Аркадий Крупняков

У МОРЯ РУССКОГО

А ДНЕПР ВТЕКАЕТ В ПОНЬТСКОЕ МОРЕ ТРЕМЯ РУКАВАМИ. ЭТО МОРЕ НАЗЫВАЕТСЯ РУССКИМ.

«Повесть временных лет».

Часть первая

НА ДОРОГАХ КРОВИ И ГОРЯ

Глава первая

НА КРАЮ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

Давно ли крымские наездники толпами

Из отческой земли

И старцев, и детей, и жен, тягча цепями,

В Тавриду дальнюю влекли.

Рылеев.

ДИКОЕ ПОЛЕ

тепь — как безбрежное море.

Мечется по степи упругий весенний ветер, колышет голубые, синие и лиловые волошки, полевые островерхие дроки и белую кашку. А над тяжелыми волнами цветущих трав, словно пенные гребешки, взлетают серебристые султанчики ковыля.

В вышине над диким привольем парит одинокий ястреб. Без устали шарят зоркие глаза хищника по степному раздолью. Вот мелькнула в просвете трав серым комочком мышь, и тут же резко взмахнул крыльями ястреб. Далеко оставил свою норку неосторожный зверек — не уйти ему от гибели. Черная тень птицы неотступно следует за ним. Но вдруг встрепенулся ястреб и вновь взмыл ввысь. Доглядел, видно, что самому грозит опасность.

Ожила степь.

Криками, свистом, топотом коней наполнилась она. Видит птица — мчится по степи всадник. Молодой, широкоплечий, пригнувшись к гриве коня, он то и дело поглядывает через плечо назад. Ясно, погоню чует за собой.

Что есть сил скачет гнедой, с губ его хлопьями летит розовая пена.

Выше поднялся ястреб. Видит — еще несколько всадников скачут по следу. За ними, словно змеи, извиваются полосы вытоптанной травы. С каждым мгновением сокращается расстояние между всадником и погоней.

Все выше и выше поднимается птица, вот уже стала она черной точкой, сейчас исчезнет, растворится в небесах. Ах, если бы эти крылья всаднику! Ни за что не догнать бы его недругам…

Споткнулся конь и с тяжелым храпом ударился о землю. По телу его прошла дрожь, рванулись, звякнув подковами, задние ноги, вытянувшись, застыли. Не успел подняться с земли всадник, как налетела погоня. Навалились, повисли на плечах, связали руки.

К связанному подбегает низкорослый, щуплый шляхтич и визгливо кричит:

— Ах, ты, пся крев! Бежать вздумал! От кого бежать? От Августа Чапель-Чернецкого, быдло поганое, ускакать захотел!

Беглец молчит. Ветер шевелит его волнистые русые волосы, из уголков твердо сжатых, обветренных губ сочится кровь. Парень высок, строен и красив даже сейчас, когда стоит он, скрученный веревками, в рваной одежде, запачканной влажной землей.

— Князя своего предать хочешь! Смуту сеешь, лайдак! Московитам продался, сучий сын! — шляхтич взмахивает нагайкой и бьет холопа наискось по груди.

В это время соскакивает с коня отставший от погони всадник. Он подходит к связанному, отталкивает шляхтича и удивленно говорит:

— Василько?! Ты? А мне сказали, что надобно догнать какого-то московского смутьяна. Ты обманул меня, пан Август?

— Он и есть смутьян! Ты, княжич, был в отъезде и не знаешь ничего. Это стерво свинячье баламутил народ, подбивал людей к побегу в московские земли. За это князь Данила приказал бить его батогами в Кашине на площади. А он утек, сто дзяблув ему в душу!

Княжич Вячеслав смотрит на Василька и тихо спрашивает:

— Это так?

— Оболгал он меня перед князем. Все было не так.

Помедлив минуту, Вячеслав вытащил из-за пояса нож и разрезал путы.

— Подожди, княжич! — кричит пан Август. — Он убежит!

— Я знаю, что делаю! — сурово отвечает княжич и указывает беглецу на запасного коня. Пан Август пожимает плечами и на всякий случай лошадь, на которую сел Василько, пускает впереди себя.

По протоптанным стежкам кони не спеша идут в обратный путь. Чапель-Чернецкий догоняет княжича и тихо говорит:

— Я дивлюсь, пан Вячеслав, твоему легкомыслию. Развязать разбойнику руки, усадить его на лучшего запасного коня… Хлоп утечет снова.

— Не твоя забота. Человека сего я хорошо знаю. Верю, не уйдет.

— Сто дзяблув! — с презрением проговорил шляхтич. — Да что этому быдлу доверие, что ему слово! Ты посмотри на его глаза. Они так и стреляют по степи и выискивают, как бы лучше удрать от тебя вместе с твоим доверием, а заодно и с конем. У кого ты ищешь чести?

— Бывает, у холопа чести во много крат более, чем у иного благородного шляхтича.

— Пан Вячеслав! Шляхетство не позорь. Я не посмотрю, что ты сын князя Соколецкого! — и шляхтич хватается за саблю.

— Ну, полно, не кипятись. Не беда, если и убежит. Ведь он не твой холоп, а моего отца, и тебе до него нет дела.

— Иезус-Мария! Да разве ты не знаешь, что все ваши хлопы и твой отец вместе с ними — слуги Чапель-Чернецкого?! Стал бы я разве гнаться за этим разбойником, если бы не считал его своим. И ты мне смеешь говорить такие слова!

— Смею, — твердо отвечает Вячеслав. — Князь Данила Соколецкий никогда не будет прислуживать твоему отцу.

— Не будет! Да он уже давно хлоп. Это у себя во дворе он пыжится, будто справжний пан, а посмотрел бы ты на него, когда он просит у моего отца сотню-другую злотых в долг.

— Мой отец?!

— Нищий твой отец, и если бы не шляхта, то давно маеток ваш татары разграбили б, а самих вас заарканили.

— Полно врать-то! Сами за крепостью нашей хоронитесь. Ежели бы не Соколец-крепость, татары, поди, каждый месяц наведывались бы в ваши земли. А теперь вот скоро год, как бусурманов не бывало. Боятся опосля того как мы им дали великое лупление.

— Чем он хвастается, матка-бозка! Да вашу крепость татарский конь хвостом заденет — она и развалится. Стены починить и то некому. Хлопы пана Данилы бегут в Дикое поле, скоро не будет ни одного. И тогда ты вместе с отцом твоим будешь отрабатывать на нашем дворе долги. А то в Дикое поле махнешь. Потому, видно, и развязал беглого. Повинись передо мной, иначе отцу все расскажу.

Вячеслав молча сплюнул на траву и отвернулся.

Прислушиваясь к ссоре, Василько думал невесело: отчего так жизнь устроена? Князь Данила давит на мужиков да на дворовых холопов, а все же шляхтич говорит, что он нищий. Куда идет все добро? Разве мало дает князю панщина? Пять дней в неделю работают крестьяне на полях Данилы Соколецкого, трижды в год привозят люди на двор князю зерно, живность, плоды — десятую часть доходов.

А подати, боже мой! За помол — сухомельщина, рогатое пан берет с каждого вола, очковое — с каждого улья. Хочешь ловить рыбу — плати ставщину, надо пасти скот — отдай опасное, женился холоп — отдает земщину, родился у него сын — плати дудок.

А коли на грех остался без зерна в амбаре и захочешь желудей набрать — и тут плата! Желудная пошлина! Не от добра ринулся Василько в Дикое поле, оставив дом и родную земельку.

Дикое поле, Дикое поле! Со страхом и надеждой смотрят простые люди в необозримую степную даль. Вольная это земля, но и страшная. Здесь скорее всего можно спознаться с кривой ногайской саблей или арканом.

Бродят тут татарские орды, и только отважному путь на юг не страшен. Умирая, мать сама посоветовала Васильку уйти в степь. «В степи есть злые кипчаки, сынку, но зато нет панов и старост», — шептала она.

А видишь, как обернулось дело. Шляхтич за добром князя будто за своим следит. Теперь биту быть, это наверное. Прощай, свобода! Снова подневольная работа на князя да на шляхтичей.

Оторвавшись от своих мыслей, Василько снова слушает, как переругиваются пан Август и княжич.

— Ты все-таки мне скажи, зачем развязал беглого хлопа? — настаивал шляхтич. — Кто он тебе? Кум, сват, брат?.. Ба, ба, ба! А ведь это вполне может быть. Я памятую, как мой отец смеялся над князем Данилой, говоря, что половина дворовых хлопов прижитые дети его. Может, и этот разбойник — сынок твоего отца, а? Я слыхал, что законного отца у него нет. И прозвище Сокол — половина княжеской фамилии в нем. Ну, что молчишь?

Вячеслав метнул на шляхтича презрительный взгляд и ничего не ответил.

Много раз Василько слышал подобные разговоры. Недаром, мол, до семнадцати лет держал его при дворе Данила Соколецкий, относился к нему ласково, грамоте и ратному делу учил наравне с княжичем Вячеславом.

Василько однажды осмелился спросить об этом мать. «Злым языкам, сынку, не верь, — ответила она. — Спроси стариков — они помнят Ивашку Сокола. Не турбуйся, сынку, твой отец был хороший человек. Он умер за князя, потому и заботится о тебе Соколецкий».

С тех пор на досужие разговоры Василько не обращал внимания. Но сейчас, когда княжич смолчал, что-то кольнуло в сердце.

Медленно движутся по степи всадники. Далеко отъехали они от родного дома. Кони заметно притомились, и обратная дорога кажется вдвое длиннее.

Ночевать остановились в степи, у невысокого кургана. Костров не разводили, шатров не раскидывали. Холопы наносили сухой травы, а лошадей стреножили и отпустили на приволье. Открыли переметные сумы, поужинали. Беглому еды не дали.

Перед отходом ко сну шляхтич сказал:

— Ты, пан Вячеслав, думай, что хочешь, а я на ночь разбойника приказал связать. Иначе убежит, пся крев. Спокойно буду спать.

Выставив дозор, всадники уснули.

Ночь степная, тихая. Кони разбрелись вокруг кургана и едят сочную траву. Конники спят, дозорные дремлют.

Только Соколу не до сна. Думы одолевают. Не передумать их, не перебрать.

Вдруг из тьмы бесшумно скользнул человеческий силуэт. Княжич подошел к связанному беглецу и присел рядом.

— Ты чего не спишь?

— Думаю, княжич, — ответил Василько. — А ты сам?

— И я думаю.

— У тебя что за думы. Не ты лежишь, веревками опутанный, не тебя ждет правеж на княжеском дворе. Неволя и гнет тебе неведомы. Иди, спи спокойно.

— Какой уж тут покой. Слышал, что говорил шляхтич? Есть над чем поразмыслить. Отец мой, видать, у Чапель-Чернецкого во власти денежной пребывает крепко. Сколь ни старается с людей своих собрать, все идет на долги. Мужикам терпежу не стало, и оттого текут людишки в Дикое поле. И ты вот тоже… Жадность шляхтичей велика, хапают, что попало, а доведись против татар биться, за нашу же спину спрячутся. Доколе так будет и к чему это приведет? Скоро мне самому княжить придется— отец стар. Неужели под пятой пана Августа жить? Выход ищу, а его, видно, нету.

— Ты у простого люда спроси.

— Ах, что они скажут…

— Скажут. Давно в народе дума одна зреет. Вынашивают ее простые люди много лет. Дума о Москве. Для украинских земель в союзе с Москвой спасенье. Шляхтичи верой нашей гнушаются, а с московитами по вере и крови мы братья. Москва сейчас под крепкою рукой, рать имеет отменную и против набегов разбойничьих стоит прочно. А наши земли лежат перед татарами беззащитные, шляхтичи, знаешь сам, более прячутся за крепостями вроде нашей.

— А народ знает, что князь московский Иван — данник Золотой Орды? Неужто и нам в данники татарские вставать? — недовольно произнес княжич.

— Ежели с московитами заодно встанем, так, может, не мы татар, а они нас боялись бы.

Помолчали.

— Так ты говоришь, к Москве люди клонятся? — задумчиво спросил княжич.

— Только о том и думают, да сказать вслух боятся. Паны за такие речи не помилуют.

— Не помилуют, — согласился княжич. — Будем на бога нашего надеяться.

Опять возникла пауза. Слышно было, как сонно вздыхают, переступая с ноги на ногу, лошади.

— С тех пор как спознались мы с Чапелем, отца словно подменили, — тихо заговорил княжич. — К людям своим стал жесток, а со шляхтичами мягче воску. О гордости вспоминает только перед слугами своими. Мыслимо ли дело — огнищанина своего, который дружину в бой водил, послать под батоги. Скажи, чем ты его прогневал?

— Правду в глаза сказал. От дружины отказался. Не по сердцу мне шляхетские маетки охранять. Вместо того чтобы рубежи своей земли крепить, мы с дружиной более всего в имении Чапель-Чернецких стены крепостные возводим. Князь, вестимо, рассвирепел. Знаешь сам — скор он на расправу.

— Куда бежать собрался?

— В Сурож, к морю Русскому.

— Да в уме ли ты?!! — встрепенулся княжич. — Сам в аркан татарский залезть захотел?

— Сурож не под татарами. Там и московские купцы живут.

— Уж коль тебе купцы русские по сердцу, так бежал бы лучше в Москву.

Василько подвинулся ближе к княжичу, зашептал почти в самое ухо:

— Помнишь, княжич, в прошлом году был у князя купец из Сурожа?

— Не так купца, как дочь его помню.

— Так вот, провожал я с дружиной того купца через Дикое поле. Тогда же на беду свою и дочь его увидел. И с тех пор из сердца выкинуть не могу. Верь не верь — к ней стремился.

— Что ты! Она, поди, и не заметила тебя?

— Знаю, что напрасны надежды мои, а нейдет девка из души.

Вячеслав, будто вспомнив о чем-то, встал, шагнул в темноту. Через минуту вернулся, осторожно положил рядом с Соколом седло, развязал ему руки.

— Я пойду к дозорному, заговорю его, а ты бери любого коня и скачи. Если бы знал я, что это ты утек, погони не было бы… Ну, с богом.

— Не поминай лихом, княжич, — прошептал Василько.

И снова тишина окутала степь. Только где-то далеко мягко процокали копыта — то скакал по Дикому полю второй раз вырвавшийся на волю всадник.

СОКОЛЕЦ-КРЕПОСТЬ УКРАИННАЯ

От Перекопа на север по обе стороны раскинулась огромная нежилая земля. Диким полем прозвал ее народ.

Влево по берегам Черного моря до Днестра, вправо по Азовскому морю до Дона лежала нетронутая, полная опасностей степь. На севере обходила ее граница Московского государства, на западе степь соприкасалась с землями Речи Посполитой.

Через Дикое поле проложили татары две дороги. Первая шла от Перекопа вправо по берегу Донца в русские земли вплоть до Москвы. Это Муравский шлях. Второй путь пробит через Казикермен к Чигирину. Зовут его Черный шлях. В ту пору вокруг Чигирина стоял густой лес. Черный шлях проходил через него и делился надвое: одна ветка уходила на Львов, другая, прозванная Кучманским шляхом, перерезала Южный Буг и устремлялась по берегу Днестра к Тарнополю.

Шляхи эти приносили русскому люду великие беды. Особенно страдали селения, расположенные на границах с Диким полем. Окраина Руси первая принимала на себя удары диких кипчакских полчищ. И хоть понастроены здесь были крепости да заставы — разве удержишь неисчислимую лавину разбойников?

Там, где Южный Буг пересекал границу Речи Посполитой и уходил через Дикое поле в море, над самой рекой стояла старая крепость Соколец. Построена она была в XII веке и за сто с лишним лет сильно обветшала. Покосились стены башен, каменные их пролеты во многих местах обвалились.

Соорудили крепость выходцы из княжества Киевского братья Глеб да Иван Соколецкие. Князь Данила, теперешний владетель крепости, память своих предков чтит свято. Две главные башни названы в честь первых князей: одна башня Глебова, другая Иванова.

Весной 1474 года князь позван был к соседу шляхтичу Чапель-Чернецкому и возвратился домой лишь спустя месяц. С князем, во главе отряда вооруженных конников, приехал старший сын шляхтича Август.

В начале лета, по слухам, ожидался набег татар, и потому лишняя сотня воинов была очень кстати.

В первый же день князю донесли, что, пока он ездил к пану, из деревни в степь убежало более трех десятков мужиков и что теперь в бегах числится около двухсот душ. Разгневанный князь приказал на всех дорогах выставить посты, а число дружинников в дозорных разъездах увеличить вдвое. Беглых мужиков имать, жестоко бить и бросать в подвал.

Прошла одна ночь, и снова недобрая весть — утек Василько Сокол. Весть эту принесли князю при Чапель-Чернецком. Пан Август вызвался догнать беглеца, и вскоре в степь была выслана погоня. Часом позднее вернулся с охоты Вячеслав. Князь накричал на сына и послал его вслед шляхтичу. Негоже княжичу отсиживаться дома, когда холопы бегут со двора каждую ночь.

Укутанный в просторную шубу, сидит князь с раннего утра около узкого окна в Глебовой башне. Прислонясь к косяку бойницы, неотрывно смотрит в степь.

Пошел четвертый день, пора бы вернуться погоне, а ее все нет и нет. Знает князь — нелегко словить в огромной степи беглеца однако четверо суток немалый срок.

В ожидании не раз приходили к князю мысли о Васильке. Люди думают, что он сын Данилы. Верно, было такое, засматривался молодой князь на красавицу жену дружинника, но до греха бог не допустил. Да и Ванька Сокол самый любимый был дружинник у Данилы. Не зря огнищанином[1] поставил его князь. Великой отваги был человек, чистая душа. Сколько раз в делах ратных спасал князя от неминучей гибели, а поди ж ты, приключилася беда, Донес тиун[2] княжеский, будто замыслил Ивашка убить князя из-за ревности к молодой жене. Озлобился тогда князь и повелел Ваньку пытать.

Вынес пытку молодой огнищанин, но после побоев стал хиреть, кашлять кровью. Одумался Данила, бросил в пытошную доносчика, а тот признался, что оболгал Сокола, сам к князю приблизиться хотел. Как сейчас помнит князь — пошел он к Ивашке прощения просить, да опоздал. Умер дружинник. И чтобы очистить совесть перед богом и людьми, взял Данила годовалого сынишку Сокола на княжий двор и берег его, ровно родного сына. До семнадцати лет держал около себя, учил грамоте и ратному делу.

Молодой Соколеныш вырос своенравным, неразговорчивым, диковатым. Однако служил князю дружинник честно, не по годам был мудр в делах ратных, и пришла пора — поставил Данила парня старшим дружинником.

Потом пошли слухи, будто осуждает он князя за дружбу с паном Чапель-Чернецким, чему трудно было поверить. Разве его, холопа, это дело? Но доносы оказались правдивыми, и Сокол сам говорил с князем дерзко и неуважительно. Данила решил проучить холопа, но не успел.

Ведь подумать только — честный парень, а коня выкрал и подался в Дикое поле к разбойникам. Так-то отплатил за княжескую науку и ласку! «Ну, погоди, — думал князь, — поймают, я ему покажу. В поруб бросать не буду, а шкуру, однако, спущу».

Не дождавшись княжича, Данила спустился вниз и пошел в кладовые. Из клетей утомленный вернулся в спаленку и только хотел соснуть часок-другой, в гриднице раздались громкие крики. Накинув шубицу, князь вышел на шум. В гриднице на широкой лавке сидел расстроенный пан Август.

— Мое седло! Он украл мое седло! — стонал шляхтич.

— Не поймали?

— Если бы не поймали! Словили вора, а он, скот, на обратном пути сызнова убег. Да еще мое кавказское седло украл. За него я десять хлопов не возьму, столь оно драгоценно. А кто во всем виноват? Пан Вячеслав.

— Врешь, пан Август, — слегка улыбнувшись, проговорил княжич. — Сам проспал, а меня винишь.

— Чапель-Чернецкие не врут! — гневно воскликнул шляхтич.

— Не ори. За дорогу крики твои надоели мне.

— Меня здесь оскорбляют! Моей ноги… — не договорив, Август выбежал за дверь.

— Что случилось, говори? — недовольно спросил князь.

Княжич начал:

— Настигли беглеца на второй день. Когда я увидел, что это Сокол, я велел его не связывать, доверяя ему. Ты знаешь его, отец, — получив доверие, он не нарушит его, и мы вернулись бы с ним. Но этот пустоголовый Август ночью связал его. Сокол порвал веревки и убежал вторично.

— Ты напрасно поверил холопу. Он вор. Он украл у меня лошадь.

— Это не совсем так, отец. В пути я узнал, что коня он купил у нашего конюшего. Тот сам привел лошадь Соколу.

— У-у, варнак! — сквозь зубы проговорил князь. — Я ему коней доверил, а он… А Сокол все равно вор. Он седло у пана Августа поворовал.

— И седло не его вина, — спокойно заметил княжич.

— Ты, может, скажешь, что и седло Август сам отдал ему.

— Нет, не Август.

— А кто же?

— Я.

— Ты!

— И веревки обрезал я, и коня любого взять позволил.

— Да как ты смел, молокосос! — прокричал взбешенный князь. — Почему ты это сделал?

Вячеслав отвернулся к окну и, не глядя на отца, резко ответил:

— Его родителя запороли на потеху облыжнику. Сына ты хотел погубить на радость этому спесивому шляхтичу. Доколе, врагов наших ради, хороших людей изводить будем? Василько товарищ мой, и я не хотел его смерти.

— Вот ты как заговорил. Меня попрекать вздумал. Отца учить. Я тебе оботру молоко на губах. Эй, люди!

Вбежали четверо слуг.

— Взять его! И в поруб. Ну, что зенки выпучили — берите!

Слуги с опаской подошли к Вячеславу и, взяв его под руки, повели.

* * *

Прошло пять дней. Данила мучится у себя в горнице. Гнев его остыл, однако выпустить сына не велит гордость княжеская. Была бы жена дома — дело проще. Пошла бы да волей княгини и выпустила. А она как назло уехала в Монастырь на моление.

Вот и ходит по горнице князь Данила, места себе не найдет.

Вдруг тишину дома нарушил топот ног. Распахнулась дверь, и князь увидел на пороге Василька. Спервоначалу струхнул князь, но за Соколом в горницу ворвались слуги и повисли на нем, словно псы. Увидев, что беглец не опасен, Данила, осмелев, спросил:

— Убить меня прибег, разбойник? Добро мое пограбить!?

— Не до того, князь, ныне. Землю и животы людей наших спасать надо. Орда на Соколец идет. Татары! Коня чуть не загнал — упредить хотел. Готовь, князь, оборону!

Данила встал, махнул слугам рукой, чтоб отпустили, и подошел к Соколу.

— Далеко ли татарву встретил, много ли их?

— Через сутки будут здесь. Много их. Тьма.

— Эй, холопы! Привести княжича. Дам ему под начало дружину. А тебе спасибо, что упредил. Садись на коня, беги по деревням, починкам да отрубам, сколачивай из мужиков рать, ополчение перед крепостью поставим. Вину твою тебе прощаю. Воеводой над мужиками ставлю. Будешь воевать за князя-батюшку?

— И тебе, князь, и нам — мужикам — за землю нашу драться придется, — твердо ответил Сокол.

Г лава вторая

ПОЛОН

Зажурилась Украiна, що нiде прожити,

Витоптала орда кiньми маленькii дiти.

Ой, маленьких витоптала, великих забрала,

Назад руки постягала, пiд хана погнала.

Украiнська дума

КРОВАВЫЕ ШЛЯХИ

Татарин на взмыленной лошаденке мечется из конца в конец каравана. Злость душит татарина. Он проклинает негодных пленников, не желающих уходить из родных мест. Кочевнику, не знающему любви к родной земле, упорство их непонятно.

Еще более не по душе татарину приказ сераскира[3]. Вся орда ускакала вперед и посотенно рыскает по сторонам. Жгут, забирают добро, гуляют, привозят много добычи, и лишь ему с его сотней приказано мучиться с пленниками.

— У-у, шакалы! — ругается про себя всадник. — Почти два тумена пленников оставили на сотню аскеров. Попробуй убереги их в дороге.

Медленно движется невольничий караван. На исходе вторая неделя пути, на исходе и Черный шлях. Скоро сольется он со шляхом Муравским, и тогда прощай, родной край!

Люди идут в три ряда, каждый ряд сочленен одной волосяной веревкой. Черная, блестящая, словно змея, тянется она от невольника к невольнику по всему, ряду. К ней привязаны люди. Потому и зовут их невольниками — воли у них всего на один шаг. Шаг влево, шаг вправо, и никуда больше. Ни остановиться, ни передохнуть. Знай шагай, тянись за черной бечевой рабства.

В пути цепь до крови растирает и ноги, и руки. Еще большие мучения доставляет калафа[4]. В жаркую погоду под колодку попадает пыль. Смешанная с потом, она разъедает кожу, и тело начинает гнить. Скованные руки не позволяют сгонять с язв насекомых, и скоро в ранах появляются черви. Только сильные люди выдерживают калафу.

Страшное зрелище — хвост невольничьей колонны. Здесь идут больные и обессиленные. Вот бредет привязанная к седлу татарской лошади молодая женщина. Ее ветхое платье изорвано, видно, не раз в беспамятстве падала она на дорогу. Лохмотья закрывают только грудь и бедра. Ноги оголены и покрыты ссадинами и кровоподтеками. С другой стороны седла, перехваченный петлей под мышками, еле переставляет ноги старик. Еще дальше на одной веревке — три пожилые женщины. У каждой на руках дитя.

Немилосердно палит солнце. В пыльном воздухе над головами невольников свистят нагайки, слышится свирепая татарская брань.

— Эй, кэль, копек этэ![5]

— Айдэ! Тохтама![6]

По краям дороги вдоль колонны пленников носятся татары. Они хлещут людей по лицам, по плечам, по спинам.

Один из наездников осадил коня, пропуская мимо себя караван. Вот он что-то заметил и поскакал вперед. Подскочив к заднему всаднику, взмахнул рукой и зло крикнул:

— Не видишь, баранья башка! Зачем падаль тащишь — совсем коня не бережешь!

Старик, которого тянули на веревке, упал и теперь волочился по земле, ударяясь безжизненно откинутой головой о дорожные камни. Взглянув на посиневшее лицо невольника, татарин выхватил ятаган, перерубил бечевку. Что-то крикнув двум татарчатам, он ускакал вперед. Те остановили лошадей, раздели старика и отбросили его в сторону от дороги. Затем, поделив одежду, вскочили на коней и пустились догонять караван.

Тянется, тянется по выжженной степи невольничий караван. Только пыль и пепел перед глазами, только звон цепей да дикие выкрики татар, да стоны невольников…

Плывут над дорогой клубы белесой пыли. Знойно, нечем дышать. Ночью бы идти невольникам, не мучил бы зной. Однако татары во тьме водить ясырь боятся — убегут пленники. Только стемнеет, делают привал. Снимают с невольников ремни и заменяют их железными наручниками. А наручники замком к цепи примыкают.

Забылись люди тяжелым сном. Но он не приносит облегчения — снова встает перед глазами пыльная, бесконечная, кровавая дорога. А некоторые бодрствуют. Вот и Василько не спит. Картины прошлого одолевают. Бой с татарами, поражение, полон… Иное вспоминается отчетливо, иное смутно. Особенно памятны первые часы того рокового утра.

…Сначала орды не было видно, но ее приближение чувствовалось во всем. Степь притихла, все живое куда-то скрылось.

Схоронясь в траве за холмами, люди тревожно ждали.

Вот на горизонте появилось серое пятно клубящейся пыли. Пятно превращалось в тучу, и туча росла, росла. Скоро весь край степи затянуло мутной пеленой. Ветер, опережая всадников, пронес над людьми бурую мглу, на зубах заскрипела пыль. Вместе с пылью упала на прижавшихся к земле людей тоска, предчувствие неминучей беды…

Что было дальше, Сокол помнит плохо. Что сделал он? Кажется, вытащил саблю и, пригибаясь, понесся вперед. Да, именно так и было! Поднялись над травами люди, ощетинились вилами, кольями, копьями. Кто-то крикнул:

— Биться с татарвой не впервой! С богом, ребята! С богом!

В этот момент все услышали свист бесчисленных стрел, и сразу же раздались крики и стоны раненых. Стрелы несли смерть со всех сторон, казалось, их пересвисту не будет конца. Тут же татары врезались в ряды ополченцев, смешались с ними, остановили движение. Началась сеча.

Кривые татарские сабли блистали, как молнии. Многие всадники потеряли лошадей и бились с ополченцами на земле. Вал рукопашной схватки катился к реке медленно, конные татары, пересекая его, устремились к броду…

А что было дальше?.. Василько открыл глаза и шевельнул рукой. На ней — цепь. А давно ли была в руках сабля. Как рубил он ею ворогов!

Сокол помнит, что схватился с тремя всадниками. Одного тотчас же сбил с коня, а два других мгновенно повернули к нему лошадей, и тотчас же, высекая искры, два жестоких удара обрушились на саблю Сокола. Взмах, и второй татарин полетел на землю. Справиться с одним было легче. В самый последний момент случилось страшное: зарубив третьего татарина, Василько хотел повернуть коня обратно, но вдруг услышал над головой свист. На мгновение мелькнуло в глазах озлобленное лицо ополченца и могучая рука, поднявшая дубину. «За татарина приняли…»

— Никак своего ухлопал, Фома! Ах ты, слепой дурак! Сокола убил, башка безмозглая! — Это было последнее, что слышал Василько.

Когда он очнулся, был вечер. Пересиливая себя, пополз к реке. До Буга добрался ночью. Жадно пил холодную воду. Вымыл руки, лицо и голову, лег на траву, глядя в темное, закрытое облаками небо.

Долго ли лежал он? Наверно, долго. До тех пор, пока не увидел, как на черных струях воды задрожал багряный свет. Уцепившись за кусты, он поднялся и, шатаясь, сделал несколько шагов. За рекой, там, где стояла крепость, полыхало пламя. Соколец — крепость украинная — гибла в огне.

Снова в глазах пошли желто-огненные круги, тошнота подступила к горлу, и он без чувств упал на влажный берег. Нашли его татары, оставленные подбирать раненых, Уволокли в крепость, бросили в подвал. А потом в цепях вывели на дорогу…

…Без сна, в тяжелых воспоминаниях прошла ночь. Наутро снова в путь. И так день за днем, день за днем…

На девятнадцатые сутки пути караван вышел на Муравский шлях. Ходили этим шляхом большие торговые караваны, а с ними московские, тверские, новгородские и суздальские купцы в таврические города-рынки Кафу, Сурож и Карасубазар.

Временами проезжали по дороге высокие возки — в них сидели усталые послы из Руси или из Литовии и Польши, а то и из далеких северных земель.

Сейчас редки на этой дороге купеческие караваны, почти совсем не проезжают посольские поезда. Несколькими потоками течет по шляху ясырь — пленники и невольники, живой товар. Бредут по дороге русские люди: старики, молодые, женщины, дети, и нет конца их страданиям.

Трудна дорога, измаялись люди, быстро тают их силы. Словно вехи на пути, лежат, раскинув сухие руки, умершие в дороге невольники. Наконец, и татары поняли, что пленных надо подбодрить, и те, что владеют русской речью, скачут из конца в конец каравана и выкрикивают:

— Терпеть немного нада. Скоро отдыхать будем. Хороший место Ор-Капу — долго стоять нада. Приедет русская коназ, выкуп даст — домой пойдешь. Ждать нада!

И правда, скоро пахнуло горькой солбю, впереди показались Сиваши и Ор-Капу — ворота Крыма.

Открываются высокие ворота крепости. Караван входит в город.

* * *

В Ор-Капу началась мена и торговля.

Тысячи пленных согнали на площадь около крепостной стены. Невольников группами водили по площади, делили на кучки, а потом снова сводили в десятки или же растаскивали попарно.

Сокол попал к татарину, которого звали Мубарек. К нему же привели и дружинника, который был в сече вместе с княжичем. Привязали его, правда, к другой веренице, но сидели они недалеко друг от друга. И говорили долго. Из рассказа его Василько узнал о последних часах боя.

На моих глазах зарубили княжича, — рассказывал дружинник. — Налетели татары, обрушили на него удары сабель своих кривых. Пошатнулся в седле княжич, стал клониться на бок, сполз с коня… Татары дальше помчались, а я подскакал, сошел с коня, оттянул тело княжича в сторону. И тут бес, должно, попутал меня: ошибку я великую совершил. Свой шлем в сече утерял, панцирь на мне ветхий был, и удумал я переодеться. Взял себе шлем княжеский, панцирь, да и на плащ позарился. Вскочил на коня, глянул окрест, а Соколец уже весь в огне… И биться с татарами больше не пришлось. Дружинников всего ничего осталось, а татар — тьма-тьмущая. Тут и заарканили меня. А потом мучения главные начались. Увидели татары на плаще знак княжеский вышитый да на шлеме метку, да панцирь дорогой — приняли меня за княжича.

До вечера таскали по княжеским хоромам, все указать заставляли, где золото да каменья схоронены. Клялся и божился я, что не княжич, другие дружинники подтвердили — не верили… И до сих пор не верят. А князь с княгиней успели в шляхту ускакать. На землю пана Чапель-Чернецкого, говорят, татары не вступили, дружба, видно, у пана с татарами…

— Что пан, что князь, что татарин — все одно разбойники, — вмешался вдруг в их разговор стоявший поодаль мужик. Василько давно уже заметил, что он прислушивается к рассказу дружинника.

Сокол вскинул на него глаза. Мужик был высок и жилист. Голову его покрывала копна рыжих всклокоченных волос. Густые нависшие брови придавали лицу суровость. Выражение серых больших глаз менялось мгновенно: лукавый, насмешливый взгляд делался вдруг колючим и злым. Борода, не в пример волосам, была редкая, но тоже с бронзовым отливом.

— Больно ты на язык остер, — заметил Сокол, глядя на рыжего, — и не выдержан. За такие слова голову оторвут — попомни.

— Донесешь, што ли? — Рыжий посмотрел на него зло.

— Ну-ну, не сверкай глазами. Тебя же уберечь хочу. Зовут-то как?

— Вестимо как… Ивашка. А тебя?

— Василько.

Рыжий рассмеялся.

— Чего зубы сушишь? Нашел место для смеха.

— Я думал, ты высокого роду — за князей слышь как заступился. А по имени глянул — из одного теста мы с тобой. У нас в деревнешке тоже так — если мужик не Ивашка, то обязательно Васька. И потом, если в нашей доле унывать, — пропадешь скорее.

Василько вспомнил, как часто дерзил конвоирам этот мужик, как доставалось ему больше, чем другим. И плетью татарин хлестал, и рукояткой сабли в зубы тыкал, один раз чуть конем, не задавил… И надо же, не смирился мужик, даже убежать как-то ночью надумал. Поймали, обратно привели, избили сильно. Ан, видно, духа не сломили…

Присивашской степью ведет невольников караванчи Мубарек. Серой волнистой лентой пролегает дорога между озер. В накаленном воздухе стоит тяжелый запах гнилой, стоялой воды, соли и полыни.

Знойно. По высокому бездонному небу медленно плывут редкие кучки облаков. Они ярко отражаются в окрашенных синью озерцах, и оттого воды кажутся глубокими. На самом деле озера мелки. Под тонким слоем воды многометровая толща соли. Едва-едва движется караван невольников Даже татары-конвоиры приуныли.

В лохмотья превратилась одежда пленников. Лица людей неподвижны. Только почерневшие губы медленно сжимаются и разжимаются — одно лишь слово шепчут изнуренные люди: пить!

Ивашка зубы стискивает, не жалуется. На татар с ненавистью поглядывает.

— Ну, погодите, ироды, дайте только убежать, все припомню.

— Убежишь ли? — спрашивает Василько.

— Не впервой. Пятый год по этой земле мотаюсь. Трижды убегал. Даст бог, убегу и четвертый раз.

— Дома остался кто?

— Сын Андрейка да жена. Живы ли — не знаю. Ежели и живы, все одно муку подневольную терпят. Подожди, князюшко, ужо и до тебя доберусь!

— Зол ты на него.

— А ты к князю добер? Я чаю, нет среди простых людей человека, который не натерпелся бы от них…

— И то, — согласился Василько.

Идет караван невольников. Молчат люди. А дороге нет конца, нет края мучениям.

Идет караван.

В ХАТЫРШЕ САРАЕ

Хорошее место Хатырша![7]

Мубарек привстал на стременах и посмотрел вдаль. Еще полчаса пути, и караван придет к цели. Сейчас Хатырши пока не видно, она утонула в зелени. Только минарет дворцовой мечети сверкает на солнце своим полумесяцем. Бойкая, как молодая кобылица, речонка, извиваясь, бежит по заросшей лесом долине.

Там, где река делает излучину, самое красивое место. Пять лет назад Мубарек посоветовал бею Ширину построить здесь летний дворец. Богат и могуч Халиль-бей из рода Ширинов, много у него дворцов. Но разве плохо иметь еще один, в этой спрятанной от больших дорог прохладной долине. К тому же у Халиля побаливает печень, а воды горных источников, расположенных рядом с Хатыршой, имеют целительную силу.

Бей живет здесь только летом и то малое время. В его отсутствие дворец в распоряжении нуратдина Мубарека.

В эту весну воины Халиля в Дикое поле еще не ходили. Бею мешают болезнь да какие-то неотложные дела в столице хана Солхате. Но нуратдин — военачальник бея — не сидит без дела. Узнал Мубарек, что перекопские татары ходили в набег и вернулись с большим ясырем, — сразу помчался туда. Триста невольников куплены, считай, задаром. Если дать им отдых и немного подкормить, — будет прекрасный живой товар. По хорошей цене пойдет.

Бей Ширин ой как обрадуется удачной покупке. Правда, двадцать невольников умерли в пути, но это невелика потеря. Об этом бею можно и не говорить.

* * *

Под тяжелыми сводами подвала вонь и духота. Люди валются на полу. Когда-то была тут зеленая кустарниковая подстилка, теперь листья усохли, прутья оголились. Но и этой постели рады истомленные люди.

Третий день живут они в подвале, ждут решения своей судьбы. Молодой черкес — слуга Мубарека — каждое утро приносит несколько ведер распаренного проса и высыпает его в длинное долбленое корыто, что стоит посредине подвала. Потом в этих же ведрах приносят воду и разбавляют густую кашу. Гремя цепями, невольники подбираются к корыту и запускают руки в тепловатую пенную жижу. Тут тебе и еда, и питье.

Иногда вечером черкес, сгибаясь от тяжести, снова появляется в подвале. Он сбрасывает с плеч костлявую тушу овцы. Пленники видят — это падаль. Люди отворачиваются от тухлятины, но черкес знает — к утру от нее останутся только кости.

Мубарек быстро шагал к подвалу, сердито помахивая нагайкой. Он был зол, как тысяча шайтанов. Покупая невольников в Ор-Капу, за одного из них он уплатил дороже, чем за остальных. Караванчи клялся аллахом, что это — сын князя. Большой выкуп думал взять за него Мубарек. Но в Хатырше знатный пленник начал хитрить. От княжеского роду отказывается, письмо князю о выкупе писать не хочет. Этот гяур хочет провести его, известного всем торговца живым товаром.

А в подвале Мубарека ждут. Еще с вечера Василько подполз к дружиннику, которого сочли за княжича, и сказал тихо:

— А что если я отзовусь княжичем?

— Да ты в своем уме?! Неделя не пройдет, обман от кроют — голову снесут.

— Авось не снесут. Пока выкупная грамотка туда-сюда ходит — убегу. Я чаю, княжича в подвале держать не станут.

— Куда убежишь? Словят запросто в тот же день.

— Ужо знаю, куда бежать. — Василько приник к уху дружинника и зашептал: — Пусти слух, что я княжий сын, а ежели сбегу — постараюсь и вам как ни то помочь. Слово даю. Я уже все обдумал подробно.

— Твое дело. Мне сказать, что ты княжич, недолго.

К утру все пленники знали — нашелся человек, который решился рискнуть головой, чтобы потом прийти на выручку. Появилась хоть слабенькая надежда на спасение…

Спустившись вниз, Мубарек подбежал к русоголовому пленнику и толкнул его ногой. Тот поднял голову.

— Искажи, грязный свиня, кто ты? — сквозь зубы спросил татарин.

— Дружинник я.

— Твой батька коназ? — Мубарек поднял нагайку.

— Не тронь человека, — Василько поднялся. — Я княжич.

Татарин опустил руку, сунул кинжал за пояс. Долго глядел на пленника, размышляя, затем схватил его за вьющуюся темную прядь волос, закричал:

— Врош, свиня! Син коназа — белый голова, а твоя?

— Под шапкой погляди, — сказал пленник с усмешкой во взгляде. Мубарек черенком нагайки столкнул с головы шапчонку, под ней — светлое пятно русых волос.

— Зачем сразу не сказал?

— Отец-князь ныне бедняком стал. Простого ясырника ему выкупить было бы легче.

— Ничаво. Батька для сын найдет любой выкуп. Читать, писать — знаешь?

— Знамо дело, могу. Чай, княжий сын.

— Будешь писать домой. Коназ-батька выкуп проси. Давай!

Пленник молча кивнул на закованные в кандалы руки. Татарин подал знак стражникам, и те сняли с Сокола цепи.

Сидеть неудобно. Василько, умытый, посвежевший, в поношенном кафтане с чужого плеча, склонился над низким столиком. Русая прядь волос то и дело спадает на лоб, мешает писать.

Изредка пленник поднимает голову, думает. Потом легко гонит строку по желтоватому листу бумаги.

Довольный Мубарек ходит около Василька и, поглаживая жидкую бороденку, говорит:

— Напиши коназ-батьке, пусть мало-мало торопится. Через двадцать и еще раз двадцать дней тебя повезу в Ор-Капу. Пусть коназ посылает туда три батмана золота, и я отдам ему сына. Если не пошлет — тебе секим башка. Так написал ли?

Сокол кивнул головой. Мубарек забрал письмо, свернул его в трубку и сказал:

— Завтра мой человек повезет бумагу твоему отцу. Ты хорошо расскажешь, как ехать. Потом мы будем мало-мало ждать. Я тебе ашать буду много давать — ты будешь, как молодой конь.

* * *

С тех пор прошла седьмица.

Как сказал Мубарек, так и сделал. Стали Сокола кормить справно, содержали отдельно от других пленников, охраняли кое-как. Знали татары, что не убежать ему с этой земли, да и какой смысл в побеге — все равно скоро выкуп. Даже кандалы сняли.

А Василько только и мечтал о свободе. С этой мыслью и княжичем назвался. Думал перехитрить злодеев и убежать не в сторону Сивашей, куда непременно пошлют погоню, а совсем в другой край — в Сурож, к русским купцам, благо до Сурожа от Хатырши всего полсотни верст.

В одну из темных ночей вырвался он на волю и, верно, обхитрил охрану. Те и не подумали послать поиски в сторону моря. Может, и дошел бы парень до Сурожа, да пришла Соколу мысль друзей своих из подвала вызволить. Переждал он день в горах, а ночью подобрался к Хатыр-ше, да только с первых же шагов — неудача. Почуяли чужого сторожевые псы, подняли лай на всю Хатыршу, и не успел Василько повернуться, бросились на него всей сворой. А тут и сторожа рядом. Связали, да и снова на глаза Мубареку. А тот свиреп, как волк. Вернулся из Ор-Капу посланец, привез плохую весть. Караванчи, у которого куплены невольники, перехватил гонца и велел просить прощения у Мубарека за ошибку. Узнал караванчи, что он обманут и настоящий сын князя убит в сече, а тот, кого они приняли за княжича, простой дружинник.

Василька избили за побег до потери сознания и снова бросили в подвал. Очнулся он только на второй день.

— Гляжу я на тебя — глупец ты, — сказал ему Ивашка. — Уж коли назвался груздем — лезь в кузов. Ждал бы себе выкупа до морковкина заговенья, корчил бы из себя княжича.

— А потом?

— Потом было б видно.

— Не могу я, Ивашка, в неволе быть, пойми ты.

— В подвале тебе вольнее? Ведь на что решился! Убить могли запросто.

— Не обо мне речь. Вас спасти не удалось — жалко.

Ивашка долго смотрел на Сокола, потом сказал:

— Душа в тебе, парень, большая. Ума, правда, маловато, но это дело наживное. Полюбился ты мне, словно брат родной. Говорят, завтра нас продавать поведут. Хорошо бы в одни руки попасть.

— Дай бог. Вдвоем и убежать легче.

ДЕД СЛАВКО

Над степью звенит жаворонок. Звенит, рассыпает серебряные трели.

Там, где дорога у Белой скалы делает крутой поворот к Карасубазару, недалеко от ручейка, под запы-ленным кустом кизила расположились двое. Один, высокий, сгорбленный старик, одетый в лохмотья, сидит, положив длинные, жилистые руки на сухие колени. Красные, воспаленные глаза, не мигая, смотрят куда-то вдаль.

Нетрудно заметить, что старик слеп. Это, видимо, гусляр — рядом на выгоревшей траве гусли в новинном чехле. Возле старика полулежит мальчик-поводырь. Его широко открытые глаза внимательно смотрят на дорогу.

— Ты ничего не слышишь, Андрейка? — спрашивает старик.

— Слышу. Жаворонок в небеси поет. Ла-а-дно!

— Ладно-то оно ладно, да не совсем. Слышу я, где-то цепи звенят. Поглядел бы ты с бугорочка на дорогу.

Андрейка проворно взбежал на ближний холм и, прикрыв глаза ладонью, начал осматривать дорогу. Вдруг он вздрогнул, словно зайчонок, скатился с холма и подскочил к слепцу. Потянул его за куст, в низину.

— Ой, дед Славко! Невольников ведут. Видимо-невидимо. Не дай бог нас увидют…

— Старый да малый. Кому мы нужны? Одначе схорониться не лишнее.

Андрейка слегка раздвинул ветви и взглянул на дорогу. В это время идущие впереди невольники как раз вышли из-за поворота. Ему были видны только ноги пленников, избитые, израненные, почти все босые.

Слышны стоны измученных людей, гортанные крики татар, звон цепей, неровный топот сотен ног. Дед Славко уткнул лицо в ладони и, словно во сне, слушает звуки невольничьего каравана. Всплывает в памяти былое…

…Родная деревенька под Москвой. Не было в селе лучшего работника и гусельника, чем Славко. И отваги в груди было много. Не раз с дружиной князя встречал татар. Но изменчива судьба. Попал в полон Славко, заковали его в цепи да и поволокли на чужую землю. Как знакомы стоны и крики, что слышит он сейчас на дороге! Не одну тысячу верст прошел в невольничьем караване. Великие муки претерпел.

Через полгода, истощенный и поседевший, попал в Ка-фу, на невольничий рынок. Купил молодого пленника богатый грек и увез в Корчев. Здесь Славко ломал камень, ловил рыбу, носил грузы. В одну из ночей не вытерпел — убежал, дошел до Ор-Капу, где был изловлен татарами и снова продан.

Потом еще раз бежал и опять был пойман. Поставили непокорного Славко в подземелье выделывать кожи, приковали цепью к стене. От побоев, сырости и темноты стал он плохо видеть, а потом и совсем ослеп.

Шли годы. Сколько их было, он не помнит. Зачем считать годы, проведенные в неволе, годы бедствий и невыносимой тоски.

Год назад изможденного слепого вытолкнули со двора, как собаку, — какой расчет кормить раба, если он не может отработать даже те кости, которые дают ему раз в сутки. Слишком запоздавшая свобода сулила только смерть.

Недавно дед повстречал в степи Андрейку. Пять лет назад в набеге татары увели отца. Чуть позднее заарканили мать с Андрейкой. Мать от непосильной работы умерла. Оставшись сиротой, мальчик ночью убежал, долго блуждал по степи, пока случайно не встретил деда.

— Смотри, смотри, деду, — зашептал вдруг Андрейка, прервав думы старика, — один вырвался, побег. Неуж увидят? — Забыв об опасности, Андрейка высунул голову из-за куста. — Ах, ироды, заметили, — с сожалением проговорил он. — Вот, вот! Догнали. Ан подождите, нехристи, в руках у него дубинка. Смотри, деду, он как даст одному по руке, другому вдоль хребта! Так их и надо, косолапых! Ы-х ты, никак саблей его полоснули.

— Осторожно, Андрейка, — проговорил дед. — Увидят тебя.

Прошел караван, обезлюдела дорога. Андрейка пробрался к месту стычки пленника с татарами. На траве, раскинув руки, лежал зарубленный саблей чернобородый человек.

До позднего вечера дед Славко и Андрейка ковыряли землю. Вырыв неглубокую яму, они положили туда убитого и забросали землей. Когда над маленьким холмиком поставили связанные накрест тоненькие палочки, дед Славко снял ветхую свою шапку, перекрестился и тихо сказал:

— Мир праху твоему, христианская душа. Не ведал, поди, ты, русский человек, где примешь свой покой. Пойдем, Андрейка.

— Доколе так ходить будем, деду? — спросил вдруг Андрейка. — Идем неведомо куда. На Русь бы податься, а?

— Не дойти нам до родных мест, сил не хватит, да и никто не ждет нас там.

— Как никто?! А у меня батя, може, вернулся.

— И не думай, сынко! Здоровым и зрячим три раза пытался я вырваться отсюда и трижды был пойман. Полуостровом считается крымская земля, но не верь ты сему. Она остров! Не одного, а тысячи беглецов погубила узкая полоска земли, через которую на Русь пройти можно…

— Ты баял, деду, и здесь русских много. Пошто не ищешь их? Середь чужих когда-нибудь все равно пропадем. А наших бы найти…

— Найдем, Андрейка. Прознал я, что в Суроже живет Никита Чурилов и много других русских. Немало с Ники-тушкой мы в молодости песен перепели, игр переиграли. Часто наезжал он в то время в наше село суровье покупать. Вся семья Чуриловых искони торговые гости. Вот к нему дойти я думал. Уж он-то приютит нас с тобой.

— Дорога туда далека, деду?

— Не далека, да трудна. Пойдем, сынко.

Идут старый и малый. В древний Сурож лежит их путь.

Глава третья

В СУРОЖЕ ДРЕВНЕМ

В старые веки, прежние,

Не в нынешние времена, последние,

Как жил из Руси Суровец молодец,

Суровец богатырь, он суроженин.

Богатого гостя заморенин сын.

Былина о Чуриле Пленковиче.

НИКИТА ЧУРИЛОВ-СУРОЖСКИЙ ГОСТЬ

Поздний вечер укрыл город своим темным крылом. В крепости Санта-Кристо слышатся глухой рокот барабана да протяжные звуки рожка — это бодрствует стража.

Спят сурожане.

Свернувшись на сухой траве, разбросанной под навесом, отдыхает от дневных трудов утомленный виноградарь. Храпит торговец в своей спаленке рядом с лавкой. Разметав на пуховых подушках пышные руки, спит женка русского купца.

Блаженно почивают стражи городских законов — синдики. Спокойно спит в крепостной цитадели хозяин Сурожа — консул, комендант крепости и казначей Христофоро ди Негро.

На берегу моря, там, где раскинулась русская слобода, тишина и безветрие. Еле слышно плещет вода в борта судов. Обвисли паруса. Окна домов темны. Только в хоромах сурожского купца Никиты Чурилова через плотно закрытый ставень пробивается полоска света.

Сегодня хозяин приготовился к большому ночному труду. На столе лежат несколько книг. Одна из них, обложенная черевчатым бархатом с серебряными застежками, раскрыта. Никита, макая серое гусиное перо в чернила, вписывает в книгу слово за словом.

Много дней ведет хозяин дома книгу, которую назвал «Житие у Русского моря». Вот он положил перо, задумался. Перевернул листы, решил перечитать, что написано.

Углубился купец в чтение. Темно-русые волосы с проседью закрывают почти половину широкого лба. Борода обложила всю нижнюю часть лица и спустилась на грудь. Взгляд из-под нависших бровей проницательный, нос и губы крупные, во всем облике чувствуются спокойное достоинство, неторопливость и большой ум.

Тихо шелестят страницы. На первой из них написано:

«Благословясь, с именем Господа Бога нашего на устах, берусь я за сей труд. Ныне идет от Сотворения мира шесть тыщ восемьсот первое лето[8]. Времена пошли тяжелые и беспокойные, и я по велению совести и сердца моего удумал рассказать потомкам нашим о житии людей русских на берегах моря великого. Народу русского в Суроже ли, в Кафе ли и в иных местах достаточно, но на Руси о них мало что знают.

Ибо дела письменные идут на языке латинском и только о них писаны. Книги священные пишутся на языке греческом иже в них и дела церковные говорят только о православных людях, в коих чтут грек, армян и русских вместе, а отдельно наших не поминают. И оттого не только в дальних землях, а и у нас в Москве о фрягах знают больше, чем о нас, русских. И оттого обидно мне стало и сел я под старость лет писать о нашем житие у меря Русского.

Господи благослови, с изначала о граде Суроже почну:

Старики рассказывали, будто торговые гости на Руси пребывают здесь с незапамятных времен. И основали они бок о бок с градом Сугдеей русскую слободу и назвали ее Сурож, отчего среди нас и город этим именем прозывается. Говорят, произошло это имя от села Сурожик, что под Москвой. Будто многие гости торговые переехали сюда из того сельца и продавали здесь полотно льняное. Во времена древние лен называли сурожем, сеяли его всегда после ржи, потому и су-рожь. Ведь и доныне холстина льняная, неотбеленная суровьем прозывается.

В город наш ведут две дороги: одна малая через Дюр-мень, Ай-бар, Ак-Мечеть и Альму. Другая, торная, идет левее через Карасубазар и Солхат на Кафу. От Солхата через Салы можно добраться и до нашего города с прекрасной гаванью.

Из «Жития Стефана Сурожского» узнал я, что полтыщи лет назад к Сурожу пришел новгородский князь Бравлин со дружиною, десять дней бился с греками и овладел Сурожем. Тогда русская рать овладела также Корсунем, Кор-чевом и другими городами. Летописец рассказывает далее о добром деле русского князя, который по просьбе сурож-ских священников отпустил на свободу всех пленников, что были взяты в бою от Корсуни до Корчева.

О граде нашем помянул неведомый песенник в «Слове о полку Игореве», вместе с Корсунью и Тмутараканью. Когда городом овладели кыпчаки — кочевые племена, деды наши и прадеды торговли в Суроже не оставили. Они привозили сюда с Волги буртасские меха, а из северных краев шкуры соболя, бобра, которые ценятся в Суроже очень дорого. Ежели верить греческому синаксарю, на полях которого безвестный летописец отмечал главнейшие события Сурожа, то татары окончательно овладели городом 26 декабря 1239 года».

Никита заложил страницу шелковой тесемкой, прислушался. Кто-то тихонечко стучал в дверь. Недовольно сказал — «войди», закрыл книгу. В дверях стояла Кирилловна.

— Егорку Мечина нечистый принес.

— Сейчас выйду, — сказал жене Никита и с сожалением подумал: «Вот соседа бог дал — не глядя на Устав по ночам шляется».

Русская слобода жила дружно, со всеми соседями Чурилов пребывал в согласии, только одного Егора Мечина недолюбливал. «Переметная сума он», — частенько говаривал Никита про Мечина. И верно. Все сурожане русские обычаи блюли строго, иноземщину перенимали только ту, что для дела в пользу да для жизни. Веры православной держались твердо, честь и гордость русскую не роняли. А этот, будто попугай, перенимает, что надо и что не надо. Извивается перед каждым латинянином, словно перед князем. Хоромы, отцом рубленные, развалил и построил на фряжский манер, а носит, — срамота смотреть, — нительные чулки повыше колен да короткие штаны, дабы от фрягов не отличаться. Латиняне ходят друг к другу, сидят, цедят вино через соломинки, пустословят. И он завел эту стать — как удумает, так и лезет то к одному, то к другому. Вот и сейчас болесть его принесла.

Никита глянул на Егора, аж плюнул. Бороду всю как есть, негодяй, оскоблил!

— Уж коли себя позоришь, то людей хоть бы пощадил! — укоризненно произнес Никита. — Срам какой, оголил скулы да грех этот ко мне в дом тащишь.

— Эх, Никнтушка-а! — протяжно заговорил Мечин. — Забыл ты русскую пословицу: попал в волчье стадо, лай — не лай, а хвостом виляй.

— И верно, што в волчью. Тебе ли с фрягов пример брать, русскому-то человеку?

— А фряги, поди, тоже люди.

— Подумай, што говоришь. Хуже волков они.

— Не скажи, Никитушка. Они, пожалуй, поученей нас с тобой будут во много. Их к нам на Русь малую толику завезти — поучили бы нас торговать, строить, людей лечить. Была бы польза.

— Пустоголов ты, я вижу, — с сердцем произнес Чурилов. — Неужели не видишь ты, как тысячи русских людей не только с окраины, но и со всей Руси, кандалами гремя, идут на рынки невольничьи. Неужто страдания их болью в сердце твоем не отзываются?

— Ин куда хватил. То татар вина, а фряги лишь торговцы.

— И опять недомыслишь, Мечин. Татарин землю не пашет, хозяйство большое даже самый богатый не ведет. Скот пасти, да услужение делать — много ли ему рабов надобно. Ежели бы не фряги, татары давно бы на землю осели, пахали, сеяли, сады растили. А фряги знай свое твердят татарве: «Воюйте чужие земли, берите ясырь, везите больше рабов нам. Мы продадим их за морем, деньги большие вам заплатим». Тысячи, десятки тысяч пленных ведут татары, и все фрягам мало. А ты заладил, словно сорока, — «поумнее нас, строи-и-тели». Оглянись окрест, што они здесь построили? Только крепость Сантукристу и ничего более заметного. А в Кафе што? Тоже только крепость, и то, говорят, руками рабов возведенная. В Москве ты давно был?

— В позапрошлый год ездил, — ответил Егор.

— Кремль-то, чай, видал? Во сто крат и величественнее и красивее этой Сантакристы будет. И торговле не им нас учить. Для нас слово купецкое, честь — превыше всего. У фрягов же един обычай — сумей дружка ободрать как липку. И нож, и обман в торговле ихней первые помощники. Скажи, почему мы здесь сыздавна держимся и не задавили нас фряги? Ведь на их стороне власть. Потому что торгуем честно, покупатель с нами дела ведет безбоязненно, и в этом наша сила.

— Резок ты, Никита. Меня обругал всякими непотребными словами, а зря. Рассуди: до генуэзцев скупали рабов у татар венецьянцы, не будь здесь фрягов, придут турки, або ище хто. Так земля эта устроена.

— Врешь, не так! — воскликнул Никита. — Татары на сей земле пришельцы! Это море естеством содеянная граница земли русской. Недаром море давние арабские времязнавцы русским величают. Придет время, подожди. Без конца разбой татарский русские люди терпеть не будут. И татар и фрягов, только наживы ищущих, с земли этой вышвырнут.

— Сего нам не дождать. Зря говорить — только время меледить.

— В народе что в туче — в грозу все наружу выйдет. Попомни мое слово — скоро народ наш иго татарское стряхнет и скажет, чья это земля и как она устроена. Тогда тебе, Егорушка, штаны фряжские короткие придется снимать.

— Не смеялся бы ты надо мной, Никитушка. Приверженностью ко всему русскому только кичишься, а ежели посмотреть…

— Бороды я не соскоблил, Джорджием вместо Егорки не зовуся, веру чту. Меня не упрекнешь!

— За Ольгой, дочкой своей, смотрел бы лучше. У русских девка до замужества бела лица на свет зря не кажет, а твоя почище любой генуэзки будет. Канцоны с латинянами поет, верхом скачет не хуже амазонки, а намедни иду я мимо больших крепостных ворот, смотрю — дочка твоя на шпагах с консульским сынком чик да чик, чик да чик. Мысленно ли дело — девке разбойному ремеслу учиться. Дождешься вот, принесет в подоле, это уж совсем не по русскому обычаю выйдет.

Никита долго молчал, обдумывая ответ. Замечание соседа озадачило его крепко. То, что дочь его Ольга водится с латинянами, не велик грех. Но то, что Ольга научилась на коне скакать да на шпагах драться, — это уж действительно срам. Это надо пресечь.

— Спасибо, что прямо, а не за глаза сказал. Правда твоя, за дочерью глядеть не успеваю. Семка да Гришка хоть и ведут торговлю, все равно молоды и неопытны. Мечусь меж Кафой и Сурожем, да и в Москву почаще твоего хожу. Руки до Ольги не доходят. Ужо приложу как-нибудь.

Когда Егор ушел, Никита приоткрыл дверь зала и позвал:

— Кирилловна! Ольга дома?

— В горенке нарядами любуется. Слава богу, пригожее ее да наряднее и во всем городе нет.

— Зайди с ней ко мне. Поговорить хочу.

Ожидая дочь, Никита напустил на себя суровость. В душе и взаправду закипел гнев на своевольницу. «Вот распишу троехвосткой — будет знать».

Но как только Ольга вошла, в зале словно посветлело. Как чувствовала она, оделась во все русское, родное, милое. Аксамитовый[9] летник с яхонтовыми пуговицами облегал стройный стан Ольги плотно и красиво. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями. Длинные русые косы спускались за спину, на голове золоченый кокошник с жемчужными поклонами. Ноги обуты в сафьяновые сапоги с голубыми нашивками. «Верно сказала мать — пригожее Ольги нет в Суроже», — подумал Никита. Смягчилось сердце его, однако виду не подал, решил поговорить с дочерью строго.

Ольга с глубоким поклоном произнесла:

— Повелел быть, батюшка? Я тут.

— Смиренна, словно овца, — как мог суровее, сказал отец. — Чувствуешь, что недаром позвал, срамница!

— Опомнись, отец, што ты плетешь! — всплеснула руками Кирилловна. — Да какая она тебе срамница. Девкой в городе не нахвалятся.

— Помолчи, старая. Ничего не знаешь ты. Егорка Мечин глаза бесстыдством Ольгиным колет. На шпагах с Яшкой, консуловым сыном, дралась, на лошадях, словно басурман-татарин, скачет, греховодные песни фряжские поет?!

— Кому веришь, отец? Егорке Мечину. Сам он бесстыдник. Оболгал, поди, нашу Оленьку, — сказала Кирилловна.

— Не оболгал, — тихо, но твердо сказала Ольга. — Верно то — на шпагах драться умею, на коне скачу, а песни пою, какие и все поют.

— Да ты что? В своем ли уме? — повернулась к ней мать. — Да срам-то какой! Да я в твои-то года и говорить с парнями не смела!

— Я ведь, батюшка, не для худа все это делаю, — убежденно продолжала Ольга. — Время-то какое трудное идет. Люди кругом чужие. Я должна быть сильной, все уметь, все знать. Я твоей торговле помощницей хочу быть. Разве это плохо, батюшка?

— Без тебя, поди, не обойдется! — крикнула мать.

— Не обойдется. Мало нас, русских, здесь. Каждый человек на счету…

…Улыбнулся купец, вспомнив ответ дочери, и снова в душу пришло спокойствие.

И снова пишет Чурилов «Житие у Русского моря». Думает рассказать он, как жили здесь выходцы из русских земель, как трудно им было, как веру свою и обычаи они хранили, как честную торговлю вели. Впереди еще много работы, и сидит он до рассвета перед свечой мерцающей, думает, пишет, вспоминает…

Утром из Кафы приехал Семен — старший сын. Имел там Чурилов лабаз да две лавки, торговля по нынешним временам немалая. Да и в Москве у Чуриловых в Суроаском ряду свой лабаз. Приказчика держат они там.

Семен приехал не один. На полотно, привезенное из Москвы, еще в прошлом году нашелся покупатель. Понадобилось одному капитану на корабле паруса сменить. Капитан тот из фрягов, а консул кафинский строго-настрого запретил покупать полотно у кого бы то ни было, кроме как у своих. Капитану фряжское полотно ставить не хочется. Непрочное оно. больше года не выдерживает, а русскому — сносу нет. Получив в Кафе отказ, капитан посоветовал Семену схитрить: поехать в Сурож и такое разрешение получить от здешнего консула.

— Ну что ж, — сказал Никита, выслушав сына, — пойду к консулу. Хитрить не будем, а прямо попросим — пусть честно разрешит капитану купить наше полотно…

ФРЯГИ

Якобо сидит на скале близ дома, кончиком шпаги поддевает мелкие камешки и сбрасывает их вниз, туда, где, тихо вздыхая, море плещет пену на прибрежный песок. Дремлет море, греет свою могучую спину под жгучими лучами.

Якобо скучно. Старая служанка Геба пошла в цитадель Санта-Кристо прибирать комнаты консула и что-то долго задержалась там. В эту пору обычно Якобо устраивался в тени дерева и слушал сказки Гебы, древние сказки о богах, о битвах Геракла, о любви великолепных богинь.

Мастерица рассказывать эта Геба. Уже шестнадцатый год идет Якобо, а он по-прежнему сказки Гебы предпочитает урокам арифметики, чтения и письма, которые преподает ему нотариус Гондольфо.

Сегодня, видно, не придется послушать Гебу — скоро полдень, а после полудня Якобо попадает во власть нотариуса. Кстати, вон он идет и, как всегда, навеселе. Якобо не помнит, когда он видел своего учителя трезвым. При этом надо сказать правду — он не видел также Гондольфо и пьяным.

— Ты что надулся, как молодой индюк? — спрашивает Гондольфо, подходя. — Не рад меня видеть, как я понимаю. А где Геба? Я тоже хотел бы послушать ее приятную болтовню…

— Видимо, отец задержал ее, — недовольно ответил Якобо. — Уж который день ее нет по утрам дома.

— Ну что тебе за нужда в этих бабьих россказнях. Ты — кабальеро, тебе пора волочиться за юбками, а ты… Ах, как не похож ты на своего отца. Разве таким он был в твои годы, когда мы жили в Генуе! Да, хорошее было время.

— Послушай, Гондольфо, — горячо заговорил Якобо. — Расскажи, пожалуйста, мне подробнее об отце. Мы никогда о нем не говорили. И со мной он бывает очень редко. Скажи — он не любит меня, мой отец, да?

— Нет, нет, мой мальчик. Если у твоего отца и есть что святое, так это только ты. Пойми, Якобо, у него никого, кроме тебя, нет. Но Христофоро ди Негро — консул Солдайи, кроме того, он же и казначей и комендант крепости. Ты не можешь представить, сколько у него дел. Время сейчас тревожное. Если бы ты не был лентяем и не спал бы до второго утреннего звона, то каждый день видел бы своего отца. Утром он подолгу стоит у твоей кровати.

— Вот ты сказал, Гондольфо, что вы с отцом хорошо жили в Генуе. Зачем же приехали вы сюда?

— О, это большой разговор, — вздохнув, произнес нотариус. — Но если хочешь, я коротко тебе расскажу. Слушай.

Наши родители когда-то жили славно и богато. Но потом настали трудные времена. Генуя раскололась на две части. Одна часть — партия гордых гибеллинов — дворян, другая партия — гвельфы. В нее вошли разбогатевшие мастера и торговцы. Благородные отцы наши, конечно, стояли во главе партии гибеллинов. Борьба шла жестокая. И я уже не знаю отчего, но гвельфы все больше богатели, а мы беднели. Скоро мой отец разорился совсем, не лучше дела были и у твоего деда. И вот тогда стали приезжать из Хазарской земли, отсюда, где мы сейчас живем, люди, разбогатевшие здесь за несколько лет. Твой дед и мой отец решили тоже попытать счастья на этих берегах. И опять я не знаю, как это получилось, — другие наживались, а наши отцы нет. Дед твой служил здесь кавалерием, а мой отец подкомендантом.

В один несчастный день прибыл в наш город ордынский мурза нанимать солдат, чтобы идти войной на Русь. Горы золота обещал.

— Неужели отцы ваши пошли воевать руссов? — удивленно спросил Якобо.

— Пошли, мой мальчик, пошли. Против русских они, я думаю, ничего не имели, но золото прельстило их. Эта несчастная проклятая война окончилась позором для татар. Черная пехота, так звали наши наемные полки, почти вся полегла в этой битве. Погиб и мой отец. А твой дед вернулся. К этому времени мы с Христофоро, хлебнув немало горя, поступили на службу рядовыми аргузиями. Матери наши умерли в нужде. Дед твой тоже протянул недолго. Тяжелая рана свела его в могилу. Но золота из Руси он все-таки принес, и, я думаю, немало. Как использовал твой отец это золото, я не знаю, но мне кажется, он перекупил партию-другую рабов, а может, и больше. И вот тут-то пошел в гору. Построил большой дом, вот этот, привел из Генуи молодую жену Лючию. Через год появился на свет ты. К тому времени Христо был настолько богат, что взял меня, по-прежнему бедняка, к себе в помощники…

А теперь слушай самое главное. Ты теперь взрослый, и отец не будет против, если я это тебе расскажу. Тебе все время говорили, что твоя мать умерла от болезни. А она…

— Она жива, Гондольфо!? — воскликнул Якобо.

— Господь знает, мой мальчик. Когда тебе было четыре года, мы с Христо повезли за море товар. В наше отсутствие на город налетела орда кочевников, разграбила ваш дом, и твою мать вместе с тобой увели в плен. Я не вру, мой мальчик, мне пришлось вынуть из петли твоего отца, когда он узнал об этом несчастье. Христо объездил все рынки, где продают живой товар, он догонял караваны, всюду справлялся, но Лючии и тебя не нашел.

