, и через минуту–другую я мысленно переключился на наше по-прежнему неясное, неустойчивое положение, стараясь понять отношение коллектива к происшествию.

Мне кажется, я понял, в чём причина такого отчуждения в день разбора. Ведь в пятницу и субботу, когда мы обсуждали наше положение, настроение и мнение у всех было другое, более боевитое, что ли.

Сначала возмущение бесстыдной ложью майора, затем успокоительно-выжидательное – «начальство разберётся». А сегодня по отводимым взглядам и молчанию я понял, что общее мнение – не надо было браться за оружие.

Расчёт прост: мы – работяги, всех не уволят, и нам работать нужно, а не «воевать». Случись чего, припомнят, а так пожурят и простят. Так было всегда, больнее били тех, кто выступал. А честь, достоинство – не до жиру, быть бы живу! Как-нибудь проживём, ведь жили до сих пор! Здорово, если это так! Неожиданный поворот. Они так и не поняли – клевета брошена на весь экипаж, и разбираться будут с каждым, как это бывало раньше. Пока под угрозой увольнения все! Лучше пусть это будет моим заблуждением и останется при мне, хотя… Нет! Это я где-то перегнул палку в другую сторону, и меня не поняли. Что же произошло, в чём причина, что позиции мои и экипажа раздвоились? Только во мне или глубже?

Наверное, то и другое, потому что все мы из коммунистического прошлого, и хотим мы того или нет, что-то взяли с собой в настоящее.

По большому счёту нас всех контузило развалом государства и партии, привычных законов, прав, морали. Но больше всего тех, кто честно работал и жил на одну зарплату. Именно государство было их гарантом и защитой от всех напастей. Сейчас уже нет той иконы, на которую они хоть и не молились, но в святость верили. То, что осталось от него, дискредитировало себя своей немощью и безразличием к ним. Но привычка повиноваться ему, то есть администрации, осталась незыблемой. Они знали, что жаловаться некуда и бесполезно, как начальники решат, так и будет. До суда дело не дойдёт, они его боялись больше, потому что положительных прецедентов решения конфликтов в их пользу не было известно. Об этом пресса не пишет, а молва не идёт.

В том далёком, но незабываемом прошлом, мы все боролись: за построение светлого будущего – коммунизма, за выполнение и перевыполнение планов пятилеток («Пятилетку – в четыре года!»), за выполнение соцобязательств и так далее. А также за тонны, метры, кубометры и миллионы всего, что было нужно и не нужно для жизни по коммунистическому образцу.

А уж за урожай мы вели настоящую битву, с организацией штабов и чуть ли не со сводками Совинформбюро. И я из прошлого и в большей степени настоящего вынес понимание, что само собой ничего не возникает и не получится, за всё надо бороться. Но в прошлом бороться можно было не за всё и не со всем, что мешало жить, а только за то и с тем, на что указывала партия в призывах ЦК КПСС к Первомаю. У них был общий лейтмотив: боритесь и побеждайте! И это вошло в кровь, засело в мозгу и останется со мной навсегда.

И если главный призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» с распадом Союза был сразу вычеркнут из лексикона всех политиков и средств массовой информации, то остальные лозунги за десять лет канули в Лету так, что вряд ли кто сейчас их вспомнит. Но я точно помню, там не было призыва бороться за свои конституционные права, нарушаемые властью и администрацией, их бюрократическим аппаратом, и уж, конечно, не было призыва бороться с администрацией. Борьбу за свои права, за человеческое достоинство против гнусной клеветы, похоже, экипаж воспринял, как выступление против администрации. Вот тут я палку и перегнул! Но это абсолютно не так!

А вот объяснить, что это не так, я уже не успевал, да и надобности в этом никакой не было – большинству за 60, они уже имеют свой жизненный базис для оценки любой ситуации и вправе выбирать любую точку зрения, отвечающую их интересам.

Времена меняются, а вместе с ними и мы! Это раньше было провозглашено «Один за всех, все за одного!», а теперь – «Каждый за себя!».

Это быстро вошло в сознание и жизнь и, как я думаю, должно пониматься, как персональная ответственность за свою жизнь, судьбу, успех и поражение.

Только этот принцип даёт возможность человеку вырваться из классового лототрона шариков и «шариковых», достигнуть тех высот духовного и материального богатства, планку которых он ставит себе сам.

При этом чем выше у человека будет планка – уровень сознания своего предназначения, христианского интеллекта и веры в Бога, тем глубже и шире будет понимание гражданской ответственности перед людьми и тем больше желание и готовность бросить человеку в беде свой спасательный круг, будь то слова утешения, совет, реальная помощь и поддержка денежными и материальными средствами и другими делами и поступками, которые он уже не может не совершить, ибо это главное условие и критерий быть и чувствовать себя Человеком.

Не каждому дано подняться до таких высот, ведь в большинстве своём мы – рядовые труженики, живущие на одну зарплату, определяющую наше сознание и жизнь. Её достаточно, чтобы жить, не нищенствуя, но меньше, чем надо, чтобы почувствовать свободу и уверенность в себе и завтрашнем дне. Для этого в стране нужна стабильность во всём, что касается жизни и деятельности человека.

Дорожа своим рабочим местом, люди, в конце концов, поняли, что лучше положиться на волю провидения и начальства, чем бороться или даже конфликтовать с ним. Да и сколько можно бороться, пора уже просто работать, соблюдая установленные нормы и правила, определённые конкретными должностными обязанностями на рабочем месте, что экипаж, все вместе и каждый в отдельности, подтверждал на последнем выходе на подачу, как и на всех предыдущих.

Может, это и есть та сермяжная правда, к которой мы пришли после того, как Европа и Америка уже четыре века живут по ней и достигли видимых успехов во всём.

За 10 лет выживания мы тоже чему-то научились! Рано или поздно это должно было случиться, эволюция, как вечный двигатель, не останавливается. Постепенно мы осознаём, что все разные, сугубо индивидуальные, непохожие. Такими сделала нас природа, по учению Дарвина. Но, признавая его, мы так и не воспользовались прогрессивным толкованием развития жизни на земле, и человека в частности, уравняв в коммунистической теории и практике всех и во всем, то есть фактически отрицая его. Поплатились жестоко, потому что отклонились от общих путей развития человеческого общества.