И только полгода спустя счастье улыбнулось твоему отцу.

Проходя по русской слободе, он узнал… своего сына. Ты играл у моря с дочкой русского купца Никиты Чурилова.

— О, это была синьорина Ольга, я помню… — прошептал Якобо.

— И ничего ты не помнишь. Оказывается, купец проезжал через Ор-Капу, пожалел несчастного ребенка, купил тебя у татарина и привез в город.

Христо захотел отблагодарить купца и давал ему вдесятеро больше денег, чем тот заплатил за тебя на рынке, но русский отказался. Мало того, он предложил на время, пока отец не подыщет воспитательницу, оставить тебя у. него в доме. С тех пор отец твой глубоко уважает этого человека.

— Что же было дальше?

— Отец твой нашел служанку Гебу и перевез тебя в свой дом. Жениться вторично он не захотел. Все еще верит, что Лючия жива и он найдет ее.

Четыре года назад Христо стал консулом, меня сделал старшим нотариусом курии, и вот я сижу с тобой и рассказываю истории почище твоей Гебы.

— Мой отец всегда будет консулом?

— Не знаю, Якобо. По закону консул должен меняться каждый год. Но Христо везет. Ему из Генуи послали смену, но новый консул утонул в пути во время шторма. Христо оставили еще на один год. В прошлое лето на эту должность Совет Банка назначил Малькионе Джентали, но он заболел. Что будет через год, только богу известно. Ты ведь знаешь, что сейчас мы отрезаны от родины.

— Расскажи еще что-нибудь, Гондольфо, — попросил Якобо. — Еще чуть-чуть.

— Хватит, Якобо. Уже время занятий наших истекло. Видишь, сюда бежит слуга, он, наверное, послан за мной. Иди домой, Геба ждет тебя.

В курии Гондольфо застал Никиту Чурилова и Христофоро ди Негро. Консул указал на чистый лист бумаги и произнес повелительно:

— Напиши документ капитану Ачеллино Леркари, разрешающий купить ему полотно на парус у купца Никиты Чурилова. Я подпишу.

— Позволю заметить, синьор консул, согласно приказу консула Кафы, оснащение судов, принадлежащих Банку св. Георгия, разрешается только полотном, купленным у наших торговцев, — заметил Гондольфо.

— Спасибо за напоминание. Документ все же напиши, — приказал консул и, простившись с русским купцом, направился в крепость.

* * *

Запоздалые облака устало ложатся на вершины фиолетовых гор. От домов и деревьев упали на землю черные, тяжелые тени.

Христофоро ди Негро поднялся на сторожевую площадку консульского замка. Здесь его любимое место. Дн Негро сел на выступ между зубцами башни и задумался. Мысли тревожные. На днях Гондольфо передал ему жалобу сына. Якобо справедливо упрекал отца за невнимание к нему. С этим пора кончить, надо приблизить Якобо к себе. Видимо, придется дом оставить на Гондольфо, а самому вместе с сыном и Гебой перейти в консульский замок… Консул задумчиво смотрит на море.

Лунная дорожка пересыпана золотыми слитками света. Суживаясь, она убегает к горизонту, чуть-чуть извиваясь. Море шумит неумолчно, нет конца всплескам его. Нет конца и мыслям Христофоро.

Около полуночи повеяло сыростью, и консул, поеживаясь от холода, спустился в третий этаж башни. Здесь он увидел свет и удивился. На столе над крошечным огарком свечи покачивается бледный язычок пламени. За столом, положив голову на руки, спит Гондольфо.

«Снова напился», — консул убирает со стола флягу с остатками вина. Перо выпало из рук нотариуса, замарав раскрытый лист объемистой тетради.

«Интересно, что за работа у моего нотариуса в столь поздний час?» — подумал консул и, присев к столу, пододвинул тетрадь к себе.

Открытый лист был исписан до половины, и с верхней строки консул прочел: «О, Генуя, Генуя! Скоро ли я преклоню колени перед твоими святыми алтарями. Всю вчерашнюю ночь я гадал: доведет ли мне господь бог унести отсюда ноги? Вышло, что не доведет. И эта мысль приводит меня в ужас. Зачем я здесь живу? Турки не пускают наши корабли ни сюда, ни отсюда, а на обратную дорогу сушей даже у Христо не хватит ни сил, ни денег. Сидеть и ждать, когда тебя прирежет янычар или солхатский татарин… Черт возьми!..»

— Любопытно! — прошептал консул и перелистнул несколько страниц назад.

«…Удачи все нет и нет. Мы с Христо остались сиротами и живем вместе. Служба у нас тяжелая и бедная. Другие покупают у татар селения и земли, отчего сильно богатеют. Все шире и шире раздвигаются границы консульства. Сейчас консульство имеет город и восемнадцать селений. Десять из них захватил Антонио ди Гуаско. Говорят, что в молодости он был корсаром. Теперь — самый богатый гражданин консульства. Благородный ди Гуаско! Тьфу!»

Перевернуто еще несколько страниц.

«Друг мой Христофоро, кажется, наступил на золотую жилу. Первая партия рабов куплена и ушла за море. Семьсот сонмов чистой прибыли. Вчера Христо вернулся из Карасу с другой партией рабов. Она в четыре раза больше первой. Христо будет богачом. А я?»

На обороте чернильное пятно почти на всю страницу. Внизу написано:

«…Еще хочу сказать о тех ди Гуаско. Они захватили обширные земли вокруг Солдайи, так что жители лишились возможности сеять хлеб, косить сено, заготовлять дрова. Люди могут это делать не иначе, как на захваченной ди Гуаско земле. Жители сделались зависимыми от ди Гуаско, по их воле ходят к ним на работы. Ди Гуаско заставляет их платить сверх нормы налоги и подати, нанося их жизни величайший вред и убыток.

Января, 30 дня, вторник. Консулом Кафы назначен Антониото ди Кабела. Христо ездил к нему представляться и приехал злой, как диавол. Во-первых, ди Кабела из партии гвельфов, упрям, как бык, и ненавидит гибеллинов. А он начальник над Христофоро. Каково!..»

Далее откровения Гондольфо стали чересчур откровенными. Он писал о таких тайных делах, о которых не дай бог узнают в Кафе. Все чаще и чаще записи кончались словами: «Сегодня снова выпил с горя».

Консул решительно свернул тетрадь и бросил ее в печь.

Утром, проснувшись, Гондольфо о тетради и не вспомнил. Нотариусу нужно было опохмелиться. Все остальное отошло на второй план.

ПОЕЗДКА В КАРАСУБАЗАР

Сегодня исполнилось ровно двенадцать лет с того дня, когда купленного раба Федьку Козонка оставил для услуг в своем доме богатый кавалерий Христофоро ди Негро.

Федька считал это счастьем — лучше быть рабом в Суроже, чем сгинуть за морем в неведомой земле. Неспроста Христофоро приметил Козонка — рязанский мужик умел и плотничать, и копать землю, стрелять из лука и нянчить детей, по неделе не слезать с коня и при случае оборонить хозяина. Федька быстро, за один год, научился понимать фряжскую речь, а потом и говорить начал сносно.

Федькин господин свои обязанности выполняет усердно, никогда не бывает спокоен сам и не дает покою другим. Вот и сегодня нет еще и полудня, а консул в сопровождении Федьки и четырех аргузиев проехал монастырь, миновал Арталан и уже подъезжает к деревушке Юкары-Тайган.

Когда по правую руку показалась Хаджима, а впереди крепость Таш-хан, консул сошел с коня, широкими шагами взошел на холм, откуда был виден город. Консул думал о предложении Карло Мазетто — владельца деревень от Арталана до Бахчи-Эвли[10]. Карло предложил консулу купить у татар деревеньку Юкары-Тайган. Правда, селение невелико, но народ в нем живет трудолюбивый: русские, греки, армяне. Хану Халилю мало пользы от деревни, на случай похода никто из ее жителей не сядет на коня, да и дани платят мало. Прячут тайганцы и хлеб, и скот, и фрукты неведомо куда. «Если вы купите деревню, — говорил Карло, — я буду следить, как за своею, и будьте в надежде, что я выколочу из селян все, что можно. Все доходы пойдут вам, мне ничего не надо, — убеждал Карло. — Разве только поможете когда-нибудь в трудное время».

Вот об этом предложении и размышлял Христофоро ди Негро. «Заеду к князю, поговорю, — решил консул. — Если продаст — куплю и назову деревеньку именем Карло. Так будет хорошо».

И он медленно пошел к ожидавшим его аргузиям.

Коричневый бархатный берет покрывал седую голову консула, волнистые волосы белым потоком ниспадали ему на плечи. Через высокий лоб, наискось к левому глазу, была повязана черная лента — она прикрывала выбитый глаз. Длинный и острый нос, тонкие, еле видные из-под серых усов губы и короткая курчавая борода придавали ему вид хищной птицы, высматривающей добычу. Да о добыче и думал консул.

* * *

От Хатырши до Карасубазара совсем недалеко. Перед рассветом невольников выгнали из подвалов, и не успело солнце подняться над гребнем гор, как их довели до города.

Татары пригнали их к берегу реки на поляну между зарослями карагача и дорогой. Пленникам разрешили лечь на траву и уже дважды приносили еду. Не сожаление к рабам заставило сделать это — торговцы готовили живой товар к продаже.

Хоть и оправился Василько после побоев, однако ходить много не мог. Если до Хатырши он помогал Ивашке идти, то сейчас Ивашка подпирал его своим плечом.

Вчера они узнали от черкеса, что продадут их на рынке рабов в Карасубазаре. Это обрадовало Ивашку. Теперь, на отдыхе, он говорил Василько:

— Бог милостив, может, это на счастье мне.

— Не все ли равно, — равнодушно ответил Василько.

— Слышал я, что в Карасу приезжают купцы более всего из Сурожа. Может, продадут меня в Сурож, а там живет односельчанин мой Никита Чурилов. А женка его мне двоюродная сестра будет. Неуж не выкупит, если весточку ему сумею дать?

— Купцы до денег жадны. Родича купить да потом кормить — вроде бы не больно выгодно.

— Работать на него буду. Лучше быть у русского холопом, чем за морем. Приведи господь к тому, и тебя не забуду. Скажу — выкупи, Никитушка, и дружка моего.

— Ты, Иван, словно дитя малое…

Ивашка хотел что-то сказать, но, взглянув на дорогу, Дернул Сокола за рукав.

— Ты фрягов видел когда-нибудь?

— Не-е, — ответил Василько.

— Смотри, фряг едет. Может, покупатель наш.

Василько приподнялся и повернул голову к дороге.

Христофоро ди Негро ехал в крепость Таш-хан. Аргузии ехали впереди консула, а Федька на своем буланом мерине тащился позади всех. Проезжая через мостик, он увидел, как невольники, расположившись на берегу, обмывали свои раны. Сразу в памяти встали дни его полонения и кровавая дорога в Крым.

Козонок попридержал коня, перекрестился и с жалостью произнес:

— Господи, помилуй их. За что мучаются люди?

От возгласа, словно от удара, рывком подался к нему рыжий мужик в длинной серой рубахе, разорванной на плече. Он быстро встал за тополем, прислонился к толстому стволу, чтобы не видела охрана, и хрипло спросил:

— Русский ты, иль мне почудилось?

Козонок перекрестился еще раз, остановил буланого и сказал:

— Вестимо, русский. Ты-то отколь?

— Родной мой, — торопливо заговорил мужик, — помог бы ты мне.

— Что могу сделать я, коли сам раб, как и ты, — опустив голову, сказал Федька. — Вот разве это, — он достал из-за пазухи обтертую деньгу, — возьми, пригодится.

— Не надо денег. Зачем они! Передай, ежели сможешь, весточку сурожскому купцу Никите Чурилову. Скажи — Ивашка Булаев в кандалы попал. В Карасу продаваться будет. Пусть приедет сюда и выкупит меня. Родич я ему. Лучше его холопом быть, чем на погибель в заморье ехать.

Лицо Федьки посветлело, он поднял голову и сказал вполголоса:

— Из Сурожа я, братец! Никиту того знаю и передам ему все! — Хлестнул нагайкой коня и пустился догонять господина.

Доехав до Хаджимы, Федька попридержал коня, закрыл лицо рукой, крякнул и проговорил про себя:

— Обманул честного христианина по глупости своей. Когда успею передать просьбу Никите? И-их, рабская жизнь!

На взгорье Федька увидел консула и аргузиев. Они стояли у дороги. Консул был сердит.

— Если господин ждет слугу — это негодный слуга, — грозно произнес он. — Дома за то будешь наказан.

Федька поравнялся с консулом и чистосердечно рассказал ему о разговоре с Иваном Булаевым. Все ожидали, что консул еще более разгневается, но тот неожиданно коротко приказал:

— Хорошо. Просьбу передай. Я обойдусь без слуги.

Федька на радостях гаркнул «спасибо» по-родному, не по-фряжски и, повернув коня, галопом пустился к мостку. Там он осадил буланого и, крикнув все еще стоявшему у дерева невольнику: «Крепись, братец, — еду в Сурож!» — умчался по пыльной дороге.

Ивашка поднял руку, чтобы помахать доброму человеку вослед, но тут же почувствовал резкую боль в кисти. Оглянулся — за ним татарин с нагайкой.

— Ты, рус, бегать хочешь? — сказал он. — Смотри, поймаем, секим башка.

— Погоди, поганец, даст бог, вырвусь, я те отплачу. Я те покажу, что на Руси не только караси, но и ерши водятся.

Глава четвертая

В КАРАСУБАЗАРЕ

Ведь ты нашу землю хорошо знаешь,

Наша земля войной живет.

Из письма крымского хана

БЕЙЛИК КНЯЗЯ ШИРИНА

Со времен Ногая и до дней правления Менгли-Гирея ханство изменилось мало. Жизненный уклад Золотой Орды полностью перенесен был в Крым и остался почти нетронутым. Как и двести лет назад, правят пять знатных родов, основавших крымский юрт. Ширины, Мансуры, Аргины, Барыны и Ялшавы — хозяева крымских земель, только они владеют вотчинными уделами — бейликами.

Несметные табуны лошадей пасутся в степи, подданные знатнейших кочуют в пределах бейлика и ждут приказа своего бея, чтобы идти в набег.

Только в дни нежеланного покоя татарин кое-как ковыряет землю. Главное дело его — война. Войной живут кочевники и оружейники, молодые и старые, богатые и бедные.

Хан — владыка правоверных — постоянно думает о войне. При первой возможности он «садится на коня», объявляя поход. Властители бейликов собирают своих подданных и встают в войско хана под своим знаменем.

Бейлик князя Халиля из рода Ширинов очень похож на все другие бейлики. Только одним отличается Ширин-ский удел — он всех больше и богаче. Ширин-бей сидит на первом месте в Диване[11], и его мудрые советы хан выслушивает со вниманием и часто следует им.

Дворец в столице ханства Солхате, дворец в сердце бейлика Карасубазаре, летний дворец в Хатырше — ни один бей не имел такого богатства.

На месте, где стоит Карасубазар, когда-то был один старый караван-сарай Таш-хана. Каменным двором прозвали его татары. Земли вокруг него не принадлежали никому.

Халиль первый угадал, какую пользу можно извлечь из этого места, если сделать здесь рынок. Так он и поступил.

Быстро оживились берега стремительной реки Карасу. Халиль подновил крепостные стены Таш-ханы, внутри крепости построил дворец. Скоро рынок на Черной воде (Карасубазар) стал известным рынком ханства. Оружейники, седельники, золотошвейники, чеботари стали тоже селиться вокруг рынка — какой смысл ездить сюда издалека? Город рос не по дням, а по часам, благо бывшие кочевники невзыскательны к жилью и сляпать саклю для них дело двух-трех дней. Никто не следил за размещением домов — улицы получались узкими и кривыми. Даже в самое жаркое время года они были покрыты грязью, а осенью и весной развозило так, что правоверные должны были задирать шальвары выше колен, чтобы не запачкать дорогую ткань. Часто на улице можно услышать знакомые всем жителям города крики «Ай-дама!» (Не проезжай!). Это кричат возницы со своих повозок при въезде на улицу, чтобы никто не заезжал им навстречу с другого конца.

Если это случится, то ни разминуться, ни возвратиться назад повозкам будет нельзя.

По обеим сторонам грязной и вонючей дороги — сплошные заборы. За высокими глиняными дувалами скрывают правоверные своих жен от постороннего глаза.

* * *

Этой весной Халиль Ширин-бей заболел. Во внутренних покоях дворца князю было душно. Почти все время он проводил в летней спальне с широкими окнами. Перед низким, затянутым розовой прозрачной тканью окном был навешен тяжелый, синего шелка полог. Днем середина полога поднималась, и старый князь, раздвинув золотистую бахрому, нашитую на края шелка, подолгу глядел во двор, где пели и танцевали его многочисленные жены и наложницы.

Вот и сейчас Халиль полулежит на обитой зеленым бархатом широкой тахте. Рассеянно смотрит в окно, а мысли далеко.

Более месяца уже, покинув Солхат, живет он в карасубазарском доме. И не болезнь тому причиной. Надо было оставить этого себялюбца — хана Менгли без мудрых советов, пусть узнает, насколько пустоголов его любимый сераскир Джаны-Бек, которого он приблизил к себе и которому верит. Может быть, вспомнит, неблагодарный, кем возведен на ханский трон его отец, Хаджи-Гирей. Ведь это дело рук отца Халиля — Тегене…

Хан Менгли. так же как и отец, долгое время опирался на бея из рода Ширинов. Но в последнее время зависть замучила хана. Приблизил к себе Джаны-Бека, отдал ему под начало все свое войско, слушает его глупые советы, Халилю чинит мелкие обиды. «Пусть теперь покрутится, — думает Халиль, — я не выйду из Карасу, пока не позовет».

А вдруг не позовет, вкрадывается в душу бея сомнение. вдруг надумает войной идти без Ширинова войска?

Погруженный в свои думы, Халиль не слышал, как отворились резные двери покоев и к тахте подошел юноша.

— Селям алейкум, отец. Живи сто лет!

— Алим! Какие вести ты принес мне, сын мой? — Холодные глаза князя при взгляде на юношу заискрились, потеплели.

— Владыка правоверных могучий Менгли-Гирей-хан, да продлит аллах его жизнь, послал к тебе своего человека. Джаны-Бек его имя.

— Это должно было случиться, — бей довольно улыбнулся.

— Говорят, что Джаны-Бек беспощаден к тем, кто не выполняет волю властителя.

— Знаю.

— Прости меня, отец, но сердце мое в тревоге. Джаны-Бек едет не один. В его свите две сотни воинов. Я слышал, что не далее, как прошлой осенью, они, по приказу могучего Менгли, да будет благословенно его имя, убили Устамета, а его владения разорили.

Халиль сжал огромную руку в кулак и тяжело опустил на столик. Жалобно зазвенели сосуды, Алим вздрогнул.

— Что мне Устамет! Могу ли я равнять себя с этим трусливым шакалом. Если он погиб от меча Джаны-Бека— туда ему и дорога. Таков удел всех слабых. Умерь свою тревогу, Алим, сын Ширинов, и пора знать тебе — не боюсь я степного волка Джаны, не страшен мне и сам Менгли-хан! Запомни, сын мой, Менгли-хан властитель Крыма только тогда, когда этого хотим мы, знатные из знатных. У меня у одного больше воинов, чем у Менгли-хана, а доходы от соли, которыми живет владыка правоверных, не превысят и половины доходов моего бейлика. Приказы хана только тогда являются священными, когда они выгодны нам, но они не стоят и хвостика нагайки, если не полезны бею. Я доживаю свои дни и ни разу не ходил на поклон к хану. Я хочу, чтобы и ты, Алим, когда будешь единственным хозяином бейлика, высоко держал голову. В тебе течет кровь Ширинов, ты всегда должен помнить это!

— Мне удивительны твои слова, отец. Я всюду слышу и вижу, каким великим уважением окружено имя Менгли-Гирея. Да и ты сам, да умножит пророк твою мудрость, учил меня произносить имя владыки рядом с именем всемогущего бога.

Старый бей поднял руку. Крупный яхонт в перстне загорелся под солнечными лучами темно-красным светом. Издалека он был похож на большую каплю крови, вправленную в золото.

— Посмотри на этот камень, Алим. Он драгоценен, тверд и холоден. Эти свойства в нем неизменны. Но когда надо, он то горит, как солнце, то мерцает, как звезда. Мы, люди рода Ширинов, подобны этому камню. Неисчислимы наши богатства. Неизмерима наша твердость и сила, но бывает пора, когда надо славословить ханов из рода Гиреев, да продлит аллах их дни, иногда приходит время, когда игрой приветливой улыбки можно сделать больше, чем ятаганом или копьем в твердой и бесстрашной руке… А теперь скажи, сын мой, откуда ты узнал о том, что к нам едет именно Джаны-Бек? — и Халиль устало откинулся на подушки.

— Я сам видел его, ибо великий посол хана уже у нас в бейлике и не позднее, чем завтра утром, будет здесь.

Халиль поморщился, словно от боли, натянул одеяло и глухим голосом приказал:

— Скажи, чтобы великому послу готовили пышную встречу.

— Я это уже сделал, отец.

— Пусть для посла уберут комнаты во дворце.

— Я не волен давать тебе советы, отец, но будет хорошо, если Джаны поместится в твоих зимних покоях. Они все равно пусты. А для посла хана, да будут бесконечными его дни, это большая честь.

Халиль внимательно посмотрел на сына и улыбнулся.

— Твой мудрый совет достоин того, чтобы ему последовать.

Алим в знак великого послушания склонил голову и вышел, как и вошел, — неслышно.

ДЕЛА ТОРГОВЫЕ — ДЕЛА ТАЙНЫЕ

По земле идет третий месяц весны.

Солнце и южные ветры высушили степные дороги, и над ними густыми облаками носилась пыль, опережая торговые караваны.

По Муравскому шляху к древнему городу Солхату шел великий торговый путь из Руси. В столице Крымского ханства путь делился надвое: одна дорога шла в Кафу, другая — в Сурож.

Мерно шагают двугорбые верблюды. Через многие тысячи верст пронесли они тяжелые тюки с персидскими шелками и сирийской тафтой, сумы с епанчой и камкой из Малой Азии.

Тихо ползут нескончаемые длинные обозы крытых телег. Надсадно храпят длинногривые лошади, далеко по степи разносится скрип давно не мазанных колес. На телегах под полудужьями, обтянутыми выгоревшим на солнце рядном, стоят лубяные короба. В них, переложенные листьями лавра и перца (чтобы не побила моль), лежат шкуры соболя, горностая, белки и черной лисы. Смола, кожа, пенька, мед и воск чередуются в обозе с берестой, товарным дегтем и тальновыми клетками, в которых сидят кречеты и соколы.

К великому Сурожскому морю идет товар из Твери, Киева и далекой Новгородской земли.

Вместе с караваном вступил в город и Христофоро ди Негро. Накинув капюшон плаща на голову, консул проехал через площадь и постучался в ворота крепости. Здесь его знали и пропускали беспрепятственно.

Ширин-бей принял консула не сразу. Сославшись на болезнь, он не встал при его появлении с постели, а только приподнялся на подушках. У изголовья бея стоял толмач — армянин.

— Долго не появлялся ты в Карасу. Может, не знал, что друг твой болен? — спросил Халиль после приветствия.

— Не знал, благородный Халиль-бей.

— А разве Большой Кафинец тебе не говорил?

— Не говорил. Мы с ним далеко друг от друга.

— Он знает о моей болезни, хан ему передавал. Скажи, что привело тебя сюда? Ясыря у меня теперь нету, давно на войне не был.

— Я по другому делу, — сказал Христофоро и подошел к бею поближе. — Ты Карло знаешь?

— Как не знать. Сосед. Три улуса у меня купил. Говорят, доходы берет немалые. Ты тоже улус хочешь купить? Однако Большой Кафинец узнает — ругать будет.

— Кафинца не боюсь. Устава боюсь. Устав не велит консулу покупать и продавать. Посему улус Юкары-Тайган хочу у тебя купить тайно. Продашь ли?

— Продать можно. Хороший улус, самому очень нужен, но другу продам. Сколько заплатишь? Карло за каждый улус по пять кисетов золота давал.

— Пять — это много, — проговорил консул. — Юкары-Тайган маленький улус.

— Зато он рядом с Карасубазаром, — хитро прищурил глаза бей. — Сколько туда живого товара посадить можно? Приехал, купил, перетащил в свой улус, и никто не узнает, что высокочтимый консул занимается этим делом.

Консул подумал немного, а потом решительно произнес:

— Я дам тебе, светлый бей, три золотых гугума, двенадцать кусков шелка и три куска парчи, а ты отдашь мне Юкары и Хаджиму в придачу.

— Бери! Совсем соседями будем, торговать будем, помогать друг другу будем. Привез ли гугумы?

Пока бей рассматривал золотые кувшинчики, шелк да парчу, консул думал о приобретенных селениях. Покупал он не только землю, но и расположение, дружбу бея Ширина. Может быть, придет такая пора, что консулу придется просить защиты у могущественного татарина.

Скользя взглядом по зеленой глади шелка, Халиль думал о другом. «Пусть покупают латинцы улусы, пусть дают нам золото. Если понадобится — отнимем улусы в любое время».

Покончив с делами, консул сказал:

— Скоро приедут ко мне высокие гости из-за моря. Богатые люди. Я обещал показать им твой базар. Как жалко, что ясырем ты нынче не богат. Им рабов много надо. Видно, в Кафу придется гостей везти. А мне так хотелось, чтобы их золото пошло в твою казну.

— Скоро ли гости переступят порог твоего дома?

— В середине лета, я думаю, будут у меня.

— Вези гостей ко мне. Скоро в Бутыклы-поле войной пойду, и тебе и гостям твоим ясыря хватит.

— А болезнь твоя, князь?

— Мубарек поведет мой байрак. Плохой я буду друг, если гостей твоих отпущу с пустыми руками. Разве в Кафе хороший купец ясырь возьмет? Там даже за паршивого раба ломят большую цену. Ко мне с гостями приезжай.

Окончив разговор, консул посмотрел на толмача и сказал:

— Я хотел бы наши дела сохранить в тайне.

— Никто, кроме аллаха, не будет знать о нашем разговоре, уезжай домой спокойно. Базар смотреть сегодня будешь?

— Надо посмотреть.

— Сын мой тебе его покажет.

Черноводский базар! Разноликая, шумная толпа запрудила весь рынок, бурливая людская волна плещет через край площади и растекается по узким прибазарным улочкам.

В Карасубазаре торгует всякий. Привез правоверный из далекого похода награбленное добро — продает его. Сделал мастеровой вещь — несет на рынок, выковал кузнец саблю и копье — покупатель ждет его на шумной площади. Идет торговля, мена, крики, шум. Вот прямо на пыльной земле, подобрав под себя ноги, сидит щуплый татарин. Перед ним на циновке его товар. Он держит в руках расшитую серебром женскую шапочку и, причмокивая, кричит:

— Вот фес! Самый лучший, самый красивый фес! Эй, оглан, эй, джан[12], купи для своей любимой. Сто лет любить будет, сто лет не забудет!

Еще дальше на палках, поставленных в виде треножника, висит примитивный кантар[13]. На одной чашке весов баранья тушка, на другой — камни.

— Баранина-а-а, баранина-а-а! — зазывает мясник. — Десять таньга один батман. Батман — всего десять таньга!

Еще дальше, прикрываясь от солнца небольшим тентом, натянутым на пики, стоит длинноногий фряг. Перед ним столик. На столике драгоценные камни. Этот не расхваливает свой товар. На татарском языке не может, на итальянском — бесполезно. Поэтому он, бесконечно улыбаясь, на разные лады произносит всего два слова:

— Ля белецца! Зюберджет![14]

Под длинными навесами продается золотая, серебряная и медная посуда. Чеканные гугумы, серебряные рукомойники, саны, чанахи, вазы, чаши своим блеском ослепляют глаза. Слышен звон монет, споры, хлопанье ладош в знак совершенной сделки.

Осмотрев базар, консул спросил Алима:

— Может, мои глаза плохо видят? Я почему-то не заметил здесь живого товара.

— Живой товар — особый товар. И торговая дань на него особая. Четыре дня под одной луной разрешаем мы покупать этот товар. Через два дня, если аллах продлит нашу жизнь до того времени, мы можем показать торговлю рабами. А сейчас достойного гостя ждет хамам[15], еда, отдых и красивые девушки.

ДЖАНЫ-БЕК — ПОСОЛ ХАНА

Утро следующего дня, как и всякое другое, пришло в обширную крепость бок о бок с шумом. Вместе с розовыми лучами зари над крышами домов понеслись протяжные голоса муэдзинов[16]. В разных концах города с балконов высоких минаретов распевали они свои молитвы, простирая руки к востоку. Открылись окна и двери всех лавчонок. Совершив утренний намаз, лавочники начали громкими криками зазывать покупателей. Далеко по улицам разнеслись заунывные голоса телялов[17]. Вот один из них едет на ишаке по извилистой грязной улочке. Задрав седую бороду кверху, он крикливо повторяет одно и то же:

— О, правоверные обитатели Карасубазара, города, благословенного аллахом и его пророком. По истечении двух дней ваши дома посетят джааби[18] Халиля. Будьте готовы вручить десятую часть своих доходов как завещанную аллаху долю. Знайте, о жители, что еще через два дня будут в ваших домах слуги кадия[19], и тогда падет проклятье аллаха на головы тех, кто вовремя не отдаст яшур бея.

Еще не утих голос теляла, а в лавчонках и дворах началась брань. Не прошло и месяца, как по дворам прошли джааби хана, взяв десятую долю доходов. Трудно приходится правоверным, когда сидят они дома, не выезжают с беем на войну. Правоверные могли бы терпеть ханских сборщиков налогов — они бывают редко. Но как жить, если, кроме них, есть еще джааби великого бея.

Кто-то заметил по этому поводу: «Бедный телял не успеет разнести по городу весть об одной подати, как нужно кричать о другой».

И как бы в подтверждение этого на улице снова раздался крик. Высоким голосом другой телял вещал:

— Имеющие уши да слышат о счастье, дарованном нам аллахом. Посол великого хана осчастливил нас своим прибытием. Сегодня правоверные встречают великого посла около крепости Таш. Знайте, о жители, кто не захочет отдать дань уважения послу, тот ответит перед аллахом за непочтение к великому хану. Имеющий уши да слышит…

Когда солнце поднялось на уровень главного минарета мечети Хаджису, к крепости Таш-хан стал стекаться народ. Пестрая, шумная толпа заполнила базарную площадь. Вдруг многотысячный глухой шум голосов перекрыл резкий пронзительный выкрик:

— На колени! Посол великого хана.

Правоверные, все как один, повалились на пыльную землю.

На дороге, ведущей к северным воротам, показались всадники. Впереди на высокой белой лошади ехал посол хана Джаны-Бек. За ним медленно двигались две сотни конных аскеров.

Джаны-Бек резко отличался от других не только надменной и гордой посадкой, но и одеянием. Воины посла были одеты в кольчуги. Джаны-Бек — в широкий шелковый халат, отороченный по краям желтой парчой. По правую сторону висел золоченый колчан со стрелами, слева — тяжелый ятаган в резных ножнах. На голове посла, гордо откинутой назад, красовался высокий шлем с двумя султанчиками из конских волос — знаками могучего сераскира. Как только посол проезжал, правоверные вставали с колен и возносили хвалу великому хану и его послу. Джаны-Бек был доволен такой торжественной встречей.

«Видно, напрасно донесли хану, что Халиль настраивает своих людей против владыки правоверных», — подумал он, когда подъезжал к воротам крепости.

Послу не пришлось ждать. Из открытых ворот навстречу ему выехал начальник княжеского войска Мубарек. Он положил руку на сердце и отвесил послу глубокий поклон:

— Чорбаджи[20] этого дома болен и очень сожалеет, что сам не может встретить столь дорогого гостя. Великий бей ждет тебя в своих покоях. — Через ров опустился перекидной мост. Джаны молча, даже не поприветствовав Мубарека, въехал на мост, за ним двинулись его воины.

Но только лишь успела третья пара всадников миновать ров, как мост поднялся, отрезав Джаны-Бека и шестерых аскеров от основной охраны. Опустились ворота крепости. Заметив это, Джаны выхватил ятаган, но ехавший рядом Мубарек спокойно произнес:

— Не гневайся, прошу тебя, великий посол. Ты в гостях у моего хозяина и в полной безопасности. Зачем тебе такая многочисленная стража? Пусть воины отдохнут у стен крепости.

Джаны, осмотревшись, подозвал к себе одного из воинов, что-то тихо сказал ему и, кивнув головой Мубареку, приказал:

— Выпусти его из крепости.

Отведенные послу покои произвели на Джаны хорошее впечатление, и он еще более уверился в доброжелательности бея Халиля. Но, отправляясь на прием, оружие оставил при себе.

Халиль по-прежнему полулежал на тахте, однако сейчас он был одет в атласный кафтан, перехваченный широким цветным поясом. Укрыты одеялом были только ноги.

У изголовья постели стоял Алим, на которого Джаны не обратил внимания, приняв его за слугу.

— Салям тебе, храбрый Джаны-Бек! — громко и отчетливо произнес хозяин. — Да простит меня аллах за то, что я встречаю дорогого гостя, лежа в постели.

— Я приветствую тебя, Халиль-бей, — сухо ответил Джаны, — и желаю тебе скорейшего выздоровления. Я не стал бы тревожить тебя, если бы не веление владыки правоверных. Большие дела привели меня в твой сераль.

— Говори. Я слушаю.

— Год назад владыке правоверных стало известно, что в твоем бейлике появился айдамах Дели-Балта[21]. Он нападает на невольничьи караваны во время отдыха, убивает стражу и уводит рабов, которых, говорят, продает здесь, в крепости Таш-хан. Еще во времена Чингиз-хана наши великие предки установили закон, поощряющий воевать иноверцев и запрещающий обижать людей своей веры. Презренный Дели-Балта, да будет проклятье аллаха над ним, нарушил этот закон. Хан повелел ровно год назад казнить Дели-Балту. Разве выполнена воля Великого?

— Прежде чем казнить Дели-Балту, его надо поймать. — вырвалось у Алима.

Джаны-Бек вскочил, схватился за рукоять ятагана и гневно закричал:

— Как смеет презренный раб и мальчишка прерывать речи старших!

— Это не раб. Это мой сын, Алим, — тихо, но твердо заметил Халиль, глаза его сверкнули, но он тут же прикрыл их тяжелыми веками.

— Все равно! Он слишком молод и глуп, чтобы прерывать посла хана.

— Успокойся, Джаны-Бек. Ты видишь — мы безоружны, а ты хватаешься за ятаган так, как будто перед тобой сотня вооруженных аскеров. Ты прав — мой сын молод, но он не глуп. В этом году он заводит свой казан[22] и я передаю в его владения половину своих земель. А когда я уйду в сады Эдема, он станет хозяином бейлика. Прошу уважать его так, как и меня. И еще скажу: он прав — Дели надо сначала поймать. Целый год мои аскеры следят за ним и ни разу не видели его: он исчезает бесследно… Возможно, кто-то помогает ему, но — кто?

— Хан Менгли-Гирей, да продлит аллах его дни, повелел мне лично расправиться с презренным айдамахом, и я клянусь своей бородой, что не позднее, чем на пятую ночь, посажу его на кол.

— Да будет так! — подтвердил Халиль-бей.

— И еще повелел мудрейший властитель спросить тебя, бей, не застоялись ли твои кони, не разучились ли твои воины скакать по степи семь дней и ночей кряду.

— Хан задумал большой поход? — спросил бей.

— Этого я не могу знать. Но владыке стало известно, что хан Золотой Орды Ахмат собирает поход на руссов, на Москву.

Князь долго молчал, затем поднялся с тахты и, тяжело дыша, произнес:

— Отложим этот разговор до завтра. Мне совсем плохо.

Джаны-Бек вышел.

Глава пятая

ЗА ЖИВЫМ ТОВАРОМ

В ЗАМКЕ ТАСИЛИ

Над Тасили[23] плывут тяжелые, низкие облака.

Зажатая между двух гор деревня выглядит мрачно и неприветливо. Вершины гор плотно окутаны тучами, и кажется, что и сверху она прикрыта низким, тяжелым куполом.

На краю селения стоит высокий дом. Он, как и вся деревня, принадлежит высокородному Антонио ди Гуаско, почетному гражданину Генуи, и его сыновьям Андреоло, Теодоро и Деметрио.

Старый Антонио редко появляется в Суроже, большую часть времени он живет в Тасили. Все думают, что он ушел на покой. Хозяйственными делами ведают его сыновья.

Сегодня в огромном, мрачном доме, в просторной комнате первого этажа собралась вся семья ди Гуаско. На высоком резном стуле сидит сам Антонио, по другую сторону грубо сколоченного круглого стола — Андреоло и Теодоро. Деметрио стоит, прислонившись спиной к холодному камину.

— Итак, ты отказываешься ехать в Карасубазар, — проговорил отец, обращаясь к Теодоро.

— Да. Пусть едет Андреоло. Мне надоело работать на него и отвечать за его глупые поступки.

— Ну, ты, щенок… — Андреоло поднялся из-за стола.

— Молчи, Андреоло! Разрази меня гром, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Да будет известно тебе, отец, что не далее как неделю назад мой любезный братец без твоего согласия спалил овчарню у господ из Лусты[24].

— Овцы этих господ заходили на нашу землю, — объяснил Андреоло, — вот я и приказал сжечь овчарню.

— У тебя нет головы на плечах. Только глупый в наши тревожные дни вызывает на ссору соседей! — отец грозно взглянул на Андреоло и добавил — Поедешь к ним и возместишь ущерб.

— Но это не все, — продолжал Теодоро. — Вчера в Солдайе я встретил консула. Он грозился привлечь меня к суду за поджог, о котором я даже не знал до этого времени.

— А ты пошли к черту этого одноглазого дьявола, — посоветовал старик.

— Я не хочу работать на Андреоло, — заговорил опять Теодоро. — Все бумаги подписывает он, в курии правомочен только Андреоло, ему ничего не стоит отменить мое слово. Я только работаю, как раб, и если сейчас не совсем раб, то мой любезный братец исправит это дело, как только вы, отец, отойдете в царство небесное.

— Ты знаешь, сынок, что я уже не веду документы, не бываю в курии. Подписывать бумаги сразу трое вы не можете. Кто-то один должен делать это.

— Но почему именно Андреоло?

— Потому что он старше тебя и умнее на целую милю.

— Пусть тогда этот умник и едет в Карасубазар. Конечно, он не хочет рисковать своей шкурой. Перепродавать рабов, которых я приведу, куда легче и выгоднее. Недаром супруга моего братца слывет первой щеголихой в Солдайе…

— Замолчите! — прикрикнул отец и после паузы задумчиво проговорил: — Много бы дал я, чтобы понять, почему вы не можете жить в согласии.

— Ладно! — Теодоро поднялся из-за стола, подошел К отцу. — Я поеду покупать невольников. Только пусть братец не думает, что я ему позволю пользоваться моими трудами. Дело с купцами при перепродаже буду иметь я.

— Тебя, олуха, они обманут, клянусь честью, — заметил Андреоло.

— Зачем спорить, — с улыбкой прервал их Деметрио. — Давайте перепродам невольников я.

— Ты мастер выпить, спеть канцону[25], поволочиться за девушками. Это твоя стихия. А в торговые дела ты не лезь.

— Мне тошно вас слушать! — закричал на спорящих отец. — Я давно терплю ваши штучки, но, тысяча чертей, они мне надоели. Если так пойдет дело, я, подыхая, отпишу все мое добро не вам, моим сыновьям, а какому-нибудь греку. Накажи меня бог, если я не сделаю так. Вы меня знаете.

Это был единственный способ заставить замолчать сыновей. Каждый из них с нетерпением ждал смерти отца и втайне надеялся, что родитель именно его наделит самой лучшей частью владения.

Андреоло мнил себя самым умным из братьев и был уверен, что в его руки отец передаст все земли, сады, виноградники и деревни. Рожденный от первой жены Антонио, которая принесла отцу богатство и знатное имя, Андреоло презирал Теодоро. за то, что он рожден от простой крестьянки — второй жены старого ди Гуаско. Деметрио он вообще не считал братом.

Теодоро же надеялся на любовь отца. Антонио очень любил свою вторую жену — мать Теодоро. Красавица Эмилия была доброй, кроткой и любящей. Сын ее был очень похож на мать, и после ее смерти Антонио всю любовь перенес на сына. «Ради этой любви, — думал Теодоро, — отец отдаст мне лучшую долю».

Ни на знатность рода, ни на любовь отца младший сын, Деметрио, не надеялся. Его мать, веселая служанка из таверны, тайно встречалась со старым, богатым вдовцом, надеясь женить его на себе. Это, вероятно, так бы и случилось, так как мальчик, рожденный от этих встреч, пришелся по душе старому ди Гуаско. Но в одной из пьяных драк матросы пырнули женщину ножом, и она вскоре умерла. Ди Гуаско забрал Деметрио к себе, но относился к нему холодно.

Старый ди Гуаско был жесток, хитер и силен. Эти качества помогли ему стать богатым, знатным и влиятельным. Ди Гуаско имел в Солдайском консульстве лучшие земли и деревни. Он ежегодно расширял свои владения и богател все больше и больше. Сейчас ди Гуаско принадлежало десять деревень и более тысячи рабов.

Обведя сыновей тяжелым взглядом, Антонио сказал:

— Теперь слушайте, что я буду говорить: ты, Теодоро, поедешь за живым товаром. Два тысячи сонмов получишь у меня сегодня же. Но я не хочу, чтобы в Кафе и Солдайе знали, что славная семья ди Гуаско занимается этим непочетным делом. Поэтому покупать будет Памфило — он сойдет за кафинского купца. Понял? Я думаю, что ты сумеешь оставить в дураках всех, кто пристанет к тебе с расспросами. Бери Памфило, охрану и — попутный ветер тебе в спину. Ты понял меня, олух?

— Понял, отец, — ответил Теодоро.

— А ты, Андреоло, в эти дни осмотришь все дороги, идущие через наши владения, и поставишь кое-где наших людей. Я был глуп, как осел, не придумав этого раньше. По нашим дорогам из Солдайи в Скути бродят сотни бездельников с тугими кошельками. Пусть раскошеливаются и платят дорожный сбор, который с сего дня мы установим. Сколько вы думаете брать с каждого, кто пройдет по нашим дорогам?

— Я думаю… по пятьдесят аспров, не меньше, — ответил Деметрио.

— У тебя тараканий ум, сыночек. За такую сумму даже я, самый богатый в Солдайе человек, черта с два пойду по дорогам, буду лучше карабкаться по горам.

— В десять раз меньше, — сказал Андреоло.

— Это ближе к истине. Пять аспров с пешего и десять с конного. Так-то, сынки. И еще скажите мне, какая вожжа попала под хвост этому одноглазому консулу? Почему он начал совать свой острый нос в наши дела?

— Я могу ответить на твой вопрос, отец, — сказал Деметрио. — Консул зол на нас за то, что мы купили деревушку Карагай.

— Карагай? Зачем она ему понадобилась, если там никто не живет?

— В том-то и дело, отец. Жители Карагая, расположенного рядом с городом, в деревню приходят только обрабатывать землю, а живут в Солдайе. Они не входят в число жителей города, а консул все же облагал их всеми налогами и…

— …И прикарманивал деньги, — догадался Антонио. — Вот хитрый дьявол!

— Вот именно. Но с тех пор, как мы купили землю Карагая, жители все налоги и сборы платят нам…

— И ни шиша ему! Ха-ха-ха!

— Может, подарите ему Карагай, — осторожно заметил Деметрио. — Иначе он может испортить нам много дел.

— Кто? — заорал старик. — Этот голодранец Христофоро может мне помешать? Клянусь громом — я куплю всю Солдайю и его повешу на самой верхней рее. Ты не о том думай, сопляк, — заорал он на Деметрио, — а поезжай в Карагай и напомни жителям, что подчинены они только мне и господу богу. А этому одноглазому сатане так и скажи, что я плюю на него.

…Спустя полчаса по дороге на Арталан выехал Теодоро, с ним двадцать вооруженных слуг. Андреоло и Деметрио двинулись по дороге на Карасубазар.

ОЛЬГА СОБИРАЕТСЯ В ДОРОГУ

Над Сурожем сгустились сумерки. Здесь они совсем не такие, как в степи. На равнине сумерки коротки — ушло солнце за горизонт, через час, глядишь, уже темно.

В Суроже вечер длинен и почитается за самое прекрасное время суток. Солнце уходит за высокие горы рано, и в город на много часов приходит приятная прохлада. Необычайно красиво в такое время на море. Расцветка волн меняется на глазах. Вот зеленоватые волны стали золотисто-синими. Солнце опускается ниже — вода приобретает свинцово-сизый оттенок. Еще ниже опускается солнце — море становится совсем черным до тех пор, пока не выглянет луна и не проложит золотистую дорожку от горизонта до самого берега.

Любит сумерничать Никита Чурилов. Вся семья его выходит в это время из хором в сад. Старый хозяин садится в мягкое, обитое сафьяном кресло лицом к морю, справа от него на широкой кленовой лавке прядет шерсть Елизавета Кирилловна. По левую руку, на складной скамье, сидит Ольга. Перед ней пяльцы с натянутой на них новиной. Петухами и затейливыми узорами вышивает Ольга рушники.

Примечательные хоромы у Никиты Чурилова. Смотришь на них, и кажется, будто уголок земли русской перенесен сюда. Хоть и живут здесь Чуриловы давным-давно, а избы рубят по русскому обычаю — деревянные. Хоромы Чурилова высоки, углы рублены в лапу, бревна, как на подбор, круглы и ровны. Крыльцо высокое, крыша над ним держится на изукрашенных мелкой резьбой пузатых столбах.

На ставнях оконных цветная роспись, на карнизах и на коньке крыши прилажены выпиленные из досок петухи. Двор широк, окружен лабазами для товаров, высокими заборами. За домом сушилы да летняя опочивальня. Все сделано из дерева, только домовая церковь каменная. За церковью сад, в саду невысокие девичьи качели. Сад запорошен белыми и розовыми лепестками, дышит медовым запахом весеннего цветения.

Часами сидит в саду Никита, слушает шум моря или ведет тихую беседу с женой и дочерью. Иногда Ольга поет песни.

Любит Никита слушать высокий и чистый Ольгин голос.

Ой, да как по морю Русскому,

Да морю черному,

По Днепру-отцу да по великому

Плыла лодочка, ладья белая,

Парус шелковый, да он крестом расшит.

В той ладье большой да богатырь лежит,

Добрый молодец, да суроженин он,

Богатого гостя заморенин сын…

Никита слушает, закрыв глаза, и, как наяву, встают перед ним бурные волны Днепра, ладья, а на ней тяжело раненный молодец.

Пригорюнившись, слушает песню Кирилловна.

Во дворе тихонько вторят песне служанки. Они не знают русских слов, но хорошо чувствуют в напеве печаль, которая и в их сердцах будит тоску по родным местам.

Как со гостем тем да ясным соколом,

Со Чурилой да свет Пленковичем

Во ладье плывут да все его друзья,

Други верные да гости честные.

Неспроста Ольга завела эту песню. Любимая она у отца, иногда и сам Никита тихим тенорком подпевает дочери. Сегодня он не поет. В прошлые, дальние годы унесла его песня. Ведь непременно был такой сурожский гость Чурила Пленкович, думал Никита. Кто он? Уж не его ли предок? Ведь неспроста прозвище чуриловское носит сурожский купец. Может, прадедом приходится ему сурожский гость, может, другой какой дальней родней.

Давно окончена песня, а Никита все еще во власти своих мыслей.

Ольга подошла к отцу, тронула за плечо:

— Тятенька. Может, спеть тебе итальянскую канцону?

Я недавно одну новую выучила.

Никита махнул рукой — не надо, а Кирилловна сплюнула и с упреком сказала:

— И как тебе, Оленька, не надоели эти канцоны.

— Не говори, Кирилловна. У фрягов есть хорошие песни, — заметил Никита.

— Так ведь надоели, батюшка. Все канцоны да канцоны. Днем Ольга да служанки, а вечерами под окнами Олиной светелки кавалеры эти самые канцоны распевают. Я вот гонять ужо буду.

— Гонять не след. Неприлично это, — сказал Никита. — Пусть поют, — и, улыбнувшись, спросил: — А много певцов-то, Кирилловна?

— Много, батюшка, да что от них толку. Иноверцы все. А Оленьке ведь жениха надобно, — и, вздохнув, добавила — А женихов-то мало. Пожалуй, и нет совсем. Дочке двадцатый год идет — мыслимо ли дело в девках сидеть.

— Ну, уж вы, мамонька, — покраснев, сказала Ольга, — выйду еще, успею.

— Я, голубонька, пятнадцати лет за Афанасьевича-то вышла. И канцоны он у меня под окном не распевал. Приехал в Сурожек за товарами — приглянулась я ему, да сразу и за свадебку…

— Подожди, Кирилловна, — прервал ее Никита, — вот поеду с товарами на Русь — кому-нибудь и наша Оля приглянется.

— Дай-то бог, — со вздохом сказала мать и перекрестилась трижды.

* * *

Высекая искры подковами, по каменистой улице мчался всадник. У подворья Никиты Чурилова он остановил коня и, спешившись, забежал во двор.

— Ты откуда? — спросил Никита, увидев Федьку.

— Поклон тебе привез, Никитушка! — Федька прислонился к балясине, чтобы не упасть (не легка была скорая дорога). — От Ивана Булаева поклон.

Никита спешно подошел к Федьке, взял его под руку, подвел и усадил на лавку.

— Где видел его? — ахнула Кирилловна.

— В караване невольничьем. Слезно просил передать тебе, чтоб выручил. Лучше, говорит, холопом у Никиты буду, чем за морем сгину.

И Федька рассказал купцу о своей встрече с Ивашкой. Никита задумался.

— Что молчать-то, — затормошила мужа Кирилловна. — Утром надо выезжать, не то продать человека могут. Денег не жалей, ведь родная кровь наша.

— Не в деньгах дело, — промолвил Никита. — Нездоров я, да и стар, чтобы верхом скакать сломя голову.

— Сынов пошли.

— Аль не знаешь — оба сейчас в Кафе.

Воцарилось молчание. И вдруг Ольга сказала:

— Позвольте мне, тятенька!

— Нишкни, глупая! — прикрикнула на нее Кирилловна. — Разве пристало девке в такую опасную дорогу пускаться!

— А ты поедешь? — спросил Никита Федьку.

— Да кто же без меня найти его сможет? — ответил тот. — Мне коня только надо сменить.

— Собирайся, доченька. — решительно сказал Никита. — Четверо слуг, Федор да ты… С утра поезжайте с богом.

Под громкие причитанья Кирилловны Ольга пошла собираться в дорогу.

Утром Козонок еще раз спросил Никиту:

— Не передумал, Никита Афанасьевич, может, я один справлюсь? Не дай бог случится што… Девка все-таки она…

— Нет, не передумал. Пусть съездит, на жизнь посмотрит. На то божья воля. Она не просто девка, она сурожского купца дочь.

Большой смысл вложил в эти слова Никита Чурилов. Гость-сурожанин жизнью самой сделан смелым, решительным, предприимчивым. Вся жизнь сурожца — риск: Идет ли он торговым караваном от синих русских озер, везет ли от моря обратным путем восточные товары — всегда рискует.

Сурожанин живет, как говорят, «меж трех концов копейных» — с одной стороны татары, с другой генуэзцы, а с третьей — Русь-матушка. Изворотливым надо быть сурожанину, оружием владеть искусно. Языки надо знать— уметь разить не только саблей, но и словом.

Посылая Ольгу в далекий путь, Никита сказал:

— Будь смелой, но не горячись. Едешь одна — на мои советы не надейся. Думай сама, советуйся с Федором да холопами. Ежели что не так выйдет, на Хаджиме[26] помогут, дай им знать.

— Я, батюшка, сделаю все как следует. — И Ольга легко вскочила на коня.

ГРЕХ ТЕОДОРО ДИ ГУАСКО

Теодоро ди Гуаско подъезжал к Арталану. Горная тропа кончалась, еще один спуск, и всадники выедут на дорогу, идущую из Солдайи.

Кони шли тихо, сбивая копытами пыль с придорожных трав. За Теодоро и Памфило следовали пешие слуги, вооруженные копьями и мечами. У некоторых на плечах лежали тяжелые арбалеты.

Теодоро молчал, углубившись в свои мысли. Странное творилось в душе молодого генуэзца. Год назад на весеннем гулянии над морем встретил он девушку. Она играла на виоле и пела песню итальянских крестьян «Вода бежит к оврагу». Теодоро сразу оценил ее смелость— редкая девушка решится петь для всех на гулянии. Косы, лежавшие венцом на голове, делали ее похожей на королеву. Она была в свободном красном шелковом сарафане; широкие рукава стянуты в запястье. Теодоро заметил, как из рукава вылетел розовый платок и упал на траву. Он быстро поднял его и с учтивым поклоном подал красавице, когда она кончила петь. Девушка улыбнулась, и эту улыбку по сей день не может забыть Теодоро. Потом он долго не видел девушку, а то, что узнал о ней, не принесло ему радости: она была другой веры.

Теодоро воспитывала мать — ревностная католичка, а после смерти матери у него был духовный отец Рафаэле, который превыше всего чтил законы святой веры. Узнав об увлечении Теодоро, он сказал: «Помни, если ты еще раз встретишься с этой девушкой, ты совершишь богопротивное и кощунственное дело. Святая церковь и господь бог не простят тебе этого».

С тех пор не знает покоя сердце Теодоро. После беседы с отцом Рафаэле он дал себе клятву не думать об Ольге, но стоит увидеть ее, как все забывается.

Вот и сейчас, в пути, Теодоро думает об Ольге, о своей любви к ней. К чему она приведет?

— О чем задумался, мой господин? — тихо спросил вдруг едущий рядом Памфило.

— Ты, Памфило, был когда-то монахом. Скажи мне, что бывает с человеком, если он совершит великий грех?

— Ровным счетом ничего, мой господин. Слава богу, у нас есть святые отцы, которые могут отпустить любой грех. Надо только иметь деньги. Ну, конечно, чем больше грех, тем больше надо уплатить.

— А скажи, Памфило, любить женщину другой веры, по-твоему, большой грех?

— Очень большой, мой господин.

— Ну вот если бы ты совершил этот грех, мог бы отмолить его?

— Нет, мой господин.

— Это почему же?

— У меня на такой великий грех нет денег.

— Ну, а если бы я впал в этот грех? Сколько надо на его отпущение?

— Десять сонмов, мой господин, и вы получите «absolvo te»[27].

— Ну, а потом?

— Если у вас есть еще десять сонмов лишних, можно еще раз согрешить.

Они оба рассмеялись. Теодоро несколько успокоил этот разговор, и мрачные мысли его рассеялись.

На развилке дорог юноша и его спутники остановились на отдых. Пока слуги поили в речке коней, Теодоро и Памфило, лежа в тени, продолжали беседу о грехах. Бывший монах, Памфило догматы веры знал в совершенстве. Теперь он служил у ди Гуаско на должности, которая не имела определенного названия. Он, когда требовалось, писал деловые бумаги, ухаживал за старым ди Гуаско, а если надо было — и лечил его. Учил Теодоро и Деметрио грамоте, а когда ди Гуаско промышлял перепродажей рабов, был подставным лицом, выдавая себя за купца.

— Я слышу топот коней, мой господин, — зашептал Памфило, — сюда кто-то едет.

Они укрылись за деревом. Из-за поворота дороги показались пятеро всадников. Одним из них была женщина.

— Посмотри, Памфило, это же Ольга!

Когда всадники проехали, Теодоро вскочил на коня и дал команду трогаться.

— Послушай, монах, — скороговоркой сказал он, — ты со стражей следуй поодаль, но не упускай меня из виду. Я поеду догоню их.

— Хорошо, мой господин. Только сначала приготовьте десять сонмов.

«Умный слуга, — думал Теодоро, догоняя Ольгу, — обо всем, конечно, догадался сразу».

— О, синьорина Ольга, как я рад вновь видеть вас, — радостно заговорил Теодоро, поравнявшись с Ольгой.

— Добрый день, синьор Теодоро, — ответила Ольга. — Вы появились неожиданно, как горный дух.

— Если я горный дух, то вы словно ангел-хранитель встали на моем пути. Да вы и есть ангел. Ангел небесной красоты.

— О, вы неисправимый льстец, синьор Теодоро. Вы твердите мне это каждый раз, а сами думаете, наверное, совсем другое. Как далеко лежит ваш путь?

— Я еду в Карасубазар.

— Вы занимаетесь торговлей?

— Нет, что вы. Один купец… из Кафы… знакомый моего отца просил сопровождать его до рынка. Он хочет купить партию-другую живого товара. Я с моими слугами буду охранять его в дороге.

— В таком случае не я, а вы ангел-хранитель.

— О, синьорина, у вас злой язык. Он совсем не сродни вашему сердцу. Я знаю, у вас доброе сердце и вы разрешите сопровождать вас до конца вашего пути.

— Вы же не знаете, куда я еду.

— Хоть на край света. И даже дальше.

— Хорошо, будьте рядом, — произнесла Ольга и, немного подумав, добавила: — Я надеюсь, что вы не замыслили ничего плохого?

— Я ваш раб, сударыня.

— Скажите, синьор Теодоро, вы много раз бывали на невольничьих рынках? — спросила Ольга после некоторого молчания.

— Да, бывал иногда, — ответил Теодоро.

— Вы когда-нибудь покупали рабов?

— Как вам сказать… Нет, не приходилось. А почему вас интересует это?

— Я хочу знать, сколько стоит невольник? Самый лучший, самый сильный.

— Мой бог! — воскликнул Теодоро. — Вы хотите заняться живым товаром?

— Да, — мне нужен один пленник, самый дорогой.

— Позвольте мне оказать вам эту услугу! Я все равно буду покупать партию невольников и из них выберу вам самого лучшего.

— А как же ваш знакомый купец из Кафы? — улыбнулась Ольга.

Теодоро покраснел, поняв, что проговорился. Сделав над собой усилие, он рассмеялся и сказал:

— Он, я думаю, не будет против. Только я хотел бы знать, зачем синьорине нужен раб, притом самый дорогой. И достойно удивления то, что такая молодая девушка сама едет в дальний путь, чтобы приобрести себе холопа. Ведь у вас есть два брата?

— Ваши вопросы, синьор Теодоро, весьма наивны. Если вам понадобилась партия рабов, то почему бы мне не иметь потребности всего в одном невольнике? И мне кажется, синьор, что и вы не думаете выбирать слабых, плохих рабов?

— Разумеется.

— Почему тогда мне не выбрать дорогого раба? И еще скажите, синьор Теодоро, почему именно вы поехали в Карасубазар? Я знаю, у вас еще два брата есть.

— Они заняты, моя госпожа, другим делом.

— А разве у моих братьев нет других дел?

— Ваши братья сейчас в Солдайе?

— Один в Кафе, другой в Суроже.

— Почему вы наш город всегда зовете Сурожем, хотя все знают, что его имя Солдайя.

— Если мать нарекла вас именем Теодоро, то как бы ни называли вас окружающие, для нее вы так и останетесь Теодоро. Сурож — русское название города.

Для Теодоро было безразлично, как называть город, и он замолчал. Нить разговора была прервана.

«Как она чертовски хороша, — думал Теодоро, глядя на Ольгу. — К тому же умна и смела. Будь она моей веры, я непременно заставил бы ее полюбить меня. А что, если…»

Теодоро внимательно посмотрел на Ольгу и заговорил:

— Недавно я прочитал одну книгу. В ней сказано, что любовь сильнее смерти. Правда ли это, синьорина?

— Судя по книгам, это действительно так.

— Простите, синьорина, за прямой вопрос: как бы вы поступили, если полюбили бы человека другой веры?

— Я думаю, что со мной этого не случится.

— Но допустим. Вы смогли бы тогда принять его веру?

— Я никогда не полюблю такого человека, дорогой Теодоро. Мое сердце всегда останется русским.

— Если я полюблю девушку православной веры, мне кажется, я не изменю католической церкви. В конце концов и католики, и православные — христиане.

— Можно верить по-разному, — убежденно произнесла Ольга, — вера без добрых дел мертва.

— Разве католики творят только злые дела?

— Может, есть такие, что делают и добро, но я их не видела.

— Я католик, но я сделал вам плохое?

— Мне — ничего. Но любящий бога человек не поедет покупать рабов. Наживы ради приравняли себя к поганым татарам, вместе творят черное дело!

— Но вы тоже хотите купить раба! — воскликнул Теодоро.

— Он мой дядя. Я еду, чтобы выкупить его. А это не грешное, а богоугодное дело. Вот вы говорите, если полюблю — перейду в другую церковь. У нас, у русских, говорят: «Веру переменить — не рубаху переодеть». Если менять веру, нужно менять совесть. Сможете ли вы стать другим человеком?

Теодоро ничего не ответил Ольге.

ЖИВОЙ ТОВАР

Накануне большого торга в приемном доме бея Халиля было многолюдно. Здесь в широком и низком зале, разделенном занавесом. а две половины, собрались все, кто думал участвовать в торговле живым товаром. По одну сторону занавеса находились правоверные, все остальные ждали на другой стороне. Среди них Теодоро и Памфило.

— Завтра торговля обещает быть славной! — заметил Памфило, обращаясь к сидящему рядом толстому генуэзцу из Кафы. — Смотрите, как много поставщиков живого товара.

— О да, — ответил купец, — можно будет купить товар несколько дешевле.

— Скажите, мой друг, — вступил в разговор Теодоро, — вы часто закупаете товар на этом рынке?

— Я это делаю ежемесячно, юноша.

— Говорят, на дороге в Кафу купцы часто подвергаются нападению разбойников?

— Вы разве впервые здесь?

— Нет, но я никогда не водил караваны по этой дороге, — схитрил Теодоро.

— О, тогда вам будет опасно и даже очень. Дели-Балта не щадит новичков. Но вы мне понравились, юноша, я вам дам хороший совет, — он склонился к уху Теодоро и зашептал: — С тех пор, как я следую совету, который получил от одного купца, мои караваны с невольниками в полной безопасности доходят до места. Так слушайте. У бея Халиля есть сын Алим. Он всегда бывает здесь вместе с отцом. Нужно дать ему полсотни серебряных дукатов, и он выделит вам двух всадников, в сопровождении которых вы спокойно дойдете до Кафы. Но только, юноша, это надо делать тихо, дабы не узнал грозный отец Алима.

Купец шептал еще что-то. Теодоро не слышал. Он увидел, как в узкую дверь помещения широкими твердыми шагами вошел бей Халиль. Занавес уже был отдернут, посредине зала у стены стояло кресло. Халиль сел в кресло, по правую руку бея на низкую скамеечку сел писец, по левую встал толмач, за креслом — Алим. Первыми стали подходить к бею татары. После краткого разговора они разматывали свои кемеры[28], извлекали из кожаных кисе[29] монеты и передавали их Алиму. Писец выдавал каждому пластинку из толстой кожи, на которой киноварью писал какие-то знаки.

— Это татары платят торговую дань бею, — объяснил Памфило, — и получают разрешение на продажу рабов. Скоро придется раскошеливаться и нам.

Теодоро с интересом наблюдал за беем. Много раз приезжал он в Карасубазар, но ни разу не бывал в этом помещении, поручая платить дань за торговлю Памфило.

Горка золотых и серебряных монет, которые Алим складывал на большое узорчатое блюдо, росла.

После того как татары уплатили дань за право торговли, начался сбор денег с тех, кто хотел купить рабов. На этот раз сборы были на редкость высоки — Халиль видел, что покупателей больше, чем продавцов. Памфило попытался было поторговаться, но бей так взглянул на него, что пришлось не прекословя отдать за право покупки сорока рабов столько, сколько раньше платили за сто.

— Видит бог — покупка будет не так выгодна, — промолвил монах, возвращаясь к Теодоро. — К тому же молодому бею за безопасность в пути надо платить.

«Черта с два получит с меня этот татарчук, — решил Теодоро. — У меня надежная охрана. Мне ли бояться Дели-Балта? Пожалуй, еще сочтут меня трусом мои братцы, если узнЛот, что я уплатил такую огромную сумму- из страха перед разбойником».

— Доедем сами, — громко сказал Теодоро и вышел из помещения.

Там, где Биюк-Карасу делает поворот на юг, меж крепостью и рынком для продажи скота располагалась широкая площадь, огороженная невысокой, грубо сложенной каменной стеной. Это место называлось Малый Таш-хан. Здесь четыре дня в месяц проходил невольничий торг.

Высокие, неуклюже поставленные каменные помосты разбросаны по площади без всякого порядка. Иван Булаев поднялся йа помост первым. Здесь его ждал баранчи — толстый кривоногий татарин-оценщик. Он рванул невольника за рукав, подтолкнул на край каменной плиты. За ним по выщербленным ступенькам стали всходить на возвышенность другие пленники.

Иван с тревогой оглядел площадь, надеясь увидеть Никиту Чурилова, но ему мешало яркое утреннее солнце, бившее прямо в глаза.

Скоро все помосты были заполнены невольниками, и торг начался. Трем пленникам, среди которых был Василько, не хватило места на помостах, и их поставили возле стены.

Покупатели подходили к невольникам, привычно ощупывали мускулы рук, заглядывали в рот, трогали зубы, задавали вопросы.

Федька Козонок и Ольга вошли в ворота Малого Таш-хана запыленные и усталые. Ольга хотела заехать на Хаджиму, чтобы у знакомых отцу людей отдохнуть, разузнать о порядке торга, но Федька упросил поспешить, неровен час, продадут Ивашку — придется переплачивать втридорога. А еще хуже — уведут неведомо куда.

Оставив лошадей у слуг, они поспешили к помостам. Ольга не раз бывала c отцом на базарах, но покупать людей приходилось ей впервые. Тяжело было на душе у девушки. Пробираясь по узкому проходу между людьми, она то и дело видела отвратительные сцены торга. Вот в углу юркий генуэзец продает невольников. Сразу видно, что он их где-то перекупил, взял оптом у татарина и сейчас продает поштучно. Невольницы разных возрастов стоят вдоль стены.

Из-за угла вывернулся старый мурза в сопровождении двух слуг. Он подошел к невольницам и стал пристально всматриваться в них единственным косым, заплывшим жиром глазом. Услужливо подскочил к нему генуэзец. Татарин, подняв кверху палец, обнажил в улыбке гнилые зубы:

— Адаличка кирек[30]! — причмокнул он.

— Одалиск, о! — понимающе закивал генуэзец и стал пальцем тыкать в грудь невольниц — Эта есть, эта есть, эта…

Татарин подошел к крайней рабыне. Та стояла у стены с закрытыми глазами, голова ее бессильно склонилась на плечо. Словно боясь упасть, девушка, как раненая птица, широко раскинула руки-крылья, прижав ладони к шершавому камню стены. Мурза оглядел ее с головы до ног, пощупал бедра, концом нагайки попытался открыть рот, потом, недовольно хмыкнув, двинулся дальше.

Долго ходили между рядами невольников Ольга и Федор Козонок, но Ивашки нигде не было видно. Наконец, проходя мимо одного из помостов, Федор услыхал сверху голос:

— Ты ли это? Стало быть, Никита не пришел?

Федор схватил Ольгу за руку и указал глазами на Ивашку:

— Он.

Ольга подошла к татарину, торговавшему группой рабов.

— Сколько? — спросила по-татарски.

— Ой, джаным, — тотчас же стал гнусавить татарин, — если бы не нужда, клянусь аллахом, не продал бы. Этот раб силен, как джин, умен, как пророк. Но такой красавице дешево отдам: триста серебряных гуруш.

Ольга, не торгуясь, отсчитала триста монет, и Ивашка сошел с помоста. Едва держась на ногах от усталости и волнения, он подошел к девушке и низко поклонился ей. Не умел Ивашка говорить благодарственных слов, только и сказал:

— Стало быть, Никиты Чурилова дочь? Вишь, какая красавица.

Радостно блестели глаза у Федора: шутка ли — такое доброе дело пришлось ему совершить. Но рука привычно потянулась скрести затылок, едва вспомнил о большой цене. За него когда-то хозяин заплатил только сто двадцать монет.

Ольга глянула в глаза Ивашке, — сколько лиха видели они… и, дотронувшись до грубой его ладони, сказала:

— Слава господу, что тебя сыскали. Тятенька, а особенно маменька будут очень рады…

— Вон от места сего. Душа не выносит поганых дел татаровых, — решительно заявил Федор.

— Надо бы с другом проститься. Дозволь? — сказал Ивашка. Глаза его глядели на Ольгу просительно. — Большого сердца человек. Кабы не он — не дойти мне, не вызволиться.

Ольга молча кивнула головой, и они втроем пошли по площади. Пока искали Василька, Ивашка рассказал о своем друге все, что знал.

Возле стены, где стоял Василько, толпилось много покупателей. Каждому хотелось купить такого сильного, красивого раба, но Мубарек заломил за него необычно высокую цену. Василько стоял у столба равнодушный ко всему. Какая разница, кому продадут. Все одно неволя. Даже надежда на побег, которую он втайне лелеял, стала ослабевать. Невольников стерегли зорко.

Вдруг Василько вздрогнул. Между рядов пробирался к нему Ивашка. А за ним… за ним шла дочь купца, которую он провожал когда-то через Дикое поле. Сразу к лицу прихлынула горячая кровь, стало нестерпимо жарко, закружилась голова. Вот где довелось увидеться!

И тут глаза Ольги и Василька встретились. Девушка сразу признала пригожего дружинника, который так приглянулся ей во время поездки к князю Соколецкому. Много юношей встречалось Ольге, но ни один не походил на этого. И думала ли она, что встретит его снова здесь, закованного в цепи, измученного, истерзанного!

Встрепенулось, дрогнуло сердце Ольги, остановилась она, шагу не может шагнуть.

Словно сквозь сон услышала, как вскрикнул Иван: «Вот он!», словно сквозь сон видела, как бросился к невольнику, обнял его. Звякнули цепи. Припал пленник к Ивашке, а сам смотрит на Ольгу из-за плеча друга. И Ольга взгляд от него не отрывает, а сама вплотную подошла.

Тронув Ивашку за рукав, тихо спросила:

— Нашелся?

Ивашка молча кивнул головой.

— Не думал я, Вася, что кончится моя неволя, да господь бог помог. Выкупили меня. Видно, не судьба нам вместе-то.

— Прощай, — ответил Сокол. — Один близкий человек, и того рядом не будет. Ну, да бог даст — убегу. Где искать-то тебя?

— В Суроже. Запомни: Никиты Чурилова дом. Там ищи. — И вдруг повернулся к Ольге, посмотрел на нее с мольбой. — А может, и его выкупишь, Никитишна? — нерешительно спросил он.

— Спрашивай цену.

Узнав о цене, закручинились все трое. Денег не хватало, и очень много. Опытный старый торгаш с первого взгляда понял, что людям этим пленник дорог и какую бы цену на него ни поставить — не уйдут, не бросят.

— Горе-то какое, — сокрушенно сказал Козонок, отходя от татарина. — Не сбавляет цену лихой басурман.

— Погоди, — прошептала Ольга, — отдай ему это. — Она быстро сорвала с себя ожерелье — батюшкин дар. Федька немедля подскочил к татарину с ожерельем в руках.

Татарин оценил дорогие камни куда ниже того, что они стоили, и потребовал еще доплаты.

— И призанять не у кого, — хмуро сказал Федор, подходя к товарищам.

— Ожидайте меня здесь — я денег найду, — сказала вдруг Ольга и спешно стала проталкиваться к выходу с площади.

— Куда же ты? — крикнул ей вслед Ивашка.

— Скоро вернусь. Ждите меня.

Увлеченные торгом, Ивашка и Козонок думали, что до их покупки никому нет дела. Но это было не- так. Все время за Ольгой и Васильком следили зоркие, злые глаза молодого генуэзца; Теодоро видел, как смотрела на пленника красивая русиянка, в которую он был влюблен.

«Нельзя допустить, чтобы Ольга купила его», — решил Теодоро и, едва только исчез в толпе Ольгин сарафан, подошел к татарину.

— Сколько? — небрежно кивнул он в сторону Василька.

Татарин назвал цену. Теодоро вытащил кошелек и молча отсчитал деньги. Не успели Ивашка и Федор слова между собой молвить, как Василько был отделен от общей цепи, связывавшей пленников, и отдан генуэзцу.

— Я буду ждать хозяйку здесь, а ты беги по следу, узнай, куда поведут, — торопливо сказал Ивашка Федору.

— Купец сей мне ведом, — не сдвинувшись с места, заметил Федор. — Сурожского богатея Антона Гуаска сынок. Даст бог, там и встретимся…

Ольгу в Хаджиме купцы знали и денег дали немедля. Радостная вернулась она на рынок. Но только взглянула на печальные лица Ивашки и Федора, как сердце обдало холодом, поняла, что случилось недоброе. Поискала глазами Василька и упавшим голосом спросила:

— Неужто продали?

Козонок махнул рукой и направился к лошадям. Ивашка тихо тронул Ольгу за руку, — надо идти, и они пошли вслед за Федором.

Ольга шла с окаменевшим лицом. Только поравнявшись со своим конем, припала к седлу и горько, безутешно заплакала.

С горя начиналась ее первая любовь.

Глава шестая

РАЗБОЙНИК СРЕДИ РАЗБОЙНИКОВ

ПАРОЛЬ

— Слезами горю не поможешь, — произнес Ивашка, утешая Ольгу. — Даст бог, приедем в Сурож — может, что и придумаем. А сейчас пора бы и о пути подумать.

Ольга сняла с пояса мешочек с деньгами и передала Федьке.

— Дяде Ивану коня надобно. Сходи — купи. Нас найдешь в Хаджиме — будем тебя ждать, заодно и в дорогу соберемся.

Козонок кивнул и скрылся в толпе.

Если на том конце рынка, где продавали ясырь, шел бойкий торг, то на другом было безлюдье. Из десятка лошадей, выведенных на продажу, Козонок не выбрал ни одной. Татары и сами признавали, что животные годны только на махан. И потому Федька стал расспрашивать, где можно найти справного коня. Ему посоветовали сходить к Белой скале, там за рекой стоит цыганский табор. Вот где кони, так кони.

Федька решил побывать у цыган, благо до Белой скалы всего три версты.

Путь он выбрал покороче. Минуя городскую стену, вышел на узкую тропинку, вьющуюся в густых зарослях карагача.

В том месте, где Карасу делится на два рукава, заросли стали еще гуще. И вдруг Федька услышал приглушенную татарскую речь. Он отскочил в кусты. Вскоре на тропинке показались татары. Они шли гуськом и переговаривались между собой. Федька бросился в сторону, чтобы не попасться им на глаза, и выскочил на небольшую полянку. Федька упал на землю вовремя, его не увидели. На траве сидели молодые татары и, видимо, ждали тех, что шли по тропе. Вот они появились. Один, худощавый и стройный, в богатой одежде, поздоровался с сидящими на поляне, заговорил негромко, но властно. Слов его Федька не расслышал. Пожилой татарин-воин спросил смиренно:

— Зачем позвал ты нас, Дели-Балта?

Имя жестокого разбойника было известно на всем побережье от Кафы до Сурожа. Федька вздрогнул. Тот, худощавый, снова заговорил, на сей раз громче, резко и раздраженно:

— Все вы были сегодня на базаре. Все видели старого волка Джаны-Бека. Послан он ханом, чтобы Дели-Балту изловить и вместе с его друзьями казнить. И пока этот старый шайтан здесь, мы должны быть осторожны… Но я не вижу всех моих людей, — и Дели-Балта, повернувшись, оглядел сидящих на поляне.

Козонок увидел его лицо и чуть не вскрикнул. Это был Алим, сын бея Ширинского, владетеля Карасубазарского бейлика. Федька знал его хорошо. Бывая с консулом в Карасубазаре, он не раз встречал молодого Ширина на беседах о торговых делах.

— Многие в отъезде, хозяин, — ответил пожилой татарин, — но я сумею передать им все, что скажут твои уста.

— Слушайте. Мы решили изменить встречный маях[31]. Отныне маях будет такой: первый говорит: «пусть молодец будет молодцом», а второй: «пусть постель его будет под кустом». Теперь дальше. Этой же ночью мы совершим славное дело. Сурожский купец Гуаско купил сорок невольников и не испросил моей охраны, не поклонился мне. За это он будет наказан смертью. Стражи у него мало, и встретим мы его у Арталана. Невольников разделим, а голову купца отдадим в подарок Джаны-Беку. Пусть старый козел сжует свою бороду от злости. Это сделаю я. Я так сказал. Теперь можете идти. Встреча на закате солнца возле Ак-кая. Оттуда прямо в лес. Не забудьте новый маях.

Дождавшись, когда стихли шаги татар, Федька выскочил на тропинку, опрометью пустился к большой дороге.

Коня с седлом купил быстро и направился обратно теперь уже по кружному пути.

Приехав в Хаджиму, Козонок тотчас поделился всем услышанным и увиденным с Ивашкой.

— Купца убьют — туда ему дорога, — задумчиво сказал тот. — А вот Василька нам теперь не увидать. Дели-Балта награбленное здесь не продает, особенно невольников.

Ольга стояла грустная, Козонок вздыхал и бранился, а Ивашка молчал и думал. Хитрый был мужик Ивашка. Недаром так внимательно слушал он рассказ Козонка. В голове его возник смелый план.

— А сделаем мы так… — вдруг горячо зашептал он склонившемуся к нему Федору.

НА РАЗВИЛКЕ ГОРНЫХ ТРОП

Теодоро ди Гуаско был доволен поездкой. Сорок невольников куплены по сходной цене. Только за одного пришлось заплатить слишком дорого. Памфило ворчал: «Лучше бы деньги, переплаченные за красавца невольника, были отданы княжичу Алиму за охрану в пути. Ехали бы спокойно. А теперь вот дрожи, оглядывайся. И зачем этот красивый раб нужен Теодоро? Словно не парень ди Гуаско, а перезревшая девушка…»

Теодоро молчал, поглядывал по сторонам. Впереди ехали вооруженные слуги. За ними шли невольники и снова слуги, затем Теодоро, рядом — Памфило. Сзади — вновь вооруженные стражники.

«Чего бояться, — думал Геодоро, — я и сам неплохо владею шпагой. Силы и ловкости хватит отбить нападение…»

…На двадцатой версте от Карасубазара, у широкого ручья, дорога разбегалась на два рукава. Одна дорога бежит на Солхат, другая уходит через ручей на Арталан. Здесь Теодоро решил остановиться, чтобы дать отдых себе, лошадям и закованным в цепи невольникам.

Поручив слуге лошадей, Теодоро приказал напоить пленников водой из ручья, расставить вокруг охрану. Выбрал место под старым дубом, где слуга тотчас развернул легкий шатер.

Пожевав мяса, поданного слугой, и запив его сухим вином, Теодоро вошел в шатер. Слуге сказал:

— Разбуди меня на рассвете. В темноте идти по горам опасно. Тронемся в путь на заре…

Вознеся молитву богу и испросив у него благополучия в пути, Теодоро уснул. Проглотив горьковатую просяную бурду, прижавшись друг к другу, уснули на траве невольники. Задремал в придорожных кустах и слуга-часовой.

* * *

Налет на караван готовился с соблюдением большой осторожности. Алим знал, что ханский посол ночью выедет на дорогу и будет следить. И поэтому, чтобы не вызывать подозрений у людей Джаны-Бека, Алим взял с собой только пять человек. Сам шестой. Такая малая кучка всадников в любом месте могла бы сойти за обычный охранный разъезд.

Не доезжая Бахчи-Эвли, Алим послал одного из всадников узнать, нет ли там засады. Всадник спешился и ушел берегом реки — неслышно растаял во тьме.

«Если Джаны-Бека в селении нет, налет придется отменить, — размышлял Алим. — Кто знает, может, хитрый Джаны надумает проскочить на развилку горных троп, где он может не только помешать налету, но и наделать много бед всем моим друзьям».

Тревожные мысли не давали Алиму покоя. Еще бы — Джаны-Бек хитер и жесток. Вдруг угадал он, кто скрывается под кличкой Дели-Балта, и готовит ему западню? Придется вступить в драку. А этого Алим боится, ой как боится. Не случайно шайка его еще ни разу за три года не налетала на караваны открыто, лицом к лицу. Больше того, Алим ни разу не столкнулся с воином, в руках которого были бы сабля и копье. Оружием Алима был остро отточенный топор. Выследив, где караван расположился на ночь, разбойники подбирались к нему бесшумно и нападали на сонную стражу, взмахом топора рассекали головы. Покончив с охраной почти без шума, разбойники легко умерщвляли купцов и уносили награбленные товары, уводили невольников к Белой скале, в тайную пещеру.

Через час возвратился разведчик и сообщил, что в Бахчи-Эвли не менее десяти вооруженных всадников. Один из них, могучий и властный, резко отличается от других.

— Я не мог подойти близко, — рассказывал запыхавшийся посланец, — но видел, как они осматривали свое оружие и переодевались, пряча под одеждой панцири.

— Говори, как выглядит сераскир, — потребовал Алим.

— Лицо его от меня было скрыто, но один из аскеров подавал ему двурогий шлем.

— Ну, шайтан! Пока ты сидишь в Бахчи-Эвли, я сделаю то, что задумал, — сказал Алим. — Едем. Голова купца все-таки будет у Джаны-Бека в опочивальне.

* * *

Какую далекую родину видишь ты во сне, охранник каравана? Может быть, перенесся ты в отчий дом и невеста целует тебя, крепко прижимая к своей груди? Не знаешь ты — это последний сон овеял твою несчастную голову. Не слышишь ты, как взметнулся над тобой острый топор, блеснувший расплавленным серебром при свете месяца. Тяжелый стон пронесся над поляной и замер. Перебегая от одного к другому, татары валили. людей наземь.

Теодоро проснулся от громкого стона первого зарубленного стража. Выскочил из шатра. Памфило был уже на коне. Вскочив на спину лошади, — седлать было некогда, — Теодоро поднял саблю и бросился на разбойников.

Пленники, прижавшись к кустам, с тревогой ожидали исхода боя. Первая мысль, которая пришла Василько, когда налетели татары, — бежать.

Весь берег речонки, как и ее дно, был каменистый. У пленников под руками сколько угодно тяжелых камней. «Разбить оковы», — мелькнуло в голове невольника. Он быстро подвинул к себе тяжелый валун, положил на него звено цепи, которой был прикован к другим невольникам, и начал с ожесточением бить по железу острым куском гранита. Его примеру последовал сосед, и скоро вся цепь задрожала от ударов.

Прочный металл не поддавался камню, гранит то и дело раскалывался, кроме того, сильно мешали ручные кандалы. Вдруг цепь ослабла, и Василько, радостно вскрикнув, принялся бить еще сильнее. Кому-то в середине удалось перервать цепь, и это воодушевило невольников. Василько, не переставая, ударял по цепи, одновременно поглядывая на поляну. А там кипел бой. Памфило направил своего коня к реке, чтобы сразиться с татарином, который оторвался от своих. На полном скаку монах взмахнул саблей, но разбойник ловко увернулся, и сабля, просвистев в пустоте, вырвалась из рук Памфило.

В то же время татарин поднял над головой свернутый в кольцо аркан и с силой бросил его. Петля опутала плечи Памфило. Рывок, и монах со страшной силой ударился о землю. Татарин уволок заарканенного Памфило в кусты.

Теодоро также потерял во время боя оружие и вынужден был спешиться, чтобы взять саблю убитого.

Стражники, не видя хозяев, растерялись. Они едва оборонялись от разбойников.

«Еще минута, и генуэзцы побегут, — горестно подумал Василько и, простонав, бросил в сторону ненужный больше камень. — Уже не успеть — татары сейчас победят и пленников снова поволокут неизвестно куда».

И вдруг случилось неожиданное.

С противоположного берега реки с гиками и пронзительными возгласами вырвалась новая группа всадников. Кони на полном ходу промчались через мелкую речонку, подняв высокие фонтаны брызг. Всадники проскакали сажен сорок вдоль речки, свернули к месту боя. В лунном сиянии сверкали поднятые над головами мечи.

Впереди на высоком белом коне мчался, неистово размахивая саблей, высокий татарин. На его голове блестел двурогий шлем. За спиной стлался по воздуху черный плащ, под плащом поблескивал панцирь.

— Спасайся, Дели! — истошно завопил один из разбойников, подскакав к Алиму. — Смотри, сераскир!

— Джаны-Бек! — в ужасе воскликнул Алим, увидев всадника в двурогом шлеме, и, круто повернув своего коня, заорал: —Айда!

Разбойники все как один, повернув коней, бросились через дорогу и мгновенно скрылись в густом темном лесу. Теодоро, предположив в суматохе, что к разбойникам подошла подмога, решил спасаться бегством. Стражники тоже разбежались.

А двурогий всадник вложил саблю в ножны, снял шлем, отдал его подъехавшему татарину и соскочил с коня. Крупным, широким шагом подошел он к невольникам, отыскал глазами Василька и сжал его в своих крепких объятиях.

ПЛАН ИВАШКИ

Чтобы понять, что сейчас произошло, обратимся к тому времени, когда Ольга и Ивашка встретились с Козонком в Хаджиме.

Отъехав в малолюдное место, Ивашка попросил Козонка рассказать еще раз все, что он слышал в лесу, где случайно встретил разбойников. Ивашка слушал рассказ Федьки, а сам обдумывал свой дерзкий план. Он хлопнул себя по коленке и весело спросил Ольгу:

— На смелое дело пойдешь с нами?

Ольга твердо сказала:

— Я, как и вы, рада спасти хорошего человека.

— Нас семеро. Мы трое да четверо слуг. Это уже сила. Фрягов татарский княжич не страшится, зато ханский посол для него гроза. Пусть Джаны-Бек поможет нам.

— Стало быть, мы посла упредим о налете? — Федька старался разгадать план друга, но это ему никак не удавалось… — Это нам также не поможет.

— Джаны упреждать не станем. Вместо посла будет один из нас, а остальных сделаем татарскими аскерами. Шлем подберем похожий на Джаны-Беков. Два рожка приделать ничего не стоит. Плащ и панцирь купим тоже. Белого коня найти будет труднее, да и денег хватит ли?

— Денег в достатке, — сказала Ольга. Ее лицо посветлело, она поняла затею Ивашки, смелой девушке она нравилась.

— В Бахчи-Эвли нам, в таком разе, надо задержаться подолее, — посоветовал Козонок.

— Правильно, Федя. Татары неминуемо пошлют туда подглядывать и, узрев посла с аскерами в засаде, ринутся в Арталан — там им бояться будет некого. Однако же, творя разбой на развилке дорог, Дели-Балта в душе будет опасаться посла и наверняка станет поглядывать по сторонам. Мы же встретим караван фрязинов в Бахчи-Эвли и тайно пойдем за ними до развилки дорог. Утаимся и будем ждать налета. Фряги добре вооружены и без боя покупку и жизни свои не отдадут. Пусть пощипают друг друга — в самую тяжелую пору выскочим из засады мы, и это наверняка нагонит страх на Дели-Балту.

— А если татары не убегут? — с тревогой спросила девушка.

— Ты в этом разе отъедешь в сторону, а нам сражаться с татарвой не впервой. Одолеем с божьей помощью.

— Значит, на испуг возьмем? — воскликнул Федька.

— Вестимо, на испуг.

То, что произошло дальше, мы уже знаем.

Радости невольников не было предела. С помощью топоров, найденных на поляне, расковали кандалы — люди освободились от цепей и колодок.

— Долго здесь оставаться нельзя, — сказал Ивашка. — Татары, а еще хуже, фряги вернуться могут. Пойдемте отсюдова. — Но Василько отвел Ивашку в сторону и сказал:

— Не по-хозяйски это, Иван. Бросать все здесь негоже. Тут, поди, и оружия немало, да и одежонку с убитых снять надо бы. Голы невольники-то. А ведь нам впереди жить.

Ивашка согласился и, выставив на трех концах дорог по человеку, остальным приказал собрать оружие и все, что найдется на поляне.

В первую очередь принесли шатер, где недавно отдыхал Теодоро. В кучу свалили двенадцать мечей, пять сабель, шесть кинжалов, много татарских топоров. Кто-то приволок котел, в котором варили кашу для невольников. Даже цепи и кандалы с колодками забрали с собой.

Сразу, как-то незаметно, освобожденные пленники признали старшими над собой Василька и Ивашку. К ним сносили все найденное на поляне, их спрашивали, как поступать дальше. Люди задались вопросом — куда идти? До сего момента эта мысль не возникала у невольников — они шли туда, куда влекла их цепь.

А сейчас взоры всех обратились к Ивашке и его спутнице, которые, видимо, хорошо знали места, если сумели так ловко обмануть фрягов и татар.

Ольга, поняв немой вопрос людей, сказала:

— Идти надо лесом, по горным тропинкам, вдали от дорог. На восход солнца будем держать путь. Там горы, леса, а людей, должно быть, совсем нет.

…Приближался рассвет. Опустела поляна на развилке горных дорог. Только помятая, забрызганная кровью трава да тела погибших в стычке свидетельствовали о том, что произошло здесь недавно. Сыроватый утренний ветерок нес с речки холодный туман; над поляной, зловеще каркая, летало воронье.

Глава седьмая

У ЧЕРНОГО КАМНЯ

…Скажи лишь — да, и станешь атаманом, и будем мы тебе повиноваться, тебя любить и чтить…

В. Шекспир. «Два веронца»

Рассвет в горах наступает внезапно. Он подкрадывается незаметно из-за гор и вдруг обрушивает на землю лавину света. Мгновенно рассеивается тьма, с гор в долины ползут синеватые облака тумана.

Идти в гору трудно. Тропинка узкая, словно желобок по каменистой земле проложен. Да это желоб и есть. Идет дорожка больше канавами, где весной сбегают с гор холодные ручьи снеговой воды. По этим же углублениям стремительно несутся в долину желтые дождевые воды летом.

Несутся воды, захватывая с собой мягкую землю, мелкий щебень. Проходят сотни лет — округляются стены канавки, желобом бежит она с вершины горы.

Ивашка и Василько идут рядом. Оба устали изрядно, но на коней садиться не хотят. У Сокола мучительно болят ноги, но он крепится, молчит. Молчит и Ивашка, хотя тоже нелегко ему.

Василько первый не выдерживает:

— Отдохнуть бы…

— Потерпи немного, вот ужо полянка ровная будет.

И верно — закрытая нависшими с двух сторон широкими густыми зелеными кронами тропа вдруг вырвалась на простор. Светлая маленькая полянка открылась взору измученных людей.

Здесь решили сделать привал.

Ивашка прилег на траву. Перед тем сказал Васильку:

— Где хорониться нам — у Козонка спроси. Он, должно, места эти хорошо знает. Охрану выставить не забудь.

Василько кивнул головой и стал оглядывать поляну, людей, в беспорядке расположившихся на траве. Все устали, хотели спать, но никто не ложился — ждали приказа. От кого ждали, Василько не мог понять. Люди глядели на него, а какое он имел право повелевать, если был таким же, как и все.

Вот поднялся невысокий, крепкий старик и, не глядя ни на кого, про себя вроде, проговорил:

— Собрались мы теперя ватагой, а старшего нет. Это все одно, что тулово без головы. Подумать надо, братья.

Василько понял, что ему надо высказать все, что думал он во время пути о судьбе людей, собранных здесь.

— Друзья, братья! — голос у Василька спокойный, сильный. — Вот мы и свободны. Не свистит над нами татарская нагайка, не скованы мы единой цепью. Как птахи, вольны. Лети куда хочешь. А куда лететь? Может, вы, братья, посоветуете?

— У самих про то без краев думы! — крикнул кто-то.

— Пришли сюда, а дальше что?!

— Куда идти, не знаем!

— Говори ты!

— Скажи о мыслях своих!

Василько жестом попросил всех подойти ближе. Когда люди расположились вокруг него, Василько заговорил:

— Была у меня сперва такая мысль — разойтись всем в разные стороны. и ночами тайно, поодиночке, пробираться в родные места. Дойдем ли?

— Не дойдем! — закричали чуть ли не все.

— Поистомились, оправиться надо!

— Переловят нас поодиночке-то.

— Дума эта плоха!

— Верно, братья! Мысли эти не про нас. Нам надо ватагой свою долю искать. Спервоначалу надо старшого выбрать.

— Будь ты старшим! — крикнули сзади. — Видим, не глуп парень.

— Негоже так, други. Вы меня не знаете. Может, я завтра же на гибель вас поведу. По-моему, надо так решить: пусть каждый из нас подумает — не желает ли он стать атаманом. Если найдется такой — пусть скажет, как и куда он будет водить ватагу, какой путь изберет. И если путь, им избранный, придется всем по душе, ему и быть старшим.

Тихо стало на поляне.

Взять в голову думу об атаманстве легко каждому. Но путь ватаге избрать — ой, нелегко! Молчат люди. Ждут.

Наконец, на круг вышел смуглый, как цыган, человек. Старая войлочная шляпа на затылке, из-под нее на узкий лоб падает курчавая прядь волос. Глаза быстрые, смешливые, руки длинные, подвижные. Он заговорил:

— Охоты быть атаманом у меня нету. Но ежели бы я вел ватагу, то мы ходили бы по смелым дорогам. По мне — разгуляться ватаге на всю ширь! Налетать на богатые селения, держать в страхе все дороги окрест. Добывать оружие, золото да камни драгоценные. А когда ватага станет богатой, откупиться от татар, найти добрых коней, да и по домам. Вот как, по-моему, должен думать наш атаман.

Ватага зашумела, заволновалась.

— Я бы к тому атаману в ватагу не пошел, — спокойно произнес Василько. — Да и выйдет, что не ватага это, а шайка разбойников. Разве креста на нас нет — в разбойники-то идти. Нам ли, люду, измученному всякими грабителями, думать самим о разбое… А по мне так жить надо: найти в горах место тайное и неприступное и устроить там жилье. Оклематься[32], отдохнуть. Оружия у нас немало есть — будем ходить на охоту. Зверья в сих лесах много. Мясо на еду, шкуры на одежду. А войдем в силу, подумаем, как и оружие каждому добыть.

— Так и будем всю жизнь в норе сидеть, как кроты! — выкрикнул смуглый. — Пошто оружие иметь, если в бой не ходить?

— Раны залечим, сил наберемся, начнем пробиваться к Корчеву. Дорога будет с боями — туда свободно не пройти. Вот и оружие пригодится.

— А что в Корчеве?

— Сказывают, там перехвачено море Русское рукавом узким. Отобьем ладьи и переправимся на тот край. А там и Дон недалеко — земля вольная. Как думаете, братцы?

Люди зашумели одобрительно.

— Кто еще за атамана хочет говорить?

Никто не двигался с места. И опять зашумели люди:

— Тебе атаманом быть, Василько, не желаем другого.

— Твое слово, атаман.

— Что дальше делать?

Василько хотел снова заговорить о дружбе и крепости, но передумал и коротко произнес:

— Ватаге спать до ночи. Днем идти опасно — дорогу перейдем в темноте.

— А охрану? — спросил Ивашка.

— Мне первое слово, мне первому и в дозор.

— И то верно, — засмеялся Ивашка.

* * *

Над поляной поднялось солнце. Горячие лучи обсушили траву, нагрели землю.

Ватажники крепко спят на шелковистой мураве в тени деревьев, обступивших поляну.

Только Ольге не спится. Очень неловко ей в тесной одежде татарского воина. Малахай она сбросила, раскинув по плечам тяжелые косы, а как кафтан с кольчугой снять?.. А тут еще сердце чего-то ждет и отчего-то замирает.

Атаман с Ивашкой обошли вокруг поляны; вот Ивашка улыбнулся и что-то сказал, бросив взгляд в сторону Ольги.

Атаман понимающе кивнул головой и пошел к коновязи. Развязал узел, притороченный к седлу, вытянул полотно шатра. В дальнем углу поляны вырезал кинжалом кол и с силой вдавил его острием в землю. На кол натянул шатер, принес переметную суму, в которой лежала одежда девушки, и крикнул:

— Иди в шатер — переоденься! Неловко, чай, в одежде воинской.

Светлые лучи, как иглы, скользят над деревьями, через просветы в листве снопами бьют в полотнище шатра. От того шатер становится матово-прозрачным, как фарфор. На полотне яркие цветные тени листьев.

Ольга переоделась и вышла из шатра. Распрямилась, поправила венец кос на голове, оглянувшись, опустилась на ковер густых трав.

Василько сидел поодаль. Подошел Ивашка.

— Стал атаманом — расселся, будто князь, — подтолкнул он Василька. — А кто Ольгу за вызволение благодарить будет? Может, я?

— Не осмелюсь как-то.

— Ну-ну, иди!

Сокол, осторожно ступая, словно боясь разбудить ватажников, подошел к Ольге, снял шапку, поклонился, коснувшись рукой земли.

— Други мои по неволе… велели поклониться тебе/ Если бы не ты… греметь нам цепями. Спаси бог тебя за это.

Ольга поднялась с земли, ответила на поклон:

— Моя заслуга того не стоит. Если бы не Федор да не дядя Иван…

— От меня тоже вечное спасибо. Всю жизнь в долгу буду.

— И я твоей услуги не забуду. Дикое поле помнишь ли? Если бы не твоя дружина, что бы с нами сталось…

— Неужто с той поры помнила? — тихо сказал Василько.

Ольга помолчала, опустив глаза, потом спросила:

— А ты, я чаю, и не приметил меня тогда? Хоть и дальняя была дорога, ты к возку нашему ни разу не подъехал. А мне, видит бог, так поговорить с тобой хотелось.

— Смел ли я! — с жаром ответил Василько. — Мне ли, простому дружиннику, водить с тобой речи, да еще при отце.

— Тятенька мой — добрый.

— А коль честно сказать, — не отца я твоего боялся, а самого себя. И то правда — легко сердце отдать, а как потом жить без него! Подошел бы я к тебе, поговорил, а что далее? Уехала бы ты, а мне терзаться да мучиться. Потому и не подъехал — сам себя уберегал.

— Уберег? — Ольга притянула к себе ветку клена и пытливо поглядела на атамана.

— Потом весь год каялся. Думал — лучше бы поговорить, может, отпугнула б ты меня неласковым словом, и все забылось бы. А то… — Сокол не досказал, но Ольга хорошо поняла его.

Потом они долго молчали, а думали об одном.

Мудреную загадку загадала жизнь Ольге и Соколу. И как ни прикидывал каждый из них, получалось одно — их пути снова должны разойтись. Не быть им вместе…

Умом это можно понять, а вот сердцем… Сыздавна известно — сердце редко ладит с рассудком, и часто побеждает сердце.

Так и сейчас. Глянула Ольга в глаза Васильку и поняла — не жить ей без него. Шагнула к Соколу, уронила ему голову на грудь.

— Сокол ты мой! Никого до тебя не любила… никого…

Ватага спала весь день непробудно. Люди отсыпались за долгие бессонные ночи страшного пути.

Наступил длинный южный вечер. Ночь входила в лес как бы нехотя, долго не исчезала за горами светлая полоска вечерней зари. Тиха и неторопливо меркла ясная синева небес.

Атаману так и не удалось поспать в этот день. Долго он сидел с Ольгой, вел с ней нескончаемые разговоры, радостные, светлые. Затем вспомнили, что людей надо кормить. Может, и не пришло бы это на ум, если бы сами не проголодались. В двух мешках, притороченных к седлам (в тех, что подняли на месте стычки), обнаружили крупу.

Сокод вбил две рогульки в землю, приладил перекладину и подвесил на нее котел. Пока Ольга ходила к ручью за водой, Василько набрал сухих сучьев и развел под котлом огонь. Соли в сумах не нашли, посмеялись над тем и согласно решили, что голод не тетка, каша пойдет и несоленая.

Сокол смотрел на Ольгу, хлопотавшую у очага, и радостно улыбался. «Какая бы хорошая жена в доме была, — подумал он и сразу спохватился. — Где тот дом, где жизнь, где свобода!»

Разве отдаст сурожский купец свою единственную дочь за него? Да и за кого отдавать-то? Кто он? Ни воин, ни разбойник, ни раб, ни слуга. Даже звания у него теперь не стало.

Нет, хотя звание есть. Можно прийти и сказать сурожскому купцу: «Утеклец я, лесной бродяга, не отдашь ли за меня свою дочь?»…

А может, бросить ватагу и стать холопом сурожца? Нет, тоже негоже, никогда не слышал Василько, чтобы богатый человек отдавал свою дочь холопу. И не только в этом дело: ватагу оставлять нельзя. Как покинуть друзей, которые так доверчиво вручили ему свои судьбы, свои жизни. Бог знает, как сложится их доля, если поведет ватагу Филька Черный, тот самый цыгановатый парень. Горячий и легкодумный человек погубит в разбое людей. Нет, ватагу Сокол не бросит!

И как знать, может, именно здесь найдет Сокол свое счастье! Если девушка любит по-настоящему, не оставит она любимого. Дорога в лес ей известна… А вдруг забудет? Сердце девичье переменчиво.

— О чем задумался, Вася? — спросила Ольга.

— О словах твоих.

— Много говорено — напомни.

— Чтоб к отцу твоему идти.

— Надумал?!

— Нет, Ольга. Не могу я холопом, особливо, если ты будешь рядом. К горю и беде приведет это. Холопом не буду!

— Гордый ты. Оставайся атаманом. Кем бы ты ни был — я буду любить только тебя. Любить вечно, всегда. Буду ездить к тебе в лес.

— А потом?

— Бог даст — вместе будем. Обоим надо думать об этом.

— Если бы! — Василько привлек к себе Ольгу.

Ужинали недолго. Ватажники, сорвав каждый по лопуху, подходили к очагу, и Ольга накладывала им в листы по две большие ложки каши.

Скоро двинулись в путь. Впереди Козонок, за ним атаман. Третьим шел Ивашка, держась за стремя седла, в котором сидела Ольга. Ватажники шли следом.

Ночь, как и прошлая, была лунной, светлой. Атаман и Ивашка перед тем, как двинуться в путь, долго говорили с Козонком, который места окрест Сурожа знал хорошо. На куске полотна обугленной головней Федька довольно верно изобразил берег моря, точками указал Кафу, Сурож и Солхат, извилистыми змейками нарисовал дороги и тропы, а затем предложил места, где можно разбить стан для ватаги.

Велики и суровы приморские горы, поросли они дремучим лесом на много верст вокруг — есть где укрыться.

Выбрали Черную скалу. К ней и идет сейчас ватага.

* * *

На живописных холмах, что раскинулись правее большой дороги на Солхат, стоит татарский аул. Сакли неумело приткнуты на пригорках. Неуютны они, мало пригодны для жилья. Это и понятно — не умеют татары строить, совсем недавно их предки — кочевники — свободно и хорошо обходились шатром или юртой, а то и вовсе ночевали в степи под открытым небом.

Широко разбросанный аул издали походил на кочевье. Только в одном месте, где начиналась узкая горная дорожка на Сурож, сакли стояли теснее. Здесь находилась старая корчма, вокруг которой и разрослось селение.

Низенький, сложенный из камня дом с двумя подвалами стоит на пригорке, над плоской крышей длинный шест. На шесте развевается конский хвост, чуть ниже укреплена половина выдолбленной и засушенной тыквы. На безмолвном языке дорог это означает: «Путник, стой! Здесь найдешь ты стойло для коня и сможешь утолить свою жажду соками земли». На Солхат ли, на Кафу или на Сурож едет путник — ему не миновать корчмы. Всем-пешим и конным дают здесь приют. Хозяин корчмы, хитрый старый армянин Геворок, не то шутки ради, не то ради приманки каленым гвоздем выжег на двери пять слов: «Еда, вино во вторник даром». Эта шутка запросто разорила бы Геворока, если бы он во вторник каждой недели не уезжал в Сурож или Солхат за товарами и провизией, запирая наглухо двери корчмы.

Многие путники знали это и по вторникам, минуя корчму, смеялись про себя. Татары прозвали корчму «салы», что значит — вторник. И прилепилось это имя к заведению Геворока, а затем и к селению[33].

Если идти от аула Салы на юго-восток через лес, то, пройдя верст пятнадцать, а может, и немного более, выйдешь к невысокой горе. Стоит она в низине одна, как в гигантской чаше, а вокруг высокая гряда гор-утесов. За ними — море. У основания горы возвышается скала. Издалека она похожа на стену крепости, которая полукругом обнимает гору с запада. Вершина скалы ровная, словно руками человеческими обтесанная.

Камень в скале черный с красными прожилками, потому и назвали люди это место Черным камнем. В редких щелях растут цепкие сосенки, да кое-где пробивается зеленая трава. За скалой гора вся поросла густым могучим дубняком да орешником. Между скалой и склоном горы широкая поляна. На поляне всегда тихо: ветру не пробиться сюда — с запада поляна, как щитом, прикрыта скалой, с севера и с востока — горой. Только к югу открыта эта благословенная полоска земли.

Если сойти с поляны вниз, увидишь: в густом зеленом кустарнике журчит быстрый ручей.

Лучшего места для ватажников не найти.

Ватага шла неспешно, с предосторожностями. Через дороги перебегали скрыто, по одному. К Черному камню подошли после полудня. Сокол собрал людей и разослал их во все стороны.

— Пусть каждый отойдет от поляны на две-три версты и осмотрит, что там есть. Вам здесь жить, вам и место облюбовывать. Потом решим — быть тут или иное искать.

— Лучшего не найти, — сказал Козонок, когда люди разошлись. — В скале пещера есть на случай непогоды. Обживай место, Василько, а нам пора и честь знать. Ольгу, поди, отец заждался, затревожился, да и меня хозяин за задержку не помилует.

— Пойдем, Оленька, соберу тебя в дорогу, — сказал Василько, и они пошли к стоянке лошадей.

Козонок подошел к Ивашке. Тот снова лежал, прислонившись спиной к дереву, и о чем-то размышлял.

— Тяжелую думу думаешь, Иване, — произнес Козонок. — И знаю какую. Я вот что тебе скажу: оставайся ты пока здесь. Я тоже у Негро недолгий жилец — при случае к вам в ватагу махну. Ты здесь нужен. Атаман молод, хотя и смел. Мудрость ему твоя будет полезна. О сем подумай.

— Позови ко мне Ольгу, — попросил Ивашка.

Ольга и Сокол подошли к нему вместе.

— Ты прости меня, Оленька, за то, что звал. Болен я и далее идти не могу. Я здесь покамест останусь, а поправлюсь ужо и у вас побываю. Спаси бог твоего отца, что не дал умереть в неволе. Особливо тебя благодарю. Если б не ты да не Козонок… Всю жизнь помнить буду вашу доброту. Кланяйся отцу, скажи, земной поклон, мол, шлет.

— Спаси тебя бог, дядюшка Иван, — ласково проговорила Ольга. — Не тебе, а мне благодарить надо. Если бы не ты, не нашла бы я радость мою. — И она прижалась к руке Василька. — Выздоравливай скорей, ты в нашем доме всегда будешь желанным. Приходи.

Сборы были недолги. Переседлав коней, слуги поехали вперед. За ними, распрощавшись с Ивашкой, двинулся Козонок. Ольга и Василько шли последними. Шли и молчали. Когда тропинка привела к ручью, Федька оглянулся, усмехнувшись в бороду, крикнул:

— Я у дороги ждать буду! — и пустил коня рысью.

— Уезжаешь?.. — тихо сказал Сокол. — Я всегда буду думать о тебе, каждый день к себе ждать.

— Василек ты мой… Жди! — с грустью сказала Ольга. — Я тятеньке все расскажу, он поймет меня.

— Ты што! — встревожился Сокол. — Да разве можно тятеньке! Подумай сама. Для твоего отца я разбойник, беглый. Он, поди, не такого в женихи тебе готовит. Он все сделает, чтобы помешать нашему счастью. Не говори, приезжай тайно.

— До каких пор таиться будем?

— Пока богатым не стану!

— Грабить начнешь! — испугалась Ольга.

— В честном бою буду брать. Вот увидишь. Ну, будь счастлива…

Потом Василько долго целовал Ольгу, чувствуя на губах соленый вкус слез.

— Не грусти.

Он легко подсадил ее в седло и стоял до тех пор, пока не скрылась Ольга за поворотом.

Сокол вернулся на поляну и стал ожидать людей. Они долго не возвращались. Атаману и самому хотелось бы сейчас бродить бесконечно, вдыхать свежесть леса, наслаждаться тишиной и покоем. Он хорошо понимал своих друзей, намаявшихся в неволе, в тесных гнилых подвалах татарски) караван-сараев.

«Нескоро соберутся», — подумал он и прилег на траву. Над ним опрокинулась чаша голубого неба. Сквозь узорчатую листву кленов на лицо падали редкие солнечные пятна, и было приятно ощущать одновременно свежую прохладу тени и ласковое солнечное тепло.

Странные мысли овладели атаманом. Об Ольге мысли те. Только богатство и слава поставят его в ряд с купцом, только тогда можно говорить о женитьбе. Грабить? Нет, нельзя думать об этом. Бедному народу надо помогать, а не отнимать у него. Бедному? А богатые? Верно ли щадить тех, кто на крови бедняков нажил. великую казну, славу и благородное имя? Разобраться в этом надо… Обязательно надо…

Первым возвратился Филька Черный с двумя молодыми невысокими крепышами. Погруженный в свои думы, Сокол не заметил их прихода.

— Это я пришел, — сказал Филька, подходя к нему, — а со мной Митька и Микешка — братья.

— Говорите, что видели, — Сокол поднялся с земли.

— Оглядели мы с Митькой да Микешкой скалу всю с края до края. Камень велик, пять сороков саженей[34] в длину будет, ежели не более. И опять же широк камешек. Скала высоченная, ровная — защитит нас надежно. Отыскали мы с Митькой и Микешкой пещеру великую. В непогодь для всей ватаги прикрытие будет, а коли бог даст, то и зимовать в ней можно.

— Покажи, — кратко приказал атаман, и они направились к скале.

Вход в пещеру был скрыт кустами густо разросшегося терна. Раздвинув их, Филька первый вошел в темную пасть скалы. Пол пещеры был сухой и весь засыпан мелкими каменьями, видимо, здесь когда-то бежал ручей. Стены пещеры неровные, но прочные. Вверху они сходятся, образуя свод. Чем дальше двигались люди, тем свод становился выше. Вдали показался свет. Атаман сначала подумал, что это выход из пещеры, оказалось — щель в своде, через которую виднелась узкая полоска неба.

Дальше пещера поворачивала влево, в глубине виднелись еще несколько разветвлений, которые осматривать пока не стали. Главное, пещера вполне годилась для жилья.

Возвратившись на поляну, атаман увидел здесь всю ватагу. Он с радостью заметил, что люди не теряли времени даром. У всея были мокрые волосы, свежие, умытые лица. Многие успели привести в божеский вид свою одежду.

— Говорите, что усмотрели, — сказал Сокол и указал на стоящего впереди высокого русого человека. — Вот ты почни.

— Был я внизу у ручья…

— Спервоначалу назовись, чтоб знал я.

— Кириллом кличут. С Днепра я.

— Говори, Кирилла с Днепра.

— По ручью я прошел версты две, а может, три. По берегам кустарников множество, цветут они разным цветом, каким — не знаю. На Днепре таких нет. Думаю, к лету ягод много будет. Съедобны ли — тоже не знаю. Вода в ручье чистая, для питья годится. Зверья много. Видел лисицу, зайчишки шмыгают, зрил оленя, коз. Птицы множество. Людей близко нет. Я думаю, все.

Следующим к атаману подошел красивый юноша. Карие с искорками глаза, брови черные вразлет, лицо румяное.

— Зовут меня Грицько. Черкасин[35] я.

— Говори, Грицько.

— У той стороне, что против скалы, никого, кромя гор да дерев, нема. Зверья теж багато. Вороги с той стороны не придуть, бо нияких дорог нема. Все.

— Ты скажи. — Атаман указал на усача, стоящего за Грицьком.

— Умет! — сказал, приложив руку к груди, усатый. — Моя Кавказ. Говорить не знаю.

— Не беда. Научишься… Еще кто скажет?

К атаману подошел следующий разведчик…

Место всем пришлось по нраву, кроме того, атаман, хоть и бегло, но узнал каждого, с кем придется делить ему тяготы лесной жизни.

В ватаге насчиталось сорок два человека. И что особо радовало атамана — были среди них ковали, плотники, швецы и каменных дел мастера. Оружия оказалось немного: пять сабель, двенадцать мечей и шесть поясных ножей. Кроме того, на месте стычки подняли топоры (тоже сгодятся при случае) и одно сломанное копье. Тут же просмотрели переметные сумы и всю одежду, которую нашли, роздали тем, кто больше в ней нуждался.

Имущества ватага имела также мало: четыре добрых коня (Ивашкин сивый, татарский вороной да два рыжих жеребца, пойманных на развилке), шатер, котел, да еще цепи и кандалы. Вот и все. Шатер, посоветовавшись с ватагой, Сокол решил перешить со временем на штаны и рубахи.

Подсчитавши все, атаман занялся хозяйством. Часть людей послал в лес, повелел мастерить стрелы да луки и промышлять зверя. Иных заставил делать стойло для лошадей, остальные пошли обживать пещеру.

В сумерки ватага снова собралась вместе. Распалили костер, наварили еды. Охотники вернулись с добычей небогатой, однако поужинали сытно.

— Первый день прошел у нас ладно, — сказал атаман, собрав ватагу. — Только я, братья, одним недоволен. Не все сегодняшнюю свою добычу отдали в общий котел. Ватага крепкой дружбой жива, а не тем, что каждый будет для себя стараться. Думай об артели, а ватага тебя не даст в обиду. Все, что добыл, клади вместе — так будем жить.

— Согласны! — ухнули люди.

— Добра!

— А ты согласен? — обратился атаман к Фильке.

— С чем? — усмешливо спросил тот.

— С тем, что не для себя, а для артели каждый добытчик.

— Вестимо, согласен.

Василько подошел к Фильке, потянул за шнурки воротника. Филька не успел моргнуть глазом, как атаман выдернул у него из-за пазухи тяжелый коричневый кисет.

— Не тронь, не твое! — скрипнув зубами, глухо сказал Филька и рванул из рук атамана кисет. Тонкая кожа не выдержала рывка, распоролась, и на траву, заблестев золотистыми чешуйками, посыпались монеты.

— Подними сейчас же, — сурово сказал Сокол. — Подними и скажи честно, где взял деньги?

— Сыздавна прячу. Мои это!

— Ан врешь, тать, — гневно произнес атаман. — Еще вчера днем эти деньги были в кармане убитого татарина, коего ты и ограбил. Это золото принадлежит ватаге, а ты задумал утаить! В первый же день воровство. И у кого? У ватаги! Поднимай деньги!

Сжимая в руке кисет с оставшимися деньгами, Филька оглядел людей. Они глаз не отводили, смотрели молча, осуждающе. Наклонившись, будто собираясь поднять деньги, Филька вдруг сделал резкий прыжок в сторону и бросился бежать. Атаман устремился за ним.

Не пробежав и десяти шагов, Филька споткнулся и упал на траву. Василько с разбегу перелетел через него. Поднимаясь, он заметил, что в руке Фильки сверкнуло лезвие ножа. Без колебаний выдернул из ножен свою саблю и, не успел Филька поднять руку, взмахнул ею. Потом вытер полой кафтана клинок, всунул в ножны и спокойно сказал:

— Митька и Микешка уберут это воровское отродье. А ты, Кирилл, собери деньги, завтра вынесем на ватагу. Сейчас выставить дозоры и спать.

Ватажники не спеша расходились по своим местам. Кирилл и Грицько, собрав деньги, шли рядом.

— Атаман будет крепкий, настоящий, — сказал коротко Кирилл.

— Да, добрый буде батько.

Часть вторая

ГОРОД СЕМИ НЕСЧАСТИЙ

Глава первая

ХИЩНИКИ

В деревне Скути они (братья ди Гуаско) самолично творят суд… Зло умножая злом, они установили виселицы в деревне Скути и позорные столбы в Тасили…

Из письма консула в Геную.

РОДНЫЕ БРАТЬЯ

шумом несет свои воды горная речка Суук-Су. Узкая и извилистая в горах, на подходе к морю она расширяется и становится похожей на настоящую реку. В пору сильных ливней Суук-Су разливается по долине и грозит жителям Сурожа наводнением.

Редкий год проходит без могучего разлива горных вод. Стекая с гор и каменных гряд во время сильных дождей, вода врывается в устье, сокрушая все на своем пути. Разливаясь, Суук-Су уносит не только смытые виноградные кусты, но и вырванные с корнем ореховые и грушевые деревья, стада овец. Ничего не щадит стихия.

Там, где река пересекает дорогу в город, через ее русло перекинут узкий мост. Когда-то этот мост был подъемным. Надо полагать, что в те времена река не пересыхала и, когда мост был поднят, служила преградой для входа в город.

Сейчас мост не поднимают. Ржавые цепи выпали из блоков и висят, отражаясь в воде. Дорога перебегает мост и сразу идет в гору. На горе возвышаются северные, главные ворота города.

Ворота зовут железными, но все знают, что сооружены они из камня да дерева и только подъемная решетка обита железом.

В дни мира и тишины створ этот на день поднимают и в Сурож свободно входят все, кто может уплатить за вход. Ночью ворота закрыты.

Наутро после стычки под Арталаном Теодоро в сопровождении двух слуг подъехал к железным воротам. Лишившись купленных невольников, он побоялся сразу ехать в Тасили, опасаясь первого гнева отца, и потому решил переждать день-два в Суроже, в доме Андреоло, недавно построенном. А когда старик перебесится и гнев его остынет — тогда будет видно.

Миновав ворота и бросив стражникам по два аспра каждому, Теодоро въехал на Главную улицу. Но, не доехав до дома Андреоло, он остановил коня. Подумалось, что встреча с братом может быть не менее неприятной, чем с отцом.

Резко повернув коня, Теодоро направился к морю. На берегу он постелил плащ и, приказав слугам не будить его, сейчас же заснул, утомленный волнением и бессонной ночью.

Целый день проспал Теодоро. Проснулся под вечер. Солнце ушло за горы, над Сурожем густели сумерки. Кони паслись на траве недалеко от моря, слуги сидели под кустом и чинили изрядно порванную в стычке одежду.

— Ты, Батисто, и ты, Любиано, поедете в Тасили, — сказал Теодоро подошедшим слугам. — Отцу скажите, что мы попали в плен к татарам и убежали дорогой. Иначе нам несдобровать. Поезжайте с богом, я обойдусь без вас.

Слуги уехали, а Теодоро все еще не мог решить, что ему делать.

«Было бы куда лучше, если бы всех слуг, кроме этих двух, уничтожили татары. Тогда можно было бы наплести сто тысяч небылиц и оправдаться, — думал Теодоро. — А теперь в Тасили прибрели уцелевшие слуги и рассказали все как было. Лишиться такой суммы денег — не шутка для старика. Интересно, дошла ли весть о потере пленников до Андреоло?» — Он поднялся, подошел к коню, вскочил в седло.

Подъехал к дому Андреоло. Сошел с лошади, постоял немного; набравшись решимости, тронул бронзовое кольцо. Ворота долго не открывали, затем в узеньком окошке показалось лицо слуги.

— Кто беспокоит добрых людей?

— Это я — Теодоро!

— Ах, это вы, синьор, — скрипучим голосом сказал старый слуга. — Слава богу, что вернулись целым и невредимым.

— Синьор Андреоло дома?

— Да, дома.

— Он ничего не говорил обо мне?

— Молчит с тех пор, как приехал из Тасили.

«Значит, Андреоло знает все и нечего терять», — подумал Теодоро и шагнул к двери.

Андреоло сидел за столом боком к вошедшему и глядел в окно. Его длинное с редкой бородкой лицо было непроницаемым. Он как будто и не заметил брата, не пошевелился и после того, как Теодоро бросил в угол саблю и повесил плащ.

Теодоро молча сел в кресло, стоящее против камина. Он решил не говорить первым ни слова. «Пусть начнет мой братец, а я по его вопросам узнаю, что ему известно».

Молчали долго. Наконец Андреоло, не меняя позы, спросил:

— Где же товар, братец? Почему Теодоро ди Гуаско является домой так скромно и тихо — без слуг, без охраны? Отчего так молчалив наш славный негоциант?.. Где наши общие деньги?

— Так ли уж я виноват? На нас набросилась многочисленная орда разбойников, и почти все слуги погибли. Меня и двух человек взяли в плен, только сегодня днем мам удалось бежать.

— Пять или шесть разбойников — это, по-твоему, многочисленная орда? Он врет о гибели слуг, тогда как они все, как бараны, толпятся сейчас в Тасили во дворе отца.

— Так почему же они убежали от пяти разбойников? Ведь их было двадцать человек, да я, да Памфило.

— Себя ты можешь не считать. Ты спал в шатре и видел радостные сны! Почему погиб монах?! Потому, что он отстаивал наше добро, а ты сидел под кустом…

— Неправда! — крикнул Теодоро. — Я бился рядом с монахом и, если бы не пришла к татарам подмога, я прогнал бы их.

— А какого черта ты разлегся на этой поляне? Ты что, не мог пробыть без сна одни сутки и выспаться дома, благо тебе все равно где бездельничать?

— Я не бездельничаю! — гневно воскликнул Теодоро и вскочил на ноги. — Это ты высыпаешься в курии и хоронишься в замке нашего отца, тогда как я в самом татарском пекле добываю для себя богатство!

— Что же, по-твоему, выходит — не ты, а я трус?

— Да! Ты трус! Трус!

— Вы посмотрите на этого сопливого мальчишку. Он с двадцатью вооруженными стражниками убежал от горстки вонючих татар. В твоих жилах нет капли крови от смелого ди Гуаско. Ты, как и твоя мать, был и останешься все тем же чомпи[36]!

Этого Теодоро перенести не мог, и братья, сцепившись, покатились по полу.

В это время широко распахнулась дверь, в комнату вошел старый ди Гуаско. Несколько мгновений он стоял на пороге, потом подбежал к братьям, хлестнул плеткой одного, другого.

— Какие же вы, к дьяволу, братья после этого, — мрачно сказал отец. — Чувствовала моя душа, что сыны мои сцепятся, когда от слуг узнал, что вы оба тут.

Антонио долго глядел то на одного, то на другого сына и молчал. Затем неожиданно расхохотался.

— Вот так распотешили меня мои сынки, сто чертей вам в печенку! — сквозь смех произнес отец. — Вы посмотрите-ка на себя! Дьяволы вы и дармоеды!

— Это ты напрасно, отец, — угрюмо произнес Андреоло, вытирая кровь с лица. — Об этом надо сказать братцу, а не мне. Это он проспал полторы тысячи сонмов.

— И ты тоже хорош! Может, не по твоей милости я сегодня возместил убытки господам из Лусты за овчарню, которую ты спалил? Если так пойдет дело, мои сынки пустят меня по миру, не будь я Антонио ди Гуаско. Сегодня мне следовало бы с вас обоих спустить шкуры, я с тем желанием сюда и ехал, но вижу, вы и так наказали друг друга. Так и быть, признаюсь вам, олухи, я любовался на вашу драку в окошко. Что-что, а драться вы умеете, накажи меня бог! Клянусь петлей, на которой меня хотели повесить, я получил большое удовольствие от тумаков, которыми вы оделяли друг друга. И знаете — я вспомнил молодость, когда свободным и сильным гулял по морским просторам. Среди «хозяев моря» такие презабавные сценки не были редкостью.

Антонио, все более и более воодушевляясь, начал рассказывать о прошлом.

«Раз старик предался воспоминаниям, значит, он не сердится», — с облегчением подумал Теодоро.

Наговорившись, Антонио поднялся, приказал:

— Ну, петухи, умывайте рожи и марш спать. Завтра в Скути поедем.

ДИ ГУАСКО ЕДУТ В СКУТИ

Еще едва светало, а старый ди Гуаско уже поднялся, оделся и разбудил своих сыновей.

— Я забыл тебя спросить, Андреоло, где твоя жена? Я что-то не вижу ее в доме, — сказал Антонио, натягивая куртку.

— Фракиту я отослал в Тасили. В моем погребе не осталось ни капли вина. Пусть она привезет.

— Так-таки уж и ни капли? — недоверчиво спросил отец.

— Ну, для завтрака, я думаю, нацежу кое-что.

— Так какого дьявола ты торчишь на моих глазах! Марш в погреба!

Андреоло хлопнул в ладоши, вошел слуга.

— Вина, и побольше! — последовал приказ.

Через несколько минут на столе появились большие куски вареной и жареной баранины, фаршированный перец, тыквенная каша и мед. Посреди стола слуга поставил полуведерный кувшин с вином, принес серебряные бокалы. Посуда также вся была серебряная.

— Видишь, мой мальчик, — обращаясь к Теодоро, сказал отец, — как роскошно и уютно живет твой братец. А почему? Да все потому, что он женат. Я сам женился трижды и, будь я проклят, если не надумаю осчастливить еще одну красотку. Наливай, Андреоло, выпьем за женатых!

Антонио поднял бокал, подмигнул сынам и опрокинул содержимое в свой широкий рот. Братья молча выпили тоже.

— Это я к чему сказал? — разламывая баранью кость и отправляя в рот большой кусок мяса, проговорил отец. — А к тому, что тебе, Тео, надо тоже жениться. Двадцать пять, а все еще один, как перст. Держу пари, что этот молокосос Деметрио тебя обскачет в свои двадцать лет. Ты посмотри, он каждую неделю гоняет в Кафу и наверняка там подцепил достойную себя девочку.

— Жениться просто, — ответил Теодоро. — Только вот куда я приведу жену? Уж не в замок ли Тасили?

— А почему бы и нет? Правда, он угрюм и мрачен, но это удобный для нашего тревожного времени дом. Хочешь, я отдам тебе Скути? Построй там для своей невесты дворец и женись. Если надо, соорудим дом в Суроже. Мне ничего для вас не жалко! — старый ди Гуаско начал пьянеть и потому был необычайно щедр. — Вот ты потерял гору денег, а я молчу, ибо знаю, что в торговле живым товаром риск всегда велик. Слава богу, что жив вернулся… А деньги — дело наживное. Мы их достанем еще. Расскажи, Андреоло, нашему жениху, где мы достаем деньги.

Андреоло поглядел на отца, прищурил глаза и, словно излагая план, начал:

— Я недавно узнал в курии, что на днях из нашей гавани отходит каторга[37] в 30 весел. На ней везут около ста невольников. Стало быть, живого товара 130 человек. Охрану кафинский консул выделил не от нас, а из Чембало[38], ибо здесь нападения не боятся. Стало быть, купец выедет из Сурожа без охраны. Отец предлагает утопить судно около_ Капсихоры, благо, что оно выйдет из Сурожа в сумерки, стремясь к утру достичь Чембало. Мы трое — отец, я и ты, когда судно пойдет мимо наших берегов, тихо заберемся на палубу и прикончим купца и его слуг, а невольников и гребцов раскуем, и пусть они прыгают в воду и плывут к берегу. Там их встретит Деметрио с вооруженными людьми, и все каторжники будут наши. Судно отведем в сторону Лусты и затопим в каменистом месте.

— Я согласен, — сказал Теодоро.

— Ну что ж, будем женить Теодоро, — усмехаясь, сказал старший брат. — Невеста уже, по-моему, есть.

— Кто она? Почему не знаю? — спросил отец, ставя бокал на стол.

— Сурожского купца дочь. Русичка. Ольгой ее зовут— если не ошибаюсь…

Теодоро вздрогнул, но промолчал.

— Правда, есть малая помеха, — не унимался Андреоло, — ее надо сначала обратить в нашу веру. Она православная. Ну, что же молчишь? Может, ты сам примешь православие?

— Это смотря по тому, какая женщина, — неожиданно заявил ди Гуаско. — Надо посмотреть, стоит ли игра свеч. Ой, сынки, я-то уж наверняка знаю, что есть такие бабы, ради которых не только православную, но даже и магометову веру принять можно. И нет выше веры, чем вера в женскую красоту. Д-да, я это хорошо знаю.

В голове Теодоро слова пьяного отца взметнули целый вихрь мыслей. «Значит, отец не осуждает иноверие ради любви, а это — главное. Надо поговорить с Ольгой, а до этого ни слова никому. Если девушка и ее отец будут согласны, нужно показать ее отцу, и он поймет меня. Завтра праздник, и наверное Ольга будет на гулянии, я обязательно должен увидеть ее».

— Пора по домам, — поднимаясь, промолвил старый ди Гуаско. — А насчет невесты поговорим потом. Сейчас мы пьяны. Собирайтесь, сынки, поедем в Тасили.

Чтобы выехать из города на дорогу, идущую в Скути, надо проехать всю улицу св. Константина, свернуть в греческую слободку и, миновав монастырь у Вонючего источника, спуститься вниз, в долину.

Улица святого Константина узкая, едва-едва проедут по ней рядом три. всадника. Спокойно помахивая густыми гривами, идут кони. Старый ди Гуаско в середине и чуть-чуть (на голову коня) впереди. Справа в седле Андреоло, слева — Теодоро.

Встречные пешие плотно прижимаются к заборам. А те, кого несчастье послало навстречу знатным латинянам с повозкой или конем, в страхе поворачивают назад, чтобы вовремя убраться в ближайший переулок.

Люди смотрят на кавалькаду и, сжимая кулаки, с ненавистью произносят про себя: «Будьте вы прокляты, хищники! Опять собрались все вместе, опять, видно, затеяли какое-нибудь страшное дело!»

Подобно тому, как Рим в древности называли городом семи холмов[39], так Сурож называли городом семи несчастий.

Вполне вероятно, что так прозвали его бедные генуэзцы, каких довольно много было в Суроже. Тысячами приезжали они из далекой республики Генуи, но только единицы, такие, как ди Гуаско, стали богачами. Так же, как и населявшие Сурож греки, армяне и русские, бедные генуэзцы терпели все невзгоды суровой жизни. Несчастий, обрушивавшихся постоянно на город, было, конечно, больше семи, но особенно много бед приходилось переносить жителям от наводнений, от алчности и жестокости богачей, от татарских набегов, от междоусобной вражды греческих князей, от борьбы между католической и православной церковью, от работорговли и от давления, которое постоянно оказывала Кафа на подвассальный город.

Вот это все, вероятно, и имели в виду жители Сурожа, называя его городом семи несчастий.

* * *

Подъем к Кутлаку не заметен на глаз, но кони дышат тяжело. Старый Гуаско по-прежнему молчит. Андреоло и Теодоро вполголоса напевают старую лигурийскую песню.

В гору идет дорога.

— Как вы думаете, сынки, — прервал вдруг молчание Антонио, — так и оставим это дело без внимания?

— Какое?

— То, что слуги удрали, кинув синьора Теодоро в беде?

— А-а, — протянул Теодоро. — Мне кажется, что всех их наказывать не стоит. Повесить одного в назидание другим, и этого вполне достаточно.

— Без суда? — спросил отец. — Чтобы мне потом опять тратить кучу денег на замазывание ртов в Кафинской курии?

— Но если слугу предать суду синдиков, нам придется сказать правду, — вмешался Андреоло. — И суд вряд ли обвинит одного слугу, если бежали все с синьором Теодоро во главе.

— Ты сам наверняка удрал бы раньше! — зло крикнул Теодоро. — Ты вообще боишься ездить за живым товаром!

— Ну, я не проспал бы!

— А ну, цыц, вы! — заорал отец. — Опять рады сцепиться. Суд синдиков! К дьяволу этот суд. Мы соорудим свой трибунал, и, клянусь громом, он будет не хуже всякого другого. Я уже имею на этот счет кое-какие мыслишки.

Мы нагоним этим судом такой страх на наших бездельников, что они будут шелковыми.

— А если узнает Христофоро? — спросил Теодоро.

— Если ты, сопляк, помянешь еще раз этого одноглазого сатану, я вышибу тебе печенку, — раздельно и зло произнес отец. — Плевал я на Христофоро, если сам господин консул Кафы предложил всякое наказание оформлять должным образом. У нас будет все честь-честью: суд, допрос, приговор. Но если Негро попробует еще раз сунуть свой длинный нос в мои дела, я оторву его вместе с бородавкой.

При упоминании о консуле Солдайи старый ди Гуаско всегда выходил из себя. Так и на этот раз он долго еще бранился, проклинал и консула и всех, кто его на консульство поставил.

Теодоро не обращал внимания на брань отца. Он всецело был поглощен мыслями об Ольге. То, что он недавно услышал от отца, обнадежило его, и он серьезно стал думать о переходе в православную веру.

СУДИТ ГРАЖДАНИН ГЕНУИ

Небо с утра темное, строгое. Дыбятся, налезают друг на друга горбатые груды облаков. Помрачнела над морем зелень гор, розовая заря, полыхавшая с рассвета, погасла. По дорогам ползут тяжелые запахи полыни, в воздухе тишь, какая бывает обычно перед грозой.

Площадь около церкви святой Анастасии в Скути[40] полна народу. Сюда согнали всех жителей селения от мала до велика, чтобы люди видели, как могучие ди Гуаско будут творить суд.

Велико богатство благородной семьи ди Гуаско, все шире и шире раздвигаются их владения. Еще совсем недавно замок Тасили стоял на границе генуэзских поместий, но прошло только полтора года, и уже за это время ди Гуаско захватили греческую деревушку Капсихору, а потом богатое и обширное Скути.

Чтобы держать в страхе и повиновении жителей, братья ди Гуаско поставили в каждом селении виселицы и позорные столбы.

Вот и сейчас с тревогой и страхом люди ждут судилища, поглядывают на недавно сооруженную виселицу. Высокий свежевыструганный столб с перекладиной вкопан на пригорке и ярко желтеет на фоне темных громад гор.

И как-то странно видеть людям среди весеннего возрождения этот мрачный символ смерти.

Тишь на площади необычайная. Но вот по толпе пробежало легкое волнение, послышались голоса: «Ведут, ведут!»

Вооруженные слуги, расталкивая толпу, освободили проход. Шестеро вели четверых. Подсудимые шли тихо, понурив головы. Впереди широкоплечий человек. Его руки перехвачены за спиной толстой веревкой, одежда разорвана во многих местах.

Вторым шел светлоглазый парень, еще совсем молодой. Он безучастно взглянул на толпу и снова опустил глаза. За ним, тяжело переступая, двигалась молодая женщина. По смуглому красивому лицу в ней можно было признать гречанку. Последним брел невысокий худой старик. Его редкая бороденка была взлохмачена, красные глаза слезились, старую суконную шапчонку он держал в руке.

Всех четверых подвели к воротам церкви и посадили на камни. Прошло полчаса, а судей все не было. Неожиданно из-за пригорка, взметая копытами пыль, выскочила лошадь. Всадник осадил ее около виселицы, соскочил на землю. Это был Андреоло ди Гуаско.

В ограде церкви слуги установили длинный стол, стулья и против стола — скамью для подсудимых.

Через несколько минут на площадь въехали Антонио, Теодоро, Деметрио и писарь, который теперь заменял монаха Памфило. Все они расселись вокруг стола. Антонио кивнул головой. Андреоло встал. Суровым взглядом оглядел толпу.

— Трибунал свободных граждан Генуи в составе Теодоро ди Гуаско, Деметрио ди Гуаско и под руководством Андреоло ди Гуаско начинает творить суд справедливый и нужный. Подведите сюда подсудимого Иорихо.

Когда Иорихо встал перед судом, Андреоло спросил, обращаясь к старику Антонио:

— В чем обвиняется Иорихо?

Антонио, не вставая и даже не поворачиваясь к суду, говорит резко, отчетливо:

— Иорихо мой слуга. На прошлой неделе ему поручено было охранять моего сына Теодоро, ехавшего по делу. В опасный момент Иорихо не защитил синьора, а убежал, как презренный трус, с поля боя, подвергнув жизнь господина смертельной опасности. Вот его вина.

— Что будет говорить виновный?

— Видит бог — это неправда, — спокойно заговорил Иорихо. — Господина должен был охранять не я один, нас было двадцать слуг, и когда на нас налетели разбойники, я бился долго и убежал последний. Я прошу в свидетели всех оставшихся в живых слуг.

— А может, ты, паршивый пес, хочешь, чтобы мы позвали в свидетели тех татар, которые на нас налетели? — крикнул Теодоро.

— Я не сказал этого. Я только говорю, что я никогда трусом не был.

— Ты хочешь сказать, что ты не виноват? — спросил Андреоло.

— Да, я не виноват.

— Кто же, по-твоему, виновен в том, что твой господин потерпел убытки?

— Тот, кто меня судит, — мой господин Теодоро. Да, я скажу всю правду. Пощады мне ждать не от кого, вы потерпевшие, вы обвинители, вы судьи да и виновны вы же. Вместо того, чтобы думать о деле, синьор Геодоро по пути встретил дочь русского купца и всю дорогу ухаживал за ней, оставив нас на волю божью.

На рынке он не заботился о выгодной покупке, а все ходил по пятам этой руссиянки. Зачем надо было спать на развилке дорог у Арталана? Из двадцати честных хороших слуг только девять вернулось домой, а другие оставили животы свои на той поляне.

— Что еще ты имеешь сказать?

— Больше ничего.

Андреоло склонился к уху Деметрио и тихо проговорил:

— Парень крепко стоит за себя. По-моему, его вина не заслуживает повешения. Жалко из-за пустой головы братца терять такого слугу. Поговори со стариком об этом.

— Я требую повешения Иорихо! — сказал Теодоро и стукнул кулаком по столу. — За трусость и за ложь — только петля!

— Не горячись, сынок. Сто палочных ударов, и он забудет, как бегать, когда господин в беде, — сказал старый хозяин. — Я думаю, трибунал согласится со мною.

Андреоло встал и огласил приговор. Он был очень короток:

— От имени свободных граждан Генуи достопочтенный господин Андреоло ди Гуаско, заседая в трибунале у врат церкви святой Анастасии в Скути, за оставление господина своего в беде приговорил слугу Иорихо к ста палочным ударам на площади. Исполнить после суда сразу же. Теперь подведите Косьму по прозвищу Летка. В чем его вина?

— Косьма — мой раб. Я купил его в Кафе. Он россиянин и потому строптив. Он поднял руку на господина Деметрио.

— Ты, скот, посмел ударить господина?!

Кузьма Летка молчал. Он даже не глядел на судей, опустив глаза в землю.