Всё возглавлявшая и направлявшая коммунистическая партия не заметила, какого мощного джинна свободы 17-го года, взорвавшего весь мир, она загнала в бутылку и запечатала сургучом – табу на всё, что создавалось интеллектом и мудростью народа. Это тогда ум, честь и совесть народа были отняты у него и прикреплены к знамени партии, а народу дозволялось бездумно скандировать: «Слава КПСС!». Существовавшая в Уголовном кодексе статья 58 бдительно следила за этим, достаточно прочитать «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, чтобы убедиться в этом и других более жутких делах, творимых с ведома и под эгидой партии. Страшная, чёрная страница в истории нашего народа и государства!

А мы, потомки сделавших революцию, построивших первое в мире государство рабочих и крестьян, отстоявших Родину в Великой Отечественной войне, восстановивших разрушенное войной, и уже сами строившие коммунизм и вдруг в крутом вираже вернувшиеся к капитализму, мы сохранили в себе эти высокие качества в том общенародном масштабе, в каком они были присущи всему народу Великой державы.

Сейчас в устах политиков и средствах массовой информации опять появился термин «простой человек». Все выдают себя за знатоков его проблем и способов их решения, уповая на его непритязательность, скромность и выносливость. Так оно и есть!

Это тот самый советский простой человек, закалённый вечной борьбой с трудностями построения то коммунизма, то «развитого» социализма, и вдруг занесённый вихрем перемен в капитализм, с которым боролся до этого не на жизнь, а на смерть. Он, по-прежнему живущий на одну зарплату, вынесший на своём горбу все реформы, эксперименты, обещания и обманы, отлучённый от русского языка и границей от своей большой Родины – России, но не потерявший надежды пережить это смутное нелёгкое время и обрести покой и благополучие.

А у него сохранилось чувство чести и достоинства? И нужны ли они ему сейчас? Или ими должны обладать только великие?

Вопрос не дурацкий, как может показаться вначале.

Чтобы иметь их, надо верить во что-то святое и вечное. Это может быть только Родина, Бог и Любовь. Всё остальное – производные от них.

На том духовном безрыбье, в котором мы оказались после отмежевания от государства коммунистической идеологии, этому простому человеку трудно сориентироваться, к какому берегу пристать.

Свято место не бывает пусто. И хлынувшие на него разные религии со всего мира, даже потеснившие православную, многим затуманили мозги и затруднили выбор. Теперь государство не указывает, чему поклоняться и во что верить. Выбор должен сделать человек сам, без подсказки и давления. Трудно это, но исторически для славян – это выбор в пользу православной веры. Так решило большинство, поскольку она нам ближе по духу, ибо наши предки, люди гордые, сильные духом, с высоким чувством свободы, независимости, любви к своей Родине и верой в Бога, были воспитаны ею.

Великие полководцы Суворов, Ушаков, Нахимов, Фрунзе, Жуков прославлены не только победами, но и известны именно этими качествами. А их бойцы, солдаты и матросы, с которыми они одерживали победы и совершали подвиги во славу Отечества, имели их? Или было достаточно отличаться храбростью и дисциплиной?

Без сомнения, имели! В бой воины шли с высокоразвитым чувством патриотического долга и чести, готовые победить или умереть, защищая Родину. И поднимал их в атаку боевой призыв командиров: «За веру, царя и Отечество!» – в Первую мировую, и «За Родину, за Сталина!» – в Великую Отечественную. А воспитывались они всей жизнью своего времени и православной религией до 17-го года, а после не менее эффективно – коммунистической идеологией: Победа в Великой Отечественной и более 11 тысяч Героев Советского Союза – убедительное тому подтверждение.

И лишь с развалом нашей необъятной Родины эти качества несколько потускнели, как медали старого солдата, до поры до времени лежащие в его вещмешке, которые он никогда не забудет, но не надевает – не то время сейчас, не поймут! Но это пройдёт, Россия и Украина не только ресурсами, но и духовно богаты, чтобы возродить и поддержать лучшие человеческие качества и традиции. В этом будущее славянских государств, их защита от деградации и вырождения.

В воротах показались и направились к нам наши начальники – капитан-наставник и председатель профсоюзного комитета. Лица у них были суровы и непроницаемы, что косвенно подтверждало мои предположения, что дело приняло серьёзный оборот. Врио командира части, офицер по воспитанию, председатель профкома – полный триумвират, и вместе они вправе решать любые вопросы и, конечно, главный для нас – увольнение экипажа.

Поздоровавшись молчаливым рукопожатием, капитан-наставник, оглядев всех, спросил:

– Все?

– Все! – ответил я за всех, как и полагается.

Разговора не получилось, молчание продолжалось.

В это время из здания вышел командир ЭМЧ десантного корабля, и когда я поравнялся с ним, коротко на ходу сказал:

– Я рассказал им всё, как было, но они не поверили. Извини. Мне надо спешить.

Я пожелал ему счастливого плавания, крепко пожал руку, поблагодарил и тоже извинился за беспокойство. Он повернулся и быстро зашагал прочь, унося с собой последнюю надежду безболезненно выпутаться из этого грязного дела. Наверное, с минуту я стоял и смотрел ему вслед, обдумывая сказанное. Почему нам не верят, ни мне, ни ему? Почему мне приходится доказывать свою правоту, а не ограничиться изложением событий и действий при работе с десантным кораблём? Значит, этот разбор уже заранее предрешён, ведь информация командира ЭМЧ о событиях приёма-передачи масла должна была произвести должное впечатление, показать, кто прав, кто виноват, или хотя бы поколебать объявленное нам без всяких оснований решение об увольнении и дать нам реальную надежду и уверенность в справедливой оценке действий как наших, экипажа судна и меня лично, так и представителей склада ГСМ и майора, в частности.

Выходит, слова командира ЭМЧ и моего однополчанина никакого убедительного воздействия на руководство не оказали? Сбываются мои самые худшие опасения. Я понял, что когда меня вызовут на «ковёр», я буду один на один со всеми, кто там будет, явно не настроенными на нашу реабилитацию и выявление виновных в обводнении масла. Может случиться, что меня вообще не захотят выслушать, как это сделал врио командира части накануне. И тогда разбор явно превратится в «разборку», а это меняет дело, поскольку ставит нас в неравное положение с «нашим» обидчиком. Пожалуй, хватит рассусоливать о «высоких материях», наступила пора браться за «оружие» и защищать их. Очевидно, что «бой» будет жестоким и беспощадным, а значит, отвечать надо тем же. И главное, принципиально оценить события и назвать творимые вещи своими именами:

– не прислали представителя части – предательство;

– не выслушали нас – равнодушие и безразличие к судьбе экипажа;

– защищают виновника-майора – круговая порука и мафиозный сговор;

– а уж подача обводнённого масла на корабль – преступление, диверсия!