— Скажи, как ты смел, как это случилось? — горячился Андреоло.

— Тебе же все ведомо, — по-русски сказал Кузьма.

— Он не знает языка. Я расскажу, — сказал Деметрио. — Три дня назад я вышел на виноградники и увидел, что одна из наших рабынь лежит под тенью дерева, а этот олух сидит рядом и льет ей на голову воду. «На виноградники ходят работать, а не лежать», — сказал я и велел женщине подняться. Она не выполнила это, и я ее наказал. В то время, когда я поднимал ленивку плеткой, этот негодяй ударил меня мотыгой. Если бы я не отскочил вовремя, удар пришелся бы мне по голове и один господь знает, что было бы. Но я отшатнулся, и удар пришелся по плечу.

— Тебе бы следовало убить его на месте, слюнтяй ты этакий! — в гневе крикнул Андреоло.

Старый Антонио оглядел могучую фигуру Летки с ног до головы, затем перевел взгляд на нежного и щуплого Деметрио и усмехнулся. Перехватив этот взгляд, Андреоло понял, почему не был убит на месте русский невольник.

— Найдите человека, который знает его язык, — приказал Андреоло слугам. — Я хочу хорошо допросить его.

Слуги бросились выполнять приказание, но остановились, услышав, как Кузьма внятно сказал по-итальянски:

— Не надо. Я не буду говорить. Скажу одно — жалко, что не убил. Если бы не убег, не жить ему.

И снова звучат слова приговора: «Именем свободных граждан Генуи… невольника Косьму Летку, поднявшего руку на синьора, повесить после суда и тут же».

Андреоло дал знак, и двое дюжих слуг схватили Кузьму за руки, повели к виселице. Парень оттолкнул конвой и спокойно взошел на повозку, стоявшую под виселицей. Палач надел ему на шею петлю. Кузьма поднял голову, бросил взгляд поверх гор и тихо сказал:

— А у нас в Твери, верно, половодье сейчас, — и, глянув в последний раз в сторону далекой родины, сделал шаг вперед…

Гречанка в ужасе закрыла руками лицо. Ее била дрожь, не помня себя, она рванулась к столу. «Только бы не смерть, только бы не смерть», — стучало в голове.

— Подними голову, Ялита. В чем вина этой женщины? — привычно произнес Андреоло.

— Это тебе лучше знать, — шепнул ему Теодоро и рассмеялся. Старый ди Гуаско, сурово взглянув на Теодоро, произнес:

— Моя служанка Ялита. Продалась мне на два года с работу. Сейчас она, кроме того, что не может работать, обесчестила себя и своего хозяина. Если все мои работницы и служанки будут рожать неизвестно от кого, кто же у меня будет работать? Вы слышите, мокрохвостые? — крикнул он толпе. — Кто будет ра-бо-тать?

— Ты можешь сказать, Ялита, от кого ты ждешь ребенка? — спросил Теодоро.

— Нет, — тихо ответила Ялита. — Не знаю, — еще тише добавила она, а в памяти возник вчерашний разговор. Как сейчас, слышит она слова синьора Андреоло: «Старик велел мне судить тебя. Если пикнешь, что дитя мое, — повешу».

Деметрио еще хотел спросить у Ялиты что-то, но Андреоло встал и сказал:

— Дело ясное. На сутки к позорному столбу.

Он, видимо, не счел нужным соблюсти формальность и не прочитал приговор, как для других. Ялиту увели. Затем судили карагейца Константина Арабажи за то, что не уплатил налоги. Присудили сто палок, а если не уплатит, еще двести.

После окончания судилища Антонио, обращаясь к толпе, громко заговорил:

— Вы, лодыри и дармоеды! Слышали и видели, что произошло здесь? Так будет с каждым, кто вздумает поднимать руку на господина. Бездельникам и обманщикам не будет пощады и впредь. Может, кто-нибудь посмеет сказать, что суд был несправедливым? Я слушаю, ну!

Люди молчали.

Вдруг небо прочертила яркая молния. Тяжелый удар грома прогрохотал над площадью и заглушил грозные выкрики, раздавшиеся из толпы: «Будьте вы прокляты, прокляты!»

…Закончен суд. Быстро опустела площадь — люди спешили покинуть страшное место. После полудня поднялся легкий ветер. Он пробежал по площади, поднял облако пыли, окутал избитых до полусмерти двух человек, качнул тело повешенного и умчался подальше в горы.

ПОЛИХА УХОДИТ В ГОРЫ

Полиха, сестра Кузьмы Летки, узнала о смерти брата в тот же день. Прямо через горы она бросилась в Скути и пришла туда к вечеру. Небо над морем было сплошь в багряных пятнах, и на этом зловещем фоне четко выделялся не менее зловещий силуэт виселицы с повешенным. Девушка подбежала к виселице, обхватив голые посиневшие ступни брата, забилась в тяжелых рыданиях. Жители Скути помогли ей похоронить брата. Она долго сидела на холмике поникшая, но с сухими глазами. Сердце По-лихи окаменело.

Когда совсем стемнело, она встала и пошла вперед, не разбирая дороги. Ночью в горах так же, как и днем, кипит жизнь. Вот вышел и встал над обрывом горный олень. Он опустил свои резные рога и осторожно глядит вокруг — нет ли где опасности. В лунном свете его краснорыжая шерсть отливает медью.

Из каменистой расщелины выглянула, сверкнув светлой грудью, куница-белодушка: выглянула и скрылась за скалой. С горы посыпались мелкие камни — это дикие козы бросились в бег, испугавшись шороха в кустах.

Ничего не замечая, шла Полиха долиной, потом стала взбираться в гору. Шла ровным шагом, без цели, без мыслей. Впрочем, цель у нее была: уйти от того страшного места подальше. А куда — не все ли равно. Всюду неволя, всюду смерть… Не хочется жить, не хочется ни о чем думать…

* * *

Федька Козонок и Ольга ехали из лагеря у Черной скалы домой.

Тропа вьется по лесным пригоркам, спускается в долины, петляет по берегу холодного ручья, взбирается на горы, снова ужом сползает вниз.

Когда до ездовой дороги осталось совсем немного, впереди послышался шорох и хруст сучьев. Какая-то темная фигура, не то зверь, не то человек, скользнула из-за куста и кинулась прочь. Федька остановил коня, прислушался, внимательно огляделся по сторонам. Но все было тихо.

— Ким сен?[41] — крикнул по-татарски Козонок.

Молчание. Он повторил вопрос по-фряжски и снова не получил ответа. Помедлил малость, обернулся к Ольге:

— Зверь, однако.

— Гукни еще раз, Федор, — посоветовала Ольга, но тут кусты раздвинулись, показалось чье-то лицо, блеснули наполненные страхом, широко открытые глаза.

— Это женка! — вскрикнула Ольга. Девушка, прятавшаяся в кустах, порывисто выбросила руки вперед и с возгласом «Люди добрые, русские!» упала без сознания на влажную траву.

Федька соскочил с коня, поднял упавшую и вынес на поляну. Ольга спешилась и тоже захлопотала около девушки.

Вскоре девушка очнулась. Она молча вглядывалась в лица окружавших ее людей, а глаза спрашивали: «Скажите кто вы — враги или друзья?» Ольга поняла этот немой вопрос и тихо сказала:

— Русичи мы. Пусть тебе не будет с нами боязно, не обидим тебя.

— Что ты делаешь в лесу-то? — спросил Козонок.

— Иду, — тихо ответила девушка.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— Зовут как, откуда?

— Полиха я, из Скути. В неволе с Кузьмой, братом, была.

— Брат где?

— Повесили его.

— А ты?

— Я пошла вот…

— Да ведь поймают, убьют, как беглянку.

— Все одно конец, — девушка сказала это равнодушно.

— Эх, что же нам делать с тобой, Полиха, девка беглая? — со вздохом сказал Козонок.

— Оставьте здесь. Умру я.

— Негоже оставить-то. Да и взять некуда. Эти Гуаски — хозяева твои — прямо звери. Узнают про тебя, живьем проглотят.

Один из слуг подошел к Ольге, шепнул ей что-то.

— А ведь верно! — оживилась Ольга. — Про ватагу мы забыли. Кашу варить умеешь?

— Дома варила.

— Ну и добро. Мы пока отдохнем, а тебя слуга проводит в лес к хорошим людям. Скажи, Ольга послала. Будешь им кашу варить, порты мыть и чинить, за табором следить. Иди, иди — там воля!

СВАТОВСТВО ТЕОДОРО ДИ ГУАСКО

На другой день после суда к Никите пожаловал нежданный гость — Теодоро ди Гуаско. Никита велел провести гостя в горницу, в ожидании его сел на лавку в переднем углу.

— Хозяину дома слава! — проговорил, входя, Теодоро. — Синьору Никите я принес свое сердце.

— Рад гостю, — ответил Никита и указал Теодоро на плетеный стул, что стоял около стола.

— Синьор Никита, вероятно, меня не знает. Я — Теодоро ди Гуаско.

— Слыхать слышал, а вижу в первый раз. Я рад твоему приходу, благородный ди Гуаско.

— Дело, которое привело меня в ваш дом, очень деликатного свойства, и я не знаю, с чего начинать.

— Начинай с дела, — посоветовал купец. — Я пойму.

— У вас есть прекрасная дочь, синьорина Ольга.

С ней что-нибудь случилось? — тревожно спросил Никита.

— Я, право, не знаю. А разве она еще не приехала?

— Откуда ты знаешь, что она в отъезде?

— Я видел ее в Карасубазаре. Мало того — мы туда ехали вместе.

— Ну и что она?

— По-моему, она там купила какого-то особенного невольника, потом хотела купить еще одного. Но это… это ей, кажется, не удалось… Теперь о деле, — Теодоро замялся, потом решительно проговорил: — Я люблю вашу дочь, синьор Никита. Очень люблю. Хочу ее взять в жены. Вот и все мое дело.

— Без венца?

— Зачем же? Мы обвенчаемся.

— Где?

— В православной церкви.

— Но ты, я знаю, католик.

— Да, но я приму вашу веру. Я уже договорился с православной церковью.

— А твой отец, братья, ваша церковь? Как они посмотрят на это?

— Сначала, синьор Никита, я хотел бы иметь ваше согласие и согласие синьорины Ольги. Что толку от того, что я заручусь согласием своей семьи, если вы будете против.

— Сие верно, — сказал Никита и долго молчал, обдумывая неожиданное предложение. Отдать Ольгу в семью с чужой, ненавистной верой было немыслимо. Нет слов — дом ди Гуаско богат и знатен, но разве обретет его дочь счастье среди людей бесчестных, злобных и коварных. Но отказать — значит обидеть, озлобить самолюбивых генуэзцев. Тут надо ответить подумавши.

— А она тебя любит?

— Я не говорил с ней… Но вы старый человек и знаете, что сердце девичье — воск. Стерпится — слюбится.

— Нет, Теодоро. Неволить дочь я не буду. Если она пожелает быть твоей женой — я не откажу. А если нет — извини. Все зависит от ее воли.

., Вечером того же дня вернулась домой Ольга. Отец и мать вышли на крыльцо встретить ее.

— Уж и не чаяла тебя живую видеть, кровинушка моя. Поди, намаялась, желанная, истомилась вся. А страху и горя натерпелась и подавно, — причитала Кирилловна, обнимая Ольгу.

— С благополучным возвращением, доченька, рад видеть тебя живой и невредимой. А мы со старухой искру-чинились вовсе — задержалась ты, да и, вижу, напрасно. Одна ведь приехала. Не нашли, поди, Ивашку-то?

— Ой, нашли, тятенька, — сказала Ольга. — Нашли и выкупили.

— А где же он?

— Среди добрых людей. Я потом все-все тебе расскажу.

Глава вторая

КРЕПОСТЬ СВЯТОГО КРЕСТА

Здесь генуэзец крепость эту

На страх врагам своим воздвиг,

Он был на страже каждый миг

С рукой, протянутой к стилету.

В. Шуф. «Баклан».

ИОРИХО ИДЕТ В САНТА-КРИСТО

Крепость Санта-Кристо![42] Она царствует над Сурожем, над морем. Расположенная на горе, она далеко видна как с моря, так и с суши.

Тяжело припадая на клюку, Иорихо остановился на опушке леса и взглянул вдаль. Город еще не был виден, но над холмами на фоне ясного безоблачного неба вырисовывались контуры Девичьей башни. Иорихо перекрестился и, с опаской глядя на дорогу, которая вилась внизу между холмов, двинулся в сторону крепости.

Что привело в город наказанного слугу в это весеннее утро? Страх. Отлежавшись на площади в Скути после ста ударов, полученных по приговору суда, Иорихо приплелся в Тасили и лег под широким навесом летнего двора. Мучительно ныло тело, было трудно дышать, болела избитая спина. Под утро ему стало легче, и он уснул. Разбудили Иорихо ударом ноги в бок. Застонав от нестерпимой боли, он открыл глаза и увидел над собой лицо Теодоро. Глаза его глядели недобро, жестко.

— Не умеешь держать язык за зубами, скотина, — процедил сквозь зубы Теодоро. — От меня все равно не уйдешь.

И тогда Иорихо понял: за то, что он рассказал на суде, господин непременно убьет его. Сила, власть — все на стороне господина. Надо пойти к консулу! Только он может защитить его. Как утопающий хватается за соломинку, так и Иорихо уцепился за эту мысль.

Весь день он обдумывал план побега, а ночью незаметно для всех спустился в долину.

Сейчас, когда до крепости Санта-Кристо было уже недалеко, Иорихо решил отдохнуть. Он отыскал удобное место в кустарнике. Пахло прелыми листьями, увядшей от летнего зноя травой, земля дышала приятным теплом. Иорихо долго глядел в бездонную глубину небес и незаметно заснул.

Разбудила его громкая брань. Открыв глаза, Иорихо увидел хорошо одетого синьора.

— Какого дьявола ты развалился на самой дороге? — кричал господин.

— Помилуйте, синьор, какая же здесь дорога? Здесь кусты.

— Раз я здесь иду, значит, это моя дорога.

— Я не знал, мой господин, — виновато сказал Иорихо, заметив, что синьор пьян.

— Прошу впредь знать! Синьор Гондольфо ди Пор-туфино — старший нотариус курии — всегда ходит по этой дороге в гости к настоятелю монастыря. Он хоть и нечистый грек, но вина для меня не жалеет. Клянусь богом! А ты чего разлегся здесь? Откуда ты, куда идешь?

— Это долго рассказывать, господин. Я жалею ваше драгоценное время.

— К черту время, я сейчас свободен, клянусь честью! Говори! — приказал Гондольфо и уселся против Иорихо. Рассказывать о своей беде первому встречному не хотелось, но Гондольфо держал его за пояс и упрямо твердил: «Г овори».

Поразмыслив, Иорихо решил, что беседа с нотариусом курии может быть ему полезной. Кто знает, можно ли попасть к консулу, а этот человек вдруг захочет ему помочь. И он начал говорить.

Пока Иорихо вел рассказ о поездке в Карасубазар и о стычке с татарами, Гондольфо вяло кивал головой и даже аппетитно зевнул раза два или три. Но когда речь зашла о виселице и позорных столбах, глаза Гондольфо стали более осмысленными. Дело в том, что он был не только старшим нотариусом курии, но своим человеком в семье консула Христофоро ди Негро. Он хорошо знал, какую ненависть питает комендант крепости к семье ди Гуаско, и поэтому все, что касалось богачей-феодалов, глубоко интересовало Гондольфо. То, что узнал он сейчас от слуги, было настолько важным, что Гондольфо даже протрезвел немного. «Если слуга не врет, то это же для господина консула ценная находка, — подумал он. — Самосуд, виселица, позорные столбы, боже мой, — такими фактами можно свалить не только ди Гуаско, а и поважнее кого-нибудь».

Подробно расспросив обо всем, он сказал:

— Пойдем, парень, к консулу. Благодари мадонну, что ты встретил меня на своем пути.

Не больше чем через полчаса Иорихо увидел ворота крепости. Пока Гондольфо искал начальника стражи, чтобы получить пропуск в цитадель, консульский замок, Иорихо разглядывал ворота. Они были велики и массивны. Воротный проем закрывался толстой решеткой, которая была обита железными полосами с обеих сторон. Решетка свободно ходила в каменных пазах и поднималась кверху, скрываясь в надлобной части ворот. На плите, искусно вделанной в камень над воротами, высечено: «1389 г., девятого дня июля, во время управления отличного и могущественного мужа, господина Батиста ди Зоали, прежде Андоло, достопочтенного консула Солдайи. Богу благодарение».

Ворота прикрывались двумя полубашнями. Если бы Иорихо знал грамоту, то прочитал бы еще одну надпись. Она гласила: «1385, в первый день августа, во время управления отличного и могущественного мужа, господина Якобо Торселло, достопочтенного консула и коменданта Солдайи».

Низ башни был укреплен каменным пологим откосом, а вверху зияли расположенные одно под другим два окна. В одном из них Иорихо увидел молодого стражника. По обе стороны ворот шли высокие и толстые стены. На них через определенные промежутки возвышались такие же, как у ворот, полубашни.

Консула в цитадели Гондольфо не застал. Оказалось, что Христофоро уехал по делам в Кафу и вернется только к вечеру.

— Ну, ничего, дождемся, — успокоил Иорихо Гондольфо. — У меня дела, я пойду в курию. А ты можешь выбрать местечко поуютнее и поспать. Ведь ты всю ночь шагал, бедняга.

У КОНСУЛА

Когда, проснувшись под вечер, Иорихо подошел к консульской башне, здесь его уже ждал I ондольфо.

Он подвел Иорихо к перекидному мосту и трижды хлопнул в ладоши. Мостик опустился, и в двери показалось лицо стражника. Гондольфо кивнул головой на Иорихо и произнес:

— По приказу господина консула.

Вход вел прямо во второй этаж. Гондольфо пропустил Иорихо в комнату, открыл люк. Спустившись по лестнице, Иорихо оказался в комнате первого этажа. За ним сошел и Г ондольфо.

Не останавливаясь тут ни на минуту, нотариус толкнул дверь следующей комнаты. Это был кабинет консула.

Христофоро ди Негро, сидевший в кресле, слегка повернув голову, обшарил Иорихо единственным глазом. Тот низко поклонился.

— Достопочтенный синьор консул! — начал Гондольфо. — Сей человек принес нам слезную жалобу на господ из Скути. Они воздвигли виселицы, творят самосуд…

— Знаю. Говорил уже, — оборвал его консул. — За что судили тебя синьоры? — обратился он к осужденному.

Тот рассказал все, что было на суде.

— Каков приговор?

—= Сто палок, господин мой.

— Покажи.

Иорихо сначала не понял, что он должен показать, но Гондольфо подошел к нему, повернул спиной к консулу и поднял рубаху. Ди Негро поднес свечу к спине и отшатнулся. Все тело было в багровых следах палок.

— Закрой! — консул помолчал. — Ты говоришь, что не слуги повинны в дорожном несчастье, а беспечность синьора?

— Да, господин мой. Синьор Теодоро в пути встретил синьорину, дочь русского купца, и всю дорогу ехал с ней. Он и на рынке…

— Синьорина красива?

— Я ее плохо разглядел, господин мой. Но говорят, она первая красавица Сурожа.

— Как ее зовут, не знаешь?

— Я слышал, как синьор Теодоро называл ее Ольгой.

— Обратно он ехал с ней же?

— Нет, господин мой.

— Можешь идти. Пока тебя зачислим в стражу крепости, а там посмотрим. К ди Гуаско не возвращайся, ибо ты мне будешь нужен.

Иорихо упал на колени, в знак горячей благодарности поцеловал край одежды господина консула.

— Допроси его подробно и запиши, — приказал консул, обращаясь к Гондольфо. — А сейчас уведи и передай Микаэле.

— Слушаюсь, синьор, — Гондольфо поклонился и вывел Иорихо через другую дверь.

Пройдя капеллу, они очутились снова перед подъемным мостиком, но уже с другой стороны замка. Слуги опустили мост, и Гондольфо повел Иорихо по узкой тропинке над самым обрывом вдоль верхней крепостной стены. У Георгиевской башни (здесь молились стражники, заступая в дозор) в стене крепости Иорихо увидел вход, через который они вошли в помещение для стражи.

— Кавалерий Микаэле ди Сазели, — обратился Гондольфо к расфранченному офицеру, лежавшему на нарах. — По приказу господина консула прошу принять в ваш отряд сего воина и взять с него присягу.

— Мне что — пусть остается, — проговорил офицер. — Тут и эти воины пухнут от скуки.

— Скоро будут боевые дела, — заметил Гондольфо.

— Ну? — воскликнул офицер. — Турки или татары?

— Не то и не другое.

— Тогда я знаю. Мы с отважным и храбрейшим нотариусом Гондольфо ди Портуфино пойдем штурмовать винные подвалы христианского монастыря.

— Пусть будет так, — загадочно ответил Гондольфо и вышел.

— Пошли принимать присягу, — коротко бросил офицер.

Иорихо отправился за ним; через минуту они вошли в капеллу башни святого Георгия. На стене абсиды распростер свои крылья ангел-хранитель; у его ног мизерным, как мелкая монета, круглым пламенем светилась коротко привешенная лампадка. Под ней стоял аналой, покрытый стертым малиновым бархатом. На столике — иконка, изображающая коронование девы Марии.

— Как тебя зовут? — спросил Микаэле.

— Иорихо.

— Повторяй за мной, Иорихо.

Положив правую руку на край иконы, Иорихо повторял вслед за Микаэле:

— Я, Иорихо, перед ликами святой мадонны и покровителя нашего Санта-Джорджио[43] клянусь, что не изменю ни помыслом, ни деянием матери-республике, светлейшему совету и отчизне моей. Я клянусь беспрекословно исполнять все, что мне повелят достопочтенные консулы Хазарии, у коих я стою на службе. Я клянусь защищать крепость Санта-Кристо, не щадя живота своего.

Присяга была короткой. Офицер, торопливо перекрестившись, сказал:

— Иди на службу — там получишь одежду.

* * *

Христофоро ди Негро, отпустив Гондольфо и Иорихо, поднялся на второй этаж. Здесь никого не было, и консул, усевшись против камина, стал ожидать прихода сына и служанки. Но Геба и Якобо где-то задерживались, и консул, не дождавшись их, вышел из комнаты. Поднявшись на площадку башни, он облокотился на выступ бойницы, задумчиво вглядываясь вдаль. Алая шаль вечерней зари обняла утихшую гавань. По всему берегу, словно кружевной воротник, трепетала белая полоска пены. Под башней у скалы лежали каменные островки, сверху они казались маленькими, и только шум волн, которые разбивались о них, говорил, что камни велики и прочны. На небе кое-где загорались крупные звезды, совсем такие, как в родной Италии.

Тяжелые мысли теснились в голове консула. То, что рассказал Иорихо, было очень важно, и над этим следовало хорошо подумать. Консул ненавидел ди Гуаско, но, ненавидя, убоялся их. Его предшественник — консул Бати-сто Джустиниани — жил со знатными феодалами в большом мире и дружбе. Неспроста заигрывал Батисто с богачами — для этих людей все способы были хороши: запугивание, подкуп, доносы. Вступать ли с ними в борьбу? — вот что следовало решить. Конечно, если взглянуть в прошлое, то выходит, что трогать богачей не надо, трудно вести борьбу против богатства и силы ди Гуаско. Но у тех консулов не было — в руках даже и десятой доли фактов нарушения закона республики, которые совершили сейчас ди Гуаско и которые известны Христофоро ди Негро.

В конце концов в те времена в Кафе сидели консулами друзья старого Антонио, а сейчас только недавно вступил в должность консула Кафы Антониото ди Кабела, и он должен встать на защиту законов и прав консульства, которые так нагло попирают братья ди Гуаско.

Да что законы! Кто только не нарушает их на этой земле. Дело не в том, сколько человек повесили ди Гуаско без суда. В конце концов этих вонючих рабов следует держать в страхе.

Главное — надо показать братцам-разбойникам и их отцу свою власть. Пусть знают, что ди Негро для них начальник и с ним следует считаться.

И еще одна мысль не давала покоя консулу. Недавно Геба — старая служанка — рассказала ему о том, что Якобо очень сильно увлекся красивой девушкой из города. Геба не знала, кто она такая. Эта весть встревожила консула.

«Парень весь в мать, — думал Христофоро. — Если он полюбит, то будет любить пылко и самозабвенно и бог знает, что может натворить. К тому же у красавицы, наверное, много поклонников, а для вспыльчивого Якобо это может кончиться дуэлью».

Христофоро очень любил своего единственного сына. Особенно усилилась его любовь к Якобо, когда татары украли Лючию. Отец старался заменить ему мать и был всегда нежен с ним и ласков. Но беспокойная жизнь Христофоро не давала возможности уделять сыну много внимания, и поэтому ребенок большую часть времени находился на попечении Гебы и Гондольфо. Особенно редки стали встречи с Якобо, когда ди Негро сделался консулом. Он почти совсем не видел сына.

«Я часто бываю в поездках, — думал Христофоро, спускаясь с башни. — Надо брать Якобо с собой, приучать к делам. А то вырастет на сказках Гебы и пропадет в этой жестокой жизни».

* * *

В раскрытые окна консульской башни тянет солеными морскими запахами южной ночи. В полутемной комнате второго этажа двое — Якобо и старая служанка Геба.

Единственная свеча едва освещает их лица, желтое пламя, колеблемое ветром, трепещет, тени, как живые, мечутся по стенам.

Якобо, зачарованный, слушает плавную певучую сказку Гебы, глаза его широко открыты, кольца темных курчавых волос упали на лоб, он дышит взволнованно, он живет в том мире, о котором идет рассказ.

— …А великая Юнона была так прекрасна, что повелитель богов полюбил ее бесконечно. Но Юнона не пожелала стать женой Юпитера, и все уговоры его были тщетны. Однажды Юнона сидела в своем доме одна. На воле шумела буря, лил сильный дождь, холодный и сырой ветер метал в окна мокрую листву. Вдруг в раскрытое окно влетела кукушка и опустилась у ног богини. Юнона пожалела бедную продрогшую птицу, подняла и согрела на своей груди. И поверь, мой мальчик, как только кукушка отогрелась и обсохла, она вылетела на середину комнаты… и исчезла. На ее месте вдруг предстал повелитель богов Юпитер в своем могучем и прекрасном виде. И тогда — ты не знаешь, мой мальчик, женского сердца — Юнона полюбила Юпитера и стала его женой. Да и что же ей оставалось делать, если она прижимала его к своей груди, хотя бы в виде кукушки…

Вдруг в пол снизу раздался сильный стук. Якобо выругался и, открыв створку, через которую спускались на лестницу на первый этаж, крикнул:

— Чего тебе, Гондольфо?

— Молодому господину пора начинать ученье. Спускайся вниз, и я стану тебе показывать математику.

— Ах, оставь, Гондольфо! Подожди часок-другой, пока Геба расскажет мне о прекрасной жизни прекрасных богов.

— Якобо, ты совсем не желаешь учиться! Я скажу отцу.

— Ну и пусть! — Якобо с сердцем захлопнул створку, снова сел на лежанку и приготовился слушать.

— …Но не была счастлива Юнона с Юпитером. Вся ее супружеская жизнь проходила в постоянных спорах и неладах с великим мужем. Да и то надо знать, мой Якобо, очень неверен был своей жене Юпитер. Много было на Олимпе и вокруг молодых богинь. Какая из них откажется принять ласки повелителя! Могучий часто отлучался и на землю, к простым смертным. Тогда Юнона начала следить за мужем. Однажды, разыскивая Юпитера, она заметила на земле неладное. За большим темным облаком на берегу реки Инах кто-то скрывался. Богиня спустилась на землю, рассеяла облако и увидела своего мужа рядом с прекрасной Ио — дочерью реки Инах. О, великий боже, что бы тут было, если бы не хитрость всемогущего Юпитера! На глазах богини он превратил Ио в корову и сделал вид, что любуется этим прекрасным творением земли. «Подари мне эту корову», — сказала Юнона мужу, и тот не имел причины ей отказать. Тогда ревнивая богиня приставила к корове стоглазое чудовище по имени Аргус, которое закрывало на отдых лишь два глаза, а остальные следили за бедной Ио, не давая ей превратиться снова в девушку…

Тяжелая створка в полу поднялась, и в отверстии показалась голова Гондольфо:

— Остановись, старая, — обратился он к Гебе с усмешкой, — может, твоя Ио походит пару часов телкой, а мы, глядишь, поучили бы с молодым господином математику за это время. А?

— Подожди, мой учитель, — умоляюще сказал Якобо. — Уже немного осталось. Сегодня я буду хорошо учиться.

— Будь по-вашему, — Гондольфо поднялся в комнату и сел против Гебы. — Только объясни мне, почему твой Юпитер соблазнить девочку сумел, а помочь ей не хочет?

Геба, не обращая внимания на выпад Гондольфо, ведет рассказ:

— Юпитер, возмущенный таким надзором, решил убить Аргуса. Но это было нелегко сделать — за повелителем зорко следила его жена. Тогда Меркурий…

— Это бог, который служил у Юпитера на побегушках, — вставил свое объяснение Гондольфо.

— …Тогда Меркурий решил выручить своего повелителя. Он сел недалеко от Аргуса и звуками своей флейты усыпил его, а усыпив, отрубил ему голову. Корова превратилась в девушку Ио, а Юноне пришлось оплакивать своего верного слугу — от него ей остались только сто глаз, часть которых богиня прикрепила на хвост своей любимой птице.

— Это ты павлина имеешь в виду, старая? — спросил Гондольфо.

— Ну, а дальше что? — с нетерпением спросил Якобо.

— Хватит, хватит. Идем, нас ждет математика, — Гондсгльфо взял Якобо за руку и повел по лестнице вниз.

Спустившись в нижнюю комнату, Якобо сел за стол отца, Гондольфо извлек из узкой бойницы две книги. Бойница снаружи была закрыта и служила местом для более чем малой консульской библиотеки и для хранения деловых бумаг.

— Прежде чем начать ученье, я вот что хочу тебе сказать, Якобо, — заговорил Гондольфо, перелистывая страницы рукописной книги. — Ты наплюй на выдумки этой греческой старухи и не верь ничему. Все это было не так, как она тебе рассказывает. Вот вчера слушал ты легенду о Гилласе. «Гиллас был так прекрасен, что нимфы похитили его и увлекли за собой на дно реки». Все это враки, мой милый, и было все очень просто. Этот олух и бездельник Гиллас не умел плавать, а полез в глубокое место реки и просто-напросто утонул, пошел ко дну, словно камень. Ха, да разве я не знаю этих греков! Они, бесы, умеют по всякому пустяшному делу завернуть такую легенду, что диву даешься, откуда что взялось. Я знаю, сколько ночей плела тебе Геба рассказы о Троянской войне. Уж такая там была битва и ох, и ах! А мне известно точно, что, кроме мелких стычек, там ничего не было-Плюнь ты на ее сказки и слушай только меня. Я завтра принесу тебе такую рукопись, лопни мои глаза, если она тебе не понравится. Написал ее венецианский монах Бокаччио, «Десятидневник» называется. Вот там все, что написано, правда. А сейчас давай наляжем на математику.

КОНСУЛ ОТДАЕТ ПРИКАЗ

Сегодня у консула дорогой гость.

Капитан Ачеллино Леркари этой весной в Сурож приезжает второй раз. Купив у Чурилова по сходной цене вино, он выдал его за критское и перепродал с большой выгодой. Сейчас он снова приобрел большую партию и, довольный покупкой, заехал к старому другу Хистофоро погостить.

— Скажи, ты не думаешь мириться с кафинским консулом? — спросил Леркари у Христофоро.

— Мы помиримся с ним на кладбище!

— И верно! Если бы ты знал, какие камни бросает этот проклятый суконщик под колеса моей торговли! Не далее, чем вчера, он не принял меня по очень важному делу. Всех, кто стоит за партию гибеллинов, он презирает. Давно ли сам торчал в своем вонючем лабазе, а теперь — благородный ди Кабела!

— Бесчестный человек! — воскликнул Гондольфо. — Лихоимец!

— Сын пирата Гуаско, этот скуластый Андреоло, днюет и ночует у него во дворце, — продолжал Ачеллино. — Мне кажется, что эти разбойники не признают тебя за консула.

— Теперь они в моих руках! — сжав кулаки, сказал ди Негро. — Ты знаешь — они самовольно творят суд и казни на своей земле, и это их погубит. Я напишу в Геную.

— Пока твое письмо дойдет до места, от виселиц и позорных столбов не останется и следа, а ты окажешься клеветником. Надо сделать не так. Пошли своих аргузиев в Скути, пусть они поломают и виселицы и столбы и запишут слова свидетелей о суде. Тогда и кафинскому консулу не удастся отвертеться — придется наказать своих друзей.

— Ты прав, Ачеллино. Я так и сделаю. Мы сначала повалим этих мерзавцев, а потом найдем управу и на ди Кабела.

— Я так и знал, что мой друг по-прежнему верен нашей партии, — сказал Леркари. — Хочешь, чтобы консулом Кафы стал я? А тебя — первым масарием?

— Каким образом? Разве протекторы банка…

— На них надежды нет. Они все как один наши враги и нам должность консула не дадут. Надо место взять силой!

— Повторить 54-й год?

— Да! Если я подниму в Кафе мятеж, ты меня поддержишь?

— Надо подумать. Теперь времена не те, что двадцать лет назад. Плебеи уж больше тебе не поверят.

— Народ в Кафе сменился. Старых, которые помнят прошлое, — мало, а нужда великая. Вся чернь пойдет за мной, и я столкну ди Кабелу.

— Я ничего пока тебе не могу обещать, но помни одно — я всегда остаюсь верным твоим другом.

— И на этом спасибо.

Консул сам проводил Леркари за ворота крепости.

На обратном пути, проходя через подъемный мостик, он сказал слуге:

— Позови ко мне Микаэле.

Кавалерий Микаэле ди Сазели считал себя самым доблестным воином во всем городе, потому одевался крикливо, ярко и роскошно. Кавалерий не имел семьи и все жалованье тратил на наряды.

Когда Микаэле явился к консулу, тот иронически оглядел его с ног до головы, недовольно хмыкнул, потом сказал Гондольфо:

— Прочти приказ.

Гондольфо подвинул ближе подсвечник и гнусавым голосом, не спеша, стараясь придать своим словам торжественность и силу, прочел:

— «Во имя Христа! 1474 года 27 майя утром в доме консульства. По приказу достопочтенного господина Христофоро ди Негро, достойного консула Солдайи, идите вы, Микаэле ди Сазели, кавалерий нашего города, и вы: Константине, Мавродио, Якобо, Кароци, Сколари, Иорихо и Даниэле, аргузии нашего города, ступайте все до единого и направляйтесь в деревню Скути. Повалите, порубите, сожгите и бесследно уничтожьте виселицы и позорный столб, которые велели поставить в том месте Андреоло, Теодоро, Деметрио — братья ди Гуаско. А если кто-либо из братьев станет мешать вам исполнить этот приказ, вступать в пререкания или сопротивляться силой, то именем господина консула объявите ему о наложении на него штрафа в размере тысячи сонмов в пользу совета святого Георгия, в случае, если он не допустит полного осуществления указанной экзекуции. Больше ничего».

— Ты понял, что надо делать, Микаэле?

— Будет сделано, синьор комендант! — бодро ответил кавалерий.

— Только вооружитесь как следует. Все эти перья и ремни сними, помни — вы идете в логово ди Гуаско. К тому же не забудь: обо всем, что будет вами сделано, подробно доложи мне, а Гондольфо запишет в акты курии. Знайте, что это я повелеваю вам сделать не ради моей нелюбви к ди Гуаско, а по долгу службы своей и ради пользы и чести светлейшего совета Санта-Джорджия, ибо те ди Гуаско посягнули и продолжают посягать на права, которые им не принадлежат. Они нарушают честь и выгоды общины генуэзской! Иди!

Всю ночь аргузии под руководством Микаэле готовились в поход. Особенно большую надежду возлагали на Иорихо. Он знал короткие пути в Скути через горы и обещал провести отряд незаметно. В поход решено было выступить на рассвете.

* * *

К городу подошли сумерки. С моря дул ветер. Спала дневная жара, горожане вышли гулять.

Гуляли сурожане так же, как и жили — порознь. Великими разделениями славился город. Неимущие ненавидели богачей, последние платили им презрением и всеми силами угнетали их. Как бедные, так и богатые в свою очередь делились по вероисповеданию. Среди них были и католики и приверженцы православной церкви, немало людей поклонялось Магомету. Но и у людей одной религии, одной национальности не было между собой лада.

…Берег моря полыхал сотнями костров. И у каждого огня — песни, игры, пляски.

Вот у подножия Ал-чак гуляют греки. Здесь нет богатых семей — на берег вышла беднота. Оркестр — два рожка и барабан. Над морем несется веселая мелодия — танцуют «Сирто». Бойко отплясывая на одном месте, кружатся мужчины. Из-под сандалий воловьей кожи летит пыль. Куртки с узкими рукавами распахнуты, подстриженные кружком волосы прилипли к мокрому лбу. Вокруг мужчин плавно движутся гречанки. Узкий, плотно облегающий стан кафтан делает фигуру девушки изящной и тонкой. Развеваются шитые шелками кушаки, малиновые, перехваченные у щиколоток штаны не стесняют движений. Косы покрыты цветным покрывалом, лица полны веселья и задора.

Несколько поодаль гуляют молодые армяне, генуэзцы. Не обойти за короткий вечер до колокольного звона всех костров.

Самое красивое место для гулянья вблизи крепости: широкая и ровная площадка на вершине низкого холма.

Внизу плещется море. Упругий морской ветер ударяется в подножие холма и, разбиваясь, несет прохладу и свежесть. Над площадкой нависла громада высокой- скалы с консульской башней. Башня возносится высоко-высоко и, кажется, задевает своими зубцами яркие звезды, рассыпанные по вечернему небу. С востока по всему склону холма растут ряды высоких и стройных тополей. Они обрамляют площадку с трех сторон, оставляя открытой одну сторону — к морю.

Здесь гуляют дети богатых, привилегированных горожан. Много тут генуэзцев, можно увидеть и греков, и армян, и русских. Среди них и Ольга.

Девушки затеяли хоровод. Идут ровным кругом, держась за руки, плывут, как лебедушки-красавицы. Плавно и тихо льется над морем русская хороводная:

Ой, Дид Ладо! На кургане

Соловей гнездо свивает,

А иволга развивает!

Ой Дид Ладо развивает!

Хоть ты вей, хоть не вей, соловей —

Не бывать твому гнезду совитому,

Не бывать твоим деткам вывожатым,

Не летать твоим деткам по дубраве.

Ой, Дид Ладо, по дубраве.

Не клевати им бояровой пшеницы,

Ой, Дид Ладо, бояровой пшеницы.

Пока над волнами звучит мелодичное «Дид Ладо», мы должны рассказать об опасности, о которой и не подозревают гуляющие.

Приехав из поездки в Карасубазар, Ольга, не подумав о последствиях, рассказала о своем приключении подругам. В тот же день о нем стало известно всему городу. И откуда было знать Ольге, что у татарского княжича Алима в каждом городе свой доносчик. Уже на вторые сутки Алиму доложили, что его провели и обманули русские и среди них была дочь сурожского купца Ольга. Он, может быть, и не помыслил бы о мести, если бы не потерял своего дорогого помощника Ахыра, которого, он был уверен, эти русские взяли в плен..

Чтобы не вызывать подозрения и шума, Алим и его друзья спешились за Сурожем и, оставив лошадей на одного из разбойников, легко проникли в город через стену. Они рассчитывали внезапным налетом ошеломить безоружных людей и, схватив Ольгу, молниеносно исчезнуть.

Неизвестно, чем кончился бы этот налет, если бы не Якобо.

Якобо решил уйти с гулянья. Спускаясь с холма, он увидел кучку вооруженных людей, которые перебегали от куста к кусту. По одежде юноша узнал в них татар. В несколько прыжков Якобо очутился на площадке.

— Татары! — крикнул он, и к тому моменту, когда разбойники выскочили на площадку, генуэзцы уже выхватили шпаги, греки — ножи, а русские парни вооружились кинжалами.

Девушки завизжали и бросились врассыпную. Пока татары дрались с гуляющими, Алим кинулся за Ольгой, которую указал ему доносчик, поджидавший здесь. Но Ольгу заслонил Якобо с обнаженной шпагой. Он крикнул девушке: «Беги!» — и бросился на Алима. Алим, хорошо владевший саблей на коне, на земле оказался беспомощным против молниеносных ударов шпаги. Якобо сразу вышиб из его рук саблю и, приставив к груди острие клинка, приказал поднять руки. Татары, потеряв своего предводителя, бросились врассыпную. Почти все они были ранены ударами генуэзских шпаг. На помощь Якобо подбежали его друзья, они связали Алима и повели в крепость.

Алим по пути обдумывал, как ему вести себя в крепости. Конечно, стоит только сказать, что он сын бея Халиля, консул немедля отпустит его… и, конечно, не преминет сообщить об этом хану, пожалуется владыке на бесчинства его правоверных. Такого случая он не упустит и притом непременно упомянет, что налет на город сделал сын бея Ширина. Об этом узнает Джаны-Бек и уж тогда непременно докопается до того факта, что Алим и Дели-Балта — одно и то же лицо. Нет, Алим даже под пыткой не скажет своего имени. Будет говорить, что он простой человек и пришел в город за девушкой, которую любит. К тому же не пройдет и недели, как друзья выручат или выкупят его. Всем ведомо, сколь жадны кафинцы на золото.

Алима привели в консульскую башню. Гондольфо немедленно послал за толмачами. Начался допрос.

— Кто ты и откуда? — спросил Гондольфо.

— Мое имя Мемет. Я из Карасубазара.

— Кто твой отец?

— Родителей у меня нет.

— Сколько грабителей было с тобой?

— Это не грабители — это были мои друзья.

— Зачем вы сделали разбойничий налет, если вы не грабители?

— Мы не тронули ничего в городе. Я хотел похитить девушку, которую видел в Карасубазаре и полюбил.

— Кто эта девушка?

— Ее зовут Ольга.

— Это верно, Гондольфо, — подтвердил Якобо, — он гнался за синьориной Ольгой.

— Якобо, позови стражу и препроводи его в крепостную тюрьму. Из этой ямы никто не убегал, помни, Мемет из Карасубазара. А когда придет господин консул, он решит, что с тобой делать дальше.

И Алима увели.

Глава третья

МЕЧИ ИЗ ЦЕПЕЙ

Свобода, раскинешь ты крылья свои

Над нами в тот час, когда грянут бои.

Когда нападут легионы врагов,—

В мечи превратишь ты оковы рабов!

Джованьоли, «Спартак».

(Из песни рабов.)

Еще одни сутки прожила ватага у Черного камня. Люди отдыхали, набирались сил. Даже нелегкий труд — охота на зверя и птицу — приносил ватажникам радость. Они наслаждались свободой и хотя за день проходили много верст — усталости не чувствовали. Под вечер собирались у большого костра, куда сваливали добычу. Олени, козы, зайчишки — мяса хватало всем вдоволь. Из лагеря, кроме как на охоту, не уходили никуда. Атаман выбрал из ватаги ковалей и плотников и велел им сооружать кузню. Место для кузни отыскали в боковой пещере и приволокли туда огромный гранитный валун. Он на первое время должен служить наковальней. Вместо молотов — татарские топоры. А железо? Кандалы и цепи — вот и железо.

Ковали сложили из ровных камней горн, плотники соорудили теми же топорами и ножами меха для дутья, обшив вытесанные планки двумя оленьими шкурами. Меха получились на славу — со свистом и шумом гнали они воздух в узкое горло горна.

Пока шла работа в кузне, Кирилл с Митькой и Микешкой обжигали за скалой уголь. Только они трое в ватаге знали, как это делать. А дело было не простое. Собрали друзья в лесу достаточно сухих стволов и поставили их стоймя в «костер», похожий на шалаш. В середине костра — сухие сучья. Потом костер вокруг обложили землей и дерном наплотно. Когда от сучьев хлестко разгорелись и стволы, было заложено и нижнее отверстие, откуда поступал воздух. Теперь стволы, разгоревшись, погаснуть уже не могли, но не могли гореть и пламенем. Они просто тлели. Через сутки костер открывался — вместо стволов здесь были крупные куски древесного угля. Этого момента ватажники ждали с нетерпением. Несмотря на позднее время, никто не спал — всем хотелось посмотреть, не пропустить волнующий момент. Неостывшие угольные куски потащили в кузню. Кто-то принес из костра горящую головню и бросил ее в горн. Сверху насыпали углей, и Сокол первый качнул меха. Высокий и шумный сноп искр вырвался из горна и осветил мятежным светом лица ватажников. Василько все качал и качал меха, а из горна с завыванием летели трепещущие языки белого пламени. Угли все больше и больше разгорались. Ковали закатывали рукава рубах. Один из ковалей поднял тяжелый моток цепей и положил на пламя. Сверху засыпали углем. Неумолчно гудели меха, коваль мечом (клещей не было) шевелил цепь.

Когда звенья цепи нагрелись добела, коваль мечом выдернул один конец из горна и перенес на каменную наковальню. Другой коваль поставил на звено острие топора, третий, широко размахнувшись, ударил обухом по обуху. Перерубленное звено цепи выпало, шипя, на влажную землю. Цепь снова бросили в огонь, и опять рубили, таким образом разъединили всю.

Наступал момент, которого ватажники ждали с нетерпением.

Мечи из цепей! Осязаемая граница между рабством и свободой!

Кузнец сварил выпрямленные звенья цепи в один брусок, охладил его в воде и снова сунул в угли.

Монотонно вздыхают меха, гудит огонь в горне. С треском сыплет белыми искрами выхваченный из горна кусок металла. Послышался звон ударов о железо. Брусок стал вытягиваться в длину и раздаваться в ширину. Звенят топоры, снопы искр летят во все стороны.

И вот кузнец, вытянув из горна нагретый еще раз меч, сунул его в воду и коротким рывком выдернул обратно вместе с белыми облаками пара. Потом поднес к горну, повернул перед огнем (ладно ли сделан?) и передал атаману.

Василько, прежде чем взять меч, чисто сполоснул в воде руки, вытер их о рубаху и бережно принял клинок на ладони. Ивашка подал сделанную заранее дубовую рукоятку, атаман тремя сильными ударами насадил ее на хвостовик и передал меч стоявшему рядом ватажнику. Около горна стало шумно. Освещенные красным пламенем лица ватажников казались еще торжественнее. Они передавали меч из рук в руки под возгласы одобрения.

— Помните, друзья, — сказал Сокол, — насквозь пропитано нашей кровью железо, из коего сделан этот меч. Недаром татары назвали цепи эти кандалами. Кан дал — татарские слова и обозначают они — омоченный в крови. Не забывайте этого никогда. Пусть не поднимется этот меч для грабежа и разбоя, пусть не дрогнет рука, владеющая им. Помните это.

— Будем помнить, атаман!

— Не забудем!

— А сейчас, кто хочет помогать ковалям, оставайтесь, остальные — на покой.

В кузне остались все, у кого не было оружия.

…Перед самым рассветом Василька разбудили сторожевые. В пещеру втолкнули женщину.

— Вот, батько, стоял в дозоре, а она была тут, в кустах, — проговорил Грицько и подвел женщину к Соколу.

— Кто ты: татарка, фрязинка, а может, гречанка? — спросил атаман.

— Русская я, — тихо ответила женщина.

— Русская! — удивленно воскликнул Сокол и встал. — И давно ходишь около лагеря?

— Вчерась утром пришла.

— Зачем?

— Послали меня. Русская госпожа встренулась и сюда дорогу указала.

— Ольга?!

— Да, так ее зовут. Она сказала: поварихой у добрых людей будешь.

— Чего ты сразу не пришла к нам, а целые сутки ходила вокруг?

— Смотрела я…

— Чего смотрела?

— Взаправду ли вы добрые люди.

— Ну и как? — рассмеялся атаман.

— Увидела, что уголь жжете, кузню сделали — подумала: трудом живут. Вот и решилась. — И рассказала все о себе и о брате.

Атаман разбудил Ивашку, сказал:

— Пойдем, поговорить надо.

На берегу речушки они сели под кустом.

— Задумал чего? — спросил Ивашка.

— Да. Посоветоваться с тобой хочу, прежде чем ватаге говорить. Прибежала к нам девка одна, Полихой звать. Утекла от фряжского владетеля. Сей зверь повесил ее брата, рабов и слуг своих бьет смертным боем, женок на позор выставляет нагих. Владетель тот богат — множество людей работает на него по найму, а в неволю купленных и того больше. Стража у фряга сильная, сброи боевой много. Оружия у нас все одно мало — сходить бы к этому фрягу, призанять. Взять взаем — не в отдачу. Да и припугнуть не мешало бы кровопивца. Заодно проверим, какова ватага в боевых делах. Как ты на это смотришь?

— Греха в этом не вижу, — подумав, ответил Булаев. — Однако сперва пути разведать надо.

— Подождем, пока девка окрепнет. А там сведет она тебя тайно ночью в те места, ты все и разузнаешь. Вернетесь — тогда и решим, что делать далее.

Зашуршали, посыпались вниз мелкие камни. По дорожке кто-то бежал. Сокол и Ивашка поднялись. На берегу показалась босоногая Полиха с кожаным ведром. Увидев атамана, она неизвестно отчего застыдилась и, опустив голову, тихо сказала:

— По воду… бегу… вот.

— Пойди сюда, Полиха, — сказал Ивашка и тихо добавил: — Мы надумали твоего бывшего господина попугать. Отдыхай пару дён, ночью поведешь нас и покажешь, что там и где.

— Да я уже отдохнула. Ежели будет надобно, я хоть сейчас…

— Вот и добро, — сказал Сокол. — Готовься к ночи. С Иваном двое тайно и пойдете.

Девушка зачерпнула ведро воды и стала подниматься в гору по узкой тропинке. Ивашка задумчиво глядел ей вслед. Потом сказал:

— Бабу в ватаге держать надо с опаской. Пусть на всех глядит ровным глазом. Иначе ссоры не миновать.

— Вот пойдете — поговори с ней об этом.

— Скажу.

* * *

Ивашка с Полихой вернулись только к полудню. Атамана с самого утра грызло беспокойство. Он был уверен, что случилось недоброе. Давно минуло время возвращения, а посланных все не было. И вдруг сторожевые сообщили: «Идут!»

Василько выбежал из пещеры, бросился навстречу Ивашке и Полихе.

— А мы с прибылью! — весело сказал Ивашка и указал на кусты. Приглядевшись внимательно, Сокол сквозь ветви и листву разглядел совершенно нагую женщину. Пока Полиха бегала в пещеру за одеждой, Ивашка рассказал о причине задержки.

Возвращаясь назад на заре через Тасили, на площади они услышали тяжелые стоны. Стонала привязанная к столбу обнаженная женщина. Ивашка долго стоял, бормоча себе в бороду проклятия, потом вдруг, не стерпев, махнул рукой — эх, будь что будет — пошел к столбу. Женщина назвала себя Ялитой и попросила пить. Ее отвязали, перенесли к роднику, напоили. Когда силы возвратились к ней, она заявила, что обратно не вернется ни за что, лучше погибнет в горах. Оставить ее одну они не могли: женщина была беременна. Она не обращала внимания на свою наготу и даже не попросила прикрыть себя — день, проведенный у позорного столба, сделал Ялиту равнодушной ко всему. Разведчики решили взять ее с собой. На полпути Ялите сделалось плохо, она упала — начались преждевременные роды. Ребеночек родился мертвеньким, его похоронили у ручья, а ее вот привели сюда — пусть ватага решит, как поступить. Полиха разыскала в пещере старенькую рубаху и портки и принесла Ялите.

Одевшись, та вышла и встала перед атаманом. Василько взглянул в ее изможденное лицо, в большие карие глаза, в которых не было ничего, кроме страдания и боли, махнул рукой в сторону пещеры:

— Иди туда. Отдыхай.

Глава четвертая

ПЕРВЫЕ ПОБЕДЫ

Мужчины! Я могу законно

Принять участие в вашем сходе,

Мне права голоса не нужно,

У женщины есть право стона.

Лопе де Вега, «Овечий источник».

ПО ПРАВУ СТОНА

Ватага быстро собралась около зеленого дуба. Василько внимательно разглядывал своих< товарищей. Свобода распрямила их плечи, держатся прямо, вольно; у каждого в руках оружие: у кого меч, у кого копье, а то и просто палица. Стоят люди, ждут, что скажет им атаман.

— Спросить хочу вас, ватажники, — заговорил Василько, — что мне делать, как поступить? Сейчас мы с вами вольготные люди, но много ли минуло с тех пор, как влачили мы цепи, терпели горе, муки страшные. А не подумали ли вы, братья, о том — может, не одна православная душа вокруг нас терпит лихо и молит спасителя, чтобы послал он ей свободу. Вы мне, как атаману, первое слово дали. В эту пору не мне его говорить. Пусть вот эти две несчастные скажут, — и атаман махнул рукой.

Из кустов на поляну вышли Полиха и Ялита. Они встали рядом, худые, бледные.

— Говори ты, Полиха, — приказал атаман. — Расскажи, как живут простые люди у твоего хозяина бывшего.

— Чем так жить, лучше смерть, — тихо произнесла Полиха. — Да и умереть Гуаски проклятые не дадут, раньше времени на работе сгноят. Тяжко, муку великую переносит народ. Инда упадешь на свою охапку соломы вниз лицом и думаешь: «Господи боже мой, только на тебя одно упование, больше надеяться не на кого». Однажды прошел слух, будто в горах разбойник появился. Хозяева забеспокоились, а мы все были рады. Хоть говорили, что нехристь он, татарин, а все равно ждали. Налетит, думаем, ослобонит. Да не дождались… Видно, молва напрасной была…

Ватага молчала.

Все ждали, что скажет атаман.

— Слышали, братья? — взволнованно молвил Сокол. — Там такие же, как мы, несчастные ждут свободы. От кого ждут? Даже разбойнику-басурману рады. Неужели мы, родные по крови и вере, оставим их в беде? Неужто не придем на помощь? Говорите! Ну?

Из рядов вышел бородатый человек, снял с головы шапчонку, смял ее в кулаке.

— Слово свое, атаман, забывать не след. Давно ли ты говорил нам другое: наберемся сил, отдохнем да и двинемся через Корчев на Русь. Так ли? «Нам ли чинить разбой», — говорил ты, и мы согласились с тобой. А сам теперь куда зовешь?

— Мыслимо ли дело бабу слушать! — закричал другой мужик. — Кто она, мы не знаем. По какому праву она в бой нас зовет? Ловушка, может, уготовлена!

— Спрашиваете, по какому праву? — Полиха вдруг выпрямилась, глаза ее заблестели, она сдернула с головы платок, короткие волосы рассыпались по плечам. Они были совсем седые. — А мне всего двадцать первый годок пошел… Таких, как я, много. О них подумай, атаман.

— Братья, всю ночь я думал, как быть, и наперед знал, что вы напомните мне первое слово. Потому и собрал вас. Без вашего согласия ничего делать не стану. Решайте.

— Дозволь, атаман, слово вымолвить? — проталкиваясь из задних рядов, спросил худощавый, пожилой человек.

— Говори.

— Трудно, братцы, атаману будет ватагу вести, ежели он на каждый шаг будет совета выспрашивать да каждого человека уговаривать. Пошто доверие ему дали, зачем старшим выбрали, ежели перечить ему будем? Неладно так, братцы. По-моему, если человека атаманом над собой поставили — слушаться его надо! Идти, куда поведет. Веры атаману больше! Понимать надо — твердой властью жизнь свою спасаем, а не смутой да раздорами. Досель довел нас Сокол больно ладно: место выбрано, дай бог всякому. Немного дней минуло, а мы уж и оделись, и сыты, и мечи из цепей наковали. Только с разумным атаманом бог привел так по-доброму устроиться. Правду я молвлю, братцы?

— Истинно так! Правда твоя! Верно! — раздалось из толпы.

— А коли истинно так, слушать нам Сокола во всем. На святое дело зовет нас атаман. Я первый пойду с тобой, Василько. Веди! — и человек встал рядом с атаманом.

К нему без слов примкнули Кирилл с Днепра, Митька с Микешкой, Грицько-черкасин. За ними другие.

— Стало быть, идем на фряга? — еще раз спросил Василько.

— Идем! — неслось по рядам.

— Тогда после ужина быть готовыми.

МОЖНО ЛИ В ПУТИ СУШИТЬ БЕЛЬЕ?

— Ты знаешь, Иорихо, господин консул намекнул мне, что он не верит в то, что ты наплел ему о суде и виселице. И если это не подтвердится — я выдам тебя владетелю Скути как лжеца и обманщика.

— Господин кавалерий напрасно обижает бедного Иорихо. Бог свидетель, что я рассказал всю правду.

Так разговаривали между собой кавалерий Микаэле и новоиспеченный аргузий Иорихо, следуя верхом по горной дороге в Скути. За ними, поднимая клубы пыли, ехали по два в ряду шестеро аргузиев на заморенных лошаденках. Было решено, не заезжая в Тасили (оно остается в стороне), проехать, минуя Капсихору, прямо в Скути и там спалить виселицу, узнать о суде, что творили ди Гуаско, а оттуда уже проехать по долине в Тасили и сжечь позорные столбы.

Дорога была трудная, как и всякая горная дорога. Она проходила по склонам гор, местами огибая глубокие овраги. Казалось, стоит перешагнуть через впадину — и ты на другой стороне. Но пока всадник достигал желаемого места, приходилось пройти пять, а то и десять стадий. Иногда путь раздваивался. Широкие колеи, обычно, шли в обход горы, а тропинка, протоптанная верховыми и пешеходами, перекидывалась через вершину, сокращая путь в пять, а то и в шесть раз. Иорихо, ведя воинов, выбирал именно такие трудные, утомительные, но кратчайшие пути.

Больше всех страдал кавалерий Микаэле. Пот катился по его телу ручьями. Тяжелые одежды взмокли. Под лучами жгучего солнца пот высыхал, оставляя на дорогом сукне белые полосы соли. Наколенники до крови растерли ноги кавалерия, раны, залитые потом и засыпанные дорожной пылью, причиняли жестокую боль. Кольчуга, надетая под мундир, становилась час от часу тяжелее, и скоро кавалерий почувствовал, как у него начала кружиться голова.

В это время всадники, миновав Тасили, поднимались на самую большую гору, за которой находилось селение Скути, — конечный пункт пути.

— Здесь будет наш отдых! — воскликнул Микаэле, когда всадники достигли вершины горы. Кавалерий мешком свалился с коня и без промедления стал сдирать с себя доспехи.

— Иорихо, скажи, чтобы мне принесли воды! — воскликнул он, разглядывая свои раны. Одно дело — блистать в доспехах в крепости и совсем иное — совершать в них далекие походы. Мечта о торжественном въезде в Скути рассеивалась, как дым. Придется скромно подъехать к дому Гуаско и вручить приказ консула. «Ах, это совсем не то, совсем не то», — ворчал про себя кавалерий.

Скоро вернулись два аргузия, посланные за водой. Иорихо осторожно лил на раны Микаэле воду, смывая с них пыль и пот, кавалерий лежал на пригорке и изредка охал. Холодная вода приносила успокоение, зато батистовое белье оказалось замоченным. Очень пострадал прекрасный и дорогой командирский костюм. В таком виде Микаэле, конечно, не мог прибыть в селение.

— Иорихо, мне кажется, моя одежда очень плоха? Можно ли в ней показаться людям? Ведь я все-таки посол господина консула!

— Ваша одежда, господин кавалерий, прекрасна. Только она попортилась в пути. Ее надо привести в прежний вид — пятна замыть водой, высушить на солнце и…

— Но сушить придется не только верхнюю одежду, а и белье!

— Ну и что же? Давайте высушим и белье. Вот вам плащ, набросьте его на плечи и раздевайтесь. Женщин, слава богу, здесь нет.

— Ты находчив, Иорихо, — похвалил аргузия Микаэле и начал снимать одежду.

Иорихо приказал аргузиям составить в козлы свои арбалеты, а затем развесил на них вымытое белье и костюм кавалерия. Микаэле повелел аргузиям привести и себя в порядок, почиститься, помыться, покормить лошадей.

Скоро походный бивак являл самую мирную картину. Кони не спеша жевали овес, аргузии, раздевшись, чистили свои мундиры, Микаэле, завернувшись в плащ, лежал в тени старого грушевого дерева. На арбалетах сохло белье. Ветер надувал тонкую рубаху кавалерия, и она, словно парус, похлопывала по ложам боевого оружия. Микаэле задремал.

— Господин кавалерий! Господин кавалерий! — пробудили его встревоженные голоса.

Микаэле все еще под впечатлением сна, но уже в его сознание проникает суровый вопрос:

— Кто вы такие и зачем вы здесь?!

Микаэле вскакивает и, увидев на лице стоящего перед ним человека презрительную улыбку, торопливо запахивает плащ.

— Я повторяю: кто вы такой?

— По какому праву вы кричите на представителя республики? — Микаэле наконец пришел в себя. — Кто вы сами?

— Я — хозяин этих земель, и зовут меня Теодоро.

— Я кавалерий крепости, посол господина консула! Зовут меня Микаэле ди Сазели! Мы следуем во владения братьев ди Гуаско, чтобы довести до них приказ консула Солдайи господина ди Негро.

— Вы уже во владениях. Читайте приказ.

Кавалерий быстро подошел к седлу, вытащил из переметной сумы свернутый в трубку лист бумаги, благоговейно поцеловал свиток и направился к ди Гуаско. О, Микаэле знал, каким торжественным должен быть момент вручения приказа. Придерживая одной рукой кромки плаща, он высоко поднял голову и крупными шагами подошел к Теодоро. Затем сделал грациозный поклон, выпрямился и, взяв приказ двумя руками, протянул его феодалу. А дальше случилось ужасное! Плащ, не придерживаемый руками, соскользнул с плеч и упал на дорогу, подняв облако пыли; кавалерий предстал перед Гуаско с вытянутыми руками и в совершенно голом виде. Теодоро громко захохотал, а растерянный кавалерий, красный как рак, стоял и не знал, что предпринять.

— Эй вы, олухи! — крикнул Теодоро. — Прикройте грешное тело вашего командира. Подайте ему плащ. Господин кавалерий, пощадите мою скромность, оденьтесь.

Подбежавший аргузий набросил на плечи Микаэле плащ, а Теодоро шагнул ему навстречу и, выдернув из его рук бумагу, начал читать. Он читал долго, и лицо его делалось все свирепее и свирепее. Наконец, он в гневе швырнул приказ в лицо Микаэле и коротко произнес:

— Я этого не желаю!

Кавалерий поднял скомканный свиток и, возмущенный подобным кощунством, заикаясь, сказал:

— Вы будете сурово наказаны. Консул Солдайи поставлен великим советом республики, и его приказы священны!

— Что? Да знаешь ли ты, что этот длинношеий гусак строчит по десятку приказов в день, и я плевать хотел на их священность.

— Я повинен выполнить приказ и сделаю, что мне велено. Разрушу и сожгу виселицы и позорные столбы. Если же ты попытаешься воспротивиться этому, то я именем консула наложу на тебя штраф в тысячу сонмов.

— Посмотрите, как он грозен! — закричал Теодоро. — Пугает меня именем консула! Да что мне твой консул! Если даже он сам приедет сюда, я и его вышвырну вон из своих владений!

— Одумайтесь, синьор ди Гуаско. Восставать против консула, поставленного матерью республикой, бросать в пыль его приказы…

Теодоро усмехнулся и уже спокойно сказал:

— Приказ консула Солдайи для меня ничто. Благородные ди Гуаско владеют землями, данными нам по мандату светлейшего консула Кафы, и только он имеет право приказывать нам что-либо. Если господин Антонио-то ди Кабела, светлейший консул Кафы, прикажет разрушить и сжечь виселицы и столбы — они будут сожжены. Для этого совсем не надо будет посылать к нам какого-то голопупого кавалерия.

— Я на государственной службе, синьор, и оскорблять меня вы не вправе! Я…

— Ты же действительно без штанов. Я говорю правду.

Микаэле кивнул своим аргузиям, которые стояли полукругом сзади, и приказал:

— За оскорбление господина консула и его священного приказа Теодоро ди Гуаско арестовать и связать. Выполняйте!

Пока аргузии медленно подступали к Теодоро, тот вложил в рот два пальца и пронзительно засвистел. Из-за поворота дороги выскочило около сорока человек, вооруженных мечами, длинными палками и тяжелыми ременными кнутами. Сам Теодоро мгновенно выхватил кинжал и крикнул:

— Кто приблизится — смерть!

— К оружию! — завопил Микаэле. Аргузии бросились к арбалетам и никак не могли их разобрать: оружие цеплялось за белье и одежду кавалерия. Аргузиям пришлось порвать батистовую ткань и сукно мундира, но пустить в ход арбалеты воины уже не успели — на их спины посыпались удары палок. Микаэле пытался было призвать аргузиев к отпору, но после того, как с него сбили плащ и протянули по обнаженной спине и несколько ниже ременными хлыстами, бросился бежать.

Теодоро торжествующе глядел на поле битвы. По горной дороге, поднимая тучи пыли, мчались лошади аргузиев. За ними, подгоняемые палками и ремнями, неслись шестеро аргузиев. Кавалерий Микаэле, спасаясь от здоровенного детины, вооруженного кнутом, бросился в сторону от дороги, оступился и полетел, цепляясь за кусты терна, на дно оврага.

— Передай поклон господину ди Негро! — кричал Теодоро вслед кавалерию. — Если он сам пожалует сюда, встретит такой же прием. Только пусть не забудет взять запасные штаны!

КОНСУЛ ГНЕВАЕТСЯ

Торжественный звон колокола всколыхнул вечернюю тишину, окутавшую Сурож. Звонарь храма святой Марии призывал католиков города к вечерней молитве.

Большие песочные часы, стоявшие в кабинете консула, Геба перевернула девятый раз после полудня. Христофоро ди Негро, сотворив молитву, поднялся на третий этаж консульской башни и вышел на смотровую площадку. Консула волновала задержка отряда Микаэле. С момента выхода из крепости отряд отсутствовал уже около восемнадцати часов. По самым неточным расчетам, аргузии должны были давно вернуться.

Консул решил послать на поиски Микаэле еще трех аргузиев и направился в казарму.

Не успел он сделать несколько шагов по лестнице, как в люке второго этажа появилась голова Гондольфо. Старший нотариус был верен себе — после вечерней молитвы он, как всегда, был пьян.

— Господин ко-ко-нсул! — проговорил он, заикаясь. — Наши д-доблестные к-каратели вер-нулись.

— Где они?

— Сидят в курии все как один.

— А ну-ка, пойдем узнаем, что с ними стряслось.

Когда Гондольфо и консул вошли в здание курии, здесь были только одни аргузии.

— Где кавалерий Микаэле? — грозно спросил консул.

— Пошел переодеться, — ответил Иорихо.

— Что там с вами случилось? Где ваши кони?! Где оружие?!

— Мы ничего не знаем, — ответил Иорихо. — С Теодоро ди Гуаско говорил господин кавалерий, он все и расскажет.

Через несколько минут вошел Микаэле.

— Достопочтенный господин консул! — заговорил он. — Наше решительное намерение выполнить ваш приказ привело нас во владение ди Гуаско. На горе, возвышающейся над Тасили, мы встретили Теодоро ди Гуаско и с ним сорок человек людей, вооруженных палками. Я зачитал ему приказ, который он вырвал у меня из рук и бросил на дорогу. Вышеупомянутый ди Гуаско сказал, что он подчиняется только консулу Кафы и не позволит никому разрушить виселицы и позорные столбы — даже и самому консулу, если бы он явился сюда лично. Затем Теодоро совершил преступление и оскорбил магистратскую власть, подняв оружие и палки против нас — представителей господина консула. Поэтому мы вернулись, не выполнив приказа.

— Повтори еще раз — что Гуаско сделал с приказом?

— Он вырвал его из моих рук, смял и бросил на дорогу.

— А ты?

— Я?.. Я поднял приказ и…

— Тебя спрашивают, как ты позволил надругаться над государственным документом? Почему ты не арестовал преступника и связанного не привез мне?

— У Гуаско было сорок вооруженных людей… Мы отдыхали на горе… был привал… Все случилось неожиданно, господин консул.

— Разве у тебя не было аргузиев, вооруженных арбалетами? Они пустили их в ход?

— Никак нет. Люди Гуаско неожиданно наскочили на нас, так неожиданно, что аргузиям пришлось отступить. Арбалеты остались на дороге.

— Стало быть, Гуаско сказал, что если к нему с этим приказом пришел бы я сам, то он…

— Послал бы вас ко всем чертям. Он так и сказал.

— Проклятье! Они за это заплатят!

— Простите, господин консул, я должен сообщить: Гуаско во всеуслышание оскорбил вашу особу.

— Каким образом?

— Неудобно говорить…

— Давай, давай повтори из слова в слово.

— Он сказал, что плюет на длинношеего гусака и на его приказы.

— Так, так! Эти прохвосты забыли главную заповедь Совета дожей: «Каждый должен знать свое место». Ну, так я покажу им место, не будь я Христофоро ди Негро. Г ондольфо!

— Я тут, достопочтенный.

— Заготовьте постановление. Я подпишу.

— Что вы соизволите постановить?