Стоп! Я, кажется, нашёл истинное название происшествию с подачей обводнённого масла – ведь это действительно диверсия! Ну как по-другому назвать действия лица, сознательно подающего обводнённое масло для главных двигателей на корабле, наверняка знающего, чем это может кончиться в море. Выходит, это хорошо продуманная и спланированная диверсия, но сорванная нами, экипажем судна, командиром ЭМЧ БДК, из-за чего сыр-бор и разгорелся!

Калейдоскопом провернулись в памяти события пятницы по подаче масел на БДК. И когда они, ничем особенным не примечательные, связались воедино в целую цепь действий, стала очевидной их преступная целенаправленность против большого десантного корабля. Но тогда ни мне, капитану судна, ни командиру ЭМЧ десантного корабля и в голову не приходило ничего крамольного по отношению ко всем участникам приёма-передачи масла. И даже обнаружение воды в нём я принял за безалаберность кого-то из служащих склада ГСМ и не более. «Вот дураки, что они не знают, что масло с водой подавать нельзя?» – беззлобно думал я тогда. А вот майор со склада ГСМ, приехавший на выручку своему шофёру-экспедитору, не дурак! Это мы бы остались в дураках, если бы пропустили обводнённое масло на корабль, идущий в дальний поход. И предпосылки к этому, к сожалению, были.

«Раскручивая» все глубже события того дня, я пришёл к заключению, что диверсия готовилась тщательно и высокопрофессионально. Об этом говорят все организационные и технические эпизоды заправки. При этом каждый, взятый в отдельности, воспринимается настолько естественным и безобидным, что его действия запросто можно принять за нормальные логические действия рядовых и должностных лиц, выполняющих одну общую задачу.

Безупречность подготовки и прикрытия операции ещё и в том, что на разных этапах к ней подключались и новые лица с задачей отвлечь и отвести подозрения в чём бы то ни было от участников диверсии, даже если они не были объединены круговой порукой по злому умыслу.

Ну кто подумает плохое о людях, рядовых и с большими звёздами на погонах, занятых ответственным делом в каждом эпизоде заправки? Никто! Всё было рассчитано настолько тонко и исполнилось настолько достоверно и уверенно, что заподозрить что-то неладное, тем более диверсию, не пришло бы в голову и профессионалу в этих вопросах. И, как бы подтверждая это, память выталкивала на поверхность сознания самые яркие события той заправки, освещая их уже в новом свете и качестве, связывая в единую цепь преступных деяний.

Вот автоцистерна с маслом приезжает на причал, а шланги для подачи у неё оказываются короткими. Случайно? Нет! Не знали, что до приёмника на корабле не дотянется? Знали! Или можно поверить, что на складе нет шлангов нужной длины, обеспечивающих подачу? Конечно, нет!

Случайно ли у борта десантного корабля оказывается наше судно, подающее такое же масло? Нет! С утра прошли приказы по всем инстанциям, хоть в плане части и флота выхода на заправку у нас не было. Пожалуй, в этом самый благоприятный фактор для диверсии – в суете никто ничего не заметит!

Начальник склада ГСМ сам лично решает вопрос так, что масло из автоцистерны будет перелито сначала на наше судно в освобождающуюся ёмкость, затем подано на корабль. План утверждается руководством нашей части и тыла и становится для нас дополнением к приказ-заданию, то есть обязательным к выполнению. Всё это естественно и не вызывает никаких домыслов. Бывает, кто-то проморгал, прохлопал, а нам исправлять!

Но вот в шланге, качающем масло из автоцистерны на судно, в первой пробе обнаружена вода. Шофёр-экспедитор объяснить толком ничего не может или не хочет и докладывает на склад, что приём прекращён.

Приезжает майор со склада ГСМ и нагло, нахраписто пытается заставить нас принять обводнённое масло. Он проявляет бурную активность, угрозами и посулами склоняя меня и командира ЭМЧ десантного корабля принять это масло. При этом подписать акт об обводнении масла отказывается.

В этот момент на причале появляется начальник ГСМ. Он шёл с одного из кораблей в хорошо заметном подпитии после дружеского обеда в окружении друзей, направляясь к катеру. Однако он почему-то оставляет их и направляется к машине узнать, в чём дело. Но, даже услышав, что масло обводнённое, отдаёт распоряжение принимать, не считаясь ни с никакими доводами. Случайная ли эта встреча? Думаю, что нет, хотя произошла она, возможно, не по его инициативе.

И тут, видя моё несогласие подавать это обводнённое масло на корабль, майор шепчет ему в ухо: они там все пьяные! Ложь мгновенно прошла все инстанции и обросла гнусными деталями и подробностями, произведя должное впечатление на всех начальников, вплоть до начальника тыла флота. Это ли не блестящее прикрытие диверсии, так успешно начатой и внезапно срывающейся?!

Теперь если мы примем обводнённое масло и подадим на БДК, это будет нашей виной – по паспорту масло чистое, значит, вода от нас! Или такой расклад: масло-то хорошее (по паспорту), но они там все пьяные и не смогли ни принять, ни передать. Опять виноват экипаж!

В обоих случаях исполнитель не несёт ответственности ни за выполнение диверсии, если подозрение падёт на него, ни за срыв её перед своими хозяевами-заказчиками – экипаж пьян! И всё тут. Так изощрённо и продуманно до мельчайших деталей мог готовить и проводить операцию только враг – опытный и коварный, прекрасно знающий наши уродливые нравы и порядки, умело манипулирующий ими при выполнении диверсионного задания.

Враг? Кто он? Где он? Я вздрогнул и невольно оглянулся, но вокруг было море солнца и зелени.

Может быть, на складе ГСМ? Ведь кто-то замывал цистерну водой и оставил её в ней, что недопустимо по эксплуатационным нормам для техники и государственного стандарта для самого масла.

Или… Ну немыслимо присутствие начальника службы ГСМ флота при такой рядовой подаче – такого в прошлые годы не было. Кто о нём что подумает и заподозрит?! («Жена Цезаря…»).

Может, на этом строился главный расчёт операции, то бишь диверсии?

А майор? Каков шустряк!

– Берите! Я вам ещё привезу, – говорил он, когда исчерпал все аргументы склонить нас к подлому преступлению.