— Пусть ди Гуаско в течение трех дней предъявит все грамоты, которые, по его словам, у них есть от высокой общины Генуэзской. Если таких грамот нет, он обязан подчиняться закону и только закону. Если же тот Теодоро не выполнит этого в три дня, присудить его к уплате штрафа в три тысячи сонмов. Иди.

— Мы тоже свободны? — спросил Микаэле.

— Да. Гондольфо, подожди. Передай мой приказ старшему кавалерию: аргузиев Константино, Мавродио, Якобо, Кароци, Сколари, Иорихо и Даниэле взять под стражу и передать суду синдиков. Судить за трусость и потерю оружия. Кавалерия Микаэле ди Сазели моей властью разжаловать в аргузии на один год. Все. Идите.

После того как все вышли, консул долго ходил по комнате, проклиная ди Гуаско, трусов аргузиев и глупого Микаэле.

В это же самое время не менее, чем консул, был разгневан старый ди Гуаско. Было от чего гневаться. Вчера вечером, когда он с Тео и Андреоло веселился, радуясь тому, как ловко удалось им посрамить ди Негро, вдруг распахнулись двери и на пороге зала появился Деметрио. Все лицо его было залито кровью, одежда превратилась в лохмотья.

— Отец! Все на коней и в Скути. Там беда, — проговорил Деметрио и упал, потеряв сознание.

Антонио быстрее всех подскочил к сыну, взял его, как ребенка, на руки и перенес к окну на тахту. На крик хозяина прибежали слуги, промыли и перевязали раны. Раны оказались легкими, и Деметрио скоро очнулся.

— Говори, кто тебя? Аргузии консула? — спросил отец.

— Нет, нет… — Деметрио приподнялся, схватил отца за руку. — Надо немедля садиться на коней и мчаться в погоню. На Скути налетели разбойники и увели у нас всех рабов. С ними ушли и некоторые слуги. Хозяйство было в их руках три часа, и все разграблено.

— Кто у них атаман? — спросил Теодоро.

— Твой знакомый. Сокол его зовут.

— Не знаю такого, — удивился Теодоро.

— А он тебя знает. «Передай твоему братцу Теодоро поклон, — сказал он. — Скажи, что дешево оценил меня в Карасубазаре. Если б знал, что буду у него в гостях, — дал бы дороже».

— Ты говорил с ним? — спросил Андреоло. — Каким образом?

— Я прискакал в Скути тогда, когда там уже хозяйничали эти люди. Я бросился на первого встречного, убил его, но потом на меня наскочили со всех сторон мои же рабы и привели к этому Соколу. С ним девушка — сестра того росса, что повесили мы по суду, и Ялита — гречанка. Это они привели их в Скути. Россиянка сразу узнала меня и сказала атаману, кто я. Она же и переводила наш разговор. «Вы разбойники?» — спросил я. «Какие же мы разбойники, — ответил Сокол, — меня совсем недавно купил твой брат на рынке рабов вместе с моими друзьями. Нашлись добрые люди — выручили нас, а теперь вот мы выручаем таких же несчастных».

«Для нас вы — враги», — сказал я. «Да, насильникам и богатым — мы враги. Если пожалуются на вас ваши люди, придем снова в гости и тогда уже не отпустим тебя. А сейчас иди в свой дом и скажи, чтобы нас не искали — худо будет». И вот я, раненый и избитый, примчался сюда.

— На коней, — сказал Андреоло. — Мы догоним их и изрубим на куски. Кто со мной?

— Кто угодно, только не я, — гневно произнес Теодоро. — Ты проспал свое Скути — ты и расхлебывай эту кашу, сукин сын!

— Ах ты, оборванец! — закричал Андреоло. — Ведь если говорить прямо, Скути погибло по твоей вине. Разве не ты проспал и выпустил этих разбойников, разве не тебе шлет поклоны их атаман! Вот подожди, отец, этот Сокол доберется до нас, всех повесит, а братца Теодоро сделает своим помощником. Рыбак рыбака видит издалека.

— Цыц вы! — крикнул Антонио. — Слушайте, что я буду говорить! Садитесь верхом и все трое — в Скути. Все, что можно, приведите в порядок. В погоню ехать не сметь. Я еще не знаю, что это за Сокол, но думаю, что для нас он страшнее консула во сто крат. Кто знает, что будет впереди. Может, вместе с Христофоро придется ловить эту птичку. Так или не так, а донесение консулу об этом надо послать. Не завтра, а позднее. А сейчас — в путь!

Все это припоминает сейчас ди Гуаско, не в силах подавить гнев и досаду.

СНОВА В ХАТЫРШЕ-САРАЕ

Первая победа окрылила Сокола. Правда, схватка была пустяшной, так как большая часть вооруженных слуг оказалась вне Скути. Но радовало Сокола поведение ватаги. Люди слушались атамана во всем. Сказал Сокол винные погреба не трогать — не тронули. А искушение попробовать винца было ой как велико!

Как ни торопились ватажники вовремя убраться из Скути, однако виселицу успели сжечь. Позорные столбы вырвали из земли, приволокли к виселице и тоже бросили в огонь.

На площади собрались все рабы, размещенные в Скути, и много слуг. Люди смотрели на огонь со страхом и радостью. У каждого в глазах немой вопрос: а что будет завтра? На кого падет гнев хозяев, когда ватажники уйдут в лес?

Василько хорошо понимал думы невольников. Он подошел к ним и крикнул:

— Кому мила свобода, айда с нами в лес. Места всем хватит! Берите у хозяина все, что вашим потом и кровью нажито. А кому с нами не по пути — его воля. Пошли!

Наутро подошли к Черному камню. Сокол сосчитал людей — ватага увеличилась почти в три раза. Никто не пришел пустым — каждый что-нибудь складывал на поляну: кто мешок муки, кто окорок, а кто подводил лошадь или приносил оружие. А Митька и Микешка — братья приволокли огромный закопченный чугунный котел.

Весь день только и было разговоров о походе в Скути. Вспоминали, как жгли виселицу, как выпускали из подвалов невольников, как атаман говорил с молодым хозяином — фрягом.

— Напрасно ты его отпустил, — сказал Ивашка Соколу, — вот помяни мое слово — устроит нам пакость какую-нибудь. Придушить бы, как щенка, и все тут!

— Пленного убить — доблесть невелика. Мы, чай, не татаре — лежачего не бьем. Пусть расскажет, что простому народу мы защитники. Может, братья-лиходеи образумятся.

— Жди, как же. Больше лютовать начнут!

— А мы тоди ще раз пугнем! — воскликнул Грицько. — Пугнем, батько?

— Теперь силу свою почуяли. Подожди, Грицько, придет час — не только до фрягов, а и до басурманов поганых доберемся.

…А через день случилось вот что: Митька и Микешка, определенные атаманом к уходу за табуном, пасли в лесу коней. Теперь ватага разбогатела, имела около трех десятков верховых лошадей под седлами. Одна молодая кобылица особенно полюбилась братьям — она была красива, резва и непослушна. Убежала резвушка в тот день, отбилась от табуна, и пустился Микешка на ее поиски.

Любимицу нашел только к ночи. На обратном пути, перебираясь через дорогу, услышал стон. Подошел, видит — человек в беспамятстве. По растертым в кровь рукам понял, что перед ним невольник. Осторожно перенес его в глубь леса, обмыл лицо прохладной водой, напоил. Всю ночь хлопотал Микешка около больного. К утру услышал от него первые слова: «хлебца бы», и понял, что это русский человек. Взвалил его на лошадь, привязал кушаком и вскорости добрался с ним до ватаги.

Здесь невольник заговорил. Рассказ его был обычен: на родную деревеньку наскочили татары, все пожгли и пограбили, людей всех до одного захватили в неволю. В пути он занемог и упал, нехристи решили, видно, что не жилец он более, и бросили у дороги…

Узнали ватажники, что был он в руках у Мубарека, и теперь тот Мубарек погнал на продажу в Кафу более сотни пленников. А в подвалах в Хатырше-Сарае осталось невольников еще больше.

Василько ясно представил себе несчастных, томящихся в тесных норах Хатырши. Сам немало перетерпел в том страшном месте. Взглянул на Ивашку и сказал:

— Вот — сижу и думаю…

— И я думаю, — перебил Ивашка. — О том же самом.

— Не побывать ли нам в Хатырше, а?

— Сам это же хотел тебе сказать, да не успел. А хорошо бы с косоглазыми посчитаться!

— Это дело десятое. Земляков наших выручить надо — вот о чем забота. Сумеем ли?

— Сумеем, атаман! И ватага поддержит тебя.

Ивашка не ошибся. Когда атаман предложил ватажникам сходить на Хэтыршу, ни один не отказался. Каждый хотел помочь невольникам вырваться из рук татар. Самых ловких посадили на лошадей, оружие им выбрали получше. На рассвете подошли к Хатырше совсем близко, расположились на склоне горы в густом дубняке. Василько, поднявшись на стременах, ухватился за нижний сук дерева, влез на дуб, раздвинул ветви. Отсюда Хатырша была видна хорошо. Около дворца суетились слуги, на улицах селения играли маленькие татарчата. У подвалов, расположенных в виде подковы, ходили сторожевые.

От всадников отделился Грицько-черкасин. Василько махнул ему рукой и быстро спустился вниз.

— Все пешие остаются здесь. Ты, Кирилл, за старшего. Взберись на дуб и следи. Как только мы начнем сечу, выбегайте к нам на помощь. Все ли ясно?

— Сделаем все как следует, атаман.

Грицько рванул поводья и пустил коня во всю прыть. Татары, не ожидавшие нападения днем, оставили ворота селения не запертыми. Да они и не понадобились всаднику — его конь легко перескочил глинобитный забор и, как стрела, помчался по улице. Проезжая мимо стайки ребятишек, Грицько пригнулся и, на ходу ухватив за рубашку самого рослого татарчонка, вскинул его на седло. Мальчишка завизжал на все селение. Размахивая руками и голося, забегали по улице татарки. Не прошло и десяти минут, как три всадника ринулись в погоню. Скоро вся Хатырша зашумела, как улей. Всадники, не успев оседлать лошадей, один за другим выскакивали на дорогу. Грицько мчался на восток, а в полуверсте за ним с криками и завываниями скакали татары. Все ближе и ближе погоня. И когда косматые татарские лошаденки оказались совсем близко, Грицько ловко опустил татарчонка на траву. Всадники на мгновение приостановились, потом снова бросились догонять дерзкого похитителя. В это время Грицько, оглянувшись, увидел над Хатыршой высокий столб дыма. Он махнул рукой по направлению пожара, и татары увидели беду. Только тут они поняли, что их обманули, и, круто повернув лошадей, поскакали обратно.

А в Хатырше в это время шел бой. Василько ворвался в селение со своими конниками и начал зорить бейское гнездо. В первую очередь, как и было условлено, подпалили дворец. Потом сбили замки с подвалов, выпустили невольников. Люди, почувствовав свободу, сами помогали друг другу срывать кандалы, выдирали из плетей колья и бросались на татар. Слуги бейского дворца, разбежались, однако охранники из татар дрались рьяно. Из леса по склону горы бежали пешие ватажники с Кириллом во главе. Татары отчаянно защищали родное селенье, но силы были неравны.

И скоро Хатырша была во власти Сокола. Люди собрались на берегу реки, ожидая приказа атамана. Василько подъехал к ватаге, осадил разгоряченного коня, крикнул:

— Брать лошадей, еду и оружие! Женщин и детей не трогать! Помните — люди мы крещеные и не разбойники. Пусть это знают и те, кто только ныне свободу обрел. Не наживы ради пришли мы сюда, а ради вашей воли. И тот, кто хочет идти с нами, становись в ряды — ив путь.

По дороге к Черному камню Сокол сказал Ивану:

— Что, если Мубарек за Хатыршу всех своих воинов на нас двинет? Не устоим?

— Понятно, не устоим. Только татарин на ровном поле силен. В лесу он — тьфу! И это Мубарек хорошо знает.

— А ты на ватажников посмотри, — улыбаясь, сказал Сокол, — рады, будто дети. Незаметно, что час назад в кровавой сечи были.

— Силу в себе почувствовали — вот и рады. И воля опять же молодит человека.

— Глянь-ка, идут, словно домой, без заботушки.

— Поверили они тебе — вот и не заботятся. Знают, что атаман у них — и хозяин, и воевода, и душою чист. Теперь пойдут за тебя в огонь и в воду.

КАК ЖИТЬ ВАТАГЕ ДАЛЬШЕ?

До самого утра бушевала в горах гроза. До самого утра не спал Сокол. Слушал бурю, думал.

Вскоре после боя в Хатырше ватажники узнали, что в Кафу идет еще один невольничий караван. Снарядил Сокол Ивашку с молодцами, невольников отбили. Думали, дадут им свободу, разлетятся вольными птахами полоняники по земле, а что вышло? Все как один пришли в ватагу. Мало того — и днем и ночью бродят по лесам и горам простые людишки, ищут Сокола. Словно ветер разнес славу о вольной ватаге, и нет того дня, чтобы не приходили к Черному камню по два, по три человека. Люд идет разный — и по наречью, и по вере, и по крови.

Все дальше и дальше отодвигается мечта вести ватагу на Русь. Другие заботы беспокоят ватажников. Все чаще и чаще на разных языках слышит Сокол речи о правде. Где она, эта правда, как ее искать-добывать? Иные говорят: правда на конце меча. И требуют: «Смерть знатным!», «Жирные люди заперли правду, надо перебить всех богачей». Ну, а дальше как жить, как свободу свою защитить?

А тут еще от Ольги долго нет вестей. Может, забыла его — мало ли в городе знатных, богатых и красивых парней. Недаром говорят: девичья память коротка. Пока была — любила, ушла — забыла.

…Одна за другой бегут тревожные мысли. Только на заре утомленный Василько забылся в неспокойном сне. И когда он вышел утром на поляну, ватажников уже не было. Как всегда, люди спозаранок ушли за дичью да за зверьем. Такую великую ораву надо чем-то кормить.

Не узнать теперь поляну у Черного камня. Все теснее и теснее становится здесь. Один к одному лепятся зеленые шалаши, в них в хорошую погоду живут ватажники. Прямо против входа в пещеру расположились кашевары. Три больших котла кипят под огромным навесом. И людей атаман разбил на три большие группы. У тех, кто питается у первого котла, старшим Кирилл с Днепра, люди второго «котла» под началом Грицька-черкасина, третий «котел» — Ивашкин. Внизу у ручья пасутся кони. После налета на караван у ватажников табун вырос до полусотни коней, и теперь не страшны далекие переходы. Кузница расширилась, из нее с раннего утра слышится перезвон. Ковали куют наконечники для стрел.

Полиха и Ялита живут отдельно от ватаги в самом дальнем краю пещеры, в отгороженном куточке. Днем они выходят на волю и забираются на скалу шить. Шитья девкам много — до сих пор не все ватажники имеют хорошие порты, рубахи да зипуны.

Пока все идет хорошо. Ватага живет дружно, по-хозяйски. Василько все опасался, чтобы люди не превратились из невольников в разбойников. Нет, пока нельзя сказать, что ватажники тянутся к разбою. Наоборот, всю свою жизнь они строят как хозяева, труженики. Оружие делают сами, еду добывают честно.

Атаман обошел все хозяйство, проверил дозоры, поговорил с кашеварами, с ковалями. Вышел из кузницы, встретил братьев — Митьку и Микешку. Братья оказались заядлыми лошадниками — день и ночь не отходят от коней, чистят, поят их и пасут, в свободные часы ладят седла, шлеи, переметные сумы.

— За лошадьми следите, но и людей не забывайте, — посоветовал атаман, — люди к нам кажинный день идут новые, знать друг друга надо всем.

— Мы людей не чураемся, — медленно проговорил Митька.

— И прямо смех и грех, атаман, — затараторил Микешка. — Сколько разных людей повидал я здесь — страсть. Сколько людей — столько речей. Я уж постиг немало слов грецких, армянских, черкесских и гуторить могу чуток не со всеми. Только беда — все словеса спутались, кому с каким подходить, забываю. И смех, и грех!

Сокол рассмеялся. Он хорошо понимал Микешку. Ему и самому приходится одолевать все языки, какие есть в ватаге. С толмачом много не наговоришь, да и не всегда есть он под рукой. Вот найти бы такого, который все речи сразу знал. Где уж тут!

До вечера атаман ходил по лесу. Не то чтобы за добычей, так просто — побыть наедине. Когда вернулся в ватагу, все уже поужинали. Люди сбились в круг, шумят. Сокол подошел, глянул — посреди круга двое, ухватившись за кушаки, борются. В одном из них атаман узнал Митьку. Кряжистый Митька положил на лопатки уже троих и сейчас схватился с Грицьком-черкасином:

Облапили друг друга накрепко, топчутся, взметая из-под ног пыль, кряхтят, у обоих от натуги вздулись на шеях жилы — ни тому, ни этому не одолеть. Ватажники разделились. Те, что родиной ближе к Москве, радеют за Митьку, а которые с украинных земель — за Грицька-черкасина. И те и другие кричат:

— Митяха! Держись, ядрена корень. На хребет дави, на хребет!

— Не поддавайся, Грицько, сто чортив тоби в печенку!

— Догоры ногами его!

— Секи под корень!

— Так его, так! Эх, да не туда тянешь…

— Выпусти хохол, бо не по закону! Отчепись от волосьев, тю!

Грицько изловчился, дернул Митьку за кушак на себя, чуть-чуть приподнял, опустил и с силой даванул на бок. Правая нога Митьки не выдержала тяжести, подвернулась, и рухнул Митька на траву. Черкасин будто бугай навалился на него всей грудью и, упершись ногами в корневище, придавил Митьку к земле.

— Знай наших! — крикнули те, что радели за Грицько.

— Митька усталый был, потому Гришкина перемога не взачет! — орали московиты.

Украинцы кричали:

— Знай наших!

Митька уселся на траву и, забыв про поражение, улыбался во весь широкий рот.

— Силен, будто медведь, — говорил он, — одолел меня правильно.

— Не взачет! — упрямо твердили Митькины сторонники.

— Он до этого троих на лопатки поклал!

— Все одно — перемога наша!

— Не гомоните, хлопцы! — крикнул Грицько. — Сказать по правде, — если бы не свежие руки, то мне Митьку не побороть. — Он подошел к Митьке, подал ему руку и поднял с травы. — Отдохни, а перед сном еще раз схватимся.

— И то верно, — качнув головой, промолвил Митька и обнял коренастого Грицька за плечи.

— Любо на них смотреть! — восхищенно крикнул кто-то. — Какие богатыри! Ежели в бою их поставить вместе — по пятку татар на брата придушат.

Как бы отвечая на этот возглас, Кирилл с Днепра сказал:

— Я часто, хлопцы, думаю, почему князьям нашим это невдомек. Ведь если московские земли да украинские соединить, а людей всех взять под одну твердую руку — нам не только татарин, сам черт был бы не страшен. А князья все больше мельчат свои уделы. Сказать бы им…

— Атамана нашего спроси, что после того бывает. Он единожды заикнулся про это, а его в батоги! Так ли, атаман?

— Было такое, — ответил Василько. — Только батогами правду не забьешь. Не мы, так наши дети и внуки правду эту увидят. Сольются в одну семью, на окраинах своих против любого врага встанут твердо. На нас посмотрите: собрались тут и московиты, и украинцы, поляки и черкесы, живем дружно, и оттого мы — сила. Не будем вместе — переловят нас, как котят.

Слова атамана заставили ватажников задуматься. Живут они пока одной семьей, а надолго ли? Не весь же век сидеть в лесу, когда-то дорогу иную придется выбирать. Думают ватажники каждый о своей судьбе, о судьбе родной земли, о семьях, что остались в дальних краях.

Сумно на душе у ватажников…

На следующий день Грицько-черкасин с охоты вернулся поздно и пришел не один. За ним не спеша двигался мальчуган, ведя за руку слепого старца. Все трое прошли к атаману.

— Посмотри, атаман, кого я нашел. Встретил на дороге — взял да и привел сюда. Они сами об том просили.

Атаман подошел к старику, посадил его на скамью.

— Куда, отец, путь держишь? Какая беда занесла вас в этот страшный край?

— Скажи, как тебя зовут? — тихо произнес старик.

— Васильком родители нарекли.

— Васильком, говоришь. А тот, что привел нас сюда, баял — Соколом.

— Сокол — это прозвище мое.

— Слава богу! Уж сколько дней мы ищем тебя. Люди говорят, в горы Сокол прилетел. Говорят, людей подневольных выручает, из цепей кует мечи, чтобы иродов сей земли наказать. И захотелось мне найти тебя.

— Неужели, дед, о нас добрая слава идет?

— В этой злой земле добрые дела люди творят редко. Здесь все больше в цепи куют. А ты свободу несешь человеку. Оттого и слава про тебя, как ветер, разлетелась.

— Где вы были, откуда пришли? — еще раз спросил Сокол.

— Мне трудно говорить. Андрейка, расскажи.

Черноглазый мальчуган стал рассказывать о том, как он встретил деда Славко, как пробирались они в Сурож к купцу н иките Чурилову.

Вокруг Сокола собрались постепенно все ватажники. С интересом слушали они рассказ Андрейки. Подошел вместе со всеми и Ивашка Булаев. Он неотрывно смотрел на мальчика, несколько раз порывался сказать что-то, но, видно, не решался И только когда поводырь кончил рассказ, Ивашка спросил:

— Родился ты где? — Голос его дрогнул, выдавая глубокое волнение.

— Под Москвой. Малый Сурожек деревня наша зовется.

И вдруг Ивашка рванулся к мальчику, схватил его своими большими руками, прижал к груди:

— Андрейка! Сын!

Глава пятая

ДВА ВСАДНИКА ВЫЕХАЛИ В КАФУ

ПЕРВЫЙ ПОЕХАЛ КРУГОМ…

Грозно шумит море. Волны, одна выше другой, с рокотом несутся к берегу и разбиваются о прибрежные камни, сотрясая землю. Мрачен горизонт, клубятся над ним черные облака. Тонко и протяжно звенят расставленные на сушку рыбацкие сети, ветер обрушивается на огромную скалу и со свистом взмывает вверх, к окнам консульской башни.

В верхней комнате башни трое: консул, Гондольфо и Якобо. Якобо сидит у окна и смотрит на море. Юноша слушает штормовое пение ветра и не обращает никакого внимания на разговоры отца и Гондольфо. Гондольфо, низко склонив голову, пишет.

Христофоро ди Негро ходит по комнате и диктует письмо консулу Кафы Антониото ди Кабела.

— О суде, виселицах и позорных столбах написал? — спросил он Гондольфо.

— Написал, — угрюмо ответил тот.

— А о том, как они встретили мой приказ, написал?

— Как же я мог не написать, если вы диктовали!

— Ну хорошо. Далее будет так: «И еще прошу вас, светлейший и вельможный господин, достойные господа провизоры и масарии и почтенные господа старейшины, прислать мне копии тех грамот, которые выданы общиной тем ди Гуаско, дабы мы могли уразуметь, чем руководствоваться нам. Кроме того, просим вас при рассмотрении…»

— Господин консул, после слов «просим вас» надо бы поставить «если вам будет угодно», — посоветовал Гондольфо.

— Да, ты прав. Поставь и продолжай… «при рассмотрении прав тех ди Гуаско не пренебрегать достоинством и выгодами светлейшего совета святого Георгия, а также и нашим достоинством». Последние два слова подчеркни.

— Хорошо, господин консул.

— Пиши дальше: «Я уверен, что вы поступите именно так, дабы устав был соблюден и правосудие заняло подобающее место, чтобы братья ди Гуаско, считающие из-за чрезмерного богатства своего, что над ними нет нигде власти, что они одни владыки, поняли бы, что над ними есть вышепоставленные лица, что господами над ними являются консулы»[44]. Точка. А теперь оставь место для подписи и напиши постскриптум.

— Написал. Что дальше?

— Далее вот что: «Еще хочу сообщить вам неофициально о Теодоро ди Гуаско. В Суроже проживает известный вам русский купец Чурилов. Единственная дочь того гражданина города почитается первой красавицей Солдайи. Доношу светлейшему и вельможному, что Теодоро решил взять ту русскую в жены. Не хочу сказать ничего плохого о купце и его дочери, наоборот, я знаю его как самого благородного жителя города, а дочь его действительно красива и умна необычайно, однако вы, я думаю, поняли, что они другой веры и тот Теодоро хочет совершить невиданное кощунство — уйти из лона католической церкви и принять веру православную. Мы все как истинные католики не должны допустить этого, а того Теодоро жестоко наказать. Более ничего. Готов к выполнению ваших приказов. Будьте здоровы во Христе.

Из Солдайи.

Подпись: Христофоро ди Негро, с почтением».

Гондольфо подвинул письмо к консулу, тот поставил свою печать и, сложив лист вчетверо, завернул его в кусок шелковой ткани. Нотариус растопил воск, и шелковый пакет был запечатан четырьмя печатями.

— Пойти сказать, чтоб на фелуке поднимали паруса? — спросил Гондольфо.

— Ты, Гондольфо, видно, до сих пор не можешь протрезвиться, — сказал с упреком консул. — На море шторм. Письмо придется отправлять с всадником. Ты сам понимаешь — письмо важное. Кого бы нам послать в Кафу. А?

— Позволь, отец, мне! — Якобо вскочил и подошел к столу.

— Нет, сынок, мы с тобой скоро и так съездим в Кафу. А с пакетом тебя посылать нельзя. Я даже аргузию это письмо не доверю.

— Кто же его повезет? — спросил Гондольфо.

— Ты. Может быть, консул Кафы пожелает еще что-нибудь узнать — кто лучше тебя рассказать может?

— Гондольфо ди Портуфино — посол Солдайи. Хм, неплохо….

Спустя час из северных ворот Сурожа выехал всадник. Его нетрудно было узнать — это Гондольфо. Сейчас у него бравый вид: на голове зеленая шляпа с двумя перьями, под коричневым огромным плащом на широком кожаном ремне подвешена сабля, за ремнем — кинжал. Через правое плечо перекинут ремень, к которому кольцами прикреплена сафьяновая сумка. В сумке — письмо консулу Кафы.

Два пути есть из Сурожа в Кафу. Самый удобный и скорый — морем. Но не всегда открыт этот путь. В дни весенних и осенних штормов ходить под парусами рискованно, и тогда в Кафу едут другой дорогой. Она далекая, трудная и опасная. От северных ворот через Тарактаси на Салы по горам, заросшим густым лесом. Из Салы по такому же лесу до армянского монастыря Суб-Харч, далее до Кафы — степью. Влево внизу остается город Эски-Керим, но путники стараются миновать его — здесь латинян не любят.

Вот по этому, второму пути и направился Гондольфо. Для себя и коня никаких запасов не взял. Хоть и лесная дорога, а проторена. Были бы деньги: в корчме у Геворока можно коня покормить и самому подкрепиться, да армянские монахи за деньгу дадут и ячменя и хлеба. Не поскупился господин консул, и потому Гондольфо едет по лесу и напевает веселую песенку.

Все дальше в горы уходит дорога. Все гуще и гуще становится лес. Лошадь шагает крупным шагом, ветки деревьев хлещут всадника по лицу.

Безлюдно. Скучная дорога, и, кажется, нет ей конца. Уже перепеты все песни, старому нотариусу очень хочется поговорить с кем-нибудь. Гондольфо терпит час, два, а молчанию, как и дороге, нет конца. Наконец, душа его не выдерживает и Гондольфо начинает читать подряд все молитвы, которые он знает.

Высокая буланая лошадь покачивает головой в такт словам своего всадника, и Гондольфо кажется, что она слушает его. Утомительно однообразно идет время. Консул Солдайи, конечно, неплохой человек для Портуфино, но кое-что он делает во вред своему верному другу.

Разве не он, отправляя своего посла в путь, самолично осмотрел переметные сумы и выбросил две фляги с вином? А как бы украсили, укоротили дорогу эти милые сердцу сосуды…

Гондольфо вспомнил о вине, и в груди у него заныло, защемило в горле, мучительно захотелось выпить. В муках Портуфино проехал несколько стадий и тут вспомнил о корчме в Салах. На душе потеплело, и он, пришпорив коня, пустился в дальнейший путь.

Корчма Геворока с утра пуста. Дом разделяется на три части: первая, самая большая, комната служит для приема путников. Здесь стоят два длинных стола и четыре скамейки. Во второй половине находится очаг с огромным закопченным сводом, как в монастырских кухнях, стоит рундук с вином и яствами. Возле рундука нары, сплетенные из лозняка, — на них спит недавно нанятый работник и повар хозяина корчмы грек Ионаша. В третьей, высокой и чистой пристройке, живет сам старый Ге-ворок со своей молодой женой. Обязанности троих распределены просто: Геворок покупает вино, продукты, его жена принимает гостей, наливает им выпивку, выносит еду, получает плату. Ионаша возится у очага, стряпает, варит, жарит — выполняет всю черную хозяйственную работу.

Сегодня еще до рассвета хозяин уехал за вином и в корчме остались только Ионаша да молодая хозяйка. Ионаша возится у очага, Тора лежит на нарах у рундука и читает священную книгу. Она красива, полногруда и весела. Отложив книгу, она поглядела в сторону Ионаши и смеясь сказала:

— Скажи мне, Иона, почему мой муж не боится нас оставлять двоих? Он, верно, не считает тебя за мужчину.

— Быть может, дело проще — он тебя, Тора, считает верной женой, — ответил Ионаша и тряхнул своей лохматой головой, отчего серьги, вдетые в его уши, заблестели, отражая свет огня в очаге.

Тора захохотала звонким переливчатым смехом — уж кто-кто, а Ионаша успел узнать все ее шашни.

Гондольфо открыл двери корчмы и шагнул в полутемный зал. Постоял малое время, глаза после дневного света освоились, он обшарил взглядом помещение — было пусто и тихо.

— Живые тут есть? — громко крикнул нотариус, садясь на скамью.

Из кухни выскочила женщина. Поправляя одежду и растрепанные волосы, она взглянула на гостя и, поклонившись, произнесла:

— Милости прошу. Что угодно синьору?

— Мне вина, коню — ячменя, — коротко приказал Гондольфо. Заметив пристальный и довольно нескромный взгляд гостя, Тора улыбнулась ему и направилась в кухню. Гондольфо невольно, словно улыбка женщины притягивала его, вскочил со скамьи и двинулся за ней. В дверях он встретился с Ионашей, посмотрел на его могучую фигуру и попятился назад.

— Мы просим извинения, достопочтенный господин, — по-итальянски заговорил Ионаша, — но ячменя у нас сегодня нет. Есть хорошее, душистое сено.

— Хорошо, дайте скотинке сена, — согласился путник, — и как только принесут вина, я прошу вас, дорогой корчмарь, вместе с женой к моему столу. Я не люблю пить один.

— Спасибо, синьор, но я не корчмарь, а работник. Хозяин будет в отъезде три дня.

— А скажи, милейший, с хозяйкой я могу поболтать о том, о сем?

— Моя хозяйка добрая, но беда в том, что она по-итальянски знает лишь несколько слов. Как вы будете говорить с ней?

В это время вышла Тора. Она поставила на стол большой глиняный кувшин, кружку и широкую чашу, наполненную мочеными фруктами.

— Скажи, милейший, своей хозяйке, что я ей предлагаю свою дружбу. Я, главный помощник консула Солдайи Гондольфо ди Портуфино.

Ионаша перевел просьбу нотариуса хозяйке. Тора, лукаво блеснув глазами, сказала Ионаше по-армянски:

— Зачем мне нужен его титул. Если б он был помоложе и покрасивее…

— Молодая хозяйка хочет знать, куда едет высокопоставленный синьор, — спросил Ионаша.

— Скажи ей, что я еду в Кафу послом к вельможному Антониото ди Кабела по очень важному делу. Неужели красавица не выпьет со мной за успех моего посольства!

— Тора, — тихо сказал Ионаша. — Я советую тебе выпить с этим человеком. Будет хорошо, если ты впустишь его к себе. Выгода нам от этого будет немалая. Надо, чтобы гость уснул…

— Передай, что я рада выпить с высоким господином.

Ионаша подошел к Гондольфо и тихо сказал:

— Тора рада выпить с вами, но она говорит, что здесь нельзя. Могут зайти гости, пойдет тогда молва. Она приглашает вас в ее горницу.

…Не скоро вернулась Тора в комнату, где с нетерпением ожидал ее Ионаша.

— Спит? — спросил он. — Что-то долго не выходила ты. Я думал, что он заворожил тебя своей говорливостью.

— Ты не поверишь. Иона, этот сморчок выпил пять кувшинов вина. И куда только вместилась такая уйма влаги. Я думала, он опустошит все наши запасы и вовсе не уснет.

— Принеси сумку, что висит у его пояса.

— Что ты задумал, Иона?

— Принеси, принеси. Узнаешь потом.

Через минуту Тора вернулась с сумкой Гондольфо и передала ее Ионаше. Он осторожно вынул пакет и, осмотрев его со всех сторон, поднес к пылающему очагу. Ловко подогрев воск снизу, открепил две печати; развернув шелк, увидел письмо. Ушел в кухню и, присев к рундуку, тщательно переписал его от первого до последнего слова.

Спустя полчаса пакет снова лежал в сумке посла, и никто не мог подумать, что восковые печати консула кем-то были потревожены. Шпион Ионаша свое дело знал хорошо.

— Зачем ты это сделал, Ионаша? — спросила Тора.

Ионаша вместо ответа расстегнул свой широкий пояс и вынул из него продолговатый мешочек. Перед удивленной Торой блеснули золотые монеты. Одна, вторая, третья… Много-много золота сыпалось из холщового мешочка. Ионаша отделил небольшую кучку, пододвинул монеты Торе.

— Это тебе. Ты помогла мне сегодня, а за помощь надо платить.

— Зачем ты служишь у нас? Разве такому богачу, как ты, место повара в нашей харчевне? — спросила Тора. — Ты сам можешь купить такую же, и даже лучше.

— Так нужно, Тора. Не любопытствуй только. Будь послушна, не пожалеешь.

… А ВТОРОЙ ВСАДНИК ПОЕХАЛ НАПРЯМИК

В тяжелом хмелю спит посол Солдайи. Он проснется не скоро и в путь двинется не спеша. В это время из северных ворот Сурожа выехал в Кафу второй всадник. Он то и дело подхлестывал коня. Его плащ стелется по ветру, как крыло летящей птицы. Спешит всадник. У селения Тарактаси он натянул поводья и перевел лошадь с рыси на крупный шаг. В том месте, где долина сворачивает вправо от дороги, человек остановил коня, задумался о чем-то. Потом натянул повод, и конь сошел на еле заметную тропинку, идущую через холм. О, это смелый путник. Редко кто рискует выбрать этот путь. Тропинка пешая, проложили ее охотники на диких коз да смелые люди, которым нет времени ходить из Сурожа в Каф'у кругом через Салы.

Идет тропинка через дикие горы, вьется по краям пропастей, кружит вокруг гор, проходит через густые заросли колючего кустарника, срывается с крутых откосов.

Трудная, дикая, опасная дорога. Но есть у нее одно достоинство — она почти вдвое короче окружной.

Отъехав от большой дороги несколько стадий, всадник снял плащ и открыл лицо. Да это же наш знакомый Деметрио ди Гуаско! У него тоже, как и у Гондольфо, на ремне сумка. Мы не удивимся, если узнаем, что в сумке этой, так же, как и у Гондольфо, письмо к консулу Кафы Антониото ди Кабела.

Несколько часов назад в дом Антонио ди Гуаско в Тасили на взмыленном коне прискакал Андреоло и сообщил братьям и отцу о новости, которую он узнал в курии. «Христофоро шлет гонца с жалобой на братьев ди Гуаско к консулу Кафы». Об этом стоило поразмыслить.

Старый ди Гуаско долго думал, что предпринять, наконец заговорил:

— Я думал, что Негро сам будет тягаться с нами, а выходит, он запросил помощи из Кафы. Это дело скверно пахнет, сынки. Консул ди Кабела сильно боится синдиков и вряд ли станет на нашу сторону. И кто знает, как обернется эта штука с судом и виселицей… Скажи, Андреоло, он уже послал гонца?

— При мне только шли сборы, но сейчас, я думаю, гонец уже в пути.

— Его надо опередить. Но как это сделать?

— Может, морем, отец, — сказал Теодоро. — Я попытаюсь пройти под парусами.

— Нет. Даже я, старый морской волк, не высуну свой нос в море в такой ветер. Ты пойдешь ко дну на первой же миле, как сорокафунтовый баллистер[45].

— Надо попытаться обогнать его, взяв запасную лошадь, — посоветовал Андреоло.

— Пустое говоришь, сын мой. Ты не забудь, что нам еще до Солдайи надо ехать не меньше трех часов.

— Выслушай меня, отец. Я часто бываю в Кафе и знаю, что туда из Солдайи через горы есть прямой путь. Правда, это очень опасный путь, но зато он в два раза короче.

— Вот это другое дело. Готовься, Демо, в путь сейчас же. Возьми пару лучших лошадей. А мы с Андреоло напишем консулу письмо.

Через полчаса отец созвал сыновей и сказал:

— Послушайте, что мы написали в Кафу. Надо, чтобы вы все знали об этом. Читай, Андреоло.

Андреоло развернул лист и начал читать:

«Консулу Кафы Антониото ди Кабела.

Светлейший и вельможный господин!

Ищем защиты у вас от консула Солдайи Христофоро ди Негро. В пору властвования консула Батисто Джусти-ниани, который уважал нас за деяния в пользу общины и светлейшего совета, мы получили от последнего ходатайство перед консулом Кафы на разрешение владеть нам селениями Карагай и Скути, которые милостиво нам консулом Кафы были даны. О грамотах, полученных на владения, расскажет вам подноситель сего. Вышепоименованный Христофоро ди Негро владение наше двумя указанными селениями оспоряет и дает приказы жителям их не признавать нас законными хозяевами. Вместо того, чтобы законной властью помогать помещикам держать в повиновении людей наших, консул Солдайи недавно выслал в селение Скути отряд аргузиев, дабы отторгнуть от нас наше владение. Аргузии применили против Теодоро ди Гуаско силу, отчего последний вынужден был для защиты поднять оружие.

Как комендант солдайского консульства ди Негро повинен обеспечить нашу безопасность, а он занят делами прямо противными, и оттого в наших краях завелись разбойники, которые недавно хозяйство наше Скути разграбили, имущество унесли да и людей наших увели немало.

Молим простить нас за письмо, все прочее расскажет вам посланный с сим Деметрио ди Гуаско. Более ничего. Будьте здоровы во Христе.

Подписали Антонио, Андреоло, Теодоро, Деметрио ди Гуаско».

— Бери это письмо, сынок, и поезжай. Я думаю, ты одолеешь трудную дорогу и приедешь раньше гонца. На это у тебя хватит и силы, и уменья. Но это не самое трудное. Письмо сие без подарка не стоит дырявого аспра, и поэтому ты повезешь консулу подарок, достойный его и нас. Вот, держи кошелек, здесь три тысячи сонмов. Это почти что годичное жалованье ди Кабелы, которое он получает от светлейшего совета. Если ты сумеешь сунуть ему этот кошелек, я буду плевать на все приказы ди Негро целый год и не пущу его не только в Скути, но и в Карагай, хотя тот и находится у него под носом. Но мы не знаем, каков ди Кабела, и ты будь осторожен, сынок. Учти, что по уставу за предложение взятки консулу тебе могут вкатить сотню-другую палок. Будь умен и не промахнись.

* * *

Кончета сбросила с себя тяжелое атласное одеяло и легко спрыгнула на ковер. На носках подошла к окну, открыла набранную из разноцветных стекол створку.

Скоро год, как Кончета живет в этом уютном домике рядом с крепостью. Ей все нравится в Кафе, и если бы Антониото по-прежнему любил ее, все было бы хорошо. Но Кончета замечает, как день ото дня остывает к ней сердце консула. Правда, она не очень печалится этим. Ее окружают поклонники, пусть не знатные, не вольможные, но зато стройные и красивые, не то что толстяк Антониото…

Чуть слышно постучали в дверь, вошла служанка.

— Госпожа, — зашептала она, — у порога гость, тот, что из Тасили… молодой.

— Впусти его, Никия. Скажи, чтобы подождал, пока я оденусь. — Кончета довольно улыбнулась: он очень хорош, этот Деметрио из Тасили, черноволосый, черноглазый, пылкий…

К Деметрио Кончета вышла сияющая, радостная и нарядная. Нежно поцеловала, спросила, заглядывая в глаза:

— Любишь меня, скажи, любишь, Деметрио?

— Конечно. — Деметрио сказал это холодно. Видно было — совсем другим заняты его мысли. — Кончета, ты должна помочь мне. Большое и важное дело ждет меня здесь.

— Помочь? Но что может сделать слабая женщина? Я могу тебя горячо обнять, могу спеть, станцевать. Что же еще?

— Я слыхал, что синьор ди Кабела твой друг.

— Да, мы с ним земляки.

— Так помоги мне передать ему письмо!

— Ты смешной, мой мальчик. И это ты называешь большим делом?

— Да, Кончета. Видишь ли, с письмом нужно передать еще и это, — и Деметрио бросил на стол мешочек из сиреневого бархата. — Здесь три тысячи сонмов. Передать нужно сегодня же. Если можно — сейчас. Иначе будет поздно.

— И юлько-то! Ну, это совсем не трудно исполнить. Я сейчас же пойду к консулу, а ты отдохни. Ведь путь ко мне не близок, ты устал.

Когда Кончета вернулась, Деметрио спал. Кончета тихо прошла в горницу, открыла шкатулку и высыпала в нее четыре горсти звонких кафинских монет. Видимо, не только ради любви к Гуаско старалась хитрая генуэзка.

Часть третья

К МОРЮ РУССКОМУ

Глава первая

С ВЕЛИКОЙ ЦЕЛЬЮ

В тамошнее море впадают русские реки, по берегам коих живет русский народ.

Юрий Крижанич

В МОСКВЕ

нварь тысяча четыреста семьдесят четвертого года был в Москве холодом лют.

В Кремле, в княжеских хоромах, печи пышут жаром. А рядом, в палатах, где скребут бумагу гусиными перьями дьяки, писцы и разные мелкие людишки, — собачий холод. Приказной дьяк в книжице, называемой «тепломер», записал: «30 января, пяток. День до обеда холоден и ведрен, а после обеда было буранно. В ночи был мороз непомерно лют».

Молодой боярин Никита Васильев Беклемишев ныне позван к великому князю. С самого утра ждет он государя, но идут часы, а о Никите словно забыли. Беклемишев вспоминает минувший разговор — боярин просился воевать, а великий князь не отпустил. Он посмотрел тогда на Беклемишева ласково и произнес «Молод ты. боярин, ловок и силен. Умен и грамотен к тому же. Дело тебе дам такое — все твои доблести враз сгодятся».

Радуется Никита. Может, как раз про обещанное дело и пойдет разговор. Догадывается боярин — наверное, опять поездка в чужие края. Три года тому, в лето тысяча четыреста семьдесят первое, Никита Беклемишев с боярами творил посольство в Рим. Отбирали для посольства людей не только знатных, но и статных, молодых и лицом пригожих. Никита, кроме этих достоинств, имел еще и другие немаловажные. Прожив немало до сего среди греков и фрязинов, неплохо научился говорить по-итальянски, а греческой речью владел и совсем бойко.

Сосватали и привезли тогда русские послы невесту овдовевшему князю — византийскую царевну Зою Палеолог. Иван Фрязин отозвался царю о Никите в ту пору очень хорошо, и потому государь наградил боярина щедро.

Вот открылась тяжелая дверь, дьяк Курицын высунул большую лысую голову, махнул Беклемишеву рукой. Боярин молча двинулся за дьяком. Прошли приемные покои великого князя, минули зал, где он собирал совет, а дьяк все шел да шел, мягко ступая по каменным плитам. Наконец открылась низкая дверь, и дьяк перстом указал Никите: «Иди туда». Боярин вошел, а Курицын остался, захлопнув дверь. Комната, в которой очутился Беклемишев, вся заполнена большими переплетенными в желтую кожу книгами. Они расставлены по полкам вдоль всех четырех стен. Комната была пуста, Никита побоялся сесть — ждал стоя, оглядывался. Задумавшись, не заметил, как вошел в комнату государь всея Руси Иван Васильевич. Боярин встрепенулся, когда князь почти вплотную подошел к нему, отвесил земной поклон и сказал:

— Рад видеть тебя, государь. Спасибо, что не забыл слугу свово.

Иван Васильевич не произнес в ответ ни слова, только слегка улыбнулся и кивнул головой. Вошел дьяк Курицын. Пока он развертывал карту, князь стоял, скрестив руки на груди, и ждал. На голове его простая, из темной кожи шапка, похожая на монашескую, с острым верхом, только весь низ ее усыпан драгоценными каменьями. Глаза острые, умные, брови густые, черные. Нос с горбинкой, словно у ястреба.

Одет Иван Васильевич по-домашнему и смахивает сейчас более на богатого купца, нежели на государя. На нем белый атласный кафтан с низко вырезанным воротом, из-под которого синеет отделанная жемчугом рубаха, широкие рукава кафтана плотно схвачены у запястья и оторочены легким мехом. Коричневый кушак затянут туго.

На ногах желтые сафьяновые сапоги, тоже шитые сверху жемчугом, отороченные соболем.

Беклемишев оглядел государя и про себя подумал: «Хоть и женился на заморской царевне, однако привычки иноземные к себе не взял. Одевается по-русски, по-старинному. Это хорошо».

Карта у великого князя особенная. Каждый кусок пергамента натянут на квадратную рамку, которые составляются рядом. На пергаменте голландской сажей, разведенной в спирте, нарисованы реки, города, соседние да заморские страны.

Великий князь подошел к карте, подозвал к себе Никиту.

— Смотри, боярин, вот море. Называется Поньтское, а ранее именовалось морем Русским. Почему сие? — и, не ожидая ответа, продолжил — А потому, что берег моря сего естеством содеянная граница государства русского. Испокон веков люди русские тянулись к морю сему, и придет время, когда Русь встанет на желанном морском рубеже. Может, даст бог, и мы доживем до того дня — сие от нас зависит.

— А как же, государь, Литва, Орда да царь крымский? Они стоят на пути к морю сему.

— Стоят, боярин, стоят. И не только стоят, но рать шлют в земли наши, зорят княжества русские — лежит еще на Руси иго татарское. Пора починать заботушку о том, чтобы выпрямиться нам, иго злое стряхнуть. Затем и позвал тебя. Почетное дело посольское думаю поручить тебе. Год сие дело обдумывал, год тебя для него берег. Сегодня же починай сборы — поедешь в крымскую землю. Великая у тебя будет цель, боярин, и достигнуть ее нелегко. Нам зело потребно слабые связи крымские укрепить, на верных людей опереться. Поедешь вместе с торговыми людьми тихо, негласно. Прибудешь в Кафинскую крепость, отыщи там трех купцов — Никиту Чурилова в Суроже, а в Кафе Гаврилу Петрова и Семена Хозникова. У них узнай о делах татарских и фряжских. Посети евреина кафинского Хозю Кокоса. Его найти можно в Кара-субазаре, а вернее всего в Кафе. В обоих градах он дома имеет. С ним в особой переписке состою, о том тебе дьяк поведает.

Узнавши все и купцов навестивши, съезди, боярин, к Мангупскому князю Исайке. О сем княжестве мы знаем мало. Ведомо нам только одно — посередь Крыма, острову подобно, стоит немалое княжество православное. Разгляди его как следует и присмотрись к дочери князя. Сына моего женить надобно.

Про Исайку-князя узнай получше. Проведал я, что его княжество захудалое и богатство не велико, и нестатно вроде бы великому князю с ним родниться, но своя рука в той земле больно нам надобна, и опять же говорят, будто княжна красавица писаная. Потом рассудил я — девка византийская, императорских кровей. Ты, боярин, молод, в этих делах толк знаешь — посмотри хорошенько. Подарки князю выдам особые. После сего приступай к самому тяжкому: иди во дворец хана Менгли-Гирея и становись послом явно и смело. Был у меня недавно человек от хана, Гази-баба прозванием, и говорил, что Менгли с ордынским ханом Ахматом не дружно живут. Будто бы Менгли властью над ним Ахмата тяготится и непрочь с нами дружбу заключить. Вот об этом и поговори.

Натравить бы татарву друг на друга — о сем подумай. Добейся шертной[46] грамоты на дружбу, а какова она должна в точности быть, дьяк тебе расскажет. Ежели хан грамоты давать не будет, тайно посети его царицу Нур-Салтан, вручи ей письмо, кое дьяк тебе передаст. Она поможет. Дары царице я передал особые, хану будут отдельно. Понял все?

— Все как есть понял, государь…

В ПУТИ ДАЛЬНЕМ

В тот день, когда Никита Беклемишев выехал в Крым, в Москве стало еще холоднее. Санный возок боярина утеплили кошмой, обили темной кожей.

Сиваши переехали только спустя три месяца после выезда. Возок пришлось поставить на колеса. Посол ехал негласно, вместе с торговым караваном, под видом русскою купца. Посольский поезд был велик — тридцать две упряжки. Впереди ехала колымага с рухлядью да с серебром в холщовых мешках, а за ней шел возок боярина. На колымаге пять охранников осброенных. За возком Беклемишева — посольство из дородных, бывалых людей.

Среди них толмач, карасубазарский караим Токатлы. Расторопный Шомелька уже много лет служил при русском дворе толмачом: языки татарский, армянский и латинский бойко переводил на русский, был деловит и, главное, умел хорошо понимать людей.

Едут Никита с толмачом в одном возке. Боярин дремлет, а Шомелька глядит на пыльную весеннюю дорогу. Едут не спеша — караван велик, разогнаться быстро нельзя.

Не доходя сорока верст до Кафы, караван стал на ночевку. Никита Беклемишев послал в Сурож вестника с письмом к Чурилову, в коем приглашал его от имени великого князя в Кафу. «Заехать к тебе в Сурож, — писал он, — прости, не могу, неспособно делать крюк. Тебе же все едино дела торговые в Кафе вершить будет надобно, купцы-гости твоего совета ждать будут и без тебя торговщину не почнут».

После ночевки торговый караван двигался не останавливаясь. Около полудня, уплатив дорожную пошлину, прошли мимо Солхата. По пути в селении поили лошадей. Никто из утомленных путников не заметил, как от каравана отделился посольский толмач и скрылся в степной лощине. Дальше Никита Беклемишев ехал в возке один.

Вершник на утре уже был в Салах и, конечно, не миновал корчму Геворока. Здесь он неожиданно встретил повара, говорящего по-русски, и в беседе выболтал, что ехал с послом из Москвы, а теперь везет письмо в Сурож Никите Чурилову. Ионаша (это был, конечно, он) во что бы то ни стало решил узнать, что пишет русский посол сурожскому гостю. Он позвал Тору, но сколько та ни угощала посланника, сколько ни обжигала его взглядами своих черных глаз — тот устоял, вино не принял, от отдыха в светлице отказался, а только попросил накормить коня. Тора, удрученная неудачей, пошла было дать корму лошади путника, но Ионаша остановил ее:

— Я сам.

Через час вершник уже ускакал в сторону Сурожа. Спустя малое время за ним не спеша выехал Ионаша. Он знал, что на середине пути лошадь путника издохнет и тот останется пешим. Он, конечно, пойдет дальше и обязательно утомится и проголодается. Вот тогда-то его догонит Ионаша и предложит ему лепешек и вина из своей фляги. Посланник уснет, и нетрудно будет узнать, что написано в письме русского посла.

На двенадцатой версте от корчмы Ионаша увидел павшую лошадь. Яд, данный с кормом, сделал свое дело.

Но сколько ни ехал дальше Ионаша, посланника догнать не мог. Он доскакал до самого Сурожа — нужный ему человек как в воду канул.

На обратном пути Ионаша всю дорогу размышлял о том, куда мог деваться посланник, но так ничего и не придумал.

ВЕСТНИК РОДНОЙ ЗЕМЛИ

Дед Славко заболел. Не то чтобы слег совсем, а так все как-то недомогалось. Болела поясница, ныли натруженные ноги, а вечером одолевал жар. За дедом неотступно присматривал Андрейка. Парнишка сейчас совсем изменился, повеселел и вроде бы даже вырос. Все свое время делил между отцом и старым Славко. А с тех пор как старик занемог, мальчонка не отходил от него. Старого гусляра приказал беречь и атаман. Он велел Полихе кормить деда отдельно. Варить для него самое лучшее.

На заре, когда на травах лежит студеная роса, Андрейка бегал по указке деда на лесные поляны, искал целебные травы. За время хождения по — дорогам дед Славко не раз травами лечил себя и мальчонку.

В поисках желтого горицвета Андрейка выскочил на дорогу и вдруг в нескольких шагах от себя увидел человека. Он сидел спиной к мальчику, уткнув лицо в ладони, — не то думал о чем-то, не- то плакал. Рядом, поперек дороги, лежал мертвый конь.

Андрей метнулся в кусты, побежал к Черному камню. Разыскал отца, рассказал ему о беде, которая постигла человека.

— Он, тять, по обличью наш, русский, можа, про отчину узнаем что-нибудь, можа, помогнуть ему надо. Как он теперя без коня-то?

— Молодец, Андрейка, — похвалил его отец и пошел искать атамана.

А через некоторое время на дороге появились два всадника. Кони шли рысью. Сокол и Ивашка молча вглядывались вперед. Скоро они миновали подохшего коня, а спустя полчаса догнали нужного им человека. Бородач, увидев вооруженных людей, выдернул саблю из ножен и отскочил в сторону.

Сокол осадил коня и тихо сказал:

— Будь здоров, добрый человек.

— И тебе доброго здоровья, — ответил бородач, все еще не убирая оружия.

— Саблю оставь. Мы не лиходеи, — посоветовал Ивашка. — Не чаял, верно, встретить здесь русских людей?

— Почему же, — уже спокойно произнес бородач, вкладывая саблю в ножны. — Чай, к Суровскому морю иду, к русскому.

— Ишь ты, — рассмеялся Василько. — Суровское море велико. К кому идешь-то?

— Про то мне одному ведомо, — сурово ответил бородач и снова положил ладонь на рукоятку сабли.

— Ну, ладно, — крикнул Ивашка, — не хочешь сказать — не говори. Мы тебе помочь хотим.

— Кто вы будете, люди хорошие? — спросил бородач.

— И про то только нам ведомо и никому боле. Ежели хочешь узнать, кто мы, — пройдем с нами, отдохнешь у нас, дадим тебе коня и в Сурож проводим. Пойдешь?

— Как знать мне, добрые люди вы али лиходеи?

— Не ради зла зовем тебя, — сказал Сокол. — Помочь тебе хотим…

— Если помочь хотите — ведите коня сюда. А к вам заходить мне несподручно.

Сокол кивнул Ивашке, и тот ускакал за конем. Василько спешился, подошел к бородачу.

— Напрасно нам не веришь. Ежели бы на деньги твои зарились — их и здесь отнять можно, ежели жизни лишить — на дороге даже удобнее.

— Так что же надобно вам? Вы же не знаете, кто я.

— Ты русский. Кто бы ты ни был… А мы из полона вырвались, живем здесь в лесу и, как нам далее быть, не знаем. А ты, видим, не простой человек. Может, посоветовал бы.

— Много ли вас?

— Много.

— Заехал бы я к вам, но тороплюсь сильно. Добираюсь к купцу Чурилову по торговым делам. Сам из Москвы.

Чем больше говорил бородач с Соколом, тем больше верил этому человеку. А когда приехал Ивашка с конем, разговор пошел еще откровеннее. В конце концов бородач сказал, что его зовут Данилой Гречиным, и намекнул, что он может вскорости увидеть государева посла и рассказать ему про ватагу.

— Расскажи о нас послу государеву и передай ему — коль потребуется помощь, пусть шлет тебя сюда. Поможем завсегда. Пусть и он ведает и помнит: живут у Черного камня вольные люди, много русских и украинцев среди них и не знают пока, как в родные места попасть. Он, боярин-то, сверху лучше видит — может, подскажет что.

Данила все обещал передать и, собираясь в Сурож, спросил у Ивашки:

— Может, поклон кому в Суроже передать?

Ивашка подошел вплотную к всаднику, тихо проговорил:

— У Чурилова есть дочь, так вот наш атаман… Одним словом, хочется ему побывать там, а причины к тому нет. Попроси его в провожатые. Без задней мысли вроде.

Данила кивнул головой, быстро соскочил с коня и пошел к атаману.

— Просьбица у меня к тебе есть, атаман, немалая. Проводил бы ты меня до Сурожа, тебе узнать Никиту Чурилова было бы полезно. Откажу тебя ему как своего соратника. Поедем, а?

— Как ты о сем думаешь, Иван? — спросил Сокол.

— Дело хорошее. С Никитой как ни на есть тебе познакомиться надо. Поезжай, мой тебе совет.

В сумерки Василько и Данила подъехали к дому Никиты Чурилова. Принял купец их радостно, письмо боярина прочитал сразу и начал сборы в Кафу. Договорились выезжать завтра утром. Никита жадно выспрашивал посыльного о делах великого князя Московского, до самого ужина не давал Даниле покоя. Сокол в беседе участия не принимал, хотя рассказ Гречина слушал внимательно. Ужина он ждал с великим нетерпением — к столу должна была выйти Ольга, — хотя и боялся, как бы, неожиданно увидев его, девушка не выдала себя. А еще более страшился, вдруг забыла…

Время шло медленно. Наконец Никита поднялся и, открыв дверь в просторную комнату, сказал:

— Прошу дорогих гостей отужинать чем бог послал.

Когда к столу вышла Кирилловна, Никита произнес:

— Это моя старушка… а это дочь моя, Ольга.

Девушка вошла за матерью, хотела было низко поклониться гостям, но вдруг пошатнулась и, ухватившись за рукав Кирилловны, вскрикнула:

— Ой, маменька!

— Что ты, родненькая, бог с тобой! — засуетилась Кирилловна. — Это из Москвы наши русские люди, посланники великокняжеские.

Ольга присела к столу. Украдкой то и дело поглядывала она на Сокола, ловила его взгляды, и лицо ее так и полыхало.

Отужинав, Василько встал из-за стола и, поклонившись хозяевам, сказал Даниле:

— Позволь мне ночевать сегодня около лошадей, дядя Данила.

Кирилловна и Никита стали отговаривать его: для дорогих гостей постланы в спаленке пуховые перины. Но Данила, подмигнув Соколу, сказал:

— Его служба такая — быть у коней. Иди.

В летней конюшне приятно пахнет сухой травой, конским потом и морем. Лошади лениво жуют овес. Василько лежит на сене, прислушиваясь. Тревожно на душе у Сокола — придет ли любимая?..

Всюду стоит удивительная тишина. Даже море не нарушает покоя — только за скалой с тихим шорохом набегают на берег легкие волны. Умолкли цикады, стрекотавшие с вечера…

Вдруг во дворе раздались легкие шаги. Неужели она? Василько приник к дверной щели. В полосе света промелькнул неясный силуэт. Тяжело дыша, атаман отпрянул от двери. Вот брякнула щеколда. Сердце Сокола учащенно забилось — так открывать дверь мог только свой во дворе человек. Лунный свет упал на атамана. Увидев его, Ольга кинулась навстречу. Василько прижал ее к себе и ощутил горячие слезы, залившие лицо девушки, спрятанное на его груди.

— Васенька, родной мой, — шептала она. — Изболелась я вся, душой извелась, думая о тебе.

— А я… я тоже… всегда только ты… — Василько сразу растерял все слова, приготовленные для встречи, и только целовал волосы, глаза и губы своей желанной, своей любимой.

— Как пошел ты на конюшню — я сразу догадалась, что ради меня к нам приехал.

Потом, обнявшись, они сидели на мягком душистом сене и говорили, говорили, говорили… Василько с тревогой спросил:

— Как же дальше будем, Оленька?

— Не грусти, мой милый, давай забудем об этом сегодня. Я сейчас хочу любить тебя, любить… — и Ольга обвила руками шею Сокола, привлекла его к себе.

Тихая звездная ночь плывет над землей. Все уснули в доме Чурилова. Только Ольга и Василько не спят. Думают, гадают они, что делать им. Думают и ничего не могут придумать. Клянут судьбу-разлучницу.

А звездная ночь все плывет над землей. И ничто не нарушает тишину вокруг. Только вздыхает внизу под обрывом море, только едва шелестят листья деревьев да сонно пофыркивают кони…

Глава вторая

ПОЕЗДКА В СОЛХАТ

Рано утром после долгих сборов Христофоро ди Негро и Якобо выехали в Солхат. Якобо готовился к поездке верхом, но консул решил ехать в крытой повозке.

— Я опасаюсь за твое здоровье, мой мальчик, — сказал он сыну. Но Якобо не поверил ему. Он знал — отец не хочет, чтобы его видели в городе. Генуэзский устав воспрещал коменданту надолго отлучаться из крепости и тем более вступать с татарами в какие-нибудь сделки.

Дорога шла в гору через густой лес.

Якобо то и дело откидывал полог повозки, любовался красотой раннего утра. Наконец, он не выдержал и уселся рядом с Федькой Козонком, который правил лошадьми. Консул остался один в душной повозке. Тревожно было на душе Христофоро ди Негро. Связь с родной Генуей почти порвана — турки прочно осели в Константинополе, и проходить судам через пролив становится все труднее. Ходят слухи, что турки собираются к крымским берегам. И если, не дай бог, сарацины осадят Кафу и Сурож, без подмоги долго не протянуть. А там смерть или плен. Последнее скорее всего. И потому совсем неплохо заручиться расположением татарского хана.

Ради этого и едет сегодня консул негласно в Солхат.

Он долго откладывал эту поездку, но недавно узнал, что Менгли-Гирей-хан собирается покинуть Солхат и перенести столицу куда-то в горы. Туда добираться будет труднее.

В Солхат въехали поздним вечером. На фоне высокого южного неба четко выделяются белые, как зажженные свечи, минареты мечетей.

Вышки их в этот неранний час опустели, не слышно тоскливых голосов служителей аллаха. Умолк и говорливый базар, шумевший весь день, уползли с плоских крыш татарчата. Слышно только, как в дальней сакле звенит печальная мелодия зурны. Вот и она оборвалась… Света в домах и саклях нет, только кое-где мерцают окна кофеен, там ждут ночных посетителей…

Осторожно пробираясь по темным и кривым улицам, повозка консула остановилась, наконец, у невысокого дома, почти полностью скрытого за высоким забором. Пока Федька осматривал лошадей и повозку, Христофоро подошел к калитке, постучал. Во дворе лениво залаяли собаки, и скоро за дверью послышались шаги и — суровый голос:

— Кто там?

— Открой, Коррадо! Это я — Христо, — тихо произнес консул.

Калитка открылась, и консул и Якобо вошли в дом генуэзского купца. Федька Козонок остался ночевать в конюшне. Наскоро поужинав, уставший от дороги и дневных впечатлений Якобо уснул. Христофоро и Коррадо долго еще вели беседу, рассказывая друг другу о жизни в Суроже и Солхате. Когда все было переговорено, консул попросил хозяина об одной услуге.

— Найди мне, Коррадо, хорошую служанку. Геба стара и не успевает как следует вести дом. За ценой я не постою…

Коррадо, недолго думая, ответил:

— Знаешь, Христо, такая девушка у меня есть на примете. Рядом с моим домом живет Довлетек-ага. Богатый и жадный татарин. Не так давно он приобрел на рынке особенную девушку.

— А ее могут продать?

— Дашь хорошую цену, и Довлетек не устоит.

Христо кивнул головой в знак согласия и стал раздеваться.

Утром Коррадо еще до пробуждения консула и Якобо зашел к татарину-соседу и заговорил о том, что ему нужна служанка и не продаст ли Довлетек ему девушку-рабыню Эминэ.

— О, мой высокочтимый сосед, Эминэ я не продам. Сам за нее заплатил сто серебряных монет.

— А если я дам тебе за девушку столько же, но золотых?

— Гогда я подумаю.

— Сделаем так, дорогой сосед, — предложил Коррадо, — ты отпустишь рабыню на один день ко мне, и если она понравится мне как служанка, я вечером принесу тебе сто золотых.

— Хорошо, — подумав, ответил татарин.

Так Эминэ очутилась в этот день в доме Коррадо. Хозяин приказал, чтобы она служила сегодня молодому гостю и постаралась ему понравиться.

Эминэ вошла в комнату, где спал Якобо, почистила его одежду, пропыленную в пути, принесла большие глиняные блюда с водой для умывания и только после этого решилась поглядеть на гостя. Взглянув в лицо Якобо, девушка нахмурила свой лобик, стараясь припомнить, где она видела этого юношу. Что-то знакомое было во всем облике спящего. Эминэ подошла к окну и задумалась, стараясь поймать обрывок воспоминаний, который относился бы к встрече с юношей.

А Якобо в это время проснулся. Он повернул голову и замер. У окна стояла девушка. Одета она была в легкую прозрачную, с узкими рукавами кофточку, вместо юбки голубые татарские шальвары, подвязанные у щиколоток. Якобо захотелось увидеть ее лицо, и он тихо сказал по-татарски:

— Селям, джаным![47]

Девушка вздрогнула, легко и быстро подошла к кровати и, опустившись на колени, склонила голову низко, низко. Якобо понял, что это служанка, и снова по-татарски произнес:

— Иди сюда.

Ему хотелось сказать ей что-то еще, ласковое, нежное, но таких слов на чужом языке он не знал и поэтому знаком пригласил ее сесть на край ложа. Девушка робко присела, и тогда Якобо увидел ее смуглое и удивительно привлекательное лицо. Волосы были черные, необычные для татарок: они вились то мелкими колечками, то крупными завитками.

Девушка смотрела на юношу, и ее глаза тоже показались Якобо необычными. Когда она глядела прямо, они были крупными, такими, какие часто встретишь у генуэзок. Но вдруг девушка прищурилась, глаза сделались узкими; в этот момент служанка походила на татарку. Нос у нее был безукоризненно прямой, губы чуть-чуть приоткрыты, подбородок с ямочкой.

— Как тебя зовут? — спросил Якобо, еще покопавшись мысленно в скудном запасе известных ему татарских слов.

— Эминэ, — тихо ответила девушка и неожиданно спросила на итальянском языка: — а тебя как зовут?

— Меня зовут Якобо. Ты прости меня, я принял тебя за служанку, а ты, верно, дочь господина Коррадо?

— Пусть мой господин простит меня, что осмелилась заговорить с ним. Мой господин правильно подумал — мне приказано служить ему сегодня.

— Откуда ты знаешь мой родной язык?

— Меня научила ему мать.

— Значит, твоя мать была генуэзка?

— Да.

— Расскажи, Эминэ, все о себе. Я хочу знать, — сказал Якобо.

— Дело господина повелевать, а мое быть покорной. Слушай же.

И Эминэ начала рассказ. Говорила на итальянском языке она плохо, часто пользуясь татарскими словами, но Якобо хорошо понимал всю ее речь. История жизни Эминэ коротка. Ее мать была пленницей у богатого татарина и умерла, когда девочке было всего три года. Кто был ее отцом, Эминэ не знает. Вскоре после этого хозяин не вернулся из набега. Все его рабыни перешли к брату, которого не очень трогала судьба сироты, и как только Эминэ исполнилось восемь лет, он продал ее в Кафу одному генуэзцу. Там она жила четыре года, затем заболела. Больную, ее за бесценок продали в греческую семью. Грек долго лечил ее настойками разных трав, и она стала здорова. А сейчас она здесь, и ей приказано служить молодому господину.

— Осмелюсь ли я спросить, мой господин? — закончила вопросом свой рассказ Эминэ.

— Спрашивай, джаным! — воскликнул Якобо.

— Где я могла видеть моего господина раньше?

— Только в Суроже. Я больше нигде не был.

— А я никогда не была в Суроже, но мне кажется, что я моего господина знаю давно-давно, с детства. У моего господина дома в Суроже есть служанка?

— Есть. Ее зовут Геба. Она очень хорошая.

— Как жаль. Я бы хотела быть служанкой моего господина постоянно.

— Так поедем с нами. Я попрошу отца, и он может купить тебя у Коррадо.

Эминэ радостно засмеялась и сказала:

— Я буду служить хорошо-хорошо.

После умывания Якобо и Эминэ пошли в сад и долго бродили по сырой траве, без умолку рассказывая друг другу обо всем, что может интересовать молодых людей в их пору.

Вечером Коррадо принес соседу-татарину сто золотых монет. Все случилось так, как он предполагал: Якобо попросил отца купить служанку, Христофоро попросил Коррадо узнать, сколько она стоит. Коррадо признался, что он утром уже купил ее за триста золотых и если такая цена славному ди Негро не подходит, он оставит девушку себе. Консул не торговался и уплатил требуемую цену. Так Эминэ стала собственностью Якобо ди Негро.

Улучив момент, Коррадо шепнул девушке:

— Не прозевай счастье свое, глупая. Отец Якобо хочет, чтобы ты заставила юношу позабыть веех женщин на свете.

Эминэ в знак великой благодарности скрестила руки на груди.

Глава третья

ШОМЕЛЬКА ТОКАТЛЫ ПИШЕТ ПЕРВОЕ ПИСЬМО

«Майя, 29 дня. Писано в Крыму.

Думному дьяку Илье Курицыну от Шомельки поклон земной.

Как учил ты меня, дьяче, я сразу же все так и сделал. Господин мой, Никита Василич, как проезжали мы мимо Солхата, из возка меня высадили, а я до темна просидел в степи, а к ночи вошел в столицу хана и пришел к двоюродному брату моему, о коем тебе ведомо. Он уже много лет при ханском дворце золотых дел мастером состоит. Кисет с деньгами — подарок твой ему я отдал немедля. На второй день брат привел меня во дворец, сказал хану, что ему подмастерье надобен, и хан милостиво повелел взять меня к золотому мастеру в обучение, и вот я уж сорок дён как помогаю моему брату, бывая во дворце каждодневно. Много я видел тут и слышал сам, да еще более узнал о татарах от родича моего, который ханскую жизнь знает отменно. Если даст бог, я обо всем буду тебе, дьяче, отписывать, письмо слать через здешних караимов в Кафу к господину моему Никите Васильеву, а он эти листы с первой же оказией перешлет в Москву тебе, как было замолвлено.

Какой народ эти ханы — тебе писать не следует, русские люди их хорошо знают: жестоки, коварны, жадны и грязны. Об одном только добавить следует — еще и хвастливы до неимоверности. О том судить по множеству примеров можно. Стольный град татар, Солхатом именуемый, по их хвастливым рассказам, произошел будто бы от такого случая: однажды через город проходил богатый караван купцов азиатских. А хан в то время строил мечеть. Он спросил купца, везущего на верблюдах сто больших бочонков: «Что ты везешь?» Тот ответил: «Сандаловое масло». «Сколько стоит бочка масла?» — спросил хан. Купец, принимая хана за обычного горожанина, ответил: «Тебе не покупать его, зачем знать цену. Оно настолько дорого, что у тебя не хватит денег, чтобы уплатить за каплю, не только за бочку». Хан настойчиво и сурово спросил еще раз: «Сколько стоит бочка?». Купец назвал ему цену, и тогда хан отсчитал золотом за все сто бочек и коротко сказал рабочему, приготовившему раствор глины для строительства: «Сал! Хат!», что означает «Снимай! Меси!» И тогда рабочие сняли все бочки с драгоценным маслом и замесили на нем глину для мечети.

Сие, дьяче, зело смехотворно, ежели узнаешь, как нынешний хан бранится с серечь-баши, человеком, ведающим освещением дворца, из-за каждой лишней капли дешевого масла, израсходованной на свет в ночи.

Расскажу тебе, дьяче, еще вот что. Задумал недавно хан удивить людей и нанял венецианского мастера ему изделать железные ворота. Мастер мне сам рассказал, как ему четырежды приходилось переделывать рисунок сих дверей, с каждым разом хан уменьшал начертанное, и теперь вместо прекрасного широкого входа, какой был замыслен венецианцем, построили малые двери, каковые устыдился бы поставить на свой двор не токмо наш князь, но и мало-мальский прилавочный купец.

Говорят, что хан сейчас строит новый дворец в Салачике около Чуфут-Кале, и дворец тот будет называться дворец-сад, что по-татарски будет Бахчи-сарай, и будто думает хан переносить туда свою столицу. Сие для татар все равно, ибо по ихнему обычаю столица хана там, где он поставил свой шатер.

Скупость хана настолько велика, что он повелел сии «величественные» двери выломать и перевезти в тот Бахчи-сарай.

Прости меня, что пустой болтовней отнимаю твое время, но, я полагаю, и сие тебе знать надобно.

Теперь о Менгли-хане напишу немного. Сей правитель из рода Чингизидова, чем он весьма гордится. На торжественных приемах его титл величают полностью, и он таков: «Менгли-Гирей, бен-Хаджи-Гирей, бен-Мухаммед-Султан, бен-Тимур, бен-Мелек, бен-Кутлук, бен-Урусхан, бен-Чимтай, бен-Сасы-бука, бен-Тули, бен-Ордэ, бен-Джучи, бен-Чингиз-хан. Бен — по-ихнему сын. Слово «Гирей» присоединил к своему имени отец Менгли Хаджи-хан, а что сие означает, неизвестно. Иные говорят, что Хажди-хана в молодости спас от смерти пастух — Гирей и в честь того Хаджи повелел удержать это прозвище за всем потомством.

Менгли-Гирей зело не любит золотоордынского хана Ахмата, непрестанно с ним враждует и для того вступил в союз с польским крулем Казимиром. Сие надо принять во свою пользу при посольских делах здесь и у вас в Москве, распрею татарских царей воспользоваться, чтобы выйти на согласие с одним из них, который подальше и побезвреднее, и тем легче справиться с другим, коий ближе и постоянно надоедает набегами на наши земли. О ратной мощи хана скажу — разбойники они, а не воины. Татаре употребляют оружие, известное с древнейших времен, — копье, сабля, кинжал да колчан со стрелами. Оружие сие редко своей выделки — больше все добытое в разбое. Оружия в войске немного, но в набеги они берут с собой много запасных лошадей, от того татарское войско кажется многочисленнее против действительности.

Основной ясырь татар — полонянники. Хан получает десятую долю из всех пленников, как и всего протчего награбленного добра. Остальных делят по отрядам. Пленных татаре мучают голодом, побоями, наготою, а простого званья людей до того бьют плетьми, что несчастные сами желают себе смерти. Пленных татаре продают иностранцам только после того, как откажут в выкупе соотечественники.

Довелось мне быть не один раз в гареме хана. Не подумай, что я по старости лет пустился на грех, нет, мы с братом делали там надписи да арнаменты рисовали. Над входом в гарем начертали: «О, открывающий двери, открой нам наилучшую дверь». До сего времени я думал, веря рассказам, что у хана превеликое множество жен. Сие не так. У Менгли-Гирея всего четыре законные жены, коих он менять, согласно корану, не волен. И еще у него есть двенадцать наложниц. Их он может менять, продавать и восполнять, ежели какая умрет или хан ее разлюбит. Кроме них, в гареме обычно живут служанки, рабыни и разные мастерицы. Таких здесь много, более сотни.

Из четырех жен хана старшая, называемая валидэ, пользуется правами царицы. У Менгли-хана валидэ по имени Нур-Салтан, о которой тебе, дьяче, известно. Узнал я, что царица сия умна и властна, и хан часто слушает ее советы. Из сего мы пользу делу извлечь сможем.

Если будет час, в другом письмеце опишу тебе весь ханский дворец, а ежели нас повезут в Бахчи-сарай, и оттоля тоже письмишко сумею переслать.

Ну, вот и все. Прости, дьяче, что неумно написал, только моей вины тут мало: что я мог узнать за такой короткий срок? Вскорости жди, дьяче, другого листа от слуги твоего Шомельки Токатлы».

Глава четвертая

УТРО МЕНГЛИ-ГИРЕЙ-ХАНА

«Владетель этого дворца и повелитель своей страны султан всемилостивый Менгли-Гирей-хан, сын Хаджи-Гирея. Да помилует бог его с родителями в обоих мирах».

Надпись над входом во дворец.

Судьба, решенная ночью, — несчастная судьба. Закон, принятый ночью, не угоден аллаху. Так говорят мудрые мира сего, и потому Менгли-хан ночь свою проводит в удовольствиях и сне, а все важные дела решает утром.

Каждое утро по строго заведенному ханом ритуалу к нему входили сначала хан-агасы, нечто вроде министра внутренних дел, хранитель казны хазнадар-ага, начальник верховного совета диван-эфенди, начальник ханских рабов, вожак джигитов Хадым-ага и Ак-Мажди-бей — хранитель гарема.

В этот день был обыкновенный прием. Первым, как всегда, вошел к хану хан-агасы. Не прошло и пяти минут, как он вышел из покоев хана.

На лицах у всех, кто ждал приема, легкая усмешка — давно известно, что хан-агасы все время проводит в кейфе и о делах государства имеет слабое понятие. Он входит к хану, чтобы поприветствовать его, а потом туда направляется хазнадар-ага. О, этот будет долго говорить с владыкой. Известно всем, насколько скуп хан, и все знают, что он потребует от казначея отчета за каждую истраченную монету. Хазнадар-ага, переваливаясь с боку на бок, словно селезень, поспешно вошел в кабинет хана.

Менгли-Гирей сидел на подушках, глядел в сторону. Вошедший, не доходя пяти шагов до хана, упал на колени и поцеловал край ковра, на котором сидел владыка.

— Приветствую тебя, великий и несравненный, — сипло проговорил казначей, — и молю аллаха о том, чтобы казна твоя была так же полна завтра, как и сегодня. Вчера я получил письмо из Чуфут-Кале. Сейтак-ага снова просит выслать золота для продолжения строительства дворца в Ашламе.

— Много он просит?

— Не смею сказать, о благочестивый.

— Говори.

— Четыре тысячи золотых гуруш.

— Четыре тысячи! Ты, надеюсь, не выдал их этому грабителю? — крикнул хан.

— О верный хранитель мудрости и справедливости! Я знал твое желание построить самый роскошный и великолепный дворец в мире, мои уши слышали твои повеления выдавать Сейтаку золота столько, сколько потребуется, и я…

— И ты выдал золото! — хан застонал. — О великий боже! Зачем мне этот великолепный дворец, если я войду в него нищим. Скажи мне, как высоко возведен дворец?

— Да не обрушится твой гнев на мои седины — дворец поднялся не больше, чем до колен человеку. Так пишет Сейтак.

— Зачем этому вору понадобилось столько золота, если дворец не подрос ни на палец?

— Сейтак пишет, что дворцы, которые он строил раньше, обходились дешево. Рабам и пленникам не надо платить. Но по твоему повелению, мудрейший, Сейтак нанял целую орду гяуров-итальянцев, и они каждый день требуют золота. Они не положили ни одного камня в стены дворца и только знают одно: изображают будущий дворец на бумаге во всех видах. Так пишет Сейтак.

Хан долго смотрел в окно, сделанное под потолком, и затем медленно произнес:

— Звездочет из Кафы предсказал мне, что дворец тот принесет мне несчастье. Он, видно, был прав. Сегодня же поезжай в Ашламу и передай мою волю: я хочу, чтобы оджак[48] этого дворца никогда не дымился. Пусть Сейтак начинает строить другой дворец, в Салачике — там, где я думал восставить себе сераль первый раз. Пусть он делает такой же великолепный дворец, но наполовину меньше. Золота он получит тоже наполовину меньше, а половину мастеров-гяуров пусть выгонит.

— Будет сделано, благословенный, — произнес казначей и, пятясь, вышел из покоев хана.

В дверях с казначеем встретился седой человек, он бочком протиснулся в дверь и, притворив ее, тихо сказал:

— Явился человек, приходящий во вторник. Когда великий и мудрый захочет выслушать его?

Лицо хана озарилось радостью, он поднял руку и сказал:

— Пусть сидящие рядом подождут. Впусти его сейчас.

Никто, кроме Менгли-Гирея, не знал, что человека, приходившего во вторник, зовут Ионаша. Он появлялся во дворце внезапно и уходил тайно. Никто, кроме хана, не говорил с ним, никто, кроме хана, никогда не видел его лица.

Ионаша твердым шагом вошел в комнату и опустился на колени.

— Целую пыль у твоих ног, великий хан!

— От тебя долго не было вестей, и я обрадовался твоему приходу. Говори.

— Недавно на Кафу прошел большой купеческий караван. Среди купцов был там боярин Московского князя. Слуга его, посланный в Сурож к Никите Чурилову с письмом, заехал в нашу корчму и говорил, что боярин русский посол. К кому сей боярин послан, мне узнать не удалось. Еще раньше в корчму заезжал нотариус консула Солдайи и вез письмо консулу Кафы. Вот оно от слова до слова, — и Ионаша подал хану бумагу.

Менгли-Гирей долго читал копию письма, медленно шевеля губами. Прочитав жалобу консула на самоуправство ди Гуаско, довольно ухмыльнулся:

— Это хорошо. Пусть ссорятся латинцы… Теперь скажи о главном.

— Мои друзья, живущие в Кафе, сообщили мне, что братья твои Нур-Давлет и Хайдар дважды были во дворце консула. Писец консула, жадность коего не имеет границ, за большую цену сообщил мне о беседах Хайдара и Нур-Давлета с консулом, а также с главным синдиком Кафы. Мне не ведома мысль твоих братьев, но Хайдар просил консула о помощи в случае, если теперешний хан расстанется с этим суетным миром и если один из братьев вступит на престол.

— Что же им ответил Большой кафинец?

— Консул сказал, что Менгли-Гирей молод, а Нур-Давлет и Хайдар гораздо старше его… Потом он добавил: «Старики уходят из жизни обычно раньше молодых». После этих слов консул удалил писца из палаты, и мне неведомо, чем кончился разговор. Но мне известно другое, о светлейший, мудрый хан: вечером, вскоре после ухода братьев, в личную кассу консула поступил мешок золота.

— Как велик мешок? — нервно спросил Менгли.

— Там было ровно три тысячи монет.

— Сейчас ты поедешь в Кафу и будешь ждать моего человека. Он привезет тебе десять тысяч золотых и письмо. Письмо ты передашь жене Большого кафинца, и если она спросит еще и второе письмо, отдашь ей деньги. Взамен получи ответную бумагу и передай человеку, принесшему золото.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Ионаша.

— У тебя еще есть новости?

— Высокостепенный хан! Позволь донести до твоих ушей мой совет.

— Говори.

— В горах появилась шайка разбойников. Атаман их носит имя Сокол. Говорят, раб, убежавший из неволи. Шайка растет день ото дня. Я помню твой гнев, когда ты узнал о разбойнике Дели-Балта, и потому решился поведать тебе об этом. Слухи о шайке Дели-Балты внушают в сердце каждого путника только страх, тогда как имя Сокола все рабы и невольники произносят с надеждой в душе. Он во сто крат опаснее Дели-Балты, и потому шайку надо разогнать. Прости меня, могучий и великодушный, за дерзость, за то, что я осмелился подать тебе совет.

— Бей Ширин жаловался мне, будто какие-то лесные люди отняли у него ясырь и сожгли дворец. Может, это Сокола дело?

Менгли-Гирей встал с подушек и долго ходил по комнате. Затем он подошел к Ионаше и повелительно сказал:

— Твой совет не зрелый. Слушай слово мое: совершив все в Кафе, ты пойдешь к Соколу и станешь жить с ним в горах. Узнай, что там за люди, посмотри хорошо в душу атамана, нельзя ли сделать из него друга. Это будет зависеть от тебя. Ты понял меня?

— Аллах велик в небе, хан на земле. Законно и свято каждое слово его, — смиренно ответил Ионаша и покинул комнату хана.

И снова ужом прополз в кабинет седой слуга.

— Халиль-бей появился во дворце. Он молит о свидании с великим ханом. Когда, впустить его?

— Скажи ожидающим приема, что хан утомился, и пусть они идут по своим делам. Ширина проси ко мне.

— И еще Джаны-Бек просит позволения предстать перед очами могучего.

— Зови обоих.

Халиль и Джаны вошли вместе и встали перед ханом рядом. Приложив руку к сердцу и голове, они вознесли славословие аллаху и хану. Менгли указал им место: одному направо, другому налево.

Потом сурово посмотрел на Джаны и спросил:

— Где голова презренного айдамаха Дели-Балты, осмелившегося грабить на дорогах в моем ханстве?

— Тень милости божьей на земле, о великий и справедливый, выслушай своего слугу. Дели-Балта не пойман только потому, что кто-то помогает ему. Я больше месяца охотился за этим шакалом и не мог найти его. Обо всех моих хитростях он узнавал наперед и смеялся надо мной, над беем Халилем, и, да поразит аллах его громом, он дерзнул в письме неуважительно отозваться и о тебе, о великий владыка.

— Скоро мы — я, бей Халиль и ты, Джаны, будем бояться ездить по своим собственным дорогам, — зло сказал Менгли. — Только что мне донесли, что в горах, рядом с нами, появилась разбойная ватага какого-то Сокола. Я совсем не удивлюсь, если узнаю, что Дели-Балта или какой-нибудь другой айдамах появится в моем дворце. Вот до чего мы дожили. Скажи, Халиль-бей. сколько аскеров в твоем байраке?[49]

— Сейчас, пресветлый хан, в моем байраке два тумена. Но если надо будет посадить воинов на походных коней, у меня будет вдвое больше.

— Сколько воинов поручил я тебе, сераскир?

— Два тумена, молодец к молодцу, находятся в твоем войске, могучий и несравненный властелин, — ответил Джаны-Бек.

— Двое храбрейших в моем царстве сераскиров имеют под своей рукой сорок тысяч аскеров и не могут поймать какого-то паршивого расшибателя черепов. О, до чего мы дожили! Что ты скажешь в свое оправдание, Джаны-Бек?

— На все воля аллаха, мой повелитель. Я не раз приносил тебе победу на конце моей сабли, и если мне не удалось поймать Дели, значит, на то воля всевышнего.

— Воля хана будет выполнена — я пошлю голову Дели в Солхат в самое ближайшее время, — произнес Халиль-бей. — Хватит говорить о нем. Я прибыл перед святые очи хана, чтобы ответить на другой вопрос. Устами хана Джаны-Бек спросил меня — не застоялись ли мои кони, не разучились ли мои воины сидеть в седле? Я отвечаю доблестному владыке моему — я хоть завтра готов выступить, пусть только великий скажет, куда.

— Мне донесли недавно, что старый Ахмат, хан Золотой Орды, собрался в набег на русские земли. Поведали мне также о замыслах иных, которые вынашивает этот презренный. Ахмат заключил союз с Казимиром и после набега на владения Ак-бея[50] хочет ударить нам в спину. Тому не бывать. Мы не станем ждать этого. Как только воины Ахмата уйдут к Москве, мы разнесем его столицу на кончиках наших копий. Будьте готовы. Первыми пойдут твои воины, Халиль-бей, и только тебе перепадет лучшая добыча.

Халиль почтительно склонил голову в знак согласия.

— Позволь, великий хан, обратиться к тебе за помощью.

— Говори.

— Ты знаешь сына моего, Алима?

— Знаю. Хороший джигит.

— Молод и глуп еще. Увидел недавно на базаре дочь русского купца из Сурожа и вздумал похитить ее. Его взяли в плен и заключили в крепость. Как быть теперь, посоветуй.

— Ты не просил милости у консула ди Негро?

— Бесполезно, великий хан. Алим не назвал себя, и мне нет смысла обращаться к консулу.

— Если выкупить его?

— С ним его друзья, и он не выйдет один. Выкупить всех нельзя — дело уже оглашено, и сына ждет суд. Только твое слово может помочь мне в моем горе.

— Приготовь мешок золота, и я дам тебе добрый совет…

— Будь счастлив, мудрый и великодушный, — в один голос произнесли Халиль и Джаны и, кланяясь, вышли от хана.

У старого фонтана они разошлись.

Ширин-бей пошел в свой дом, построенный при ханской столице, а Джаны свернул в проход под большой мечетью. Здесь он переждал немного, а потом снова вернулся во дворец.

Глава пятая

У ХОЗИ КОКОСА

…Иван III искал дружбы у хана посредством… Хози Кокоса, жившего в Кафе… Отправляя в Крым Беклемишева, князь повелел ему заехать в Кафу…

Карамзин

Небо над Кафой затянуло густыми облаками.

По городу мерными шагами ходили стражники, стучали в окна домов и предупреждали жителей, чтобы через час гасили огни. Так. повелел Устав, и те, кто его нарушал, сурово наказывались. Через час после тушения огней запрещалось также выходить из домов, и хождение по городу прекращалось. Поэтому Деметрио ди Гуаско очень спешит.

До запретного часа ему нужно разыскать солидную сумму денег, и надо торопиться.

Кончета помогла молодому ди Гуаско встретиться с консулом Кафы. Антониото ди Кабела принял Деметрио ласково, сразу же прочитал жалобу на консула Солдайи и обещал семье Антонио ди Гуаско всяческую поддержку.

— Я бы хотел, мой дорогой, чтобы ты встретился с главным синдиком города, — сказал в конце беседы консул. — Неплохо, если и он узнает о самовольстве Христофоро ди Негро. Я скажу синьору синдику, чтобы он принял тебя завтра утром.

Деметрио был не настолько глуп, чтобы не понять цели встречи с синдиком. Ему тоже нужно дать по крайней мере-не меньше половины того, что дано консулу. Если Деметрио не сделает этого, — отец назовет его олухом и идиотом. Но где взять хотя бы тысячу сонмов?

Это еще не все. Сегодня в доме Кончеты собираются самые знатные и самые богатые генуэзцы на веселую вечеринку. Приглашены первые красавицы города, нанят оркестр, будет там и сам ди Кабела. Явиться без денег в такое общество — это значит уронить себя в глазах городской знати, бросить тень на светлую фамилию ди Гуаско. Молодой человек весь вечер носился по городу, посещая друзей, но тщетно. Оставался единственный выход — идти к ростовщику. Запретный час приближался, и Деметрио почти бегом направился на улицу Семи Святых к известному всей Кафе и за ее пределами ростовщику и меняле Хозе Кокосу.

Только у Хози Кокоса и нигде больше можно взять под залог необходимую сумму, никто, кроме Хози Кокоса, не сможет обменять дукаты на рубли или пиастры, на звонкую кафинскую монету, без которой ни жить, ни вести торговлю в черноморских колониях нельзя…

Деметрио прошел по узкой, мощенной плитами улице, которая огибала храм св. Агнессы, и очутился в переулке. В нескольких шагах он увидел высокий забор из каленого кирпича. Перед калиткой с толстыми дубовыми дверями висел кусок чугунного баллистера, рядом с ним буковая колотушка. Деметрио постучал по баллистеру, и вскоре открылось окошечко, проделанное в калитке. Слуга, увидев, что посетитель один, осторожно отворил калитку и провел Деметрио в дом.

Деметрио приоткрыл дверь в комнату. Хозя Кокос сидел за столом. На голову ростовщика была плотно натянута черная потертая ермолка, из-под которой свешивались длинные пейсы. Бороденка Хози, слегка растрепанная, росла только на подбородке, оставляя открытой всю нижнюю губу. Хозя сидел не шевелясь, и ни один мускул на его лице не двигался. Так же неподвижны были и глаза, безучастно смотревшие на стоявшую перед ним пожилую женщину, богато одетую и всю в слезах. В ней Деметрио узнал Джулию — супругу могущественного консула Кафы. Жена Антониото ди Кабелы, ломая руки, умоляла ростовщика о чем-то. Это было настолько любопытно, что Демо, забыв всякую осторожность, снова прикрыл дверь и прильнул к щели. Теперь он все видел и явственно слышал голос Джулии.

— О, я еще раз умоляю вас, великодушный синьор Кокос, дайте мне только неделю сроку, и я верну вам деньги, видит бог, верну все до последнего аспра. Пожалейте меня, моих детей, мою честь!

Ростовщик молчал по-прежнему, и так же неподвижно было его лицо, как будто эти стоны и просьбы не касались его.

— Скажите, господин, да, и я уйду, я не буду утруждать вас своими слезами. О боже, неужели у вас нет сердца!

Кокос оставался безмолвным. Джулия поднялась, ухватила ростовщика за полу.

— Почему вы молчите? Скажите что-нибудь!

— Что вы от меня хотите? — ростовщик выдернул полу капота из рук женщины, поднялся и прошел в дальний угол комнаты. — Вы хотите разорить и так уже давно разоренного старого человека. Почему я должен спасать вашу честь, если вы сами вспомнили о ней только тогда, когда настал час расплаты! Вы знатная синьора…

— О. пощадите! — застонала Джулия. — Бога ради, не говорите об этом.

— Синьора сама не знает, чего она хочет. Или она хочет, чтобы я говорил или молчал?

— Скажите только — спасете ли вы меня?

— Нет, и тысячу раз нет. Завтра же ваши векселя я передам суду синдиков, и вам не суметь отказаться от их, оплаты.

— Святая мадонна! Да разве я отказываюсь? Повремените только. Недолго, одну неделю.

— Когда-то этому должен прийти конец. Второй год вы обещаете мне а ваш долг растет и растет. Поверьте, синьора Джулия, мне жаль вас, но я не могу ничего сделать. Идите домой и, если сумеете, подготовьте вашего супруга к тяжелому удару. Завтра векселя будут в суде.

Женщина поднялась, вытерла слезы платком, зажатым в руке, и решительно произнесла:

— Хорошо! Сегодня я уйду из вашего дома, а завтра я уйду из этого мира Мне не снести бесчестия. Я умру, и вы не получите ни одного аспра.

— Напрасно терять жизнь так рано. Меня это не пугает. Вы в браке с синьором ди Кабела, и векселя имеют законную силу на вашего мужа. Выхода нет — завтра суд.

В голове Деметрио. пока он слушал этот разговор, созрело смелое решение. Он резко толкнул рукой дверь и вошел в комнату.

— О боже! — воскликнула Джулия и, отбежав в противоположный конец комнаты, закрыла лицо покрывалом. Хозя Кокос, увидев перед собой человека при шпаге, широко раскрыл глаза и прижался спиной к стене. Раскинув руки, он пытался крикнуть слуг. Но от испуга у ростовщика пропал голос, и он только беззвучно открывал и закрывал свой беззубый рот.

— Не бойтесь меня, синьор Кокос, я не грабитель. Имею честь — Деметрио ди Гуаско из Тасили. Вот моя шпага. — И Демо положил оружие на стол ростовщика.

Увидев незнакомца безоружным, Хозя пришел в себя и дрожащим голосом прошептал:

— Как вы сюда попали? Что вам нужно от бедного Хози Кокоса?

— Скажите, вам достаточно известно мое имя?

— Если вы сын Антонио ди Гуаско, то я хорошо знаю этого благородного человека, — ответил уже окончательно оправившийся от испуга Хозя Кокос.

— Да, я сын благородного Антонио — если не верите, взгляните на герб на моей шпаге. А это мой документ. — И Деметрио подал Хозе вчетверо сложенный листок бумаги.

Хозя, прочитав бумагу, сказал:

— Я верю вам, синьор Гуаско.

— Могли ли бы вы иметь со мной денежное дело?

— Повторяю — я верю вам.

— Тогда у меня к синьору ростовщику всего две небольших просьбы, — произнес Деметрио, пряча шпагу в ножны. — Во-первых, я прошу вас переписать долги госпожи Джулии Кабела на мой вексель и освободить ее от унижений. Во-вторых, я прошу под другой вексель наличными пятьсот сонмов. И больше я не смею ничем беспокоить вас.

Ростовщик запустил пятерню в свою бороденку и долго раздумывал. Потом он произнес:

— А если я не выполню просьбы синьора?

Деметрио взялся за шпагу и, вынув ее немного из ножен, коротко сказал:

— Я не позволю, чтобы при мне унижали синьору Джулию.

— Хорошо. Я согласен выполнить ваши просьбы. Спросите, согласна ли на это госпожа ди Кабела.

— Я согласна, — тихо произнесла женщина. — Я верю этому благородному юноше.

Кокос пожал плечами, открыл ящик стола и подал Деметрио два чистых векселя.

Через несколько минут, получив пятьсот сонмов, Деметрио вышел от Хози Кокоса под руку с синьорой Джулией. Закрыв калитку, старый ростовщик, долго стоял посреди двора, раздумывая над тем, правильно ли он сделал, поверив этому юноше.

Джулия молчала всю дорогу и, лишь подходя к палаццо консоляро, прошептала:

— Вы спасли мне жизнь, добрый ди Гуаско. Завтра я жду синьора у себя. Двери моего дома всегда открыты для вас. Я жду, — еще раз повторила она.

— После полудня, — коротко ответил ей юноша, и зашагал к дому Кончеты.

* * *

За несколько минут до звона на башне святого Кристо у дома Хози Кокоса снова появились люди. Их было трое. В доме их уже ждали, и калитка открылась без стука. Слуга провел путников через двор. У веранды гостей встретил сам хозяин. После взаимных поклонов и приветствий Хозя пригласил их в дом, и скоро путники очутились в просторном зале, посреди которого стоял накрытый для ужина стол.

Один из путников был Никита Чурилов, другой боярин Беклемишев, а третий — толмач Шомелька Токатлы.

За ужином говорили о жизни в Кафе. Хозя Кокос и Чурилов жаловались на бесчинства татар, на множество препон, чинимых торговым делам Кафы с Московской землей.

Затем все согласно сошлись на том, что с татарами можно и нужно учинить согласие на свободный въезд в крымский юрт, а с фрягами говорить смелей, ибо они, фряги, сами очень желают торговать с северными купцами.

Потом заговорили о главном.

— Великий князь русский повелел мне спытать господина Хозю о том, жива ли у него знаменитая перламутровая шкатулка и не завелось ли в ней что-нибудь новое, — спросил Беклемишев.

Кокос посветлел лицом и, позвав слугу, сказал ему несколько слов по-еврейски. Слуга ушел, а хозяин проговорил:

— О, я так и знал, что великий князь помнит мою шкатулку. Ведомо мне, что он на драгоценные каменья и самоцветы большой любитель и отличный знаток и мне, грешному, в оценке сих прелестей очень доверяет.

— Великий государь повелел мне купить у господина Кокоса из оной шкатулки все, что есть ценного и знатного, а также повелел не торговаться, а давать цену, какую запросишь. Вот сколь велико доверие к тебе нашего властителя.

Хозя приложил руку к груди в знак благодарности и открыл вместительную шкатулку, принесенную слугой. Запустив руку внутрь, он стал выкладывать на зеленое сукно блестящие золотые вещички, унизанные яхонтами, алмазами, рубинами, янтарем и жемчугом.

Боярин Беклемишев знал толк в дорогих каменьях, видел их за свою жизнь немало, но это ослепительное сверкание камней на темно-зеленом сукне заворожило его.

— Вот, боярин, обрати свой взор на сей жемчуг, — говорил между тем Хозя. — Куплен у татарина, и, верно, эта нитка из ваших же северных краев им украдена. Имя жемчугу сему «Беломорский живой». Смотри, сколь редок цвет его, розовость сия только в нем одном бывает.

Хозя поднял на указательном пальце нанизанные на шелковую нитку жемчужины, приблизил их к пламени свечи, и жемчуг действительно ожил. Он изменялся на глазах — делался то бледно-малиновым, то нежно-алым, как румянец на щеках ребенка.

Долго любовались гости сокровищами Хози Кокоса, наконец Беклемишев попросил:

— Нить жемчуга живого, самоцветы, великий яхонт да бриллианты лучшие отдельно отложить. Обратно поеду, куплю их у тебя, порадую великого князя. Цену, как и велено, ставь сам.

Хозя Кокос обрадованно закивал головой, потом, припомнив что-то, добавил:

— Ежели будешь, боярин, у хана, обратись к царице крымской Нур-Салтан. У сей царицы есть жемчужное зерно великой радости, подаренное ее предком ханом Тохтамышем. Сие тохтамышево зерно твой царь давно ищет, ибо в некие века оно татарами в Москве похищено.

— Спасибо за совет. Он мне будет на большую пользу. Именно о поездке к хану я хочу с тобой поговорить. Поручил мне государь мой великое посольство к хану справить и повелел допомоги твоей, Хозя Кокос, просить. Ведом ли тебе нрав хана, как говорить с ним надобно, как заставить его к делу нашему приклониться. Знаешь, верно, ты, что сие посольство к крымскому властителю от нас первое, и по неведомой тропе мне вести его буде трудно. Великий князь Иван Васильевич повелел челом бить тебе — будь нашим проводником.

Кокос принял просьбу спокойно, как будто заранее знал о ней. Он слегка наморщил лоб, погладил бороденку.

— Нрав хана мне ведом — это верно. Посоветовать кое в чем могу, да не прочь поехать с тобой в Солхат при посольстве. Скоро ли потребен я буду для дела этого?

— Одну седьмицу переждем да и поедем с богом. За эти дни потребно мне быть у Исайки в Мангупе, одначе докуку эту на тебя возлагать не смею. Туда Никита сын Чурилов меня проводит.

— В Мангуп мне давно надобно, да одному неспособно было, — заявил Кокос. — Если позволишь, я с тобой поеду и дорогу наилучшую укажу.

— Вот и спасибо! — воскликнул Никита Чурилов. — А то я дороги туда как следует не ведаю.

Ночевать гости остались у Хози. Идти по городу в такую темень было опасно, да и нежелательно попасть к стражникам за позднее хождение.

Глава шестая

КНЯЖНА МАНГУПСКАЯ

Ничто в какой бы то ни было части Европы не превосходит ужасной величественности Мангупа.

Эдуард Кларк,

английский путешественник

Из Кафы Никита Беклемишев, Чурилов, Шомелька и Хозя Кокос направились в Мангуп.

Вечером Шомелька записал в своей памятной книжице:

«Путь был зело труден и долог, и только на второй день к вечеру достигли мы Мангупа. Князь Исайя встретил боярина тепло и приветливо, и хотя устали мы все, одначе почти до рассвета князь с боярином говорил, а я бродил по Мангупу.

Такого дикого и неприступного места сроду я не видел, хотя побывал во множестве мест. Крепость Мангуп-ская на высоченной скале расположена, и входить в нее можно только с одной стороны, с северной, а другие три стороны кончаются обрывами по сорок саженей, а то и глубже. Страшно смотреть с крепости и увидеть внизу человеков величиной с козявку.

Княжество Мангупское не очень велико, одначе и не мало. Все земли вокруг крепости, на сколь хватает взор, принадлежат князю Исайке. Люди княжества виноградом промышляют, а больше всего разводят овец. Здесь истинно страна пастухов, и выгода от того не малая. Еще вокруг много леса, он зело велик, и древа крепки. Люди князя этот лес також промышляют и продают его в Кафу на потребу для строек».

* * *

Площадь перед храмом св. Елены и Константина до краев заполнена оживленным людом. Чурилов и Беклемишев попали в княжество Мангуп как раз под престольный праздник святой Елены и святого Константина[51], которые почитались главными покровителями мангупцев.

Храм не мог вместить всех пришедших на моление, и потому разноликая толпа возносила молитвы своим святым прямо в ограде базилики и на площади перед входом в храм.

Торжественная обедня приближалась к концу, все ждали выхода владетельного князя. Наконец, широкие двери церкви распахнулись, звонари на колокольне ударили во все колокола. На паперти появился князь Исайя. Толпа расступилась перед ним, раздались крики:

— Зито деспот! (Многие лета повелителю!)

— Да сохранит тебя Панагия Феотоку![52]

— Слава севасту! Слава Катерино!

Рядом с князем стояла его дочь, княжна Екатерина, высокая, стройная девушка двадцати лет. За нею, чуть поодаль боярин Беклемишев, а слева от князя Никита Чурилов.

Князь поднял руку, призывая к тишине. Шум мгновенно стих, и Исайя заговорил:

— Люди мои! Поздравляю вас со святым и пребольшим праздником нашим. Придет время, и все мы предстанем перед господом богом и судом его праведным, там все мы станем равными и будем равно отвечать за деяния свои. Пусть жизнь наша будет безгрешной, мы должны проводить ее в труде и послушании, свято хранить верность православной церкви, и да помилует нас пресвятая Деспина![53] Сегодня в нашем граде гостят люди из дальней Московской земли, они приехали от царя Иоанна, они такие же православные, как и мы с вами. Прошу почитать их так же, как и мою семью.

— Слава гостям московским! Слава другам православным! — раздалось в толпе.

Исайя сделал несколько шагов, народ расступился перед ним, образуя широкий проход, по которому проследовали за князем его дочь и два русских гостя.

Во дворце князя гостям был предложен предобеденный отдых. Боярина Беклемишева и Никиту Чурилова положили в одну спаленку, Хозю Кокоса и Шомельку — в другую.

Никита Беклемишев, не раздеваясь, присел к окну и, подперев щеки руками, облокотился на подоконник. Он долго молча смотрел на улицу.

— О чем закручинился, Никитушка? — душевно спросил его Чурилов.

— Вспомнилась Настасья моя, царство ей небесное, и грустно стало мне.

— Слышал я, что овдовел ты, а как — не сказывали. Ведь Настя молода была и вроде не больна?

— Беда постигла меня, Афанасьевич. Пошла она купаться на Москву-реку, да и не вернулась боле. Даже тела не нашли, и похоронить ее по-православному не пришлось. Второй год один живу, один как перст. Заживать па сердце рана начала, а вот здесь увидел дочь княжескую, как ножом кто-то по душе полоснул. Схожа она на мою Настасьюшку, такая же смуглая, задумчивая и, я думаю, добрая. Ежели просватают ее за нашего княжича — счастлив будет.

— А ты сам не думаешь сударушку заводить? Что содеялось — не вернуть. Не век бобылем жить. Ведь годы твои молоды. Поди, и тридцати нет?

— Тридцать третье лето пошло.

— Ну вот, видишь. Смотри да приглядывайся.

— Лучше Настасьюшки мне не найти. Вот если бы еще одну такую Катерину встретить…

— Неужто полюбилась?

— Говорю — на Настю мою похожа…

— Свет велик, Никита Василич, — найдешь по душе. А про Катерину забудь — не тебе она намечена. Про сватанье князю говорил ай нет?

— Был разговор. Исайка рад породниться с таким великим государем. «За большую честь, — говорит, — почту». Просил посылать сватов, отказа, сказал, не будет.

— А Катерина знает о сем?

— Полагаю — знает. Вот согласна ли, то мне неведомо. Великий государь наказал мне только о согласии князя проведать и хорошенько усмотреть невесту. Пригожа ли, умна ли, добра ли. О всем этом повелел написать письмо и, посольство у хана творя, ждать ответа.

— Видать, велики у государя интересы к связям крымским, ежели, не глядя на невесту, порешил сына на ней оженить, — сказал Никита, укладываясь в постель.

Оба долго не могли уснуть. Боярин вспоминал мечтательно-задумчивые карие глаза Катерины. Глубоко запала ему в душу мангупская княжна.

А Никита Чурилов об Ольге думает. Вот отдать бы за боярина — лучше, знатнее да умнее жениха не сыскать. Надо обязательно показать Ольгу боярину. Не может быть, чтоб не полюбилась ему такая красавица… А там свадьба, большая родня, близость к великокняжескому двору…

Тихо в светлице, только вздохи слышны.

И княжна Катерина не спит в своих покоях. Русского боярина вспоминает. Почему он подолгу и как-то грустно вглядывался в ее лицо?.. Весть о том, что ее думают сосватать за княжича русского, Катерина приняла равнодушно, она уже заранее была подготовлена к своей судьбе. Так велось сысстари — редко дочери византийских князей шли замуж по любви, — чаще их увозили в чужие земли из-за расчета или для улучшения рода. Катерине хорошо знакома была судьба ее тетки, княгини Марии, которая пылко любила в девичестве сына иерея Фоку, но замуж была выдана за валахского господаря Стефана, которого так и не могла полюбить до старости.

Ей, Екатерине, легче, — она никого не любит. А князь, говорят, молод… Может, и не будет жестокой к ней судьба. А этот боярин так печально, так пристально смотрел на нее. Жалел, верно… Добрый, видно, человек. Это и по лицу видно. И красивый, статный такой…

На следующий день назначены были смотрины. Гости входили в парадный зал, здоровались с князем, с Катериной, пристально оглядывали ее. Беклемишев ожидал, что Катерина смутится, но она казалась спокойной, гостей приветствовала ровно, изредка что-то тихо говорила отцу.

Пока гости и хозяева обменивались взаимными поклонами, в зал вошел старый иерей Феодорит. Он произнес предобеденную молитву, после чего князь всех пригласил к столу, изящно убранному перламутровыми пластинками, на которых в серебряной посуде была разложена соленая и копченая рыба, масло, сыр и мед.

Затем в зал вошли молодые женщины и внесли на медных подносах любимое кушанье греков — тархану в больших глиняных чашах. Вслед за ними слуга внес медный сосуд с вином.

В молчании наполнили бокалы, и начались здравицы в честь государя московского и желанных гостей русских, в честь владетельного князя Мангупского и его молодой дочери. Когда подняли кубки за Катерину, Никита Беклемишев, до сего раза только пригублявший вино, выпил свой сосуд до дна. Поставив кубок на стол, он, обратившись к Исайе, сказал:

— Как я завидую тому человеку, кто супругом княжны скоро будет. Не прогневайся, князь, правду скажу, дочь твоя весьма пригожа, и счастлив будет супруг ее будущий.

Княжна еще в самом начале речи подняла на боярина удивленные глаза. Гость свободно говорил на греческом языке. Екатерина встала, поклонилась боярину и в ответ сказала:

— Благодарю тебя на добром слове, боярин. Только о каком супруге говоришь ты, я не пойму?

— Государь великой Московии повелел узнать о нашем согласии на брак твой с его сыном Иоанном. Мы такое согласие послам государевым дали, — ответил на вопрос дочери сам князь.

— Хотелось бы и слово княжны по сему делу послушать, — произнес Никита Чурилов, взглянув на Беклемишева. Тот кивнул головой. Екатерина начала говорить:

— Сыспокон веков ведется так — дочь уходит из родного дома под чужой кров. Чаще всего, уходя, она не знает, встретит ли там любовь к себе, будет ли счастлива. Не знаю о сем и я. Но воля батюшки — моя воля. Я только буду молить святую Деспину о том, чтобы в далекой северной земле нашла я нежное и любящее сердце моего нареченного, кто бы он ни был.

— Умна, — шепнул Хозя Кокос на ухо Шомельке, и тот ответил тихо:

— Государыня будет добрая.

Князь Исайя окинул довольным взглядом сидящих, ожидая одобрения ответу дочери. Все радостно кивали, только Беклемишев, склонив голову, был недвижим. Все ждали его слова, и молчание воцарилось за столом. Оно длилось недолго — боярин встал и глухо сказал:

— Передам государю моему, что княжна Мангупская не токмо пригожа, но и умна. Верю, что ждет ее в Москве любовь и ласка.

Снова налили вино в бокалы. Иерей Феодорит, сославшись на занятость, удалился в домашнюю церковь князя, вскоре встали из-за стола и женщины. Без священника и женщин обед пошел веселее.

Сам князь, изрядно охмелевши, шутил, его приближенные задавали самые разнообразные вопросы гостям. Судя по ним, о земле Московской в княжестве, кроме того, что там очень холодно, ничего не знали. Беклемишев рассказал мангупцам о великих просторах своей страны, о Москве, о государе.

В свою очередь и Никита расспрашивал о жизни княжества. Мангупцы ругали татар, проклинали генуэзцев, хотя с теми и другими жили в мире по договорам. Из речи было видно, что православным грекам трудно жить, словно на острове среди бушующего моря. С одной стороны хлещут волны магометанской веры, с другой — подтачивают берег порой невидимые, но страшные струи католической. Потому и понятна была радость владетелей Мангупа при неожиданном появлении здесь русских православных людей. За счастье сочли они возможность породниться с богатым русским князем, укрепить этим браком свое княжество.

Скоро появились музыканты, весельем и шумом наполнился зал. Только Никита Беклемишев был грустен и тих.

— Чем недоволен мой дорогой гостенек? — спросил, подошедши к нему, князь. — Аль праздник мой не по нраву?

— Прости, владетельный князь, — тихо ответил Никита, — пойду я на покой. Занедужил что-то: голова болит.

Князь взял Никиту под руку и сам проводил его до спаленки.

* * *

Три дня боярин не выходил из спальни, не вставал с постели. Жаловался на головную боль, на ломоту в костях и на жар в груди. В эти дни уехал Хозя Кокос, сказав, что в Кафе его ждут неотложные дела. Шомелька с племянником князя укатил в Салачик, где возводился новый ханский дворец, который называться будет Бахчи-сарай. Никита Чурилов с князем Исайей занимались торговыми делами. Боярина оставили на попечении молодой княжны.

Как только Никите стало легче, он пожелал перебраться из душной спаленки на волю. По приказу Екатерины постель боярина поставили в беседке князя. Находилась она на самом краю обрыва, в большом углублении, выдолбленном в скале, нависшей над бездной. Если посмотреть на беседку снизу, из долины, она похожа на маленькое гнездо ласточки, прилепленное на утесе, — столь высоко до нее. Если смотреть окрест из беседки, видны скалы Чуфут-Кале, вся сюреньская дорога, а в ясные дни можно любоваться белесой синевой моря…

Вход в беседку затянут зеленым хмелем и цветущей крученицей так плотно, что находящиеся в ней скрыты от постороннего взгляда.

О многом переговорили здесь молодой боярин и княжна Мангупская. И не заметили они, как и когда подкралась к ним любовь. Скрывали ее друг от друга — знали, невозможно им быть счастливыми.

А потом случилось так, что и скрывать перестали — сил больше не было. Любовь-то пришла, а вот счастье, как добыть его?

Много раз думал об этом Беклемишев, много раз советовался с Катериной. Просто и разумно отвечала ему княжна Мангупская.

— Отец мой да и я тоже слово государю твоему дали, и не в обычае княжеском слово менять. Очень льстит отцу сватовство эго, жениха-наследника на боярина он сменять не захочет. Посему отцу ничего говорить не след — сие бесполезно.

— Как же быть?

— Отпиши государю своему, что согласие на брак ты получил, а обо мне не пиши ни хорошего, ни плохого. Не разглядел, мол, еще, не разведал. И еще отпиши — пусть до твоего приезда сватов не высылают. Как приедешь в Москву, с женихом моим поговори умно и хитро. Беседовала намедни я с человеком твоим Шомелькой и вызнала, что наследник мачеху свою недолюбливает, да и она ему платит тем же. Верно сие?

— Да, это так, — ответил Беклемишев.

— Княгиня, как и я, по крови наследница императоров византийских. Поведай наследнику обо мне, скажи, что на его мачеху я очень схожа по характеру, и, может, сие оттолкнет его помыслы от женитьбы на мне.

— Послушай меня, Катя, женитьба на княжне Мангупской не столько наследнику надобна, сколь государю. Он с желанием его считаться не станет.

— О сем знаю. То, что сказала тебе, — не все. Смотри сюда, — княжна развернула платок, протянула князю небольшой портрет. На боярина глянуло красивое русское женское лицо. — Возьми, покажи царевичу. Это дочь господаря валахского Стефана. Зовут ее Елена. Я хорошо знаю ее. Она моя ровесница и подружка. И по облику и по душе она русская. Я думаю, брак с ней будет столь же выгодным, как и со мной, ежели не более. А если приглянется она молодому князю, то и мы с тобой можем быть счастливы.

— Умница ты моя! — сказал Никита, привлекая Екатерину к себе.

Глава седьмая

ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО

Недосуг послу сидеть, рассиживать. Нас, послов, за то не жалуют.

Былина о Василисе Никуличне.

В ЗАЛЕ СОВЕТА И СУДА

Хозя Кокос, уехав из Мангупа, успел сделать все, что ему повелел боярин Беклемишев. Он съездил в Солхат и побывал в ханском дворце. Вручив Менгли-Гирею от имени русского посла дорогие подарки, он предупредил его о приезде боярина Никиты Беклемишева по «великому государеву делу». Затем Хозя тайно побывал у валидэ Нур-Салтан и имел с ней продолжительный разговор.

Одновременно он узнал от своих людей во дворце о будущих намерениях хана, о том, как он относится к русским вообще и к началу с ними дипломатических отношений в частности. По поводу веры русских хан плохо не отзывался и говорил, что православная вера не хуже других.

Узнал Хозя Кокос также, что рука Ватикана простерлась и до Солхата — здесь под покровительством Менгли зародился и рос орден монахов-францисканцев, устав которого очень по сердцу пришелся хану-разбойнику. Именно они помогли ревностному католику королю польскому Казимиру вступить в союз с крымским ханом. Однако союзом этим Менгли-Гирей тяготился, его так и подмывало к грабежу польских земель. И еще более того хотелось хану Менгли окончательно вырваться из-под власти хана Золотой Орды Ахмата. Против Ахмата Менгли-Гирей-хан пойдет на союз с кем угодно.

По приезде в Кафу из Мангупа Никита Беклемишев выслушал донесение Хози и начал готовиться к великому посольству.

В день Ивана Купалы июня двадцать четвертого рано утром посольство отправилось в Солхат, в ханский дворец.

К полудню достигли Солхата. На окраине города встретили их верховые татары. Начальник охраны, поприветствовав посла, спросил:

— Доверяет ли иноземный посол охранять его проезд моим аскерам?

Чурилов перевел вопрос сераскира, и Никита ответил:

— Поехали с богом.

Татары быстро разделились на две группы. Одна поскакала впереди поезда, другая же примкнула к последнему возку.

Беклемишев с великим вниманием смотрел на невиданную татарскую столицу и запримечал все. Глинобитные мастерские тянулись вдоль улицы, в открытые настежь двери можно было видеть, что делается внутри. Вот здесь трудится медник, гремя металлом, рядом в прокопченной халупе слышится дробный стук молотков. Под высокими навесами кузнецы в раскаленных домницах варят железо. На низеньких скамейках сидят чернорукие чеботари. Проворно тачают они разную обувь: цветные башмаки и туфли с загнутыми кверху носами, сафьяновые сапоги. По соседству с ними ладят седла и прочую конскую сбрую шорники и седельники.

В городе много всадников. Они снуют по улице на маленьких вертких лошаденках, оттесняя зевак, собравшихся поглазеть, к глинобитным заборам.

Посередине города всадники свернули вправо. Там у подножия Агармыша виднелись крыши ханского дворца.

Мимо главных ворот дворца проехали не останавливаясь. Никита вопросительно посмотрел на Чурилова, тот недоуменно пожал плечами. Вот миновали и царский дворец, а поезд все вели куда-то передовые конники охраны. Вскорости дома пошли мельче и реже, а через пяток минут посольская колымага выкатила на окраину. Беклемишев вскочил и, беспокойно оглядевшись кругом, ткнул в спину возницу, крикнул:

— Стой! Дальше не едем!

Возница натянул было вожжи, но Никита Чурилов спокойно произнес:

— Поезжай далее с богом, — а затем положил руку на плечо боярина и добавил — в чужой монастырь со своим уставом не ездят. Привезут куда след.

И действительно, поезд, подъехав к низкому каменному зданию с широким двором, остановился. Начальник охраны, осадив коня у самой колымаги посла, отрывисто бросил:

— Здесь ждать милостей хана!

Не успела конная охрана отъехать от посольского поезда, со двора в сопровождении шести слуг вышел коренастый ярко одетый татарин. Он надменно посмотрел на Беклемишева и сухо проговорил:

— Халиль Ширин-бей просит посла Московского войти в этот дом.

Шомелька перевел, и оба Никиты сошли на землю. За ними выпрыгнул из колымаги Гречин. Все они двинулись за Ширин-беем в глубь двора.

— Ничего не скажешь — любезная встреча, — проговорил Беклемишев, обращаясь к Чурилову.

— Привыкай, боярин. Татарин, пока его сила, — свиреп и груб. Покорность да притворную любовь оказывают токмо под пятой да при звоне золота.

— Шомелька, спроси-ка сего татарина, где мы находимся и скоро ли хан примет посольство, — повелел Беклемишев толмачу.

— Передай высокому гостю, что обиталище это принадлежит великому хану и зовется посольский двор, — ответил Ширин-бей. — Сколь велик этот двор — столь же велико и радушие могучего владыки. Благословенный повелел мне передать весь дом и слуг в распоряжение посла. На второй вопрос отвечу: аллах велик в небе, хан на земле, а кто знает мысли аллаха? Так и мне не дано знать, когда думает хан принять послов московских.

Беклемишев, выслушав ответ, молвил:

— Слуга он и есть слуга. Что он может знать?

— Ой, не скажи, боярин, — тихо заметил незаметно подошедший Хозя Кокос. — Халиль Ширинов — первый князь в царстве татарском, и порой его слово важнее ханского. Поверь мне, боярин, сей Ширин вдвое богаче хана, и о том все знают. От этой мерзостной хари может дело посольское погибнуть или же легко вперед пойти.

— Спасибо за совет добрый, Хозя, — Беклемишев пристально взглянул на бея и вошел в дом.

За каких-нибудь полчаса с помощью безмолвных слуг посольство разместилось по комнатам. В покои, где находился посол, без стука вошел Халиль-бей и, оглядев комнату, спросил:

— Хорошо ли устроился наш дорогой гость? Может быть, он желает что-нибудь просить у хана?

Никита Беклемишев поднялся и, приложив руку к груди, ответил:

— Славному и могучему бею Ширину поклон и благодарность за столь щедрое гостеприимство. Позволь ответить, князь, за ласку легкими поминками на твое благородное имя, — боярин хлопнул в ладоши, и из боковой дверцы вышли два молодца с большими серебряными подносами. Молодцы встали перед Ширин-беем и с поклоном подали ему подарки. На первом подносе были рассыпаны рубли, а на втором лежал искуснейше сделанный кинжал с серебряной рукояткой, стояли точеные, из рыбьего зуба[54] фигуры на перламутровой клеточной доске. Беклемишев пояснил:

— Сей подарок с пожеланием князю. Золото означает — будь князь еще богаче, кинжал — будь еще сильнее, шахматы — будь еще умнее. А подносы серебра чистого говорят — будь князь добр к дарителю.

Куда делась суровость татарина! Приняв подарки, он передал их слугам своим и, улыбаясь, несколько раз повторил Шомельке:

— Бакшиш — бик якши! Ай-ай какой бакшиш![55] Передай боярину — Халиль Ширин-бей сейчас же пойдет во дворец хана, поцелует пыль ковра у ног владыки и попросит его скорее принять великое посольство.

Когда бей Ширин вышел, боярин, потирая руки, радостно сказал:

— Пока идет все слава богу.

Но радость эта была преждевременной. На второй день в посольский двор явился разман-бей, человек, который представляет хану всех посланников. Он далеко не двусмысленно намекнул в беседе о подарке, который тут же ему и был вручен.

Это случилось утром. А после обеда к двору с большой свитой подъехал диван-эфенди Нургали. Начальник верховного совета без лишних слов известил, что приехал за бакшишем. После него у посла побывали хазнадар-ага, хан-агасы и киларджи-баши. Одарив последнего, Беклемишев взялся за голову и воскликнул:

— Они разорят меня, ироды окаянные! Еще два-три разбойника, и мне нечем будет одарить хана. Шомелька! Сходи на ворота и прикажи никого не впускать. Скажи— посол творит молитву.

Выручил посла Шомелька Токатлы. На четвертый день пребывания в Солхате он пошел во дворец и сумел там встретиться с актачи-беем хана, сунув ему крупную взятку. На следующее утро актачи-бей, поддерживая стремя хану, собравшемуся на охоту, сказал:

— Наслышан я. могучий повелитель, что русские послы привезли большие дары.

— Откуда знаешь?

— Великолепные бакшиши получили Ширин-бей, разман-бей, диван-эфенди, хан-агасы и киларджи-баши. Человек один печалился мне: урус-посол боится, что беи выманят у него все подарки и ему не с чем будет идти к хану Менгли.

Гирей с силой ударил плеткой своего аргамака, и тот поднялся на дыбы.

— Уй-юй, шакалы! — воскликнул хан. — Всегда успевают впереди своего повелителя.

Проехав по двору несколько раз, хан соскочил с седла и, отдавая поводья коня стремянному, сказал:

— Передай Нургали — русских примем после обеда.

— А как же охота, мой повелитель?

— Охоты не будет.

Через полчаса разман-бей привез на посольский двор приглашение к хану. Поглядывая жадным взором на короба, приготовляемые к перевозке, он усердно старался дать понять, что только благодаря его стараниям хан соизволил принять послов. Беклемишев горячо поблагодарил бея, но подарков не дал.

Во дворце посольству сообщили, что хан ушел на послеобеденную молитву и прием начнется сразу, как мудрейший побеседует с аллахом.

Беклемишев, собираясь на прием, оделся в лучшие свои одежды. На после были широкие красные штаны, заправленные в шитые золотом сафьяновые сапоги, белый камчатный летний зипун, а поверх него кафтан синего сукна с длинными рукавами.

Ждали приема в посольском дворе. Беклемишев и Чурилов долго сидели на каменной скамье около фонтана Молчали Оба волновались. До сего московские послы бывали у золотоордынцев как данники, а в Крыму не бывали и вовсе Есть отчего волноваться. Как вести себя, чтобы не уронить государство и свое достоинство?

Наконец разман-бей снова появился в садике и повел посольство во дворец, в зал Большого Дивана, в зал совета и суда. Перед дверьми стояли два стража с оголенными саблями Разман-бей дал знак, аскеры отступили на шаг, дверь открылась, и Никита Беклемишев первым вошел в зал. У противоположной стены на шелковых подушках восседал Менгли-Гирей-хан. Рядом с ним стоял Халиль Ширинов. Справа и слева вдоль стен на желтых тюфяках сидели нарядно одетые сановники. Посреди зала журчал маленький, отделанный мрамором фонтан.

Разман-бей упал на колени, поцеловал ковер и тихо, но внятно произнес:

— Послы государя Московского Ивана у твоих ног, о могучий и великодушный. Прими их слово.

Оглянувшись назад, он с ужасом увидел, что посольство не упало ниц перед ханом.

— На колени перед лицом могучего хана, неверные! — крикнул через плечо разман-бей.

Никита Беклемишев и стоявшие за ним Никита Чурилов и Данила Гречин отдали глубокий поклон.

— Даже перед ханом Золотой Орды послы государства Московского на колени не встают, — сказал Беклемишев. — Мы приехали к вам не как данники, а как друзья. Государь мой считает государя вашего братом и желает передать ему братское слово. Он послал нас к великому хану Гирею, чтобы мы завязали узы дружбы и стали бы добрыми соседями. Великий князь посылает брату своему Менгли-Гирею-хану поклон и повелевает вручить подарки. — Посол подал знак, и в зал внесли три короба. Холопы открыли короба, вынув широкую полотняную скатерть, разостлали ее перед троном и удалились. Беклемишев. Чурилов и Гречин подошли к коробам, стали вынимать подарки.

На скатерть ложились золотые тяжелые рубли, драгоценные камни, сукна и тончайшие ткани, серебряные кубки и бокалы, резные чашки из яшмы и нефрита и много дорогой резной посуды.

Глаза хана горели жадным блеском, сановники причмокивали губами, охали и ахали. Когда пустые короба унесли. Менгли-Гирей сказал:

— Подарки моего брата Ивана тронули мое сердце. Что еще повелел князь сказать мне?

Беклемишев вынул свиток из широкого рукава.

— Государь повелел мне передать от своего светлого имени могучему хану таковы Слова: «Князь великий Иван челом бьет. Посол Гази-баба говорил мне, что хочешь меня жаловать в братстве и любви точно так, как ты с Казимиром в дружбе и любви. И я, услышав твое жалование и увидев твой ярлык, послал к тебе бить челом боярина моего Никиту, чтобы ты пожаловал и как начал жаловать, так бы и до конца жаловал».

Прослушав перевод Шомельки, хан качнул головой в знак того, что понял, а стоявший на нижней ступеньке трона Ширин-бей подался на шаг вперед и, наклонившись к уху хана, зашептал что-то.

— Князь Иван знает, что хан Ахмат недруг мой? — спросил Менгли-Гирей.

— То государю моему ведомо, — ответил Никита.

— Дружбу и братство со мной заключив, Иван, если я на Ахмата войной пойду, со мной вместе пойдет ли?

Никита помедлил с ответом, раздумывая. Потом сказал:

— Братство противу одного недруга заключать не стоит. Ежели Ахмат или Казимир пойдут на Москву, то ты, могучий и непобедимый, должен сам на них пойти или брата послать. А ежели на твою землю недруг пойдет, Ахмат ли, а то и кто другой, государь мой вместе с тобой будет.

— Пусть брат Иван выступит против Ахмата, я ему помогу, — предложил хан.

Никита не спешил с ответом. Он помнил наказ. Московский государь первым эту борьбу начинать не хотел. Поразмыслив, посол сказал:

— Сысстари княжество русское миром живет, мечи поднимает токмо для обороны. И братства с тобой, великий хан, русский государь ищет не для войны, а для мира. Войной на Ахмата первыми мы не пойдем.

— Сколько раз в год и какие поминки будет слать мне брат Иван, ежели я заключу с ним братство и дружбу? — спросил хан.

— Оное братство и дружба тебе, великий хан, равно нужны, как и государю моему, потому союз сей должен быть равный, братский. Поминки шлет младший брат старшему, а мой государь и ты, великий хан, все равно как ровесники. А посему поминков давать государь русский не будет.

— С умыслом али по неразумению оскорбляешь ты меня в моем дворце? — гневно произнес Менгли. — Как смеешь ты, посол князя Ивана — данника Золотой Орды, так со мной разговаривать!

— Обиды в моих словах не вижу, — спокойно ответил Беклемишев. — Великий князь Иван желает другом твоим быть, а не данником. Мой государь не скуп — это вы только что видели. Друга одарить он умеет щедро. Так и впредь будет. Сказал ты, что Иван данник Орды. Это верно. Одначе такой ли осталась Золотая Орда, как и прежде?

— Орда сейчас не та, — тотчас же ответил хан, — царство Ахматово распадается, как перезревший кусок овечьего сыра. Наше ханство встает над Ордой, как барс над волчицей.

— Правдивы слова великого владыки, — промолвил посол. — Орда сейчас не та. Да и Русь також не та. Множество удельных князей встали под могучую руку моего государя, и единством крепится ныне отчизна. Союз между нами потребен равно и ханству вашему и земле Московской, и о том вам не хуже меня ведомо. А что касаемо поминков — не в них суть. Быть может, даров по доброй воле государя Московского будет более, чем обязательных поминков.

Менгли-Гирей снова посветлел лицом. Посол говорил смело и убедительно. Правда, что Орде не дано жить, а Казимир польский ненадежен в союзе. Если русский князь щедро будет дарить хана, на дружбу с ним следует пойти.

— Хорошо, — произнес хан после некоторого раздумья. — Я пожалую Ивана братством и дружбой. Пусть позовут начальника моей канцелярии и пусть напишут ярлык князю Московскому.

— Сие не по-братски будет, великий хан, — заявил Никита, — братство и дружбу не жалуют, а принимают и поравну оба государя, и ни один из них друг над другом стоять не должен. Ярлык, сколь мне ведомо, суть приказное письмо, и равного брата оно как повеление обидит. Государь мой просит дать шерть, каковую он крестным целованием утвердит.

— Твой государь очень много просит! — воскликнул Менгли. — Не забывай одного — не мой посол приехал в Москву, а ты стоишь перед моим троном!

— Сего я не забываю, — стоял на своем Беклемишев. — Одначе великий хан, видно, сам запамятовал, что его человек Гази-баба еще раньше стоял перед русским троном и государем моим был принят ласково. И голоса на него государь не поднимал. Между тем ты кричишь на государева посла, словно на конюха своей дворцовой конюшни.

В зале Дивана после ответа стало шумно. Хазнадар-ага вскочил и, тряся седой бородой, визгливо прокричал:

— Никогда и никто в этой священной обители совета и суда не отзывался о нашем повелителе так неуважительно! О великий хан! Такого потерпеть нельзя.

— Пусть уходит отсюда неверный!

— Нечестивцу не место в обители хана!

К Беклемишеву подбежали два дюжих аскера и встали по бокам, готовые исполнить любое слово хана.

Менгли-Гирей, покусывая губы, молчал. Его лицо пылало гневом.

— Увести его.

Аскеры схватили посла за руки и поволокли к выходу. Ширин-бей спешно подошел к хану и тихо начал что-то говорить. Разман-бей, следовавший за послом, остановился у входа и с поклоном спросил:

— Аллах велик в небе, хан — на земле. Каждое его слово свято и законно. Куда великий прикажет отвести неверного?

— Пусть идут в посольский двор и ждут нашего решения.

В посольском дворе аскеры ни на шаг не отходили от Никиты. Беклемишев позвал к себе Чурилова и сказал:

— На тебя да на Хозю и Шомельку надежда. Пошли толмача к Ширину, посули ему большой бакшиш. Ежели бы не он — быть бы мне в темнице. Сам тайно иди к Нур-Салтан, поговори с ней.

Чурилов молча кивнул головой и вышел.

ЦАРИЦА НУР-САЛТАН

Неспроста боярин повелел навестить Нур-Салтан. Хоть и считалась она четвертой женой хана, но все во дворце звали ее Большой царицей. Ее советы всегда были мудры, и владыка часто приходил в ее половину гарема, чтобы поговорить о делах. Это была женщина с большим умом и чутким сердцем. Но не только поэтому послал Чурилова к крымской царице русский посол. Нур-Салтан была с Иваном Васильевичем в старой и прочной дружбе.

Рожденная от Темира, хана Золотой Орды, Нур-Салтан шестнадцатилетней девушкой была выдана за казанского хана Халиля. После смерти старого Халиля его брат Ибрагим взял умную и красивую Нур в жены. Она подарила ему двоих сыновей Мегмет-Аминя и Абдыл-Латифа. Хан очень любил своих детей и мечтал сделать из них храбрых и мудрых воинов. И вдруг Ибрагим-хан внезапно умер. Во дворце говорили, что ему в пищу подсыпали яду. На казанский престол вступил чужой Ибрагиму, жестокий и коварный человек. Он знал, что сыновья Нур-Салтан, достигнув совершеннолетия, будут иметь право на престол, и потому их жизни висели на волоске. Особенно хорошо понимала это Нур-Салтан. Как спасти своих детей, где скрыть их от коварного хана? И вот в эти трудные дни к ней на помощь пришел русский князь Иван. Он предложил вдове убежище для ее сыновей, обещал воспитать их так, как следовало воспитывать царских детей. Говорят, сердце матери там, где ее дети. Нур-Салтан часто писала «великому брату моему» письма, а русский князь рассказывал своей «джаным» о том, как живут в Москве ее любимые Багай и Сатика. Спустя несколько лет (не без содействия Ивана) Нур-Салтан стала женой Менгли-Гирея. Дети ее, как и прежде, жили в Москве, как и прежде, не ослабевала сердечная дружба между царицей крымской и русским великим князем. Поэтому Беклемишев, посылая к ней Чурилова, питал большие надежды на ее помощь.

Русские послы привезли Нур-Салтан письмо от Московского князя, в котором сказано было, что сыновья ее выросли, возмужали и шлют матери поклон земной. Князь просил у Нур-Салтан содействия в делах посольства, и валидэ обещала Хозе, передавшему ей письмо, поговорить об этом с ханом.

В тот день, когда Менгли принял Беклемишева, Нур-Салтан писала ответ в Москву. Благодарила за заботу о сыновьях. Обещала помощь свою и содействие.

Вечером того же дня царица приняла тайно Никиту Чурилова и Хозю Кокоса. Никита одет был просто и держал в руках лоток с товарами. Поприветствовав Кокоса, царица спросила:

— При слуге о деле говорить можно ли?

— Сие не слуга, а помощник боярина Московского. Ему извольте передать письмо.

Нур-Салтан быстро свернула листы в трубку и, перевязав их шелковой тесьмой, передала Чурилову. Затем вышла в соседнюю комнату и вынесла большую черную обтянутую кожей коробку. Открыв ее, поднесла молча Никите. На малиновом бархате лежала, словно свернувшаяся змейка, нить крупных жемчугов. Хозя Кокос, вытянув шею, долго, не отрываясь, смотрел на нить, а потом воскликнул:

— Какое великолепие!

— Прошу передать эти зерна брату моему Ивану с поклоном.

— Великая царица, — произнес Чурилов, — я не волен брать столь дорогие подарки. Зернам сим цены нет. Мне токмо повелено вручить тебе от светлого имени московского государя вот сей лоток. Там и каменья дорогие и золото с серебром. Боярин Никита повелел також сказать, чтобы ты завтра послала слугу в посольский двор за соболем да белками. Столь великую ношу взять с собой мы убоялись.

— Скажи спасибо брату Ивану за подарки, — сказала Нур-Салтан, принимая лоток. — А это возьми — твой государь сам просил послать ему эти зерна.

— Пришел я к царице, — сказал Чурилов, принимая жемчуг, — с просьбою. Посла моего хан грозится закрепить[56], грамоту шертную, — ради какой мы приехали, дать отказался. От государева имени посол помощи твоей великой просит.

— Передай послу — пусть ждет. Без шерти он от нас не уедет. На то мое царицыно слово. Сколь времени на то надо, не знаю, только пусть ждет. А сейчас уходите. Опасно быть в гареме столь долго. За ваши головы боюсь.

Наскоро простившись, Хозя Кокос и Чурилов покинули дворец.

* * *

Все зашевелились во дворце после возвещения муэдзином первой вечерней молитвы. Выступил из своих покоев хан. Опираясь на посох, в сопровождении ближайших лиц отправился он в мечеть.

После молитвы аллаху хан, поужинав, спустился по скрипучей лесенке в сад. Минуя любимую беседку для отдыха, Менгли прошел в первую половину гарема, где жили его валидэ — законные жены.

Ази встретила владыку в комнате, обитой голубым атласом. Она поклонилась ему, жестом пригласила сесть на софу, покрытую оранжевым сукном и окаймленную светлым атласом. Сама села против него на желтую камчатную подушку.

— Давно стены моей обители не видели великолепного, — нежно заговорила Нур-Салтан.

— Моя дорогая и мудрая Ази, — ответил хан. — Пришел я поговорить с тобой о делах важных. Только сегодня были в моем дворце послы от русского князя Ивана, и мне кажется, я принял их не так, как следует.

— Зачем князь прислал своих людей?

— Он хочет со мной дружбы и братства.

— Это хорошо, мой великий хан.