Нашёл чем купить! Он?!

Как поздно мне всё это пришло в голову! Теперь, по старой русской привычке почёсывая затылок, я размышлял о нашем положении и возможностях выкарабкаться из него уже с учётом новой версии и обстоятельств.

Раньше такие происшествия интересовали Особый отдел, теперь его нет и с таким „профессионализмом” разобраться некому.

Было от чего прийти в смятение после таких размышлений за десять минут до разбора! Все эти дни я почти непрерывно готовился к этому «особому совещанию», но последние предположения о диверсии меня несколько поколебали: обвинение слишком серьёзное, чтобы об этом говорить так, с бухты-барахты, тем более на разборе. Этим можно обозлить всех и навлечь гнев и друзей, и «врагов». Да и захотят ли выслушать меня, поверить мне, скорее услышат только то, что им нужно и выгодно, ведь там уже сформировано решение уволить, и нужно соблюсти только формальности этой процедуры. И вообще, назвать человека диверсантом оскорбительно для всех, ведь я же не истина в последней инстанции, меня самого сочтут ненормальным. Вывод напрашивается один: приберечь все аргументы на самый критический момент, когда отступать будет некуда.

Страшен был 37-й год, а сейчас не меньше, хотя и ГУЛАГом никто не угрожает, уволить – этого достаточно.

Когда в 93-м танки стреляли по зданию парламента в Москве, где находились народные депутаты Верховного Совета России, американская корреспондентка, захлёбываясь от избытка чувств, радостно кричала в микрофон, оповещая весь мир:

– Смотрите! Смотрите! Русские русских бьют! – неустанно повторяя это чуть ли не после каждого залпа.

Были видны и слышны и залпы, и попадания в цель – «Белый дом», как называли тогда здание Верховного Совета на американский манер, взрывы, пламя, дым и искажённые страхом или диким восторгом лица людей, стоявших рядом и наблюдавших, как на пороге XXI века открыто и цинично уничтожается высший орган государственной власти, силой оружия попираются нормы морали, закона и демократии. Трагический финал демократических реформ!

А мы ведь уже пережили и Гражданскую войну, и сталинские репрессии, и Вторую мировую, и подавление выступлений в Новочеркасске, и конфликты в «горячих точках», и Афганистан, и так далее. Сколько же можно лить кровь? Неужели всего этого мало, чтобы чему-то научиться, например, беречь жизнь человека – он живёт один раз!

Не научились! Русские русских бьют не только с танка, а просто так, создавая невыносимые условия жизни, лишая работы и обрекая тем самым на нищету и прозябание в доселе мощной и богатой стране. За последние 10 лет городское кладбище увеличилось почти вдвое, а население двух самых больших и мощных республик – России и Украины – уменьшилось на несколько миллионов. По статистике смерть победила рождаемость! Это противоестественно.

Я вздрогнул и оглянулся – экипаж стоял перед зданием управления, как перед эшафотом, ожидая, кого пригласят на «казнь» первым, воспринимая всё это без суеты и страха – будь что будет!

По-моему, это по-житейски мудро для тех, кто остаётся один на один со своей бедой, когда помощи ждать неоткуда.

Первым вызвали меня, как капитана, наверное. Я шёл к кабинету, наполняясь ещё большей решительностью и протестом против такой жизни, с нетерпимой жаждой бороться за себя, экипаж, справедливость, работу, за жизнь, наконец. А то, что за дверью друзей не будет, я понял по тому, как было всё обставлено и подготовлено к пресловутому разбору, как в эти дни отнеслись ко мне, экипажу мои начальники – холодно, равнодушно, с презрением, ещё не проверив факты, не выслушав объяснений, а только получив приказание начальника тыла флота – разобраться, сказанное, по-видимому, в предрешённой тональности, исключающей неприемлемый альтернативный вариант.

Перед дверью я на мгновение задержался, глубоко вздохнул и выдохнул воздух, чтобы успокоиться и сосредоточиться, но то ли воздух был спёрт, то ли от того, что в голове всё смешалось, как вода в море после шторма, ожидаемого результата не получилось. И тем не менее, приняв, как мне казалось, «боевую стойку», я вошёл в кабинет и тихо промямлил:

– Здравствуйте, – ни к кому не обращаясь, ни на кого не глядя и не получив ни от кого ответа, прошёл к месту, на которое кивнули.

За столом и на стульях у стены сидело человек восемь, а также капитан-наставник и председатель профкома. Они «работали» уже около часа и были заметно «разогреты», поэтому к «делу» приступили сразу. Старшим был врио командира части, но начал «допрос» бывший замполит, а ныне офицер по воспитанию.

– Ну, рассказывайте, как вы там организовали пьянку на судне, – традиционно, как в былые времена, начал он, растягивая слова и кривя губы в презрительной усмешке, поудобней усаживаясь на стуле и всем своим видом показывая, что он сделает одолжение и послушает в очередной раз известную ему во всех подробностях сказку про белого бычка.

«Почему он, а не врио командира части? Значит, всё по-старому, – мельком подумалось мне. – Значит, я прав и не зря опасался».

От интонации голоса, въедливой и зловещей, от вольных начальственных поз, в каких сидели присутствующие, их взглядов и сомкнутых губ сразу повеяло родным коммунистическим парткомом. Ничего не изменилось! Сколько раз уже в далёком прошлом – как-никак уже десять лет пролетело – я слышал этот или подобный ему, похожий, как близнецы, вкрадчивый и вместе с тем омерзительный голосок секретаря парткома или замполита, вульгарно-начальственный, тихий, но безжалостный и всепроникающий, как пуля, разящая в сердце, вызывающий оцепенение, в котором слышится и демонстрируется явное и бесстыдное превосходство, полное неверие в ещё не прозвучавший ответ, и кто здесь всемогущий начальник, и какая ты перед ним мелкая сошка!

Велика сила привычки. Сильна тоска по прошлому могуществу! Да только время не стоит на месте, а этого они понять не могут и не хотят. Увидев всё это и услышав, я по-звериному почувствовал надвигающуюся опасность и, окончательно успокоившись или взяв себя в руки, без промедления ответил «домашней» заготовкой:

– А ничего не было, о чём вы спрашиваете. Люди работали и работали много и хорошо. План выхода, дополнение к плану и другие задачи выполнили. По экипажу замечаний нет.

– А почему за вас звонят разные начальники? Значит, вы виноваты и пьянка была? – спросил врио командира части.