— Но он хочет быть равным со мной! Его послы разгневали меня, и я повелел держать их под стражей.

— Ты мудро поступил, великодушный хан.

— Ты так думаешь?

— Аллах тому свидетель. Разве может повелитель решать большие государственные дела в один миг. Послы сказали тебе свое слово, ты им сказал свое. Этого на один раз достаточно. Теперь пусть послы посидят и подумают — правильно ли они говорили. И у тебя, мой мудрый хан, сейчас есть время взвесить все твои слова и принять наилучшее решение. Я хорошо знаю князя Ивана…

— Расскажи мне, что он за человек.

— Князь Иван может быть хорошим и верным другом — он не способен на вероломство. Какую корысть он мог иметь от меня, от слабой женщины? Никакой. Но стал мне другом, и только по его воле живут сейчас мои дети. Уже много лет как князь Иван кормит и одевает сыновей моих и не просит за это платы. В этом я вижу благородство его души. Такой друг и брат только усилит твое могущество, укрепит твой трон. Можешь ли ты сказать подобное о нашем союзнике Хазиэмире?[57]

— О Хазиэмире я этого сказать не могу. Только расчет держит его в союзе со мной.

— И все-таки ты в грамотах ему пишешь «равный брат мой», а князя Ивана равным признать не хочешь. Почему?

— Князь Иван данник хана Ахмата!

— А разве Ахмат твой друг?

— Фуй, шайтан! Я ненавижу этого пожирателя падали. Он мой враг!

— И князю Ивану он недруг. Будучи в братстве с великим князем русским, вам легче задушить вашего общего врага.

— Посол сказал, что Иван не желает нападать на Ахмата.

— На то его воля. Но тебе, верно, известно, что Ахмат сам собирается набежать на Москву.

— Мои люди в Орде доносят мне об этом. Это верно.

— Пиши Ивану братство и любовь, мой повелитель, и это принесет тебе славу и богатство. Коли Ахмат уйдет в набег на Русь, ты братства Иванова ради пошлешь свои войска в Орду и в отсутствие хана Ахмата захватишь все его богатство. Если Ахмат, возвратясь, пойдет за то войной на тебя, Иван поможет тебе, и вы растерзаете Ахмата.

— Слышал я, что Иван намерен отнять у Хазиэмира киевские земли. Если он пойдет на круля польского, как мне быть? Хазиэмиру я еще раньше шерть давал.

— В войне из двух друзей выберешь одного. Твой мудрый ум подскажет, какого.

— Ты говорила о щедрости князя. Однако он мне не хочет давать поминков, а круль мне их дает.

— Говорят, послы Ивановы привезли тебе большой бакшиш, говорят, он дороже трех годовых поминков Хазиэмира. Разве не все равно алмазу, как его назовут, бакшишем или поминком. От того не перестанет он быть алмазом.

— Ты права, Ази, и я дам шерть князю Ивану. Ширин мне тоже дал такой совет. Совет двух мудрых — правильный совет.

Глава восьмая

МОГУЧИЙ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЯ

Менгли-Гиреево слово брату моему великому князю Ивану. Промеж нас братская дружба учинилась, другу другом быти, а недругу недругом быти.

Из грамоты Менгли-Гирея Ивану III

ВО ДВОРЦЕ БЕЯ ШИРИНА

Прошла неделя, как от горенки Никиты Васильевича увели стражу. Теперь русское посольство ходило по городу вольно, однако в посольский дворик никто из татар не приходил. О существовании людей посольских во дворце будто забыли. Наконец, однажды под вечер, когда боярин совсем уже собрался отходить ко сну, в его спаленку в сопровождении Шомельки протиснулся толстый татарин.

— Образец великих и почтенных, рудник всех добродетелей, аг[58] собственного двора, источник счастья, рассадник могущества, да увековечит аллах его могущество, пресветлый бей-Ширин приглашает русского посла в свой дворец, — проговорил он.

Как только Шомелька перевел приглашение, Беклемишев сразу же стал собираться и повелел крикнуть Никиту Чурилова и стражу. Татарин, видимо, понял приказ боярина и торопливо сказал Шомельке:

— Посла приглашают одного. Я буду его проводником и охраной. Пусть посол верит благородному Ширину: его голова будет целой и невредимой.

Никита Чурилов стал отговаривать Беклемишева.

— Не ходи, Василич. Риск зело велик. Похоже на обычную татарскую пакость. Убить посла во дворце, видно, грехом считают, да и от людей будет неприлично. На улице снесут голову, и тела не найдем.

— Вам же ведомо, что я к Ширину пошел. С него, в случае чего, завтра спросите.

— Откажется, разбойник. Отколь нам знать, что сей человек от Ширина? Завтра, к тому же, будет поздно, коль тебя в живых не будет.

— Не о себе думать надобно — о деле, — ответил боярин. — Не пойти — скажут, струсил русский посол. Я иду один!

— Не гневайся, боярин, молодцов следом я все же пошлю.

Беклемишев кивнул головой и вышел вслед за татарином.

Дворец бея Ширинского по красоте и богатству не уступал ханскому. Татарин, сняв сапоги, повелел Никите сделать то же. Боярин отрицательно покачал головой, но его провожатый неожиданно сказал по-русски:

— Такой закон. Во дворце не стучи, не оскорбляй слух хана.

— Неужто хан здесь?

Татарин утвердительно кивнул головой. Сапоги и саблю пришлось снять и отдать прислужнику.

В просторной комнате, которая более походила на веранду, Никиту оставили одного. Боярин огляделся. Пол комнаты покрыт цветными циновками, посредине — беломраморный фонтан. Потолок выложен голубой мозаикой с золотом. Стены вместо обоев покрыты разноцветным фарфором. Вдоль стен низкие скамьи, устланные коврами. На трех столиках, расставленных в комнате, стоят кальяны.

Ждать пришлось недолго. Бесшумно открылись двери, в комнату вошел хан, за ним бей-Ширин. Гирей прошел вперед и сел на подушки. Ширин уселся с правой стороны, показал Никите на левую скамью. Никита сел, поджав ноги под себя. Толмач поднес столики с кальяном, сперва хану, потом бею и Никите.

— Здоров ли мой брат Ак-бей? — спросил хан после короткого молчания.

— Слава богу, здоров. Здоров ли друг государя великий хан?

— Благодаря аллаху, я здоров.

— Мудрый хан принял решение, — заговорил бей-Ширин, — он хочет взять от твоего государя братство и дружбу от детей до внучат. Только объясни великому владыке в коротких словах, что хочет от него наш друг Иван?

— Кыпчацкий хан Ахмат и ваш и наш недруг, — ответил Никита. — Ведомо нам, что собирается он войной на нашу землю. Война сия для моего князя, который является сейчас государем всей Руси, не страшна. Однако Ахмат может соединиться со старым ворогом нашим королем литовским Казимиром, и они вкупе с ним могут принести народу и государству великое разорение.

— Я понял, чего хочет Иван, — сказал Гирей усмехаясь. — Он желает, чтобы в случае войны я ухватил за перчем[59] одного из врагов наших и пригнул его голову к земле. Поезжай домой и скажи Ак-бею, что Менгли-Гирей ему друг и Ахмата на его землю не пустит. Через день, как воины ахматовой орды уйдут на Москву, мои аскеры будут грабить Сарайчик. Это остановит Ахмата, и он вернется назад. На этом слово мое!

— Велик ум хана, — проговорил Беклемишев. — Ты верно понял желание моего государя. А ежели Казимир на князя войной пойдет, на чьей стороне будет великий хан?

— С Казимиром я стою во братстве и дружбе, однако, ежели он пойдет на Ивана войной, он мне другом не будет. Я так и скажу ему слово свое. Ежели Казимир попросит моей помощи, я отвечу: «Вся рать ушла на Ахмата». На этом слово мое.

— Слово твое, великий, передам государю в точности.

— Еще чего желает мой брат Иван?

— Торговля с ханством твоим да с Кафой и Сурожем у нас совсем захирела. Купцов наших люди твои грабят, кафинцы обижают. Просил государь торговле помеху не чинить.

— Как ты думаешь об этом, Халиль-бей? — обратился хан к Ширину.

— С братом и другом как не торговать.

— Завтра получишь фирман[60] на свободную торговлю в моем ханстве.

— Чего великий хан желает от князя Ивана? — спросил боярин.

— Пока ничего. На то особый посол будет. Поклонися от меня твоему князю, поблагодари за память и добрые подарки. Завтра ты получишь шертную грамоту.

Уходя из дворца, боярин подумал: «Не зря государь мой говаривал, что ночная кукушка перекукует кого угодно. Спасибо тебе, мудрая Нур-Салтан».

ШЕРТНАЯ ГРАМОТА

На следующие сутки около полудня посольство в полном составе пригласили во дворец. В зале совета и суда, кроме хана, сидели шестеро дородных татар да диван-эфенди с разман-беем. Посольство вошло в зал в том же порядке, как и в первый раз. Никита поклонился хану и сидящим и увидел около трона бумажный свиток, разложенный на столе. Диван-эфенди встал впереди посольства и произнес пожелания тысячелетнего здравствования хану Менгли и всему роду Гиреев.

— Великий хан и великий совет пожелали дать великому князю Ивану шерть на дружбу и братство, — продолжал диван-эфенди. — Позволь, о мудрейший, благословеннейший, огласить грамоту.

— Позволяю, — произнес Гирей, и диван-эфенди взял в руки свиток и, приложив его к груди и лбу, начал читать:

— «Вышнего бога волею яз Менгли-Гирей-хан пожаловал есмь, взял есми со своим братом с великим князем Иваном любовь и братство и вечный мир от детей и на внучата. Быть нам везде за один, — эфенди передохнул и продолжал, — другу другом быти, а недругу недругом быти».

— Так ли сказано слово мое? — спросил хан у совета. Беи согласно качали головами.

— Посол упрека не имеет ли?

— Не имею, великий хан.

— «Кто будет друг мне, тот и тебе будет друг, кто мне, Менгли-Гирею-хану, недруг — тот и тебе, великому князю Ивану, недруг. А мне твоей земли и тех князей, которые на тебя смотрят, не воевати, ни моим уланам, ни князьям».

— Дозволь, великий хан, — попросил Никита, — добро было бы, если б в грамоте написать: «А без ведения нашего люди наши твоих повоюют, а придут к нам и нам их казнити, а взятое без откупу вам отдати».

Менгли-Гирей подумал малость и махнул рукой: «Дописать». Далее читает диван-эфенди:

— «А твой посол ко мне приедет, он идет прямо ко мне, а пошлинам дорожным и иным всем пошлинам не быть. А сам яз Менгли-Гирей-хан и со своими князьями тебе, брату своему великому князю Ивану, крепкое слово шерть есми дал: жити нам с тобой по сему ярлыку».

Окончено чтение. Грамоту унесли переписывать. Все это время царили в диване тишина и молчание. Спустя полчаса свиток внесли в зал, и диван-эфенди с поклоном передал грамоту хану, а слуга поднес столик к трону.

Хан подписал грамоту. Из боковой двери после знака эфенди внесли тамгу, хан взял тамгу, поднял ее над головой и спросил:

— Есть ли упреки грамоте? Говорите сейчас. После тамги никто, кроме аллаха, не может изменить написанное. Таков закон.

Молчание.

Хан ставит печать, и снова грамота у диван-эфенди.

— Великий хан изволил поставить на грамоте свое священное имя и тамгу и начертал: «Писана в Солхате богохранимом в первых днях месяца Джумазельэвель».

После этих слов грамота перешла в руки посла.

Прием был окончен.

После приема Менгли-Гирей отправился в хамам. Здесь дворцовый банщик особыми приемами намял хану тело, вымыл его теплой водой и протер мазью, делающей кожу мягкой и нежной. Брадобрей покрасил владыке бороду хной и спрыснул голову благовонной жидкостью. В малой столовой комнате слуги расстелили достархан и Гирей в одиночестве принял пищу. Затем он перешел в кофейную комнату и повелел дать ему кальян. Растянувшись на подушках, хан задремал. Янтарный мундштук выпал из его рук, и скоро комната огласилась раскатистым храпом. Ничто не прерывало покой хана. Только молчаливые ачкапы мерно и не спеша помахивали над спящим огромным опахалом.

…Спит владыка правоверных, но не до сна Ширин-бею. Все время после разговора с Джаны-Беком, который произошел накануне приема у Менгли-Гирея, бей Халиль прожил в тревоге. Джаны-Бек высказал страшное предположение. Сераскир не донес хану о своих подозрениях не потому, что он добр к бею Халилю и его сыну Алиму, а потому, что еще не уверен в причастности Алима к шайке Дели-Балты. «Сейчас, наверное, лучшие его аскеры шныряют по моему бейлику, — думал Халиль. — И как только найдут подтверждение, это сразу станет известно хану».

Правда, Алим — сын бея Ширина, и это многое значит. Менгли не решится сам наказать Алима — он суд над ним вынесет на Диван. А там дело может кончиться плохо — члены Дивана вспомнят Чингиз-ханову ясу и скажут Ширину, что не они посылают на смерть его сына, а закон великого предка.

Бей Халиль в душе надеялся, что Джаны-Бек ошибся. Неужели его Алим творит разбой? Но зачем же, если сын не причастен к разбойничьим налетам, попал он в Сурож и содержится сейчас в крепости? Какие дела повели его в Сурож? Бей наказал своему человеку в свите сераскира постоянно осведомлять его обо всем и сейчас с нетерпением ждал известий.

Наконец, после полудня во дворец прискакал запыленный путник и, не снимая с руки нагайки, прошел в покои бея. Он упал перед Ширином на колени, и тихо заговорил:

— Плохие вести, великородный бей. Твой сын, да спасет его аллах от девяноста девяти несчастий, послал из Сурожа письмо своему молодому другу Бахти из Кара-субазара. Сераскир прознал об этом, и того Бахти схватили. Пытали его, и Бахти подтвердил, да простит меня великий бей, что твой сын и Дели-Балта — одно и то же лицо.

— Этот молокосос мог оболгать моего сына! — воскликнул Халиль-бей. — Что не скажет человек, если его пытать.

— Прости, бей, но у Джаны-Бека в руках письмо Алима.

— Ну и что же?

— Помнишь, бей, ту памятную ночь, когда сераскир получил отсеченную голову? С ней была записка, написанная Дели-Балтой. Та записка и это письмо, да простит меня мой повелитель, написаны одной рукой. Джаны-Бек никогда не простит этой насмешки Алиму.

— Ты прав, Даулет. Сыну грозит большая опасность. Сейчас же иди, смени лошадей и немедля скачи обратно, в Карасу. Найди моего казначея и скажи ему, пусть возьмет из моей казны большой сафьяновый кисет и отсчитает из него девять раз по девяносто золотых монет. Возьми и сразу же скачи назад. Я жду тебя завтра утром.

Отослав слугу, Халиль-бей долго сидел в раздумье, широко расставив ноги. Желтые сухие руки бея лежали на коленях неподвижно.

«Денег не жалко. Но одним золотом гнев хана не погасить. Придется упасть перед троном владыки на колени, и это тронет душу хана. Видит всевышний — нелегко гордому Ширину ползать у ног Менгли, но надо…»

На следующее утро после второй молитвы Даулет привез золото и почти одновременно с ним вошел посланец хана. Бея Ширина звали во дворец.

Менгли-Гирей установил правило — один раз в неделю проводить день мудрости. В этот день поэты должны были сочинять стихи, старцы записывали в толстые книги все то, что, по их мнению, под луной хорошо, а что плохо, аскеры постигали мудрость войны. Сам хан трудился над составлением истории государства, а иногда обдумывал новые законы перед тем, как вынести их на утверждение Дивана.

Конечно, не сам хан составлял историю государства. Писали ее имамы, а владыка прослушивал написанное и то, что ему не нравилось, повелевал выбросить.

Убеленный сединами имам читал:

— Благословенный и величественный Чингиз-хан, основатель рода Чингизидов, сам родился от блистательных родителей и без сомнения в год льва, потому что был олицетворением характера и достоинств этого славного повелителя зверей.

— Совершенная правда, — заметил хан.

— Сын его Джучи, раздвигая границы владений…

Вошел, согнувшись до пола, слуга и произнес:

— Сераскир по важному делу.

— Пусть войдет.

Джаны-Бек вошел в комнату, широко шагая, подошел к хану, склонился на одно колено и поцеловал край халата владыки.

— Твоя воля, великий, исполнена. Дели-Балта найден!

— Где?

— Он в крепости Санта-Кристо. Имя его Алим.

— Алим, сын Халиля?!

— Так, могучий хан.

— Новые дела отвлекают меня, о мудрый богослужитель, — обращаясь к имаму, произнес хан, — отложим историю на следующую неделю.

Имам молча удалился.

— Рассказывай, — произнес Менгли-Гирей.

В речи, полной негодования, Джаны-Бек рассказал хану о подлых делах Ширина. Сераскир часто видел хана грозным и разгневанным — владыка был неимоверно вспыльчив. Но на сей раз Менгли-Гирей разъярился необычайно. Сераскир ликовал. Менгли-Гирей подбежал к двери и с силой толкнул легкие створки ногой.

— Эй. кто там! — В узком коридорчике, теснясь, появились слуги.

— Немедля пошлите за Ширин-беем. А ты, сераскир, иди к себе и через час пошли во дворец палача. Мне понадобится его тяжелая рука и острая сабля. Иди.

Сераскир вышел, а хан, усевшись на подушки, стал нервно покусывать конец своей бороды. Он долго сидел молча.

— Что я скажу этому седому верблюду? — вслух спросил сам себя хан, когда совсем успокоился. И вслух же ответил: —Я скажу ему: про тебя говорят, что ты могучий и мудрый. Может, врут люди? Посмотри на своего соседа Аргин-бея — он вдвое моложе и беднее тебя, а завел себе семерых сыновей и двух дочерей. И все они образцы благочестия и послушания. А ты родил всего одного ишака и не можешь с ним справиться. Он оскорбил аллаха, прогневил хана и преступил закон. Он творит разбой под носом своего отца, он хуже всякого злодея-айдамаха. Он навлек позор на наши седые головы перед всей вселенной. В Судакской крепости сейчас каждый слуга знает, что в яме сидит убийца и грабитель, и чей он сын? Славного Халиля из рода Ширинов! Наш великий и могучий предок хан Чингиз человека, ограбившего своего единоверца, без суда лишал головы. Мы последуем примеру нашего предка, мы…

Открылась дверь, и в кабинет вбежал бей Халиль. Лицо его было красным и потным, в глазах испуг. Он рывком подбежал к хану, запнулся за складку ковра и упал у ног Менгли-Гирея. Из рук бея выпал вместительный бархатный мешок и, глухо стукнув о ковер, развязался. Из мешка веером рассыпались крупные золотые монеты.

— Прости меня, владыка, что я так поздно исполнил твою волю, — заговорил Халиль. — У меня не было при себе того мешка денег, которые ты повелел принести мне прошлый раз. Мой слуга только что привез золото из Карасу, и я тотчас же прилетел во дворец.

Хан смотрел на бея и не мог вымолвить ни слова. Впервые видел он, чтобы так унижался гордый Ширин. Золото, много золота лежало на ковре, и блеск его сковал уста жадного владыки. Грозная речь, только что приготовленная, вылетела из головы.

— Встань, бей, и собери деньги, — тихо произнес хан. — Моя память не подсказывает мне, о каком повелении ты говоришь. Разве у меня нет своей казны? Зачем же я буду выпрашивать золото у моих беев?

— Не далее, чем в прошлый раз, твои уста произнесли: «Успокойся, Халиль-бей. Приготовь мешок золота, и я помогу выручить твоего сына».

— А ты знаешь, что твой сын айдамах и его ждет смерть? Стоит ли он этих денег, есть ли расчет отцу выручать такого сына? Ты знаешь, что гласит яса?

Ширин-бей поднялся и, глядя хану прямо в глаза, сказал:

— Знаю. Яса гласит: «Не возводи вину заглазно, дай человеку сказать слово в свое оправдание, ибо он, может быть, невинен». Так гласит яса. Джаны-Бек хороший воин, но и он мог ошибиться. Сперва надо послушать Алима и тогда возводить на него вину. Помоги, великий, вызволить мне сына, и я, если он окажется виновным, сам приведу его к твоей карающей руке.

— Ты прав. Халиль-бей, — сказал Менгли, не сводя глаз с золотых монет. — Надо сначала поговорить с Алимом, а уже потом судить о его вине. Оставь деньги, иди в свой сераль и жди. Я сам обо всем позабочусь. Иди.

После ухода Ширина к хану снова был позван Ионаша. Менгли спросил шпиона:

— Из крепости латинцев в Суроже надо выкрасть одного человека. К кому следует обратиться моему человеку?

— Пусть он найдет Андреоло ди Гуаско. Этот человек за деньги сможет выкрасть из крепости даже самого консула.

— Хорошо. Ты можешь идти. Деньги на кафинское дело получил? — Ионаша кивнул головой.

Хан был доволен. Правда, сегодня не удался день мудрости из-за этих неотложных дел, но зато Менгли стал богаче. Мудрость — это сила, но золото — сильнее, — решил он про себя и, довольный, отправился на молитву.

Вечером еще одна радость ждала Менгли-Гирея. Его посетил консул Солдайи Христофоро ди Негро.

Долго шла спокойная беседа с консулом, но хан так и не мог догадаться о цели приезда Христофоро.

— Что привело тебя в мой дворец? — не вытерпев, спросил хан. Ди Негро помедлил с ответом немного, потом сказал:

— Тревожные времена подходят, глубокочтимый хан, для нас, латинян. Сношения с Генуей становятся все труднее и труднее, скоро и совсем нельзя будет попасть на родину. Султан грозится пограбить наши колонии с моря, и я боюсь за скудные мои сбережения. Я знаю давно, как честен и благороден ты, мой друг, и потому хочу просить тебя: прими на сохранение все то, что я скопил за эти годы. Это, правда, невесть какое богатство, однако я опасаюсь за его целость. А в твоей казне оно сохранится надежнее в любое время. Сохрани мне вот это, — и с этими словами консул вынул из-за широкого пояса четыре вместительных кошелька.

— Это все. что ты приобрел за эти годы? — лукаво спросил Менгли.

— Все, — вздохнув, ответил консул. — Откуда же больше? Ты знаешь — консул Солдайи получает от банка святого Георгия всего сто сонмов в год, а здесь их две тысячи. Скажи мне, примешь ли скудные мои сбережения?

— Только дружбы ради я разрешаю тебе оставить золото и сохраню его до последней монеты. Расписку получишь у моего казначея.

— Не обижай меня, великий хан. Разве твое слово для меня не в тысячу крат ценнее бумаги! Пусть деньги лежат под твоей охраной, может, наступит час, и под твою защиту я отдам нечто дороже золота — мою жизнь. Я надеюсь, и тогда хан не откажет мне.

Хан, улыбнувшись, кивнул головой и спрятал кошельки под подушку.

Следуя к дому Коррадо, консул думал про себя: «Устав запрещает консулу брать взятки даже от царей, но там ни слова не сказано о запрещении давать взятки царям. Значит, я не нарушил устава».

Менгли-Гирей, положив полученное за день золото в свою казну, отправился на молитву перед сном.

— Слава аллаху великому и всемогущему за мудрость, дарованную мне сегодня, — произнес хан после молитвы. — Много великих дел сделал я, много нужных решений принял.

Присутствовавший на молитве имам, услышав последние слова хана, усмехнулся украдкой. Уж он-то хорошо знал, что ни одного решения хан не принял самолично. Дать шертную грамоту московитам посоветовала мудрая Нур-Салтан, судьбу Алима решило золото ширинской казны, а принять деньги на хранение просил сам солдай-ский консул. Хан думает, что никто не знает об этом. Он глубоко ошибается. От служителей всевидящего аллаха ничего скрыть невозможно.

Глава девятая

«ДЛЯ ГРЕХА ПРИКРЫТИЯ»

СТРАШНОЕ ПРИЗНАНИЕ

— Если так дело пойдет и дальше — мои сынки пустят меня нагишом гулять по белу свету! — в гневе произнес Антонио ди Гуаско, стукнув пустой кружкой из-под вина по столу. — А ну-ка повтори, Теодоро, еще раз, как все это вышло.

— Ты знаешь, отец, со мной было всего пять человек. Остальных тридцать вооруженных слуг взял с собой Андреоло. Как и договорились с вечера, мы заняли каждый свое место. Я расположился на берегу моря у Капсихоры, а мой любезный братец увел людей к Пастушьей башне, как ты повелел. Я забрался на скалу и видел, как ты с молодцами повел лодку навстречу судну. Потом лодка исчезла, и только через полчаса она вернулась к берегу с одиноким гребцом. Я понял, что ты благополучно, под покровом ночи, подплыл к судну и притаился за ним. Я запалил на скале костер, давая знать Андреоло, что ты на месте и пусть он ждет людей. Андреоло понял мой сигнал и ответил небольшим костром. Тогда я не спеша направился в Скути на случай, если брату понадобится помощь. Пока я добрался туда, прошло много времени. Я ожидал встретить там брата и тех рабов, которых ты столкнул с судна, но не увидел никого. Мне пришлось возвратиться к Пастушьей башне. Когда я вышел на берег, начало уже рассветать.

— Где же были люди Андреоло?

— Они расположились вдоль берега на расстоянии полуста стадий друг от друга и спали мертвецким сном. Я растолкал одного и увидел, что тот пьян. Из его бессвязного рассказа я понял, что, собравшись около Пастушьей башни, они стали ждать сигнала. Сигнала не было долго, и Андреоло решил проведать нашего винодела в подвалах у башни. Там он напился и, расщедрившись, стал угощать слуг. В разгар веселья они увидели огонь моего костра, после чего рассыпались по берегу, чтобы вылавливать подплывающих рабов.

— Выходит, они проспали, черти! — рявкнул старый Гуаско. — А я, лысый осел, дважды рисковал головой. О, проклятье! Как хорошо все было сделано! Купцы и пикнуть не успели, как я с моими молодцами выпустил у них кишки. Мы мигом расковали всех невольников и, когда каторга проезжала мимо Пастушьей башни, разрешили им вплавь добраться до берега. «Плывите, вы свободны!» — крикнул я, и это не пришлось повторять дважды. Они, словно рыбки, плюхнувшись в воду, поплыли к берегу. А эти пропойцы проспали. Клянусь петлей, на которой меня повесили бы, в случае если бы я попался за это властям, Андреоло это даром не пройдет. Он, сучий сын, чувствует это и, не заходя ко мне, удрал в Солдайю. Не будь я Антонио ди Гуаско, если я не оторву его ослиные уши.

Боже мой, как нам не везет. Я хотел восполнить нехватку в рабочих руках за счет покупки рабов в Карасу-базаре, а их проспал ты. На каторге было больше сотни рабов, они нам подняли бы всю нашу землю, а их проспал Андреоло. Мало того — разбойники увели из Скути самых работящих слуг. Чует мое сердце, что и третий мой сын, этот сопляк Демо, тоже отличится. Если я узнаю, что и у того отняли деньги, я к чертовой матери сразу уйду в монастырь, а все именье отдам монахам. Ведь подумать только, какой ущерб!

В комнате воцарилось молчание. Антонио опрокидывал в свой широкий рот одну кружку с вином за другой и не хмелел. Наконец Теодоро сказал:

— Выслушай меня, отец. Земли вокруг Скути самые богатые, а находятся они у нас в запустении и без надзора. Отдай их мне, и я наведу там порядок. Только чтобы никто, кроме тебя, не совал туда свой нос.

— Я давно твержу тебе об этом! — воскликнул отец. — Женись, строй дом и будь там хозяином.

— Как раз я хочу об этом говорить с тобой. Позволь мне взять в жены дочь русского купца Никиты. Приданое можно взять такое, которое в два раза покроет все наши убытки. Ах, отец, как она прекрасна!

Антонио долго глядел на сына и молчал. Теодоро, не переставая, расхваливал невесту, убеждал отца всячески, но тот не произносил ни слова. Когда все вино из вместительного кувшина было выпито, старый Гуаско начал говорить.

— Ты знаешь, Тео, я не боюсь ни бога, ни черта. Но наших святых отцов я, грешным делом, побаиваюсь. Клянусь бородой, они хуже пиратов. У тех есть кой-какие понятия о человеческих правилах, и с ними можно сладить, а у наших братьев-католиков дьявольские души и длинные руки. Право слово, ты не много потеряешь, если сменишь веру, но святые отцы не простят тебе этого. Вот чего я боюсь. Они погубят тебя и твою невесту.

— Пока ты жив, я не страшусь ничего! — горячо промолвил Теодоро. — Я и сам не трус, но если и ты встанешь на мою защиту, нам никто не страшен!

— Ох-хо! — весело крикнул Антонио. — А ты прав, сынок. Антонио ди Гуаско еще может защитить и себя и своего сына. Прикажи седлать коней, а я захвачу денег на подарки. Поедем смотреть невесту!

* * *

За последнее время в душу Кирилловны все чаще и чаще стала вселяться тревога за дочь. Мать заметила в ней большую перемену. Ольга стала задумчива, грустна. Куда девалось веселье, не слышно голосистого смеха, прекратились песни, сбежал румянец со щек Оленьки. Сидит она часами за пяльцами, но почти не вышивает. Воткнет иглу в суровье, устремит взор куда-то вдаль и не замечает ничего. За столом почти не ест, не пьет, похудела. Смотрела-смотрела старая мать и однажды не выдержала, спросила:

— Вижу, Оленька, что-то тебя печалит. Может, матушке скажешь, что на душе?

— Плохо мне, мама, не знаю отчего…

— Знаешь, поди, да сказывать не хочешь. Молода ты и не придумаешь, как самой себе помочь. Откройся мне, раздели горе на двоих — легче будет. Может, обидел кто, или просто занедужила? Что же молчишь-то? А может… Может, полюбила кого?

Ольга взглянула на мать глазами, полными слез, всхлипывая, припала к ее плечу.

— Плакать, светик мой, не след, — тихо говорила мать. — Ко всем это приходит, а тебе самая пора. Полюбила кого, ну и слава богу. А он-то любит тебя?

Девушка заплакала еще сильнее.

— Неужто, злодей, на такую красавицу не глядит? — воскликнула мать и тут же сердито добавила: — Брось реветь да и расскажи все толком. Чей он сын, нам ведом ли?

Не отрываясь от материнского плеча, Ольга вздрагивающим голосом сказала:

— Памятуешь, маменька, посла государева? С ним был дружинник статный, русый. Это он…

— Христос с тобою, донюшка. Я чаю, и слова молвить с ним не успели. Да и мыслимо ли дело тебе, купеческой дочке, за простого дружинника идти.

— Маменька, не дружинник он… Соколом его зовут. Атаман он.

До Кирилловны не сразу дошел смысл сказанного. Она вспомнила разговоры, которыми полон был Сурож в эти дни. О ватаге Сокола говорили в городе разное: иные шепотком, с испугом в голосе, другие с надеждой и гордостью. Так вот оно что!

— Святый боже, святый крепкий — помилуй нас, — перекрестилась Кирилловна. Потом встала, всплеснула руками: —Да ведь разбойник он, непутевая!

— Люблю я его, мамушка, больше жизни люблю.

— Что ж натворила, что наделала! Проклянет тебя отец-то, видит бог, проклянет.

— Не все еще сказала я тебе, матушка. Прости меня, выслушай меня…

— Что, что еще?!

— Сына Сокола под сердцем ношу я…

Кирилловна медленно поднялась с лавки, хотела было что-то сказать. Но из груди ее вырвался сдавленный стон, колени подкосились, и она упала на пол.

Ольга закричала. Прибежал отец со служанками, и Кирилловну унесли в спаленку. Через несколько минут служанки вышли и сказали, что хозяйка пришла в себя, велела мужу остаться около нее. В закрытой наглухо спаленке Никита с женой говорили до полудня.

Из спаленки отец вышел чернее тучи. Кирилловну вывели под руки служанки. Ольге показалось, что мать за эти часы постарела на несколько лет. Выпроводив служанок, Никита сел за стол против жены и, не глядя на Ольгу, заговорил:

— Ну вот, Кирилловна, вырастили мы дочку. Единственную. Думали, она род славный Чуриловых продолжит и будут у нас с тобой внуки, как у всех честных людей. В зятья ждал я человека благородного, моему делу помощника. А что вышло? За любовь, за ласку, за заботу да за хлеб-соль дочь отплатила щедро. Возложила невиданный позор на наши седые головы. Как теперь дальше жить будем, старуха? Как торговлишку вести? Поеду на Русь с товарами — зятек-разбойничек пограбит и буде жалобиться не можно. Родня — ничего не поделаешь. А може, и награбленное в моих клетях прятать заставит. Что молчишь, старая? Не углядели мы с тобой, не с той стороны беда пришла, отколь ждали.

— Бог с тобой, Никитушка, — еле слышно промолвила Кирилловна, — говори, что надумал, не томи душеньку.

— Бить бы тебя, дочь, надо, да боем беду не исправишь. Грех прикрывать надобно. К смотринам готовься. Человек к Гуаскам мною уже послан. Выйдешь замуж за Теодоро, и в моих хоромах будете жить. Парень обещал православную веру принять, и на том слава богу. Не только за латиняна, а за поганова татарина теперь тебя рад отдать, чтобы срам твой скрыть. Приедут сватать — будь весела. Люб ли, не люб жених — радость показывай. Умела напакостничать — умей и притворяться. Поженитесь, а там как хотите.

— Тятенька…

— Не смей перечить, греховодница! — гневно воскликнул отец и тяжело опустил ладонь на стол.

СВАТЫ

Под вечер прискакал посланный к ди Гуаско слуга и сообщил, что фряги будут в доме Чуриловых сегодня же.

— Почитай сразу же за мной и поехали, — сказал он.

В самой большой горнице зажгли множество свечей, приготовили стол, вынесли из погреба вино и яства. Ольгу увели в ее светлицу наряжать к выходу на смотрины. Загодя приготовили дорогой кашемировый платок. По обычаю издревле, ежели невеста жениху по нраву — дарит он ей на смотринах вместе с подарками полотенце. Ежели невеста не по душе — только одни подарки. Невеста в знак согласия выйти замуж одаривает жениха платком. Коли жених не приглянется — на стол вместо платка невеста выносит «посошок на дорогу» — стакан вина.

Ждали гостей долго.

Уже перед самым колокольным звоном у ворот Никитиного дома остановились шестеро всадников. Четверо слуг ввели лошадей во двор — двое в черных плащах поднялись на высокий рундук. Здесь их встретил сам хозяин и провел в горницы. Служанки приняли у гостей плащи и шляпы.

Старый ди Гуаско одет был просто, молодой — наряжен, словно герцог.

За хозяином прошли в горницу, расселись вокруг стола. Теодоро сиял. Наконец-то ему улыбнулось счастье. Не успел он добиться согласия отца на брак с Ольгой, как прискакал холоп и привез письмо русского купца, в котором Никита сообщал, что Ольга согласна стать женой Теодоро и он, родитель, не хочет перечить ей.

— Легка ли была дорога? — спросил Никита Чурилов.

— Легка и приятна, синьор Никита, — ответил Теодоро.

— Это только для тебя, мой мальчик. Он летел сюда, словно на крыльях. А мне, старику, седло наломало кости препорядочно. Клянусь громом — думал, рассыплюсь в пути.

— Да, синьор Антонио, нам дальние дороги уже заказаны. У меня тоже здоровье далеко не то, что раньше. После трудного пути и подкрепиться бы не грех.

— Ты прав, мой друг. Я с наслаждением промочу мое пересохшее горло.

Никита дал знак, и служанки вынесли к столу вино и фрукты.

После первых чарок разговор пошел веселее. Говорили о торговле, о порядках в консульстве, о приезде русского посла, о становлении и укреплении государства Московского. Но вот Чурилов встал, поклонился гостям.

— Теперь не изволите ли закусить чем бог послал.

Двери в горницу распахнулись, вошла Кирилловна.

Она тоже поклонилась гостям и встала в стороне. Появилась Ольга — она несла поднос с вишневой наливкой. Руки ее дрожали, и оттого слегка звенели кубки на подносе. Поставив сверкающие розовыми огоньками хрустальные графины на стол, Ольга низко поклонилась сперва Антонио, затем Теодоро и встала рядом с матерью. Служанки, вошедшие за Ольгой, расставили на столе дымящиеся миски с ухой, тарелки с жареной бараниной, пироги с морковью и луком и удалились.

— Моя жена Елизавета Кирилловна, а это моя дочь Ольга, — сказал Никита, голос его дрогнул. Антонио и Теодоро неотрывно глядели на Ольгу. Одетая в белоснежный шелковый сарафан, вышитый голубыми крестиками на плечах и по нижней оборке. Ольга казалась высокой и стройной. Узкий, шитый золотом поясок перехватывал сарафан в талии и спускался с правого бока почти до земли. Тугие русые косы, сложенные венцом на голове, сверкали, словно пересыпанные золотой пылью. Лицо, тронутое легкой грустью, казалось еще нежнее, чем прежде. Антонио, мысленно сравнив ее с первой снохой, женой Андреоло, решил про себя: «Та сухопарая простушка не годится этой королеве даже и в подметки. Этому сопляку Теодоро чертовски везет. Иметь такую жену…»

— О, синьор Никита, когда мой Теодоро говорил о красоте вашей дочери, я, признаться, не очень верил ему. Влюбленному всегда кажется, что лучше его любимой нет на свете. Но теперь я сам вижу — она будет украшением всей нашей семьи. Будешь ли ты любить моего мальчика?

— Я мало знаю синьора Теодоро, — тихо промолвила Ольга. — Тятенька говорит, что он очень хороший человек.

— Твой ответ, синьорина, говорит о том, что ты не только красива, но и умна. Я хотел бы знать, захочешь ли ты стать женой Теодоро ди Гуаско?

— На то воля моих родителей. Как они скажут, так и будет.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Антонио. — Теодоро, за такой умный ответ следует одарить синьорину.

Теодоро вышел во двор и быстро вернулся со свертком из сиреневого бархата. Развернул его, торопливо положил на вытянутые руки отца вышитое широкое полотенце. Затем разложил на нем рядышком два золотых, отличнейшей работы, браслета, украшенные разноцветными каменьями, и три нитки крупного жемчуга. Старый ди Гуаско с глубоким поклоном передал все это Ольге.

— Прежде чем заехать к вам, мы с Теодоро были у дьякона русской церкви. Он нам подробно рассказал про ваши обычаи, но пока я искал в городе полотенце, признаться, многое позабыл. Прошу извинить, если что не так, — и Антонио возвратился к столу.

Ольга передала полотенце и подарки матери и вышла. Тут же она вернулась и вынесла на широком бронзовом подносе сложенный треугольником кашемировый платок. Сделала шаг по направлению к Теодоро и вдруг остановилась. Взглянула на мать, на отца. Никита смотрел на дочь сурово, мать опустила глаза, губы ее дергались — вот-вот заплачет. Ольга подошла к жениху, подала ему поднос.

— Дело сделано! — громко произнес Антонио. — Теперь надо поговорить о свадьбе, о жизни молодых.

— Мать, уведи Ольгу к себе. Мы тут покалякаем одни, — сказал Никита и, когда Кирилловна и Ольга вышли, присел к столу снова.

— У нас все готово, время подходящее. Тянуть нельзя — дел впереди много, скоро в Кафе ярмарка начнется. Через седьмицу, я думаю, и сыграем свадебку.

— Седьмица — то есть неделя? — спросил Антонио. — Я согласен. Только жаль, к свадьбе отдельный дом в Скути для молодых не будет готов.

— Об этом я и хотел поговорить, синьоры. Может, вам это не подойдет — воля ваша, — начал Никита. — Семья большая у вас и по вере Оленьке моей вовсе чужая. Жить к вам я дочь не отпущу. Ведомо вам, что у меня в Кафе есть сын. Я мыслю со старухой переехать жить к нему, а сии хоромы и лавки мои сурожские отдать молодым. Пусть своей семьей живут отдельно, торговлишку пусть ведут — бог с ними. Дом мой богат — приданое для невесты немалое. Кроме того, деньгами за Оленькой даю четыре тысячи рублей серебром, что равно восьми сотням сонмов по-вашему. И еще одно — сие самое главное. Завтра же синьор Теодоро повинен принять нашу веру и венчаться в русской православной церкви, что на улице святого Стефана.

— Как ты смотришь на это, Теодоро?

— С синьориной Ольгой я согласен жить хоть на краю света. Православие я завтра приму.

— Да, мы уже договорились. Нелегкое это дело, но ради такой красавицы я согласен дать свою волю хоть на принятие веры магометовой.

— Прошу, синьор Антонио, нашу веру с магометовой не равнять, — сурово заметил Никита. — Вера сия самая правильная на земле.

— Прости меня. Я, может, плохо сказал. Что касается до меня, то по мне все веры хороши, если есть деньги. По мне так — пусть живут в твоем доме, пусть ведут торговлю. Помехой я не буду, наоборот, помогу развернуть дело шире. У Гуаско карманы далеко не пусты, поверь слову. Ну, что ж, сын мой, — будь счастлив. Я сделал для тебя все, что ты хотел.

«ЖЕНЮСЬ, БРАТЕЦ»

Утром, слегка опохмелившись, гости поехали в монастырь, что у серного источника. При монастыре в отдельных хоромах жил митрополит Сугдейской кафедры Георгий— глава православной церкви. Старый митрополит с радостью согласился принять в лоно церкви еще одного верующего и с еще большей радостью принял первый дар на дело божье — сто золотых. Договорились завтра же провести обряд крещения.

— Ну, сынок, оставайся здесь, а мне пора домой, — сказал Антонио, положив руку на плечо Теодоро. — Будь осторожен со святыми отцами. Если что — дай знать.

— Ты бы остался, отец, — попросил Теодоро.

— Не могу, мой мальчик. Ты здесь, Андреоло тоже, Демо в Кафе. На хозяйстве никого нет. Да и к свадьбе готовиться надо. Я еду.

У западных ворот они расстались. Теодоро направился к брату.

Андреоло встретил его сухо, ворчливо сказал:

— Рассиживаться у меня не будешь. Надо ехать домой и следить за работами на виноградниках. Верчусь, как проклятый, а братцы разлюбезные баклуши бьют. Если бы не мой авторитет в Солдайской курии, то чиновники давно бы растащили наше богатство по частям.

— Не жалуйся. Скоро будет легче. Потерпи еще неделю мое присутствие.

— Куда же ты денешься?

— Женюсь, братец.

— Уж не на той ли руссиянке?

— Именно на той. Приглашаю тебя на свадьбу. За этим только и пришел.

— Ты что, серьезно?

— Еще неизвестно, кто будет богаче — ты или я.

— Так ты принял православную веру!

— А чем же она хуже католической?

— Во-он из моего дома, нечестивец! — заорал Андреоло, бросаясь к дверям. — Уходи немедля! Не оскверняй жилище доброго католика, изменник! Вон!

— Ну, не ори так громко, — спокойно проговорил Теодоро, — сегодня я еще католик. Завтра — другое дело. Завтра я уже окрещусь. Будь здоров. Не забудь о приглашении на свадьбу.

Оставшись один, Андреоло никак не мог прийти в себя. О любви брата к руссиянке он знал, но серьезного значения этому не придавал. Был уверен, что грозный отец быстро излечит брата от этой блажи. Но, видимо, старик задумал через Теодоро прибрать к рукам всю городскую торговлю, а его, Андреоло, оставить одного на землях… Какую же участь готовит он своему третьему сыну?..

Будь это в Лигурии, Теодоро немедленно сожгли бы на костре как вероотступника. Здесь же святые отцы-католики не так сильны. Они просто удушат братца втихомолку. Своим глупейшим шагом он погубит себя и навлечет позор и немилость католической церкви на всю семью.

И Андреоло принялся проклинать все и вся — непутевого брата, отца, руссиянку.

Глава десятая

СУДЬБЫ, РЕШЕННЫЕ НОЧЬЮ

Бег времени в последнюю минуту

события нередко ускоряет,

мгновенно разрушая все,

о чем до этих пор

шли безуспешно споры.

В. Шекспир, «Бесплодные усилия любви»

НОЧНОЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

После заката солнца, когда на город легла темень, во двор к Андреоло постучали. Слуга известил, что хозяина хочет видеть какой-то татарин.

— Впусти его, — сказал Андреоло. Ожидая пришельца, он, поразмыслив, решил, что по пустяшному делу татары к генуэзцам в дом не стучатся.

Кара-текен долго стоял у ворот. Он пришел сюда пешком, оставив своих воинов с лошадьми в другом месте. Недаром на такое опасное дело хан послал именно его, Кара-текена. Не напрасно старому, хитрому и остроумному воину дали имя черного дерева. Кара-текен не помнит ни одного случая, когда он не выполнил бы поручения хана. Он хорошо умел говорить и с греками, и с латинянами, это всегда здорово помогало ему.

Очутившись в комнате, он увидел сидящего в спокойной позе хозяина и на всякий случай спросил:

— Ты ли Андреоло, сын Антонио Гуаско?

— Да, я Андреоло. Как зовут тебя, храбрый воин, и какая нужда привела тебя в мой дом?

— Имя мое все равно не скажет тебе ничего. Я принес тебе золото. Человек, хорошо знающий тебя, велел передать вот эти деньги, — с последними словами татарин бросил на стол кошелек с монетами. — Этот же человек повелел передать тебе его просьбу.

— Я слушаю.

— В большой крепости брошен в тюрьму сын моего друга. Помоги мне узнать, где он сидит и можно ли выручить его. Если можно — посоветуй, как.

— Сын твоего друга из Карасубазара?

— Да, это так.

— Я слышал о нем, — Андреоло развязал кошелек, высыпал золото на скатерть и медленно начал складывать монеты невысокими стопками в ряд. — Гы видишь, уважаемый, в это окно высоту стен крепости Санта-Кристо?

— Да, они высоки и крепки, — ответил Кара-текен.

— Можно ли одолеть их с этой маленькой кучкой золота?

— Эти деньги только за совет, — Кара-текен вынул из-под полы еще кошелек и, подкинув его на ладони, добавил: — Если мне будет оказана помощь, бери и это.

— Я помогу тебе, — сказал Андреоло, принимая кошелек, — но, кроме этого, попрошу от тебя небольшой услуги. Готов ли ты ее исполнить?

— Говори.

— Нужно украсть девушку. Она здесь, в Солдайе.

— Кто ее родители?

— Русские. Из купцов.

— Хочешь продать ее за море?

— Мне она не нужна. Можешь сделать ее звездой своего гарема — она очень красива.

— А тебе какая польза?

— Собираясь тебе помочь выкрасть узника — разве я спрашиваю о твоей пользе?..

…Только поутру татарин вышел из дома генуэзца. Спустя полчаса после его ухода из ворот выскользнула смуглая служанка и направилась на площадь. Там она встретила ночного гостя и, проходя мимо него, кивнула незаметно головой. Татарин на расстоянии последовал за девушкой. У дома Никиты Чурилова смуглянка остановилась и взглядом показала на широкие ворота.

Около полудня девушка снова появилась около дома Чурилова с двумя корзинами белья. С нею вместе пришел мальчик-подросток. Он помогал ей нести вторую корзину. Служанка принялась полоскать белье в ручье, протекавшем недалеко от дома, а подросток, спустив ноги в воду, пристально разглядывал высокое крыльцо купеческих хоромин.

* * *

После сватанья Ольга притихла и вроде бы смирилась. Вынесла жениху платок невестин на подносе, ушла в свою спаленку и не выходила ни на завтрак, ни на обед. Отец и мать дважды заходили к ней — боялись, не сотворила бы над собой неладного. Заставали дочь спокойной и покорной, в речах ничего худого не замечали. Просто не до еды было молодой невесте, видно, к замужней жизни готовилась, думы передумывала.

Под вечер спустилась на город прохлада, пришла к Ольге задушевная подруга Василиса — тоже сурожского купца Ивана Шубкина дочь. Вдвоем упросили Кирилловну отпустить их на Бурые горки по цветы. Ольга быстро надела зеленое платье латинского покроя, набросила на плечи розовую легкую мантилью и выбежала вслед за подругой. Сняв туфельки, перешли вброд через ручей. Девушки не обратили никакого внимания на мальчишку, сидевшего около ручья, который при их появлении бросился бежать в противоположную сторону — к площади.

На Бурых горках места красивые, приглядные. Цветы здесь диковинные, трава высокая. Василиса кинулась было собирать букет, но Ольга потянула ее дальше, под густые кусты, которых на горках было много. Поглядев окрест, Ольга опустилась на траву и, посадив подружку рядом, сказала:

— Не до цветов ноне, Василисушка. Помоги мне, подруженька моя верная. Пока я здесь цветы рвать буду — беги в крепость и разыщи там слугу консула Федьку Козонка. Письмо это ему передашь в руки. На словах скажи — мол, Ольгу отдают за фряга и пусть он весточку эту как можно скорее передаст Соколу. И еще скажи: если письмо к сроку не доставит — не быть мне в живых. Уразумела ли?

— Уразумела, — шепнула подружка. — Неужто Сокола любишь?

— Потом все, подруженька, узнаешь. Быстрее беги и сразу же вернись сюда. Я покамест цветов наберу поболее, домой придем вместе, чтобы тятенька с маменькой ничего не подумали. Ну, беги!

Цветик к цветику кладет Оленька в руке, думу к думушке в голове. Как узнала она, что за фрягом ей быть, руки на себя наложить порешила. А поразмыслив, раздумала. Себя погубить грех велик, а с собой вместе убить и дитя, что под сердцем греется, — можно ли решиться на такое? Одначе, против воли родителей не пойдешь. И удумала Ольга в ватагу, к атаману любимому убежать. Для того и смирилась, чтобы родители не догадались и помех не чинили. Тайно написала милому, слезно просила как можно скорее приехать за ней. «А свадьбе той не быть, — писала Ольга. — Ежели вовремя не вызволишь — ищи меня в море».

Какова-то жизнь ждет ее в столь необычном месте? Задумалась Ольга, замечталась и не заметила, как подкрались злодеи, накинули на голову мешковину, закрутили. Темень окутала голову, духота. Сильные руки бесстыдно срывали одежду: платье, мантилью, исподнюю рубашку. Поняла девушка, что сейчас начнется страшное, и закричала что было сил. Широкая ладонь зажала рот через мешковину, горло резкой болью сдавило ремнем, и Ольга стала задыхаться. Еще бы миг — и девушка потеряла сознание. Но ремешок ослаб и уже более не стягивался. Грубый голос по-татарски произнес:

— Одежду отвези тайно на берег и догоняй.

Затем Ольга почувствовала, что ее завернули в колючий ковер, ворсины тысячами игл впивались в обнаженное тело. Ковер обвязали так, что не пошевелить ни рукой, ни головой. Подняли, перекинули через седло. Ольга поняла, что ее куда-то повезли. От качки, духоты и страха девушка лишилась чувств.

Очнулась от прохладной воздушной струи, хлынувшей на лицо. Огляделась: кругом лес, — она лежит по-прежнему запеленатая в ковре, но без мешковины на голове. Вверху в темно-синем небе звезды яркие, крупные. Около нее молодой татарин сидит, смотрит ей в глаза и, покачивая головой, говорит:

— На земле звезда, в небе звезда. Которая лучше? Много звезд на небе, много красавиц в гареме хана. Ты будешь самой светлой. Спи спокойно.

* * *

Ночь южная тепла. Луна постояла немного над Девичьей башней, осветила на малое время крепость Санта-Кристо и ушла за продолговатую гряду облаков.

Микаэле, разжалованный консулом в аргузии, стоит сегодня на страже у крепостной тюрьмы. Тюрьма невелика, но никто еще не убегал из нее с тех пор, как она построена. Нельзя сделать подкопа под ее стены, так как стен у тюрьмы нет. В глубокий и широкий колодец, выдолбленный в каменистом грунте, входом служит узкая траншея. В конце траншеи тяжелая дверь. Чтобы поместить узника в тюрьму, от двери до дна колодца ставят легкую лестницу. Спустится по ней несчастный, лестницу поднимают, и никакими судьбами не добраться ему до двери, если даже она и не закрыта.

Тревожно сейчас на душе у Микаэле. На рискованный шаг решился он. Утром встретил его Андреоло ди Гуаско и, отозвав в сторону, сказал:

— Мне очень жаль, Микаэле, что ты пострадал из-за того похода в Скути. Поверь, в этом брат мой не виновен — он защищал свои права. Во всем виноват только консул. А я хочу тебе добра и говорю — берегись, Микаэле! Христофоро ди Негро недавно послал в Кафу своего нотариуса, чтобы добиться документа на твой арест и предать тебя суду Хазарского трибунала. Нотариус еще не вернулся, но я уже знаю, что ордер на твой арест получен. Беги из крепости, ищи пока убежища у татар. Вот мой совет.

Не успел Андреоло отойти, как к Микаэле подошел татарин. Он предложил аргузию много золота и защиту в Солхате у одного бея. Но за это потребовал, чтобы он помог выручить из тюрьмы сына этого бея.

И Микаэле согласился. «У татар живет немало генуэзцев, и они им неплохо платят, — подумал он, — как бы там ни было, а все же лучше, чем попасть в лапы трибунала».

Все складывалось удачно. Именно сегодня его назначили охранять тюрьму и расположенный рядом храм.

И вот Микаэле ждет. Вдруг он вздрогнул. Через крепостную стену перелетел камешек. Это значит — татары под стеной* Через малое время перекинулась веревочная лестница, которую Микаэле закрепил за балку. По лестнице поднялись, а потом и спустились в крепость два человека и незаметно, словно суслики, скрылись в тюремной траншее.

Микаэле стоял у входа, его зубы стучали так громко, что казалось, они разбудят своим клацаньем всю стражу крепости. Из глубины входа послышался скрежет — это ломали замок. Несколько минут тишины, и вот появился первый узник. Это, вероятно, сын бея. Пригнувшись, он перебежал к стене крепости и притаился. За ним побежал второй, третий, четвертый. Вот мимо Микаэле прошли аргузии, с которыми он ездил к ди Гуаскам. Все они выбрались по веревочной лестнице, спущенной в подземную тюрьму. За узниками спешно вышли татары, помогавшие побегу. Махнув рукой Микаэле, они тоже бросились к стене.

ДЕВИЧЬЯ БАШНЯ

Утром в крепости объявлена была тревога. Узнав, что из круглой тюрьмы-ямы убежали все узники вместе со стражей, что исчез и Микаэле, консул пришел в бешенство. Разослав во все стороны погоню, он ускакал по дороге на Солхат. В крепости почти никого нет. Два стражника на воротах, шестеро каменщиков заделывают стены. В замке остались трое: Якобо, Геба и Эминэ. Гебе теперь нечего делать — за молодым господином ухаживает новая служанка. И рассказов больше не требует юный ди Негро. Вдвоем с Эминэ уходят к морю или бродят по крепости, взявшись за руки. Старая Геба беспокоится— недаром все время вместе молодые люди, недаром стараются они уединиться. Вот опять их нет, надо поискать, проследить.

…Якобо и Эминэ быстро поднимаются по ступеням, вырубленным в камне. Девушка, как козочка, прыгает впереди, потом, остановившись подает юноше руку, тянет его за собой. Якобо и Эминэ взбираются к сторожевой башне, выстроенной на огромной высоте. Сразу за дверью направо вход на сторожевую площадку. Отсюда глазам открывается необозримая даль. В ясные дни море проглядывается на десятки верст. Сегодня дозорный с башни снят и отослан в погоню. Заглянув на площадку, Якобо прошел в закрытую комнату башни. Здесь прохладно.

— Я так устала, мой господин! — воскликнула Эминэ, опускаясь на топчан, где по ночам спят дозорные. — Позволь мне отдохнуть?

— Лежи, Эминэ, лежи, — сказал Якобо и присел на край лежанки, — я тоже устал немного…

Когда Геба, задыхаясь, забралась на дозорную башню, Якобо и Эминэ поменялись местами. Теперь юноша лежал на топчане, устало закрыв глаза, а девушка сидела около него.

— Ох, я не могу отдышаться, — проговорила Геба.

— Ради бога, тише. Видите — молодой господин спит, — прошептала Эминэ.

— Нет, Геба, я не сплю. Зачем ты здесь? Может, вернулся отец?

— Где же мне быть, как не около тебя, мой мальчик. Я отвечаю за тебя перед отцом. Ты еще молод — вдруг оступишься, сделаешь неверный шаг.

— Эминэ спросила меня, почему эта башня называется Девичьей. Ты мне рассказывала, но я уже забыл. Расскажи еще, — попросил Якобо.

Геба тронула девушку за плечо, чтобы та уступила ей место, села возле юноши и повела рассказ.

— Об этом старина сохранила много правдивых историй. Вот одна из них, слушайте. В те древние времена, когда этой крепостью владели греки, жил здесь суровый и жестокий архонт. И был у него единственный сын, красавец, каких не видывала земля. Много девушек, знатных и красивых, мечтали о прекрасном Зифе, но ни одна из них не затронула его сердца. Никого не мог полюбить молодой сын архонта. Однажды отец, возвратившись с войны, привез с собой рабыню, которая могла поспорить красотой с богиней Афродитой. Зиф увидел ее и полюбил с первого взгляда. И рабыня тоже заметила молодого хозяина. Прошло время. Архонт снова уехал воевать, и тогда Зиф признался невольнице в своей любви. Много счастливых дней провели они вместе. А когда вернулся отец, Зиф попросил у него ту рабыню в жены. Разгневался старый архонт, грубо отказал сыну. Тогда Зиф сказал, что у них скоро будет ребенок.

Еще более озлился отец, но решения своего не изменил.

— Дитя мы оставим себе, а она будет продана, — сказал он и настоял на своем. Когда у рабыни появился ребенок, его отняли, а молодую мать привели к архонту. Зиф умолял отца пощадить любимую, но тот был непреклонен.

— Мы любим друг друга, — говорил Зиф, — пойми это, отец.

— Сильная и возвышенная любовь живет только в сердце благородного человека, — надменно ответил архонт, — а раб — не человек. Откуда ему знать о любви? Его дело работать, есть и пить. Рабыня будет продана.

— Я вам покажу, умеет ли рабыня сильно любить, — сказала в ответ на это любимая Зифа и, выскользнув из рук слуг, побежала вверх по склону к дозорной башне. Зиф бросился за ней, но было уже поздно. Рабыня выбежала на эту площадку, встала на край и, крикнув: «Зиф, я буду вечно любить тебя», бросилась во-о-н туда вниз, на скалы, и разбилась насмерть. За ней хотел броситься и Зиф, но слуги удержали его. Долго, до самой смерти, помнил он девушку с мужественным и горячим сердцем, а башню эту назвал Девичьей, потому что здесь отдала ему красавица-рабыня свою девичью любовь!

Геба кончила рассказ и взглянула на Эминэ. Та стояла, сжавшись, в углу башни, лицо ее было бледно, губы дрожали. Не сказав ни слова, она выбежала из башни. Якобо устремился за ней. Геба обернулась: в дверях стоял Гондольфо. Он покачал головой и сказал:

— Теперь я понял тебя, старая греческая сандалия. Ты выдумываешь всяческие истории и плетешь их прямо на ходу. А я, дурак, верил, думал, пришли эти сказки с древних времен. Сознайся — то, что городила, выдумано сейчас?

— Ты глуп, Гондольфо, да к тому же пьян. Знай, все что я рассказала, — чистейшая правда. И в далекие времена, и сейчас, и впредь во веки веков любовь для всех одна. И для рабов, и для царей. Наш синьор консул не понимает этого.

Глава одиннадцатая

ОПЯТЬ ПИСЬМО ШОМЕЛЬКИ ТОКАТЛЫ

Кафа — знатнейший город приморский, крымский.

М. Ломоносов, «Тсмира и Селим»

Гондольфо ди Портуфино дням, проведенным в Кафе, потерял счет. С того момента, когда посол солдайского консула на усталой лошаденке подъехал к городу и, вознеся руки к небу, воскликнул: «Здравствуй, богом дарованная»[61], прошла неделя, а может, и более. Приняли посланника в Кафе холодно, письмо консула взяли и велели ждать. Предполагая, что ожидание это продлится недолго, Гондольфо в первый же день спешно обошел все кабачки города. Всюду он заказывал лучшие вина и закуски, угощал случайных друзей, поражая хозяев кабачков своей щедростью и богатством. Проснувшись на следующее утро с тяжелым похмельем, посланник консула обнаружил в своем кошельке один-единственный аспр, которого не хватило бы не только на то, чтобы опохмелиться, но и на то, чтобы купить пол-лепешки на завтрак. Потолкавшись в помещении сената, он понял, что консул не примет его и в этот день. В самом скверном настроении Гондольфо вышел на улицу. «Если продать седло, — деньги будут, но как же тогда ехать домой, — думал Гондольфо. — Можно продать плащ, но кому он нужен?»

Рассчитывая отыскать несколько завалявшихся монет, нотариус стал обшаривать карманы. Его надежды оправдались — в кармане штанов обнаружилась монета в пять аспров. Хоть и скудный, но завтрак будет. Гондольфо бодрее зашагал по главной улице, а у дома синьора де Камалья свернул по направлению к погребку старого Фомы. Спустившись по каменным ступенькам, которые вели в погребок прямо с улицы, Гондольфо очутился в низком, но широком помещении со сводчатым потолком. Посетителей в погребке было мало и, получив на свои шесть аспров порцию жареных музари[62] и хлеба, Гондольфо сел за столик. В погребок входили все новые и новые посетители. Один из них, невысокий, с черными живыми глазами, сел против Гондольфо и заказал кувшин солдайского вина. Когда смуглый сосед стал наливать вино в глиняную кружку, у Гондольфо от непреодолимой жажды задрожал подбородок. Сосед пристально поглядел на Гондольфо, затем взял с соседнего стола вторую кружку, наполнил ее и, подвинув к нотариусу, учтиво сказал:

— Не люблю пить в одиночестве. Будьте добры — составьте мне компанию.

Уже после второй кружки к Гондольфо пришло хорошее настроение и он пожелал узнать, с кем имеет честь беседовать. Сосед его, привстав, слегка поклонился и представился:

— Шомель Токатлы — купец из Москвы.

— О-ла-ла! — радостно воскликнул Гондольфо. — Я бесконечно уважаю московских людей. Тебе надо знать, что я помощник консула Солдайи, а в нашем городе есть целый и притом самый большой антибург[63], населенный русскими. Они называют свои поселения сурожской слободой.

— Да, да, именно слобода, — радостно поддержал Шомелька. — И какого вы мнения об этих русских, синьор?..

— Синьор Гондольфо ди Портуфино, — с достоинством ответил нотариус. — Русские люди, живущие у нас в Солдайе и здесь в Кафе, достойны всяческого уважения. Спокойный, трудолюбивый и честный народ, чего я не могу, к сожалению, сказать о моих соотечественниках. Ты знаешь главного консула Кафы Антониото ди Кабелу?' Наклони ко мне голову, и я тебе расскажу о нем кое-что…

Только к вечеру Гондольфо и Шомелька покинули погребок Фомы. Славный посланник Солдайи еле стоял на ногах. На следующий день новые знакомые снова дружно беседовали в погребке за кувшином вина. Шомелька все больше спрашивал, а Гондольфо рассказывал ему все, что знал о Кафе и кафинцах.

Оба были совершенно довольны: Гондольфо нашел человека, за счет которого можно пить сколько угодно, благо купец не любит сидеть в погребке за кружкой вина один.

А Шомелька… Шомелька Токатлы в конце недели отправил с отъезжавшими купцами дьяку Курицыну еще одно письмецо. Вот оно:

«Письмо пущено в канун Петрова поста из Кафы. Будь здоров, дьяче!

У хана в Солхате мы побывали и грамоту шертную взяли. О том тебе сам боярин Никита Васильев, наверно, уже отписал и грамоту тую переслал. Последние дни живем мы в Кафе у торговых людей наших и готовимся говорить о делах с консулом Кафинским. Пока же напишу я тебе о Кафе и кафинцах. Узнал я многое о сем от человека ихнего, коему все верить можно.

Слыхивали мы раньше, дьяче, што Кафа город токмо торговый, и говорили нам, будто здесь только покупают, продают и перепродают товары привозные. Сие неправда. Всамделе людей мастеровых в городе много и ремесла здесь процветают. Есть кузнецы, плотники, бочары, комяжники, кольчужники, седельщики, конопатчики, сапожники и швальщики. Народу нашего, русского, среди них много. Живут они в большой нужде, и обидно, дьяче, што на Москве о них ничего не знают. Сколь тут нашего русского люду — подсчитать трудно, одначе в городе стоит три русских церкви, в коих православную веру народ наш поддерживает крепко. Живут русские посредь многоязычного племени, но язык свой не забывают, обычаи блюдут и имя отчизны своей содержат в чистоте.

Жителей в городе около 70 тысяч, а генуэзцев всего одна тысяча, и я не пойму, почему город сей Кафой генуэзской прозывается.

Фряги только то и делают, што перекупкой товаров промышляют, сидя дома, да простоватых купцов вводят в обман. В пору, коли нет товара привозного, фрязины торгуют рыбой, солью да икрой.

Но более всего наживы они имеют с товара живого. Кафский рынок невольников — самое ужасное место в городе. Невольников фрягам поставляют татары, крупные фряжские купцы подбивают их на новые набеги на русские, кавказские и литовские земли. Я бы на месте государя нашего фрягов почитал за более худших врагов своих, чем татар.

Град Кафа в сем году управляется консулом, коего зовут Антониото ди Кабела. Говорят, что жаден он зело и хитер, одначе до дела не особенно рачителен. При нем есть сенат, два совета — малый и большой. Все подсудные дела вершит хазарский трибунал да генеральный синдик. Они консулу не подвластны, и бают в городе, что он побаивается сих разбойников. А мелких чиновников при консульстве превеликое множество, и каждый норовит урвать от народа кусок поболее, и посему людишки городские стонут стоном от их грабежа. Изварначились они начисто. Живут фряги по сему Уставу. Сей документ я видел и читал, по приезду моему поведаю тебе о нем самолично. Зараз же скажу, только кратко: Устав сей строг, но нарушают его здеся завсяко просто. Протектора банка св. Георгия, во власти коих находятся здешние колонии, составили этот Устав ради своих выгод и доходов, постановили в нем, чтобы все приставленные здесь к власти человеки доносили друг на друга синдикам и зорко наблюдали бы друг за другом. Есть в Уставе статья, грозящая каждому чиновнику за воровство телесным наказанием и пыткою. Она заставила фрягов здешних соединиться дружбою и зазнамо покрывать лихие делишки каждого.

И потому грабят они здесь походя, а ухайдакать человека для них за всяко просто. При мне однажды на улице пырнули ножом бедняка, и никто слова не молвил против. Простые людишки в Кафе именуются плебсом, а еще более по-фряжски «абитаторес», сиречь — люд низкого слоя. Они живут худо. Смуты в Кафе и других городах бывают часто, инда так сии плебсы перебуторивают богачей, што те вынуждены им ослабу давать. Бунты и смуты были в Суроже и Чембало, однако сила на стороне богатых, а людишки без имени в смуте не дружны и посему гибнут. Недавно в горах появился уруссин, Соколом прозванный, сбил он большую ватагу, помогает бедным и не дает пощады лиходеям-богачам. Вскорости приходит в Кафу фряжский престольный праздник. После него я тебе, дьяче, отпишу, как фряги его отгуляют. Оставайся, дьяче, с богом, письмо кончаю.

Шомелька руку приложил».

Глава двенадцатая

ДЕД СЛАВКО ПОЕТ ПЕСНЮ

Вечерняя багряная заря охватила полнеба. Дальние гряды гор в фиолетово-синих отсветах врезались в небосклон, словно стены великой крепости. У Черного камня наступила тишина. Полумрак царит на поляне, не видно и не слышно людей.

Прячутся ватажники в темную пещеру, костров не жгут, на охоту не ходят. Безвестность да бездолье томит, портит душу человеческую, навевает угрюмые мысли, сушит сердце тоской.

Неделю, а то и больше живет ватага без атамана. Уехал Сокол вместе с Ивашкой, чтобы разведать дорогу к Корчеву, посмотреть, можно ли тайно прорваться ватаге через пролив на Дон.

По ночам, украдкой ездит атаман — потому, видно, и задержался долго.

Ватажникам ждать невмоготу. Сегодня кой-какие вольники забрали мечи, топоры да и вышли на дорогу. Пронюхали про торговый караван — не утерпели.

Беспокойно на душе у деда Славко. С тревогой ждет он вольников. Ему поручил атаман ватагу, а он не уследил. Ушли на разбой, а он не рассоветовал. Не дай бог — удачен будет разбой — потянет на большую дорогу и других. А тогда конец ватаге вольной, превратится она в шайку воров и разбойников.

Близко к полуночи вернулись ватажники в стан, вернулись, да не все. Пятеро из двадцати полегли в стычке. Многие пришли пораненные, но зато с удачей: приволокли на поляну шесть тюков цветистой шелковой ткани, два мешка пряностей, четыре меха с мальвазией, много пестрых дорогих ковров да великолепных ожерелий.

Среди поляны запалили костер, открыли меха с вином, принялись пить и угощать тех, кто не был в разбое. Разгулялись молодцы, охмелели. У пьяного рука щедрее — почали делить награбленное. Половину оставили себе, а вторую часть добра разбросали тем, кто сидел в стане. «Берите, мы добрые, нам ничего не жаль!» — кричали хмельными голосами.