– Звонил друг по службе и работе, с которым я поделился своей обеспокоенностью после вашего заявления в субботу утром. Он разобрался и поступил по совести, предупредив вас не сделать ошибки в окончательном решении – уволить. Тем более что распоряжение «сверху» отдано по лживой информации безответственного и беспринципного человека с единственной, как я понял, целью – дискредитировать экипаж и свалить свою вину за подачу обводнённого масла на нас.

Эти вопросы я предполагал и отвечал на них более или менее логично, как мне казалось, спокойно и с достоинством. Это-то как раз и вызвало раздражение и возбудило желание «уестествить» во что бы то ни стало.

– А чего вы не говорите, как вы отпраздновали юбилей своего матроса? Расскажите! – язвительно спросил офицер по воспитанию.

Я совершенно забыл, что утром мы поздравили юбиляра, зачитали приказ командира части, то есть его – врио командира, о поощрении и вручили грамоту, после чего он был отпущен домой, так как сменился с суточного дежурства по причалу. Лишь потом, когда официально подтвердилась информация о выходе на подачу, за ним послали гонца и вернули на судно. Мы работали в одну смену, и на выходе нужен каждый судовой номер.

Так кратко эту ситуацию я и пересказал, не видя в ней ничего крамольного. Не тут-то было!

– И вы хотите сказать – не выпили?! – опять язвительно и с насмешливым недоверием переспросил офицер по воспитанию.

– Да, не выпили! – коротко, без объяснений сказал я и, слегка раздражаясь, добавил: – В рабочее время не пьём!

– Даже чуть-чуть? – опять спросил он ехидно.

Я понял, ему надо было за что-то зацепиться, чтобы потом утверждать, что экипаж постепенно «набрался», то есть упился, празднуя юбилей.

«Какая сволочь!» – непроизвольно, не подавая вида, подумал я. И вдруг вспомнил, что в тот день у него самого был какой-то юбилей, и он «позволил» себе праздновать его «всенародно» и задолго до конца рабочего дня.

Какая знакомая партийная двойная мораль!

Именно в ту пятницу и в тот момент диспетчер вызывал представителя части разобраться с обводнением масла, педантично фиксируя время звонков через каждые полчаса по всем нужным телефонам, но никто не отвечал или отсутствовал. Невероятное совпадение – все вызываемые одновременно исчезли неизвестно куда, и ни диспетчер, ни дежурный по части никого найти не смогли! Только на самом деле всё было примитивно просто и типично для пьянки «большого» начальника – приглашённые на юбилей приняли «на грудь» гораздо больше, чем по «чуть-чуть», и послать полномочного и трезвомочного было некого.

Пожалуй, более яркую иллюстрацию истинного отношения к нам, экипажу, придумать невозможно, разве что флотская поговорка дополнит: «Кошка бросила котят – пусть … как хотят!».

Но на «скамье подсудимых», на этом публичном шельмовании, сидел я, а не офицер по воспитанию. Он судил иезуитски, пытаясь запутать, сбить с толку, поймать на противоречии или оговорке. Разбор однозначно превращался в «разборку», становился всё более сумбурным и неуправляемым. Врио командира части в основном молчал, ни слова не произнесли присутствующие, беспрестанно спрашивал только офицер по воспитанию, а его интересовало не обводнённое масло, а наша воображаемая пьянка.

Мелкие никчемные вопросы, иногда повторяемые, следовали с пулемётной скоростью один за другим, и часто были настолько глупы и наглы, что порой начальников становилось жалко в этом верноподданническом запале, и они выглядели не просто бледно, а отвратительно. Порой даже присутствовавшие при этой экзекуции опускали глаза, рассматривая руки и ковыряясь в ногтях, ожидая развязки и всем своим видом показывая непричастность к гнусному судилищу.

Иногда я срывался, отвечал грубо и громко. Врио командира части просил потише, но и офицер по воспитанию, и я, словно не принимая его в порочную игру, как несовершеннолетнего, продолжали пикироваться друг с другом, неистово добиваясь своей цели и победы.

– Кто ещё пил? – без устали спрашивал офицер по воспитанию.

– Никто не пил, – отвечал я в который раз.

– Сколько вы выпили лично?

– Я не пил.

– Кто принёс водку?

– Не знаю ничего об этом, – а первый раз отвечал короче: «Никто»!

– А помощник пил?

– Нет. Он устал после суточного дежурства диспетчером и жары.

– Кто ещё пил с вами?

– Никто! – зло и повышая голос отвечал я.

– Значит, вы пили один?

– Я не пил! Сколько раз повторять?! – похоже, я стал «накаляться», срываясь на крик и не совсем этичные реплики.

На войне как на войне, сбить с толку меня не удалось, запутать – тоже. Возникла пауза. Доказательств обвинения не было. Ложь была настолько грубо сфабрикована, что уже не знали, о чём и спрашивать, отовсюду, как ослиные уши, выпирало обводнённое масло. И надо было притвориться сверхтупым или бесстыжим, чтобы не видеть этой связи. Исчерпав себя в каверзных вопросах, взял тайм-аут офицер по воспитанию и о чём-то шептался с врио командира части. Поглядывали на часы сидевшие у стен. Создавалось впечатление, что время тянули специально, что-то выжидая.

Я ненароком подумал, что близок конец разбора и его первый раунд за мной. Рановато, как понял я в следующее мгновение, когда отворилась дверь, и какой-то лейтенант вошёл и положил на стол перед офицером по воспитанию несколько исписанных листков. Он быстро просмотрел их, и лицо его исказилось в мстительной и самодовольной улыбке:

– Вот и всё, – торжествующе, небрежно, уже как победитель сказал он, откинувшись на спинку стула. – Вот акты, подтверждающие ваше пьянство. Отпираться бесполезно – это официальный документ.

Я опешил на секунду-другую, потеряв дар речи.

– Какие акты?! Я первый раз вижу эту филькину грамоту! – буквально заорал я, приходя в себя. – Кто и в каком состоянии был сам, чтобы писать эти пасквили?! – с гневом продолжал я, возмущаясь фальшивками.

Это было более нечестно, если так можно выразиться в этой ситуации, чем я предполагал, и вызвало ярый протест, который я скрыть не мог и не пытался.

– Н-не н-надо! – протянул офицер по воспитанию пренебрежительно, гундося буквой «н». – Акт подписали три человека, – продолжал гаденько улыбаться офицер по воспитанию. – Вот он. – Он показал на вошедшего с листками лейтенанта. – Женщина, охранница склада, и шофёр легковой машины, на которой они приехали, помните?

– Да я их и в глаза не видел! – воскликнул я в бешенстве, поражаясь такой наглой лжи.

– Конечно. Ведь вы были пьяны, – заключил он, оглядывая сидящих и, как циркач, ожидая аплодисменты за ловко исполненный трюк.

И вдруг я вспомнил женщину в форменной кремовой рубашке, которая действительно вышла из легковой машины, подошла ко мне, спросила у меня мою фамилию, помощника и матроса, работавшего со шлангами на берегу, записала их и удалилась. И тогда, и сейчас я так и не понял, почему я принял её за представителя лаборатории по исследованию масел, и что фамилии нужны были для составления акта об обводнении масла или взятия пробы. И только после слов офицера по воспитанию открылась её подлая роль в нашем деле. Да, измельчал офицер, оскотинился, если не понимает, какую гадость творит, и ещё хуже, если понимает, и творит!

Впрочем, если им нужно было подать на корабль обводнённое масло, преследуя определённую цель, то будут ли они считаться с кем бы то ни было, если им вздумают помешать?! А как же женщина, эти три человека, подписавшие акт, видя в конце рабочего дня уставших, измученных жарой и тяжелой физической работой, потных и грязных моряков, могли подписать заведомую ложь, зная, чем она может кончиться для нас? Да! Русские бьют русских! А в ухо втискивались и другие, не менее «жареные» и «убедительные» факты – пьянство экипажа.

– Вы там все так перепились, что уже, не стесняясь, ходили по верхней палубе и жрали (я не ослышался, именно так!) водку с горла и пили стаканами. Это все видели, – говорил офицер по воспитанию, продолжая лучезарно улыбаться от восхищения самим собой.

На миг я задохнулся от возмущения и злобы на этот выпад, вспомнив, как пили чай на верхней палубе в короткую паузу в работе.

– Что? Нечего сказать? – уже развлекаясь и «работая» на публику, продолжал он, снисходительно поглядывая на меня, наверное, думая, что после такого нокдауна бой прекратится сам собой.

До сих пор ни он, ни врио командира части ничего не сказали об обводнении масла и пропускали это мимо ушей, если говорил я. Сознательно и целенаправленно акцент происшествия переносился ими на «пьянство» экипажа, как будто обводнённого масла и не было. С этим пора кончать и поставить всё, как и должно быть, с головы на ноги, называя вещи своими именами.

Я встал, как поднимались мои предки, в «последний и решительный», понимая, что больше резервов вести этот неравный бой у меня нет, и сейчас или чуть позже он может кончиться для меня поражением, и решил традиционно, по-русски идти в штыковую атаку, лоб в лоб и, не виляя вокруг да около, понравится это кому или нет, заявить: подачей обводнённого масла замышлялась диверсия! Я почувствовал, что это ахиллесова пята в «боевых порядках» офицера по воспитанию, и он не выдержит напора правды и справедливости.

Стало легче дышать, исчезла скованность, словно я обрёл второе дыхание, и уже не страшась, рванул с места, не видя ничего, кроме своего, как оказалось, главного противника – офицера по воспитанию, и, смотря на него в упор, глаза в глаза, сделал первый выпад штыком аргументов.

– Вы что, не понимаете, что майор со склада ГСМ, чтобы избежать ответственности за своё преступление, идёт на любую подлость, вовлекая в это, как мне кажется, ни в чём не повинных людей, в том числе подписавших акт о нашем мнимом пьянстве, если, конечно, это не сговор и не банда, – начал я тихо и постепенно повышая голос, перекрывая им все шумы и разговоры. – Вы что, тоже жалеете вместе с ним, что экипаж предотвратил диверсию против корабля?! Значит, вы заодно с майором и соучастник этого гнусного замысла? – уже буквально орал я.

Пока я «разряжался», капитан-наставник взял эти злосчастные листки-акты и, посмотрев их один за другим, вдруг спокойно и тихо сказал с окончанием моей тирады:

– Акты недействительны – там нет подписи тех, на кого они написаны, и росписей членов этой комиссии, если обвинённые в пьянстве не могли расписаться сами, будучи мертвецки пьяными, или отказались от подписи.

В кабинете, в котором только что бушевал шторм, мгновенно воцарилась тишина. Прекратились шепот, шорох одежды и бумаги, скрип стульев, покашливание, как будто от всех отключили электропитание и механизм жизнедеятельности остановился. И в этой тишине так же спокойно и буднично голос председателя профкома определил его позицию:

– Акты недействительны. На профкоме принять их, как свидетельство, мы не сможем.

Наверное, дошло до всех, что тщательно подготовленная акция по дискредитации экипажа, со «свидетелями» и прилюдно, трещала и лопалась по всем швам, выскальзывала из рук руководства, как нечто омерзительное, к чему больше никто не хотел прикасаться.

У офицера по воспитанию вывернулась челюсть, он ловил воздух ртом и с такой злобой смотрел то на капитана-наставника, то на председателя профкома, переводя взгляд с одного на другого, словно те совершили святотатство – не выполнили приказ партии или вместо водки налили ему воды.

Видя такое дело, врио командира части объявил перерыв. И вовремя! Я тоже устал от напряжения, хотелось глотнуть свежего воздуха и собраться с силами к новому раунду. Мы вышли во двор к экипажу, курящие закурили, остальные переминаясь с ноги на ногу, молчали.

– Ну что, ещё не кончено? – ни к кому не обращаясь, произнёс я.

– Нет. Со склада ГСМ должен кто-то подъехать, – сказал капитан-наставник.

Я догадался, о ком речь, но говорить не стал.

– Не ожидал, спасибо, – сказал я капитану-наставнику и председателю профкома.

Никто не ответил, и разговор прекратился.

Я подошёл к экипажу, всё ещё ожидавшему решения. Сказать было нечего, перепалка на разборе их вряд ли заинтересует, а исполнится ли угроза увольнения – ещё не ясно, хотя просвет сквозь нагромождения лжи есть.

Было понятно, что карающая машина дала сбой – в её механизм попало обводнённое масло сфабрикованных лжеактов лжесвидетелей, и её заклинило.

Так и должно было быть!

Из здания вышел дежурный офицер и передал приказание – рядовой состав экипажа отпустить на судно.

И слава Богу! Мужики повеселели и пошли со двора. Это уже победа! Остались мы с помощником. Что ж, отстояли экипаж, постоим и за себя.

Во двор въехала машина, из которой вылез тот самый майор со склада ГСМ, с ним шофёр автоцистерны – сержант срочной службы. Они прошли мимо, смотря в землю, делая вид, что не видят и не узнают нас с помощником, направляясь в здание. Вскоре были приглашены и мы.

Ведущие разбор офицер по воспитанию и врио командира части не то устали, не то сменили тактику, на самоуверенных и всемогущих они уже не походили, что-то изменилось в них.

И тем не менее офицер по воспитанию как ни в чём не бывало продолжил теперь уже глупую и унизительную для себя разборку. На этот раз начало походило на очную ставку.

– Вы знакомы с ними? – спросил офицер по воспитанию, обращаясь ко мне, указывая на майора и сержанта. На этот раз от обороны я сразу перешёл в наступление:

– Да, я знаю этого негодяя-майора! Это он хотел отправить на тот свет десантный корабль с экипажем и десантом почти в пятьсот человек! – громко и чётко сказал я, отвечая на поставленный вопрос.

– Что вы себе позволяете?! Это офицер! – начал было офицер по воспитанию, но уже без той веры и убеждённости, с какими он начинал первый раунд.

– Возможно, офицер, только чьей армии? Это диверсант, который хотел сорвать отправку большого десантного корабля в Югославию с правительственным заданием и подставить наш экипаж, подача шла через наше судно, и мы были последние, кто качал масло на корабль. Поэтому по его расчёту вся вина и ответственность должна была лечь на нас при любом исходе диверсии, что он с блеском и сделал, – я перевёл дыхание, но все молчали, и я продолжил: – Лет через десять-пятнадцать в его мемуарах вы найдёте себя как покровитель, а может, и участник этой гнусной акции против российского корабля, ибо только диверсант, враг может творить такое зло с боевым кораблём и экипажем судна!

Врио командира части и офицер по воспитанию повскакивали с мест, пытаясь заглушить меня, остановить, но у них ничего не получилось. Я успел сказать всё, что думал об этой ситуации, и о майоре в частности. И правильно сделал! Майор что-то пролепетал осипшим голосом, встал и вышел. И тогда офицер по воспитанию пошёл на последний юридический казус: он спросил сержанта-шофёра были ли мы пьяны. Сержант начал что-то неуверенно и бессвязно говорить, показывая на помощника. Я понял, к чему он клонит, и вмешался:

– А как должен вести и чувствовать себя человек, отстоявший суточное дежурство диспетчером, не имея ни минуты сна и покоя, не использовав положенные отгулы за переработку, и тем не менее вышедший в рейс на внеплановое обеспечение корабля, идущего на боевую службу? И он работал вместе с экипажем, руководил и участвовал лично. Он может устать? Его может сморить жара, сон и прочие человеческие слабости – возраст, здоровье, нервы от этого беспредела?!

Никто не ответил, наступила пауза. Сержанта отпустили.

– Конечно, обводнённое масло у вас сильный козырь, – опять начал было офицер по воспитанию.

– Я в карты не играю и свои долг, честь и совесть на кон не ставлю. Поэтому и прекратил приём обводнённого масла.

– Что вы всё время об этом масле? Мы говорим о вашем пьянстве с помощником, а не о масле! – сорвался на этот раз офицер по воспитанию, тем самым дав мне действительно козырь в руки, говоря картёжным языком.

– А потому что готовилось преступление, диверсия. И не понимать этого вам нельзя по должности. Но вместо того, чтобы разобраться и привлечь к ответственности виновных, вы всеми способами, и к тому же не очень порядочными, пытаетесь сделать преступниками нас, отвлекая внимание от исполнителей диверсии, стараясь любым путём поставить всё с ног на голову, бездумно выполняя чей-то заказ или приказ сделать из экипажа пьяниц и скрыть настоящих преступников, свалив вину на честных людей! – выпалил я на одном дыхании.

– Вы думайте, что говорите! – на этот раз не вытерпел и вступил в разговор врио командира части.

– У меня было время и возможность хорошо подумать после разговора с вами в субботу, – сказал я, уже успокоившись, с твёрдым убеждением, что «разборка» сорвалась.

Ещё некоторое время продолжалась никчемная перепалка, но было видно: дело шло к концу.

Наконец выпроводили и нас с помощником, предупредив, что завтра будет профком. Мы вместе со всеми стали пробираться к дверям, так и не поняв, победа это или очередной тайм-аут.

Перед самым выходом из кабинета я вдруг почувствовал какое-то беспокойство, а на затылке чей-то мощный, как лазер, раздражающий и неприятный взгляд. Я догадался, кто хотел испепелить меня, и надо бы выйти, не оглядываясь, лежачего не бьют, а раненый зверь опасен, но не совладал с собой, с тем чувством близкой победы и превосходства над поверженным противником, и обернулся.

Офицер по воспитанию сидел за столом, держа в руках те три листка лжи и подлости, словно подзаряжаясь от них отрицательным зарядом или давая на них обет будущей мести. Наши взгляды встретились, он смотрел на меня исподлобья, сощурив глаза, источая такую ненависть и злобу, что если бы она материализовалась, гиперболоид инженера Гарина стал бы техническим анахронизмом.

Забегая на год вперёд, могу сказать, он осуществил свою сатанинскую месть и исполнил свой обет, прежде чем была записана эта история.

Но это – потом. А сейчас я с неприязнью отвернулся, удовлетворённый тем, что Добро победило Зло. И так будет всегда, потому что мы люди, и рождены на свет от любви и для добра. И только выродки, подобные ему и негодяю-майору, творят зло, не думая, что всё равно придётся держать ответ перед Богом, а ещё раньше – перед своей совестью и теми, кому причинили зло, даже если жизненные пути с ними никогда больше не пересекутся. И дай Бог никому и никогда не встречаться с такой мразью!

Улица встретила нас солнцем, светом, привычной жарой и прозрачным чистым воздухом. И лишь у нас, в диссонанс всему виденному, в душе ощущалась какая-то бездонная пустота, усталость и боль за всё, что так нелепо и драматично произошло с нами и всеми, вовлечёнными в конфликт.

О том, что разбором дело не окончилось, напомнили капитан-наставник и председатель профкома.

– Пока остаётесь на своих местах, – подытожил председатель профкома.

– Идите на судно и работайте, – добавил капитан-наставник. И как бы между прочим сказал: – Пусть все напишут объяснительные записки, но только не упоминают в них ничего об обводнённом масле.

На мой недоуменный взгляд он пояснил:

– Это приказ офицера по воспитанию.

«Не укусить, так лягнуть», – усмехнулся я про себя, сообразив, что в этом случае он выигрывает.

В докладе «наверх» не будет ни слова об истинной причине конфликта, как будто обводнённого масла и не было. И лишь в памяти и на бумаге останется «пьянка» экипажа, которая чёрным пятном ляжет на репутацию капитана и будет храниться в дальнем ящике или в памяти компьютера, как мина на дне моря, ржавея до поры до времени, ожидая ситуации, когда нужно всплыть и взорваться под днищем судна, погребя его и экипаж в жизненных пучинах тяжёлого смутного времени.

И всё-таки мы победили, вернув себе и честь, и достоинство, и право смотреть прямо, не отводя глаза, как и подобает порядочному человеку. За воротами я отправил помощника домой отдыхать, а сам решил побыть один – было о чём подумать после этих кабинетных баталий и подковёрной борьбы. Почему мне, капитану судна, экипажу, командиру электромеханической части большого десантного корабля не поверили? Почему игнорировали мнение моего однополчанина? Почему не проводилось расследование инцидента с обводнением масла, а сразу начался разбор? Почему?.. Почему?!.. И ещё сто раз «почему»!

Может, я всё преувеличил, довёл до абсурда? И не так страшен чёрт, как его малюют – и масло надо было принять, и подать таким, каким его привезли, – обводнённым? Авось бы пронесло?!

А как же быть с чувством долга, совестью? «Если же я нарушу эту священную клятву…?». В жизни всё по-другому? А вдруг…?! Ведь именно «а вдруг» заставляет государство содержать армию и флот, а их быть готовыми защитить страну. Сколько людей, и военных и гражданских, положившихся на «авось», заплатили за своё легкомыслие и безответственность гибелью кораблей, судов с экипажами и пассажирами даже сейчас, в обычных условиях и мирное время?!

Сколько же будет продолжаться этот мрачный список погибших кораблей, подводных лодок, судов, начатый после Великой Отечественной войны у нас в Севастополе линкором «Новороссийск» в 1955 году, большим противолодочным кораблём «Отважный» в 1974 году, теплоходом «Адмирал Нахимов» в 1986 году на рейде порта Новороссийск, атомной подводной лодкой К-19 в 1972 году в Атлантическом океане, атомной подводной лодкой «Комсомолец» в Норвежском море и другими, менее известными, но не менее трагичными, в том числе и нашим севастопольским судном «Память «Меркурия».

Неужели нужно было принести в жертву ещё один, чтобы опомниться и остановиться?! Нет! В борьбе за жизнь корабля и людей компромиссов быть не может! И всё же… Может, я что-то воспринял не так? И майор не диверсант, а обыкновенная сволочь и проходимец, решивший поправить свои грязные дела и выкрутиться за счёт корабля и экипажа судна. Ему же, дураку, не понять, что такое корабль, потерявший ход в море. А если ещё и в боевой обстановке, куда он направлялся?

И офицер по воспитанию валил всё с больной головы на здоровую не со зла, он сам не мог прийти в себя и разобраться, потому что в тот злополучный для нас день – пятницу у него был юбилей с большим приёмом друзей-сослуживцев и спиртного, естественно. У него в прямом и переносном смысле голова болела не от наших проблем.

И начальник ГСМ, оказавшийся на причале в неподходящий момент, шёл с корабля на катер после дружеского обеда, ничего не помнивший и не понимавший, кроме того, что на приёме нужно «принимать», а потому и неосознанно твердил: «Принимать! Принимать!».

«Принял сам – дай принять другим», – по всей видимости, думал он.

И отбросив прочь все сомнения, я понял, что пора ставить точку в этой невымышленной истории торжества правды над клеветой.

Я не заметил, как ноги сами принесли меня к «чертовому» колесу. Прыгнув в пустую кабинку, я стал медленно подниматься вверх, оставляя внизу все прожитое и пережитое за эти четыре дня. Чувствуя себя правым в этой невероятной истории, я всё равно не был уверен до конца в её благополучном завершении, но завтрашнего дня не страшился.

Пока на флоте служат и работают офицеры и моряки, которым дорог флот не на словах, а на деле, пока экипажи кораблей и судов, несмотря на трудности, будут поддерживать их в готовности, Флот будет плавать и решать поставленные задачи. А значит, будем жить и работать мы, севастопольцы, навсегда связавшие свою жизнь и судьбу с Черноморским флотом.

Я дышал полной грудью нашим живительным севастопольским воздухом и благодарил Бога, что не оставил нас одних в это лихолетье, что дал нам веру и силы ждать и надеяться.

Благодарил тех, кто бросил нам спасательный круг, не прошёл мимо, не отвернулся, увидев нас в пучине беспредела. Это под силу людям мужественным и благородным, коими флот не оскудел и в такую лихую годину.

Молился за экипаж, чтобы его больше никогда не коснулись такие напасти и мы смогли бы ещё долго работать на благо Черноморского флота, утверждая своим трудом идеалы общечеловеческих и христианских ценностей.

Крутится колесо, открывая знакомую панораму города. Впереди ещё длинный, как дальнее плавание, жизненный путь.

Счастливого плавания всем морякам! Семь футов под килем!

Пусть каждый вернётся в свою гавань с победой!

Эпилог

Большой десантный корабль в назначенный срок вышел в море, доставил десант для Югославии в порт Салоники (Греция) и благополучно вернулся в Севастополь. Об этом писали газеты, передавал «Маяк», показывало ТВ. В целом всё кончилось благополучно. Вот только тот старый матрос с окончательно осипшим голосом по сей день спрашивает с дружелюбной ехидцей:

– Ну как, по плану работаем?

Я не сержусь, мы улыбаемся и расходимся по своим рабочим местам готовить судно к походу.

А в воскресенье мы с внучкой ходим на Исторический бульвар прокатиться на «чертовом» колесе. Она любуется городом и, не скрывая детского восторга, спешит поделиться со мной своей радостью. А если я отвернусь смахнуть слезу, она тормошит меня:

– Дед! Ты чего?! – не понимая, что происходит со мной в эти минуты.

– Да ничего, – улыбаюсь я ей, думая про себя: «Какое счастье жить и работать в Севастополе».

2002 год

Город Севастополь

Content

Кандаков Геннадий Иванович Виртуальный детектив