Дед Славко стоял в стороне и чуял: вслух никто осудить разбойников не посмел, однако многие награбленных подарков не принимали, не польстились на шелк, запятнанный кровью, не взяли пряностей, от которых пахло смертью.

— Где наш гусляр, где дед Славко? — закричали у костра. — Подойди, дед, к нам, одарим мы тебя шелком-бархатом, поднесем чашу вина заморского, а ты спой нам песню.

Дед Славко подошел к костру и сказал негромко:

— Песню, дети мои, я вам спою. Принеси, Андрейка, гусельцы. А вино, простите, не приму. И без него с моей слепотой ходить по земле трудно. Тканей шелковых не возьму тож. Мне ли, простому человеку, носить одежду шелкову. Это вам, знатным разбойничкам, она по плечу.

Бражники переглянулись между собой, но возразить старцу не посмели.

Славко принял от Андрейки гусли, сел на корни дуба, вскинул голову, неторопливо перебрал струны. Затихла ватага. Все громче и громче рокотали струны, какую-то до боли знакомую, заунывную мелодию выводили они. Где слыхали, где певали ее? Смолкли на миг гусли, и дед Славко запел:

По горам, горам по высоким,

По раздольицам по широким

Тут огни горят негасимые.

Злы татарове тут полон делят.

Доставалася теща зятю в плен,

Он отвез ее к молодой жене:

«Ты заставь ее тонкий кужель прясть,

Да цыплят пасти, да дитя качать».

«Ты баю, баю, мое дитятко,

Ты по батюшке татарчонок злой,

А по матушке ты внучонок мой,

Ведь твоя-то мать мне родная дочь,

Семи лет она во полон взята,

На правой руке нет мизинчика».

Как услышала тут татарочка,

Она кинулась к своей матушке:

«Ах, родимая моя матушка,

Выбирай себе коня лучшего,

Мы бежим с тобой на святую Русь,

На святую Русь, нашу родину!»

Лилась над поляной песня, все ниже и ниже опускали головы ватажники. Вспомнилось кошмарное время неволи, и эта песня, которую часто певали они. А вот теперь свободу обрели и… разбоем занялись.

— Пошто завел эту песню, старик? — с надрывом в голосе крикнул вскочивший бородач. — Раны старые бередить?! — Бородач рывком распахнул широкий ворот рубахи. — Вот она где, твоя песня! Нет, не изварначились мы, нет! Только вот как далее быть — не знаем. — Бородач опустил голову, призадумался на миг, а потом с безнадежной злостью вымолвил: — Все вы хороши! Один из цепей сброи наковал, а для чо, сам ладно не ведает. Другой песнями возмущает душу, а посоветовать, как дальше, не хочет…

Дед Славко положил ладони на струны, как бы закрывая их, и тихо заговорил. Ватажники подвинулись ближе.

— Давненько живу я с вами. Певал вам песни и былины всякие — и про Муромца Илью, про Микулу Селяниновича да про новгородского гостя Садко. Слагает эти песни народ, и не умрут в памяти народа имена этих людей во веки веков. Почему сие? Да потому, что деяниями своими заслужили они любовь народную. Мне немного осталось жить, но до своей смертушки хотел бы я послушать в народе былину — песню о Соколе да о его славных ватажниках. Найти бы эту песню да унести ее на Русь милую, а там и умереть не жалко.

Молодой широкоплечий парень в сером армяке подошел к деду, дотронулся до его сухого плена и спросил:

— Неужто и о нашей ватаге былина может быть, неужто слава о нас может разнестись по земле?

— Слава славе рознь, сынок. Истинная слава — это любовь народа. Многие жили в веках и думали, что они прославились. Но люди давно забыли о них, потому что слава их мнимая.

Собрали вы здесь силу, вам за правду надо стоять, а не караваны щупать. Добрую славу заслужили ваши дела, и оттого растет ватага день ото дня. Идут к нам люди с надеждой в душе, бегут от жестокости, неволи и горя. Не омрачайте их надежду, и тогда среди вас вечно будет мир и дружба…

Потухли костры у Черного камня, но искры, зароненные гусляром в сердца ватажников, теплились всю ночь.

На следующий день вернулся атаман и привез неутешительную весть. Такую огромную ораву людей тайно к Дону не провести, для переправы на ту сторону моря по Корчевскому рукаву нужно много судов. А где их взять? Сколько ни ломал, голову атаман, ничего придумать не мог. И решили они с Иваном: поживем — увидим.

* * *

В ватагу Ионаша попал легко.

Слух о свободных людях разнесся с гор по селениям, и опытному человеку, знающему эти места, найти Сокола было не так уж трудно. Если человек приходил к Черному камню и просился в ватагу, ему не отказывали. Да и как откажешь, если хотел он свободы? Выводили ночью при свете костра на круг и спрашивал, согласен ли он признавать законы ватаги.

Вывели на круг Ионашу. Спрашивал Иван.

— Что привело тебя к нам, скажи-ка?

На этот вопрос почти все отвечали: гнет, несправедливость господ, притеснения или страх перед наказанием. Ионаша сказал:

— Любопытство привело меня сюда. Землю эту всю исходил. Жил среди татар, на Руси бывал тоже, фрягам служил, у армянина опять же работал поваром в харчевне, а сам я из греков. Народу повидал всякого и везде узнавал — для чего живут люди? У татар одна забота — цепи ковать да ясырь на них сажать: фряги крепости строят, чтобы богатство было где хранить, да и в других местах волками друг на друга смотрят. А вы цепи разбили. Вот и взяла меня охота поглядеть на вас… Если жить к себе не пустите — погляжу и уйду.

— Ишь ты! — Ивашка оглядел ладно скроенного грека с ног до головы. — Выходит, удивили мы тебя. Любо тебе стало, что цепи пожгли. Разве ты носил их?

— Нет, бог миловал.

— А ежели цепи мы на мечи перековали? Придется какой ни на есть мечишко и тебе дать. Возьмешь?

— Возьму. Но сперва спрошу — зачем даете?

— Ну хошь бы хозяина кончить, от которого убег.

— Хозяина? Да он сам не сегодня-завтра подохнет. Такой хилый старик. Вот в Кафе я фряга одного знал — на него бы я с мечом пошел.

— Выходит, ты не только на нас посмотреть пришел, а на фряга зуб точишь. Соврал сперва.

— Не соврал. Не приучен. Обидно, что не веришь. Ведь я бы мог наговорить чего угодно — все равно никто не знает меня. Но к таким, как вы, только с правдой можно прийти. Примите, пожалуйста.

— Законы ватаги сполнять согласен? Атамана слушаться?

— Буду делать все, что скажут.

— Примем к себе аль нет?

— Пусть живет.

В СТАРОЙ КОРЧМЕ

Все дела в Кафе закончены, наступила пора уезжать.

Деметрио выехал из города, когда смотритель времени на башне Кристо ударил по колоколу девятый раз. Серый быстроногий конь, хорошо отдохнувший, нес своего седока легко и быстро. Вороной, как и раньше, бежит в поводу запасным. Сейчас спешить не надо, и Демо направил свой путь по ездовой дороге через Солхат. Миновав поворот на горную дорогу, он тронул поводья и пустил коня шагом.

Мерно покачиваясь в седле, всадник задремал. В минувшую ночь ему не удалось поспать ни одной минуты. Вечеринка в доме Кончеты была веселой и шумной, гости разошлись по домам, когда солнце уже взошло над городом. Поездка в Кафу прошла для Дгмо с пользой и весьма приятно. Кончета была с ним нежна как никогда, а поручение отца он выполнил блестяще. Антониото ди Кабела обещал семье Гуаско всяческую поддержку, а на вечеринке сказал, что будет рад видеть Деметрио в числе своих помощников. О, если Демо попадет в Кафу, он сумеет выдвинуться, и тогда…

Демо вспомнил вечер, проведенный во дворце консула. Приняли его здесь с великим почетом. Шутка ли — он спас честь жены консула. Джулия заверила Демо, что она теперь неоплатная должница славного ди Гуаско и он может рассчитывать на ее помощь в любое время. О, это немало значит. Правда, дружба эта не дешево обошлась Демо, но он уверен, что отец похвалит его и без возражений оплатит вексель, данный Хозе Кокосу. Андреоло, конечно, будет ворчать, как всегда, но ему недолго осталось хозяйничать. Только бы попасть в курию, Деметрио покажет, у кого в руках сила.

Около полудня Демо подъехал к корчме Геворока. Слуга принял у него коня и повел на конюшню. Демо пошел за ним.

У входа в корчму Демо встретила пожилая гречанка и довольно чисто по-итальянски спросила:

— Синьор желает подкрепиться и отдохнуть, не правда ли?

— Да, — ответил Демо. — Принеси мне горячий обед и хорошего вина. Потом я посплю у вас часок-другой, если найдется постель.

— Хорошо, я скажу об этом хозяйке.

Войдя в большую комнату, Демо увидел несколько человек. Все они сидели за столом. По скромной пище, которую они ели, и по мутному вину в их бокалах, а еще более по одежде, он понял, что это простые, случайные путники. Они сразу потеснились, освободили место богатому синьору за длинным, единственным столом, и Демо сел на скамью, не снимая плаща и шляпы.

Через минуту к нему подбежала служанка и тихо произнесла:

— Хозяйка сказала, что такому знатному синьору не пристало обедать вместе с бедняками. Она просит зайти в ее горницу, где синьора ждет достойный прием.

…Проснулся Демо в полутемной спаленке хозяйки. Сон был долгим и сладким, вероятно, Демо спал бы еще, если бы его не разбудили громкие голоса в соседней комнате. Услышав в голосе Торы тревогу, он спешно оделся и не успел застегнуть пуговицы рубашки, как в спаленку проскользнула служанка.

— Ради бога, синьор, скорее одевайтесь, — зашептала она. — Приехали татары и с ними больная женщина. Ее велят положить в эту постель. Идемте, я вас проведу в спальную покойного хозяина.

Открыв боковую дверь, служанка потянула Демо за руку. Оставив его в совершенной темноте, она неслышно вышла, и уже через минуту в спаленке Торы раздались грубые мужские голоса. Прошло полчаса, и, наконец, в комнату, где находился Демо, снова неслышно вошла гречанка.

— Не беспокойтесь, синьор, все обошлось благополучно. — Прилягте на кровать, через час они уедут. Вы очень полюбились моей госпоже она велела не отпускать вас без нее.

— Что это за люди? — спросил Демо.

— Какой-то знаменитый вельможа. Они едут из Солдайи и везут девушку необыкновенной красоты. Говорят — купили, а я знаю, что они ее украли. Девушка в дороге потеряла сознание — ее везли завернутую в ковер. Сейчас она пришла в себя и лежит на постели хозяйки. Приказано покормить, но пищу принять она отказалась. Когда все ушли, она попросила меня сообщить о своей судьбе ее отцу — солдайскому купцу Никите Чурилову. Обещала много денег за это.

— Боже мой, это же Ольга! — воскликнул Демо.

— Тише, синьор, вы ее знаете?

— Я хочу поговорить с ней.

— Как можно! Вас убьют, если увидят. Да и мне несдобровать. Нет, я не пущу вас. — И служанка загородила собою дверь. Демо понял, что силой тут ничего не сделаешь.

— Скажи, сколько ты у хозяйки получаешь за работу?

— Пять золотых в год, готовую пищу и одежду.

— Как тебя зовут?

— Энея.

— Послушай, Энея. Я хочу дать тебе столько денег, сколько тебе не заработать у Торы и за тридцать лет. Я дам тебе сто сонмов. Вот они, в этом кошельке.

— Что я должна сделать?

— Мы развяжем синьориту, и ты поможешь вывести ее через эту комнату во двор.

— Ни за что на свете! Меня татары убьют тотчас же.

— Сто сонмов немалые деньги, Энея.

— Зачем они мне, если я буду убита.

— Ты будешь жива, — убедительно заговорил Демо. — Татары не тронут тебя, ибо им нужно будет спешить в погоню. А ты преспокойно возьмешь сто сонмов и откроешь свою лавочку в Кафе или в Суроже.

— Нет, нет! Я боюсь и ни за что не соглашусь на это.

— Двести сонмов, Энея! Сто сейчас и сто после удачи.

— Простите, синьор, я не хочу умирать. Я ухожу.

— Что ж, иди. Согласившись, ты будешь иметь двести сонмов и девяносто девять шансов из ста на то, что останешься живой. Первый же шаг, который ты сделаешь, уходя от меня, будет шагом к твоей смерти.

— Синьор хочет убить меня?!

— Нет, что ты. Я просто напишу татарам записку, что ты выдала мне их тайну, а сам поеду в Сурож и сообщу купцу о том, где его дочь. Татары и без меня за милую душу снесут тебе голову.

— О, святая Деспина, какой вы жестокий человек, — простонала женщина, поняв, что у нее нет выхода. — Я подчиняюсь, но моя смерть ляжет тяжелым грехом на душу синьора.

— Нам не следует бояться, Энея. Я еще не раз побываю в твоей лавчонке в Кафе. Вот, держи твои сто сонмов и принеси для девушки какую-нибудь одежду.

Удача всюду сопутствовала молодому ди Гуаско. В течение десяти минут Ольга была развязана.

Не потревожив спавшего на сеновале слугу, Деметрио взял хозяйское седло, оседлал запасного вороного коня и тихо вывел его из конюшни. Посадив на него Ольгу, вскочил на своего серого, и через минуту всадники растворились в темноте ночи.

ГОРЕ ЗА ГОРЕМ

Повадилась беда — отворяй ворота.

Поговорка.

Полуденным зноем дышит летний день. Дорога от монастыря до города словно посыпана солью. Из-под ног коня клубится пыль и тяжелыми тучами ложится на без того серые листья кустарника. Горячий воздух струится перед лицом Теодоро волнистыми ручьями, и очертания впереди лежащих предметов колеблются, как живые.

Теодоро не замечает жары. Только что закончился обряд крещения, и он теперь человек православной веры. Последняя преграда к сердцу возлюбленной снята, ничто не помешает ему жениться на Ольге. Сейчас он снова увидит ее — от этой мысли сердце Теодоро наполняется радостью. Покачиваясь в седле, он поет:

До свидания, Тереза,

Тереза, прощай!

Я скоро вернусь

И женюсь на тебе!

Около дома Никиты Чурилова, своего будущего тестя, Теодоро сошел с коня и постучал кольцом в створку резных ворот. Подождал малость, еще постучал, но на дворе никто не появился. Наконец заскрипел засов, Теодоро толкнул створку ногой и оказался перед матерью Ольги.

— Простите меня за беспокойство, — смущенно произнес Теодоро. — Я думал, что мне откроют слуги. А вы сами…

— Слуг-то нету, голубчик мой, — сквозь слезы проговорила Кирилловна, — в поисках все.

— В каких поисках?

— Беда великая пришла в наш дом. Ведь Оленька пропала!

— Как пропала?

— Вчера пошла по цветы с Василисой-подружкой, и до сей поры нет. Никитушка со слугами весь город обшарили, нигде кровинушки нашей не нашли, — Кирилловна опустилась на ступеньку крыльца и, закрыв лицо, залилась слезами.

— Куда же она могла деваться? — тревожно спросил Теодоро и тут же вспомнил: «Святых отцов берегись, сынок». «Неужели так скоро? — произнес он про себя. — Но если это дело святых отцов, значит, Ольга жива, они не могут ее убить, она не виновата. Они просто решили ее спрятать».

— Не плачьте, я уверен, что Ольга жива, и даю слово— найду ее. Мне кажется, я знаю, где ее надо искать. Подождем синьора Никиту, посоветуемся, и все будет хорошо.

— Дай-то бог, дай бог, — шептала старая мать. — Мне, грешным делом, худые думы в голову идут — уж не руки ли на себя наложила, сердешная.

— Не говорите так, дорогая. Я не вижу причины… по-моему, Ольга добровольно согласилась стать моей женой.

— Так-то оно так, — вздыхая, промолвила Кирилловна.

Скрипнули незапертые ворота, и во двор вошел отец Ольги, сгорбленный, подавленный, с серым неподвижным лицом. В опущенной руке зеленый сверток. Словно не замечая никого, еле передвигая ослабевшие ноги, подошел к крыльцу и осторожно положил зеленый комок на верхнюю ступеньку. Сверток развернулся, и Теодоро увидел, что это платье Ольги. Дунул ветерок, приподнял оборку розовой мантильи, под ней обнаружилась светлая ткань Олиной исподницы. Кирилловна глянула и рухнула на пол, зарылась лицом в дочерину одежду. Заголосила:

— Доченька-а-а моя, единственная-я!

— Нету, мать, у нас доченьки. В синем море она. Осиротели мы, — произнес Никита. Плечи его задрожали от тяжелых рыданий.

— Где… нашли… это? — спросил Теодоро.

Никита поднял голову и только сейчас понял, что перед ним стоит жених Ольги. Он тихо, словно самому себе, ответил:

— На берегу, около Алчака приняла она свою смертоньку. Горе за горем приходит в мою семью. Чем я согрешил перед тобой, господи? — и снова поник головой.

Теодоро неотрывно глядел на одежду и не мог больше произнести ни слова. На крыльце непрестанно голосила обезумевшая Кирилловна. Вокруг молча стояли слуги.

К вечеру в дом Чурилова прискакал старый ди Гуаско. Он долго глядел на одежду Ольги, принесенную с моря, расспросил Никиту, где она была найдена, и, ни слова не сказав, уехал. Через час он вернулся и спокойно, будто это была обычная весть, сказал Никите:

— Напрасно убиваешься, синьор Никита, ваша дочь, я думаю, жива, и не позднее, чем завтра, я скажу тебе, где она находится. Поехали, Теодоро. Тут слезами делу не поможешь.

— Я никогда не думал, что мой сын такой слюнтяй! — сказал Антонио, когда они выехали со двора Никиты. — Ну, что раскис? Они родители, им разум потерять не грех, а ты?

— Но ведь Ольга действительно утонула!

— А я говорю тебе, жива! Пораскинь мозгами. Скажи, где, по-твоему, обувь утопленницы? Ее ведь нет среди одежды. Неужели ты думаешь, что она одежду сняла, а туфли оставила! Старые люди говорят, что все утопленницы превращаются в русалок, а у них, как известно, хвосты, и потому обувь ей брать с собой вовсе не к чему.

— Как ты можешь шутить, отец!

— Хорошо, шутки в сторону. А нательный крест?

— Какой крест?

— Где ее нательный крест? Самоубийство — великий грех, и ни один добрый христианин не пойдет на него в кресте. Если бы Ольга бросилась в море, она непременно сняла бы крест. К тому же я, словно пес, обнюхал на том месте все следы и, клянусь собственными потрохами, что одежду эту привез верховой и бросил на берегу. Девушки там и не бывало. Ее просто украли.

— Но кто? Неужели святые отцы!

— Вряд ли. Они еще не успели разнюхать о твоем грехе. В Суроже я знаю только одного человека, которому нужна эта дьявольская шутка и который на нее способен.

— Кто он, говори, отец! — воскликнул Теодоро.

— Твой братец, вот кто!

— Андреоло?

— Пусть лопнут мои глаза, если не он. Кстати, вот его дом, мы сейчас постараемся все узнать.

— Брата нет дома, я узнавал.

— Где же он? — спросил Антонио.

— Уехал в Карагай и будет не скоро.

— Это даже к лучшему. Скажи, чтобы все слуги собрались в большом зале.

Слуги Андреоло боялись старого ди Гуаско больше, чем хозяина дома, и через малое время все собрались в зале. Антонио оглядел их пристальным взглядом и твердым голосом произнес:

— Кто из вас вчера ходил к дому русского купца? Молчите, сучьи дети! Учтите, что я знаю все и если не признаетесь вы — мне расскажет все сам синьор Андреоло. И тогда вам несдобровать.

Слуги молчали.

— Говорите, кто, или я выну ваши души! — заорал Антонио и взмахнул нагайкой. При этом движении смуглая служанка вобрала голову в плечи, как бы ожидая удара. Антонио подскочил к ней и, ухватив ее за волосы, спросил:

— Ты?

— Я, синьор, — дрожащими губами произнесла служанка.

— Зачем?

— Синьор Андреоло велел мне следить за домом и, как только дочь купца выйдет за ворота, сообщить…

— Хозяину?

— Нет, синьор. Татарину из Солхата.

— И ты сообщила ему?

— Да, синьор.

— Все ясно. Можете идти по местам. Да, подождите. Запомните: я ни о чем вас не спрашивал, Лючия ничего мне не говорила. Если Андреоло узнает о ее словах, я не пощажу болтуна. Идите вон.

Когда слуги вышли, Анюнио хладнокровно сказал:

— Учись, сынок, пока я жив. А ты умеешь только распускать сопли. Садись на коня и скачи к купцу. Успокой их. Только не вздумай болтнуть, что в этом замешал твой братец. Скажи, что Ольга жива, — и все. Я дождусь Андреоло и узнаю, кому он продал твою невесту. Главное — она жива. Остальное придумаем завтра. Поплюй на пятки и мчись!

Андреоло приехал домой близко к ночи. От слуг он узнал, что в доме его ждет отец. Сняв плащ, он прошел в зал, где, положив голову на стол рядом с кувшином вина, спал Антонио. Чтобы не разбудить отца, Андреоло тихо, на носках, прошел через залу, как вдруг услышал за собою суровый голос:

— Давай сюда деньги, Андреоло.

— Какие деньги?

— Татарские! — отец поднял голову, строго взглянул на сына и добавил — Те, что получил за невесту своего брата.

— Я не знаю, отец…

— А я знаю! Я видел, как ты посылал слуг шпионить за домом купца, мне известно, как ты продал девушку татарину, только не знаю, за сколько. Мне думается, что ты умнее Иуды и взял за нее более тридцати сребреников.

— Я не мальчишка! — крикнул Андреоло. — И оскорблять меня не следовало бы.

— Цыц, щенок! — Антонио ударил по столу ладонью. — Эту свадьбу задумал я и никому не позволю мне мешать, тем более своему сыну. Плевать мне на деньги. Возьми их себе, только скажи, кто и куда увез девушку? Ага, ты молчишь. Хорошо. Я все узнаю сам, и тогда пеняй на себя. Я пущу тебя с сумой по белу свету, не будь я Антонио ди Гуаско!..

— Хорошо, я скажу. Но она принесет нашей семье несчастье. Слыханное ли дело, Тео хочет менять веру!

— Во-первых, это не твоя забота, а его и моя. А во-вторых, Теодоро утром крестился в православной церкви, и ты поставил его в страшно глупое положение. Говори, где девушка?

— Татарин не сказал мне своего имени. Я помог ему только выследить девушку, а украл он ее или нет и куда увез, я не знаю. Я только догадываюсь, что это был человек от хана. Никто так властно не посмел бы говорить со мной. Эту птицу видно по полету. Верь мне, отец.

— Угу, — промычал Антонио, — я тебе верю. Если она у хана, черта с два ее достанешь. Только разве золото русского купца…

Часть четвертая

СМЕРТЬ ЗНАТНЫМ!

Глава первая

СВЕТЛЕЙШИЙ И ВЕЛЬМОЖНЫЙ

Консул Кафы… не может сметь брать подарки ни от кого, даже от царей, в крайности же принимать только съедобное и питье, которое в состоянии употребить умеренно в течение суток.

Устав генуэзских колоний, § 10.

НОЧНЫЕ ГОСТИ КОНСУЛА

ворец консула «палаццо Консоляре» — самое большое и самое красивое здание в Кафе. Дворец обращен к морю, правое его крыло почти примыкает к башне Святого Ильи, только маленький садик разделяет стены башни и жилище консула. Дом состоит из трех помещений, которые соединены между собой закрытыми двориками, террасами и великолепно убранными переходами. Левое крыло дворца выполнено в легком изящном стиле. Ажурные веранды опоясывают его с трех сторон. Это женская половина. Здесь живет супруга консула — Джулия со служанками и родственниками. В центре возвышается огромный дворцовый зал, где собирается Совет старейшин. Рядом с большим залом — малый. Это — служебное помещение консула, где он принимает посетителей, жалобщиков и чиновников консульства. Вокруг расположены комнаты, канцелярии консула, в коих живут и трудятся протонотарий[64], письмоводители и простые писцы.

Справа — жилище консула. Весь второй этаж занимают спальные покои, столовая и зал для банкетов, отделанный под золото. В нижнем этаже помещаются слуги, музыканты, танцовщицы и служанки хозяина дома.

Консул Кафы являлся главным начальником всех черноморских колоний, ему подчинялись консулы Сурожа, Чембало и Таны.

Несмотря на свои сорок пять лет, светлейший и вельможный консул Кафы выглядел молодо. Усов он не носил, бороды тем более. У него был прямой нос с широкими ноздрями, узкий лоб, красиво очерченный рот и крупные темные глаза, которые глядели всегда прямо и открыто. И только иногда мелькало в них что-то злобное и жестокое. Впрочем, случалось это редко — консул отлично владел собой.

В этот вечер синьор Антониото ди Кабела, светлейший и вельможный консул Кафы, решил женскую половину дворца не посещать. День был трудный и беспокойный, к тому же грузный, страдающий одышкой Антониото тяжело переносил жару.

Устало опустившись на мягкую тахту, консул позвонил в колокольчик. На зов вошел слуга и стал, ожидая приказаний.

— Иди и скажи синьоре, чтобы меня не ждали. Я очень устал и ужинать буду здесь.

Слуга удалился, но скоро вернулся и произнес:

— Синьора очень просит господина консула прибыть к ней. У нее гости и дела, не терпящие отлагательства.

— Ты видел гостей? Кто они?

— Да, синьор. У нее в доме грек по имени Ионаша.

— Хорошо, иди.

«Если у Джулии сидит Ионаша, значит, это от хана, — подумал Антониото, — надо идти. Не зря Менгли семь лет прожил среди нас, знает, что безопаснее всего обращаться к консулу через женскую половину. Появись ночной гость в моей половине — сразу у господ генеральных синдиков возникнет подозрение…»

Жену и гостя консул застал в столовой комнате. Ионаша сразу же поднялся и учтиво приветствовал светлейшего и вельможного.

— Наш друг Менгли послал мне очень важное письмо, — произнесла Джулия. — Вот, прочти, если хочешь.

Антониото взял письмо и сразу узнал почерк хана.

Менгли писал по-латыни плохо, и потому письмо было краткое:

«Высокочтимая госпожа! Посылаю слугу моего к тебе, дабы через него знал муж твой. Братья мои Хайдар и Нур-Давлет замыслили против меня и трона нашего худое дело. И для меня и для вас это плохо. Скоро злоумышленники приедут к мужу твоему еще раз и снова, думаю, будут предлагать деньги, чтобы Кафа помогла меня с трона столкнуть, а их поставить. Ведомо мне, что однажды муж твой за это деньги уже брал. Уговори его против меня зла не творить — взойдут братья на трон, такой дружбы, как со мной, вам не иметь. Уговори мужа братьев моих тайно схватить и посадить в крепь. Будет коли на то согласие, спроси у слуги второе письмо.

Друг твой брат Менгли остаюсь с богом.

Писали в Солхате боготворимом».

Ди Кабела сложил письмо и долго сидел в раздумье. Предложение хана сулило выгоды не только лично ему, но и консульству. «Я бы на его месте ни за что такой ошибки не совершил, — думал ди Кабела. — Ему надо самому уничтожить претендентов на престол и этим навсегда освободиться от забот. Видно, в минуту страха хан решился на такое. Отдавая братьев нам, хан тем самым ставит себя в зависимость. Теперь в случае надобности мы сможем угрожать хану освобождением его врагов, и он будет нам послушен. Завтра надо собрать малый совет и решить».

В столовую вошла служанка:

— Пришел барджело и просит синьора принять его.

— Пусть войдет, — сказал консул и дал знак жене увести гостя.

— У ворот крепости стоят два знатных татарина и с ними двенадцать всадников. Просят пропустить их к синьору консулу по важному делу, — доложил барджело.

«Это братья хана, — мелькнула догадка в голове консула, — малый совет собирать поздно, надо решать самому».

— Пропустите их в крепость, и пусть ждут. Я их приму. Только делайте все без шума.

— Слушаюсь, синьор консул, — произнес барджело и вышел.

Когда Джулия и Ионаша снова вошли в столовую, консул спросил:

— Не было ли еще одного письма?

— Вот оно, светлейший, — произнес Ионаша и подал консулу тяжелый кошель с деньгами.

Открыв его, консул увидел блеск золотых монет, и сердце его наполнилось радостью. В маленьком бумажном свертке, лежавшем поверх денег, было второе письмо: Оно гласило: «Это на расходы по делу, нам известному. Менгли».

— Великий хан повелел принять от синьора консула письменное доказательство того, что я здесь был и оба письма передал, — учтиво произнес Ионаша.

— В этом сейчас нет нужды. Передай хану, что птички уже в клетке. Они влетели в нее минуту назад.

Ионаша улыбнулся и, раскланявшись, вышел.

— Иди, спи с богом, — сказал консул жене, уходя. — У меня вся ночь будет полна забот.

Хайдар и Нур-Давлет прибыли в город под защитой вооруженных с ног до головы аскеров и не расставались с охраной даже в крепости. В зал приема они не пошли и ждали консульского знака во дворе…

— Худо будет, если кафинец не позволит войти к нему с аскерами, — говорил Хайдар, — тогда мы будем в его власти.

— Мы и сейчас в его власти, — угрюмо ответил Нур-Давлет, который был и старше и гораздо умнее Хайдара. — Что сделают наши воины, если нам не откроют ворота крепости? Все зависит от того, согласится ли консул поддержать нас.

— Прошлый раз золото он, однако, взял.

— На все воля аллаха. Только у меня что-то тяжело на душе.

— Без охраны я в дом не пойду, и, если что, будем биться до последнего дыхания.

— Ты прав, мой брат, надо быть осторожными.

Наконец консул Кафы через начальника стражи пригласил братьев и их друзей к себе. Гостей долго вели по освещенным лестницам и коридорам дворца. Всюду было тихо. Нигде не было не только стражи, но даже слуг. В малом консульском зале татар встретил сам синьор Антонио-то ди Кабела. Он был приветлив и весел. Поздравив гостей с благополучным прибытием, сказал:

— Я прошу у дорогих гостей извинения за то, что заставил долго ждать. И мне и вам надо сохранить ваш приезд в тайне, и потому я ждал, когда все чиновники покинут дворец. Мне пришлось услать стражу и слуг — никто не должен знать, что вы были у меня.

У братьев отлегло от сердца.

— Дела ваши должны быть очень важны, если они привели вас в Кафу в столь поздний час? — спросил консул.

— Говори ты, Нур-Давлет, — произнес Хайдар, — старшему первое слово.

Нур-Давлет кивнул головой и начал говорить:

— Немного времени прошло между нашими словами, сказанными здесь, однако все, что говорено было, уже известно хану Менгли. У твоих слуг длинные языки.

— Трудно измерить язык слуги. Лучше в таких делах совсем не иметь слуг, — ответил ди Кабела и показал на пустой зал. — Видно, мои дорогие гости не думают так, если привели с собой на тайную беседу чуть не половину Солхата.

— Не говори так! — снова воскликнул Хайдар. — Здесь все верные наши друзья.

— Как может человек знать, что на уме у его друга, если иной раз не знает, что замышляют родные братья.

Нур-Давлета передернуло от этих слов. Он вскочил и, обернувшись к охране, заговорил властно и громко:

— Ступайте все во двор! Пусть хозяин дома не думает, что мы боимся.

Аскеры молча покинули зал.

— Я знаю, зачем приехали вы. Я готов помочь вам. Говорите.

— Хан Менгли узнал о том, что мы дважды были здесь, и стал еще осторожнее. Нам теперь запрещено бывать в Солхате, за нами всюду следят. Нам известно, что хан частый гость в Кафе и доверяет тебе. Оставь у себя нескольких моих людей, и как только Менгли приедет во дворец, отдай его им. После смерти Менгли я немедленно займу престол, и никто не посмеет сказать о тебе худого слова. Хайдар будет моим тудуном в Кафе, и не будет тогда у тебя друзей преданнее, чем мы. Клянемся аллахом!

— Клянемся аллахом! — повторил Хайдар.

— Я готов был поддержать вас в случае взятия вами трона. Но погубить хана в моем дворце… об этом я никогда не думал. Хан не простой воин, его смерть нельзя сохранить в тайне. Что скажут люди, если узнают, что консул причастен к смерти хана?

— Я уже сказал — всякому, кто молвит худое про тебя слово, я вырву язык.

— Твоим подданным может быть, а моим? Что я скажу генеральным синдикам, членам совета, господам сенаторам?

— Ты насыпь каждому из них полный рот золота, и они будут молчать.

— Где его взять? Моя личная казна пуста, а деньги консульства — не мои.

— Ты только скажи нам «согласен», и наше золото будет ласкать твой взор.

— Сколько?

— Золотых монет у нас немного, — ответил Хайдар, — но мы привезли тебе восемь батманов золотых вещей. После будут еще великие подарки.

— Хорошо. Я согласен. На днях я приглашу Менгли к себе, и больше он не уйдет отсюда. Только помните клятву о дружбе. Измените ей — все татары узнают о том, как умер Менгли.

— Мы друзья навеки, о том слово мое, — произнес Нур-Давлет.

— И мое слово о том, — повторил Хайдар.

Консул хлопнул в ладоши, и через минуту в зал вошла красивая девушка.

— Разбуди служанок. Пусть принесут нам выпить.

— О нет, нет! — братья замахали руками. — Это противно нашей вере.

— Э, здесь вас никто не выдаст. Пусть войдут ваши друзья. Теперь и им не мешает промочить горло. Вы увидите, как я могу принимать дорогих гостей.

Одновременно с воинами охраны в зал неслышно вошли четыре девушки с музыкальными инструментами в руках. Они поклонились гостям и, усевшись в отдалении, начали играть. По залу поплыли звуки мелодичной музыки.

…Уже под утро, когда гости были изрядно пьяны, оба брата были брошены в темницу, а воины их все перебиты.

На следующее утро консул сидел за столом и разбирал бумаги. В крепости было тихо, как будто ничего не случилось. Вошел письмоводитель Адорно, спросил:

— Что делать с Хайдаром и Нур-Давлетом?

— Заковать в цепи и негласно отправить в Солдайю. Консулу ди Негро напишите — преступники особо важные и тайные. Держать строго, меж тем уважать — они братья хана.

— Слушаюсь. У названных преступников изъято золото, драгоценности и кони. Какие будут распоряжения?

— Лошади пусть постоят в моей конюшне, а все прочее принесите сюда.

Когда Адорно вышел, консул обратил внимание на один документ.

В нем докладывалось о должностных лицах, которые нарушили десятый параграф Устава. Они брали от татар и других людей взятки и подарки в виде съестного и питья, которое не в состоянии употребить не только в течение суток, но и за неделю. Под этим документом консул размашисто написал:

«Дабы впредь не могли сметь посягать на святость Устава — строжайше наказать. — Подумав, добавил: — Телесно».

СОВЕТ СТАРЕЙШИН

На следующий день ди Кабела созвал Совет старейшин. Совет открыл масарий Оберто Скварчиафико, первый помощник и советчик консула. В городе и во дворце его звали Феличе, что означает счастливый, удачливый.

Итак, Феличе открыл Совет и, помедля немного, добавил:

— Совет тайный.

Консул встал и начал говорить:

— Господа старейшины, господа масарии, я собрал всех, чтобы ознакомить с письмом протекторов Банка святого Георгия, которое я получил днями. Я прочту вам его все — от слова до слова. Вот оно:

«Синьор консул! Дорогой наш! Мы вынуждены слать это письмо, дабы вы знали то, о чем знать до сего не могли. Константинопольский пролив весь в руках султана, и наша республика, в первую очередь вы, почувствовали всю важность потери его. Полагая сначала, что турки не обладают никакими сведениями в искусстве мореплавания и надеясь на худость их флота, мы мало беспокоились за вашу судьбу, считая стены крепостей хазарских неприступными. Тем более, что благословенный папа Каллист готовил крестовый поход на нехристей, и мы вступили в союз с ним. Соединенный флот христианских государей вошел в архипелаг и объявил султану войну. К действиям приступить мы не могли, ибо республику раздирала борьба за власть, которую до сих пор ведут фамилии Адорни и Фрегози. Тем временем Магомед составил себе сильный флот и покорил и разграбил многие наши фактории, укрепил пролив, по коему ни один наш корабль пройти не может. Городам вашим эта собака готовит такую же участь, чего мы, однако, не допустим.

В ближайшее время мы думаем собрать полтысячи добрых воинов и послать для укрепления вашего сухим путем через Венгрию и Польшу. К будущей весне ждите их, а до сего примите все меры к укреплению стен ваших, к наведению должного порядка, дабы не быть застигнутыми врасплох и дать сарацинам отпор. Разрешаем вам очередные доходы нам не высылать, а все деньги употребить на укрепление крепостей и для найма солдат и матросов с кораблями. Оставайтесь с богом, более ничего».

Консул сел и стал ждать, что скажут масарии и старшины.

— Мне кажется, — начал говорить Феличе, — прежде чем обсуждать наше положение, следует выслушать капитана Просперо — военного начальника города. Я вызвал его, и он ждет.

— Позови его сюда.

Волоча огромную саблю по полу, в зал вошел низкий и круглый, словно колобок, Просперо. Капитано дель Бурго был с ног до головы обвешан оружием и при поклоне консулу и старейшинам загремел, будто турецкий тамбурин.

— Совет старейшин хочет выслушать тебя, капитан Просперо, и узнать, сколь способны мы отразить врагов в случае внезапного нападения, — сказал консул.

— Это зависит от того, светлейший и вельможный, кто будет нападать — турки или татары.

— Какая разница — все равно враги! — раздраженно сказал Феличе.

— Не говорите так, синьор масарий. Если татары нападут, то с суши, если турки — то с моря.

— Ну, допустим, нападут турки!

— Турки? Ну это, стало быть, будет с моря. Встретим, господин Феличе! Баллисты, я думаю, исправны.

— Ты только думаешь или точно исправны? А каково состояние стен?

— Крепостными укрепами ведает мой помощник Кастеляно Карпетто. Надо спросить его.

— Может, капитан расскажет нам, сколько арбалетов выставит наш город в случае нападения? — спросил один из старейшин.

— Синьору, вероятно, известно, что у меня нет ни одного арбалетчика. Три месяца назад был приказ консула всех их передать синьору приставу, дабы они выполняли роль полицейских служителей, что я и сделал. Передано двести воинов.

— Можно ли вместо них набрать других людей, из горожан? — спросил казначей.

— А жалованье?

— Что жалованье?

— Где они будут получать? — повторил Просперо.

— Там же, где и ты.

Забыв о присутствии светлейшего и вельможного, Просперо продолжительно свистнул, давая понять, что из этой затеи ничего не выйдет. Спохватившись, он смутился и разъяснил:

— Светлейшему Совету известно, я полагаю, что жалованье мне не платят. По приказу консула я живу за счет налога, который велено мне собирать с лавок и погребков, расположенных между стеной и рвом от дома де Кассалья до погребка Фомы. И, знаете, синьоры, на это уходит уйма времени. Я только тем и занимаюсь, что выколачиваю из торговцев деньги, чтобы одеть и прокормить себя. Господин пристав живет куда лучше. Его доходы…

— Хватит, Просперо! — грозно крикнул консул. — Ты не способен отвечать за оборону города. Завтра сдашь свои полномочия другому. Иди!

— Но позвольте…

— Не позволю. Господа старейшины согласны со мной?

Старейшины все, как один, кивнули головами.

— Я полагаю, синьоры, вам ясно, — сказал консул, когда Просперо вышел, — что дело обороны города в плачевном состоянии. В том повинен я и все мы вместе. Что вы предложите для приведения нашей мощи в должное состояние?

Старейшины и масарии, поочередно вставая, давали советы:

— Я советую господину консулу завтра же найти более способного военного начальника.

— Надо собрать всех каменщиков со всего консульства и заставить их привести стены крепости в порядок. Во многих местах они рушатся. Надо отремонтировать ворота.

— Все суда с рыбной ловли снять, установить на них орудия и вооружить матросов.

— Неплохо бы послать человека в Польшу и выпросить у короля добрых жолнеров по найму. На наших полицейских я не надеюсь. Все воры и трусы.

— Я не верю в дружбу хана. Надо поднять выше стену, защищающую нас с суши.

— Ваши советы приняты, господа старейшины. Так и сделаем, — сказал консул, — а что касается хана, то он у нас в руках. Вчера по его просьбе я заполонил его братьев. Они уже в крепости Санто-Кристо. Если Менгли вздумает кривить душой, мы выпустим его соперников и поможем им сесть на трон. Он это знает и будет послушен нам.

Когда все было решено, ди Кабела как бы между прочим сказал:

— Да, вот еще одно небольшое дело, господа. Христофоро ди Негро жалуется на благородных братьев ди Гуаско. Я зачту его жалобу.

Консул взял со стола лист бумаги и прочел Совету письмо ди Негро.

— Мне кажется, что славный ди Негро не прав, — заметил консул после прочтения. — Стремление ди Гуаско держать подчиненных своих в страхе и повиновении в наше время похвально. Что касается самосуда и виселиц, я в это, откровенно говоря, не верю.

— Да и чего это вдруг Христофоро встал на защиту работников? Уж не от жалости ли к ним? — проговорил масарий Фиеско.

— Из-за жалости! — воскликнул Феличе. — Просто он зол на помещиков за то, что они не хотят его признавать и подчиняются только Кафе. По-моему, ему надо слегка укоротить руки. Вместо ссор с помещиками лучше заботился бы о крепости да и нам мог бы прислать дюжи-ну-две каменщиков.

— Я рад, что предугадал мнение Совета, — довольно ухмыляясь, произнес консул. — Вот ответ, который заготовлен. Прочтите, Фиеско.

Масарий поднялся и начал читать письмо. Заканчивалось оно так:

«…Приказываем вам потому впредь не беспокоить ни тех братьев, ни их людей, а, наоборот, допустить тех господ безо всякого притеснения пользоваться владениями, как этого требует справедливость. А если с вашей стороны будет сделано какое-либо покушение на права тех ди Гуаско и будете притеснять их, вы дадите нам основание привлечь вас к суду. С божьей помощью начинаем мы новое строительство и просим вас прислать нам хороших мастеров по каменному делу, которых сможете разыскать в городе, не трогая работающих в замке Тасили, так как мы понимаем, как нужны они там ввиду надвигающихся событий. Сделайте так, чтобы те мастера были у нас в понедельник утром».

После Совета консул оставил у себя Феличе и сказал ему:

— Предупреди старейшин, чтобы те сохранили в тайне содержание письма протекторов. А то снова эти олухи-горожане начнут сушить сухари и коптить рыбу, готовясь к побегу из города.

— Воля ваша, а я бы сделал наоборот, — ответил Феличе. — Напуганные опасностью вторжения, жители города окажутся сговорчивее, если мы вдруг надумаем собрать налог на военные нужды.

— А куда, по-твоему, вложить те деньги, что разрешили нам протекторы Банка тратить на оборону?

— Мало ли куда. Это дело консула.

— Над этим стоит подумать. А горожане не возмутятся?

— Служители синьора пристава зорко следят за ними. Если понадобится, мы поставим машину для пыток еще в двух-трех местах. Они отрезвляют самых буйных.

Плотно пообедав, консул решил соснуть пару часов. Раздевшись, он лег под балдахин, но сон упорно не шел к нему. Во-первых, не выходил из головы совет Феличе. Ведь если расходы на оборону Кафы переложить на плечи горожан, думал консул, то тысячи сонмов, отпущенных на это банком, можно умеючи присвоить. Тысячи! И опять-таки, как сохранить такое богатство в случае, если город не устоит под натиском неприятеля? Турки еще жаднее, чем татары, и жестокости у них немало. Как вместе с богатством сохранить и жизнь? Консул понимал, что в случае войны из Кафы уйти будет трудно. Если турки пойдут с моря, татары непременно обложат город с суши. В этом консул ни на минуту не сомневался. Куда скроется он, обремененный семьей и богатством? Консул мучительно думал и не находил ответа на этот вопрос. О сне не могло быть и речи. Консул встал и повелел позвать музыкантов и танцовщиц.

Но и это не развеселило его. Музыка показалась ему нудной, танцовщицы вялыми и некрасивыми. Усталым взмахом руки он отослал их прочь. Вспомнил о рабынях-наложницах и поморщился, словно от зубной боли. Все они надоели со своими искусственными ласками и со страхом в глазах.

Согласно Уставу, консул обязан был в понедельник, четверг и субботу навещать суд, дабы следить за правосудием. Однако ди Кабела в суде бывал редко. Сейчас ему захотелось побывать там. Синдик предоставил ему лучшее место за столом и подал две папки. В одной лежали дела уже рассмотренные, в другой — назначенные на сегодняшнее судилище. Консул равнодушно перебрал бумаги — не было ничего интересного. Кто-то кому-то не уплатил долги или налог, кто-то проворовался или взял взятку (таких дел было большинство).

Отбросив папки на стол, ди Кабела вышел из суда. Оставалось одно средство победить хандру — напиться как сорок тысяч пьяниц. И консул решил воспользоваться им.

Всю ночь с превеликими осторожностями Демо и Ольга пробирались лесными тропами. Ехали молча, и Ольга была уверена, что к утру они достигнут Сурожа. Но на рассвете Демо разочаровал ее. Он сказал, что едут они не в Сурож, а в Кафу.

— Татары теперь, наверное, рыскают по сурожской дороге, и мы ни за что не ушли бы от погони. Потому я и решил обмануть их. Мы приедем в Кафу, и ты найдешь защиту у моих друзей.

— Почему? Разве не живет в Кафе мой брат?

— Я не знаю, где его дом, да и нет смысла в такую рань мотаться по улицам города. Кто знает — может, татары и туда послали часть всадников.

Перепуганная Ольга согласилась.

Спасая Ольгу, Демо, конечно, рисковал. Если бы джигиты Кара-текена догнали его — смерти не миновать. Но рискнуть стоило. Русский купец богат, и если умело преподнести ему спасение дочери, можно получить много денег. Кроме того, Демо знал упрямство своего брата. Теодоро ради Ольги примет христианство, а святые отцы ему этого не простят. Тогда стоит только убрать с пути Андреоло — и Деметрио единственный наследник богатств ди Гуаско.

Все это по дороге в Кафу Деметрио хорошо обдумал.

Ольгу он привез в домик Кончеты и сразу хотел было идти к Чуриловым за выкупом, но хозяйка шепнула, что его очень хотел видеть консул ди Кабела. Попросив обойтись с девушкой поласковее, Демо сразу же пошел в палаццо консоляро.

Ди Кабела, видимо, давно ждал его. Не спрашивая, как прошла поездка в Солдайю, он тоном, не допускающим возражения, сказал:

— Отныне ты военный начальник города. Я знаю, ты только что с дороги и устал, но время не терпит. Сейчас же сядешь в седло и объедешь все городские укрепления. Сам лично ощупай каждый камень, посмотри, где и сколько воинов надобно, чтобы отразить могущественного врага…

— Это турки, ваша светлость?

— Ты догадлив, Деметрио ди Гуаско. Не позднее чем завтра представишь план обороны города, который мы обсудим на Совете. Ты молод, и сил у тебя хоть отбавляй. Тебе еще раз придется ехать в Солдайю. Ты заедешь к консулу ди Негро и расскажешь ему о нашем положении. Затем побывай у своего отца и скажи ему, чтобы он собрал как можно больше людей, вооружил их и держал наготове. Нам будет нужен каждый, кто способен носить оружие. Ты понял меня?

— Я боюсь, что у меня не хватит опыта…

— Я верю в тебя, Деметрио. Ди Гуаско всегда были умны и отважны. Иди, выполняй приказ.

Глава вторая

ДУМЫ СВЕТЛЫЕ И ДУМЫ ЧЕРНЫЕ

Тяжелей горы, темней полночи легла на душу дума черная.

А. Кольцов.

СОВЕТ ДЕДА СЛАВКО

Солнце спокойно светит с небесной высоты, лучи его не жгут, а ласкают осеннюю землю. Кругом тихо. Лес дремлет. Только изредка вздрагивают деревья, роняя пожелтевшие листья. В чистом воздухе под косыми лучами солнца блестят серебристые нити паутинок, пахнет увядающей листвой.

Сокол и Ивашка лежат на траве. Василько сорвал сухую былинку, откусывает от нее по малой дольке, выбрасывает изо рта. Ивашка уперся локтями в землю, положил рыжую лохматую голову на кулаки.

Время клонится к полудню. Звуки говорливого ручья то прорываются, то замирают в траве.

— Вот и дожила ватага до осени, — говорит Иван. — Зима скоро.

— Скоро, — соглашается Василько. — Из шалашей придется в пещеру перебираться, землянки обладить. Дровишек сухих заготовить бы надо. Пойдут дожди да снега, тогда и обогреться будет нечем.

— Не о том заботишься, атаман. В лесу от холода не пропадем. Нам о еде думать надо. Сейчас на подножном корму живем, а зимой такую ораву прокормить надо.

— Эх, каждому бы соху в руки да поле ровное! — мечтательно говорит Сокол. — Истосковались по работе.

— Скажи-ка, Василько, кто мы теперь есть? И не разбойники вроде, да и не честный народ.

Долго молчал Сокол. И заговорил медленно, словно не Ивану отвечая, а своим думам давним:

— Не удержим мы их, Иван. Летом и то что нам стоило от лихих дел людей отводить, а как холод да голод прижмут — начнутся грабежи, убийства…

— Эх, атаман, атаман. Да ведь человеку надо мету указать, чтобы он в нее целился. А ты и сам своей цели не знаешь.

— Ты, верно, знаешь!? — зло бросил Василько.

— И я не знаю. Все думаю. Вот порешили мы спервоначалу на Дон пробраться. Всем это по душе пришлось. Но что нас ждет на Дону, никто не знает и не думает. А мы должны знать. Приведешь ты полтыщи голов на Дон, а потом что?

— Только бы привести. Скажу тогда: «Вот вам, соколики, Дон, а вот дороги. Идите с богом, кто куда. Я обещал вам волю — вот она, воля!»

В прищуренных глазах Ивана хитринка. Почесывая в затылке, он спрашивает:

— И куда же подадутся твои вольные соколики?

— Мало ли куда. Свет велик. Иди всюду.

— И всюду неволя. Притопают они под Москву, а там на тебе: мой князюшка, хромой дьявол. Придут в земли украинские, а там Данила князь, а то и почище его — пан Август. Куда еще прикажешь вольному человеку податься? Ну, говори. Молчишь? Эх, Василько, Василько, расскажу я тебе, какой сон я однажды видел. Давно, в первые дни, как пришли мы сюда. Приснилось мне, будто нашел я в безлюдной степи город. И живут в том городе люди без князей, без старост и без воевод. Вольные, как птицы. И построили они дворцы невиданной красоты. А люд там, Василько, разный: и русские, и армяне, и греки. Даже фряги есть, и живут все мирно.

— Как понимают друг друга? Чай, языки разные.

— На ватагу нашу посмотри. Тоже языки разные, а живем. Не в том соль. С тех пор этот сон из головы у меня не выходит. Все думаю, как они там живут? Главный у них кто есть или нет? И стал я, паря, кажинную ночь придумывать, как бы все правильнее в этом городе устроить. И многое уже раскумекал. Правят, я думаю, в том городе выборные люди, и все как есть работают. Никому поблажки нет. И потому каждый живет счастливо… И дальше думы идут… Вот перетащим ватагу на Дон — начнем строить вольный город. Разнесется о нем по земле слава, сила к нам придет несчислимая…

— То в мечтах хорошо все, Иван, а в жизни… В жизни оно все по-другому… А вот и дед с Андрейкой идут. — Василько вскочил, шагнул навстречу деду Славко — Заждались мы вас.

— В шалашах ватажники задержали меня. Изголодались люди по доброму слову.

— Землянку мы тебе уладили сухую, а ты, говорят, в шалашах ночуешь. Сыро там, опять простудишься.

— Верно ты сказал, атаманушка, в шалашах сыро. И от той сырости на душах у людей плесень. А я вот хожу, где словом, где песней души людские обчищаю. Простите, что вас сюда позвал, — на людях к тебе, атаман, доступа нет.

— Это ты нас прости, — сказал Василько, — давно бы надо за советом к тебе прийти.

— Выслушай меня, старика, и не сердись. Среди ватажников ты бываешь мало, разговариваешь с ними только на кругу, многова не знаешь. А с народом неладное творится. Ватажники меж собой разговоры ведут нехорошие, есть такие — к разбою тянутся. К Ионаше присмотрись. Шуткой да прибаутками умы людские подтачивает, алчность у людей разжигает, среди разных языков сеет рознь. Человек этот — не от добра… Чтобы с ватагой сладить, ясный путь ей указать надо и идти по нему неуклонно.

— Цель у нас одна — на Дон. Но как с этой земли вырваться? — спросил Иван.

— Зима, дед, надвигается. Как ватагу продержать, как перебиться до весны, с людьми что делать?

— До весны… — Дед вздохнул и долго не отвечал атаману. Потом заговорил, словно бы о другом: — Пахарь весну ждет — ему надо в поле выехать, воин весной в поход ратный идет — ему тоже весна душу тешит, а вам-то пошто весну ждать? Не пахари вы и не воины. Вам зиму поджидать надо. Вот пойдут после крещенья холода, ветры лютые, бураны, метели. В степь ни один человек носа не покажет. Дорога на Дон открыта. Рукав междуморский ледком затянет — только и время на ту сторону перейти…

— Подожди, подожди, дед, — перебил его Иван, — ты, брат, тут такое завернул, надо поразмыслить. О том, чтобы зимой на Дон идти, мы и не думали!

— Нет, деда, — совет твой не гож, — твердо сказал Сокол. — До Корчева дорога дальняя, а за ним еще длинней. Зимой на этой дороге кормиться нечем. С голоду помрешь.

— Перемерзнем все в степи. Одеты мы, сам видишь, для прилику, — заметил Иван. — Не одолеть нам того пути.

— Осилить надо, — стоял на своем Славко. — Пусть один из вас, ну хоть ты, Иван, с верными ватажниками на озера за солью идет. Тут не так уж и далече. Заготовьте солонинки впрок, — с голоду в дороге не умрете. Из шкур звериных одежду теплую пошейте, авось, в пургу от холода и не сгинете. Придет пора — трогайтесь с богом.

— Может, и правильный совет твой, дед, однако не мне одному это решать. Круг соберем, послушаем, что ватажники скажут.

…Утром ватага собралась на круг. Шуму много было, разговоров, но совет деда Славко приняли. Решили Ивашку послать за солью, а ватажникам подтянуть животы, чтобы большую часть добытой на охоте дичи готовить впрок. Одни посоветовали мясо не только солить, но и коптить, другие предложили собирать орехи и коренья всякие, которых в окрестных лесах было множество.

ИОНАША ВАРИТ КАШУ

Не узнать теперь места у Черного камня. Лес поредел, вокруг скалы понарыли ватажники землянок, разбросали свои шалаши по берегу реки, понастроили навесы, клетушки и коновязи. Как у князя в вотчине. Все есть: и кузня, и шорня, и швальня, и кладовые. Мельницы вот, правда, нету, да она вроде бы и не нужна. Редко появляется зерно в ватаге. Все больше на мясе живут, охотой промышляют.

От поляны во все стороны протоптаны тропинки, а на берегу речки стоят котлы, где хозяйничает новый кашевар Ионаша.

Ионаша прижился в ватаге прочно. Новый повар удивил всех уменьем жарить добытую на охоте дичь, знал съедобные травы, коренья. Появились щи со щавелем, потом похлебка, заправленная поджаренным диким луком.

Теперь под началом Ионаши стояло три десятка «кор-межников», людей, на обязанности которых лежало приготовление пищи. Первое время почти всю еду ватажникам предоставлял лес. Но когда на обедах стали появляться сладкий перец, пареная тыква, всем стало ясно, что заготовки вышли за пределы леса.

Сокол сурово спросил Ионашу, где он взял перец и тыкву. Веселый повар ответил, не задумываясь:

— На земле, атаман. Прости мою слабость — без пареной тыквы жить не могу. Если грека не кормить тыквой и хамсой — он умрет через неделю, клянусь богом…

Так шуткой и отделался.

Вечерами Ионаша выходил к самому большому костру, где сразу же собиралось много людей. До полночи не утихали там взрывы смеха. Умел повеселить своими рассказами ватажников хитрый кашевар.

И сегодня Ионаша толчется среди ватажников. В стане оживленно. Из Сурожа пришли шестеро стражников — аргузиев. Были они худы, оборваны — ватагу искали долго. Ватажники встретили их недоверчиво. Но когда узнали на кругу о том, что люди бежали из тюрьмы, решили принять.

* * *

Ионаша помнил наказ хана — приблизиться к Соколу. Только к атаману никак не допускал его Ивашка, и потому задуманное дело двигалось медленно. Сам Василько относился к Ионаше, как и ко всем, а Ивашка почему-то недолюбливал грека. Если повар пытался давать атаману советы, Ивашка грубо обрывал его:

— Атаман правит ватагой, Ионаша варит кашу. Не в свое дело не суйся.

Проведал как-то Ионаша, что Сокол любит дочь сурожского купца, обрадовался. Наконец-то нашлось слабое место и у атамана. Надо учесть. При случае сгодится.

Когда с группой ватажников ушел Ивашка за солью, Ионаша решил действовать смело и решительно.

Вечером, когда на поляне потушили костры, повар пришел в комору атамана. Василько не спал. Сидел на толстом чурбане, точил саблю. Пробуя лезвие большим пальцем левой руки, Сокол сказал:

— Слыхал я, что ты не только чумичкой, но и саблей владеешь. Где научился?

— Я, дорогой атаман, не всегда поваром был. Когда-то дружину водил, сабелькой помахать немало пришлось. Прошлое это дело, тяжелое. Вспоминать не хочется.

— Спать неохота. Рассказал бы… — попросил Сокол, убирая саблю.

Ионаша присел на лежанку Ивашки, поправил фитилек светильника, помолчал малость, начал:

— В молодости полюбил я красавицу одну, такую… ну как тебе сказать, не было тогда красивее на всем побережье. Я говорю — тогда, потому что теперь есть в Суроже у русского купца дочь, которая могла бы быть ей достойной соперницей.

Василько вздрогнул, грек это заметил.

— И она полюбила меня, да только на беду. Была она богата, а я беден, простой воин в дружине ее отца. А времена тогда были тревожные, владетели греческие только войной и жили. Воевали болгар, кочевников и кого придется. Я не жалел себя в битвах — погибнуть хотел. Не брала смерть, зато много побед принес я на острие меча. Прошло время, и доверил мне хозяин дружину. Среди прочих выделял, к себе приблизил.

Однажды решил заговорить я с ним о дочери. Он спокойно выслушал, потом молвил: «Надумал я покорить себе Котромаса — моего соседа. Победи дружину Котромаса, забери его земли, и тогда дочь твоя. Подумай». Молод я был и глуп. Думал — как можно против своих же братьев воевать…

— Отказался? — нетерпеливо спросил Василько.

— Ушел из дружины, потому что дурак был. Хозяин все равно Котромаса покорил… Любимая моя умерла с горя. С тех пор хожу по свету один, ее забыть не могу.

Василько тяжело вздохнул, задумался о своем.

— Знает старый Ионаша, отчего так вздыхаешь ты, атаман, — вкрадчиво сказал грек. — Раскрой свое сердце, и, кто знает, может, я помогу тебе…

— О чем это ты?

— Эх, атаман, атаман! Даже за бедной невестой жених сам идет. Так ведется спокон веков. А ты ждешь, чтобы богатая к тебе пришла. Сидишь в лесу, как сурок, и думаешь, купец приведет к тебе свою дочь. Нет, не приведет. Ходят слухи, что отдает он ее замуж.

— За кого? — вырвалось у Василька.

— Мало ли богатых женихов в Суроже. Такая красавица не засидится. Торопись, атаман.

— Смеешься, кашевар! Кто ж отдаст ее за меня? Для купца я бродяга лесной.

— Не смеюсь я, атаман. Ведь у тебя под рукой пятьсот молодцов, полтыщи сабель. Любят тебя люди. Попроси их — они на царице византийской женят, не только на дочке купца. Ух, я б на твоем месте…

Ионаша приостановился, внимательно посмотрел на Сокола. Тот голову опустил. Слушает. И то хорошо…

— Я на твоем месте поднял бы ватагу, погулял бы одну ночку в Суроже. Людям добро, атаману — золото. Много золота! Две-три таких ночки, и я смог бы купить купца со всеми его лабазами.

— Смелый ты, Ионаша. Вдруг за такие слова я тебе голову снесу? Неужели думаешь, что в разбой пойду!

— Разве я про тебя? Я сказал, если бы на твоем месте… А ты сам атаман — делай как хочешь. Не мне тебя учить.

— Хитер, хитер! — Василько улыбнулся. — Жаль, Ивашки нет. За такие слова он тебе бороду бы выдрал.

— Ивашке я не сказал бы такого. Ему купеческая дочь не нужна. У него в голове другое.

— Что — другое?

— Позволь всю правду сказать? Только не гневись потом.

— Зачем мне ложь. Говори правду.

— Ивашка атаманом мечтает быть.

— Врешь! Если хотел — стал бы. Я за атаманство не держусь.

— Знаю. Зато ватага за тебя держится. Люди надеются на тебя, ждут, что свободу им принесешь. Не знают, что на этом свете свободы нет для холопа. Подумай о них, атаман. Сделай людей богатыми, сам золота накопи — все будете свободными. Пусть тогда Ивашка остается атаманом, ведет ватагу на Дон, как и задумано. Ты женись на Ольге, торговлю начнешь. Жизнь!

— Нет, Ионаша. Пока я жив, разбойником не буду и друзей моих честных до душегубства не допущу. Не гож совет твой.

— Тогда выбрось любовь из сердца. Сможешь?

— Все равно Ольга будет моя. Из пасти зверя вырву! Сама говорила — со мной хоть на край света.

— Бывал я у Никиты Чурилова и Ольгу твою видел. Нежная, белая, красивая. Спит на пуховой перине, ест из серебряной тарелки. Ожерелья носит жемчужные, серьги яхонтовые, одежды бархатные. Такую женушку в ватагу привести — услада! Только куда спать положишь ее, я не придумаю. Может, в шалаши вонючие или в пещеру каменную? Опять же в кормежники ее можно определить, либо шкуры шить. Вот похлебку нашу, верно, есть она не будет…

— Замолчи, дьявол! — крикнул Василько и, сжав виски ладонями, склонился к столу. Оба молчали долго. Потом атаман сказал, не глядя на Ионашу:

— За такие разговоры бесовские, искусительские надо бы тебя наказать, да уж ладно. Уйди, оставь меня одного.

Выйдя из землянки, Ионаша подумал: «Плохо я знал атамана, казалось, молод, податлив, чужим умом живет. Видно, ошибся. Но сходил к нему не зря. В душу черное семя бросил, когда-нибудь прорастет».

И действительно, долго думал Василько о разговоре с Ионашей. «Во многом прав этот проклятый богом грек, только золото поможет мне взять Ольгу в жены. Но где его достать? А что если послушать кашевара? Людей найти можно, половина ватажников согласится идти за атаманом. А затем уйти из ватаги… Разве Ивашка хуже меня справится с атаманством… Нет, — решительно обрывает себя Сокол, — не твой это путь, атаман, не сможешь ты по нему идти, не должен идти…»

На рассвете, когда Сокол начал засыпать, у входа в комору послышались чьи-то быстрые шаги.

— Кто это? — тревожно спросил Василько.

— Это я, Федька.

— Козонок! — радостно воскликнул Сокол, вскочив с лежанки. — Федька! Как я рад. А ну, покажись.

— Не радуйся, атаман, рано. На вот, прочти.

Василько схватил кресало и кремень, высек искру на фитиль, раздул и зажег огонек. Когда плошка с жиром разгорелась, поднес переданное ему письмо ближе к пламени и прочитал: «…а свадьбе той не быть. Ежели вовремя не вызволишь меня — ищи в море. Великий грех на душу приму, а женой фряга не стану. Приди, желанный мой, увези меня к себе, ведь не одна я ныне стала, кровиночка твоя под сердцем бьется…»

— Когда свадьба?

— Два дня осталось, — коротко ответил Федька. — Я тут задержался с письмецом-то. Не по своей вине.

— Сам с Ольгой говорил?

— Не-е. Подружка письмецо притащила. Я досе не пойму, как Никита Афанасьевич такое надумал. Умнейший человек…

— Не время гадать об этом! Беги к реке — позови повара Ионашу. Быстро!

Когда Ионаша вошел, Сокол уже оделся и ждал его.

— Где твоя сабля, Ионаша? Наточил ее?

— Зачем кашевару сабля? Она ржавеет под навесом.

— Придется взять в руки.

— Атаман обдумал мои слова и…

— …решил идти на Сурож. Поведет нас этот человек, он оттуда. С собой возьмем человек сорок, не более. Иди в ватагу, подбери молодцов по согласию.

* * *

Вчера Деметрио ди Гуаско у стен крепости встретил старую цыганку. Уцепившись за его плащ, она предложила гаданье. Демо, бросив ей пару аспров, протянул руку. Цыганка взглянула на ладонь, забормотала:

— Под счастливой звездой родился, молодой синьор. Хоть мало жил, да много удачи видел. Скоро знатным станешь и любимым. Не качай головой, драгоценный, дай ближе руку. Самое важное чуть не проглядела я. Смотри на эту линию, редко у людей такую встретишь. Хиромантия говорит — это линия золотой жилы. Не потеряй ее, красавец. Правду тебе говорю — позолоти руку.

— Я еду в Сурож. Благополучна ли будет моя дорога?

— Не сердись на старую — домой ты, молодец, попадешь не скоро. Смотри — линия дома твоего доходит до линии золотой жилы и кончается. А совсем рядом линия крови. Не хмурь брови, не я — ладонь твоя так говорит.

— Врешь ты, — смеясь, произнес Демо, — завтра я уже буду гулять по Сурожу.

— Все в руках твоей судьбы, — пробормотала цыганка и, получив еще два аспра, удалилась.

«Она права, — думал Демо, выезжая из Кафы. — Я счастливчик, и мне отчаянно везет. Разве это не удача — приехал в Кафу простой юноша, а выезжает из него военный начальник города». Демо вспомнил, как консул благодарил его за услугу. Он еле удержался от смеха, когда Джулия рассказывала мужу тут же, вероятно, сочиненную историю: «О, это был ужасный вечер, — говорила Джулия, — я была у подруги и, случайно оставшись без слуг, вынуждена была пойти домой одна. На улице на меня наскочили грабители и пытались раздеть, ограбить и, может быть, убить. Отважный синьор Деметрио ударами своей шпаги разогнал разбойников, и я была спасена. Позволь мне, дорогой Антониото, отблагодарить юношу».

Джулия, пользуясь позволением мужа, погасила векселя, данные ростовщику, и теперь Демо свободен от долгов. Вот она, линия золотой жилы.

К новой обязанности Демо приступил с большим рвением. Он осмотрел все городские укрепления, нашел, что они плохи, и составил подробный план ремонта крепостных стен. Члены Совета старейшин, сначала сопротивлявшиеся назначению неопытного человека на должность военного начальника, после прочтения плана успокоились, решив, что из юноши будет толк. Занимаясь делами обороны города, Демо все время помнил о девушке из Солдайи. Поездка туда была как нельзя кстати. Демо надеялся побывать у Никиты и там сговориться о «выкупе» Ольги.

И вот сейчас военный начальник Кафы Деметрио ди Гуаско едет под охраной девяти стражников. Путника сильно клонит ко сну.

Митька и Микешка выбрались на дорогу как раз в то время, когда конные стражники проехали, а Демо еще не появился. Братья спокойно оглядели дорогу, чтобы перейти ее, как вдруг увидели одинокого всадника. Но не он заставил братьев открыть рты от изумления, а красавец конь. Взглянув друг на друга, они поняли, что думают одно. Всадник не успел проснуться, как очутился на земле.

Услышав топот коней, расторопный Митька успел юркнуть в кусты, тогда как медлительный Микешка попал прямо в руки окруживших его стражников. Дюжий конокрад разбросал насевших на него людей, но в это время очнулся Демо и, выхватив саблю, саданул Микешку по плечу. Обливаясь кровью, тот упал. Митька спешно побежал к Черному камню.

Если бы Демо оставил Микешку и поспешил дальше, все бы для него на этом и кончилось. Но он приказал связать раненого и забрать его с собой, чтобы узнать, кто этот человек, посмевший поднять руку на важного синьора.

Поэтому в путь тронулись только через полчаса. Не успели проехать и сотни шагов, как из леса с криками и свистом выскочила орава вооруженных людей. Началась драка, которая, впрочем, скоро кончилась. Ватажники ранили Демо, убили двоих стражников, остальных связали и поволокли в лес. Шагая среди неизвестных людей, Демо вспомнил слова цыганки. Действительно, в Сурож он теперь попадет не скоро.

Сокол еще издали узнал генуэзца, с которым ему пришлось встретиться во время похода на Скути.

Он позвал Ионашу и приказал:

— Фрягу перевяжи рану и приведи ко мне.

Перевязывая раненого, Ионаша спросил:

— Ехал в Солдайю?

— А тебе какое дело!

— Горячишься напрасно. Помочь тебе хочу. Наш атаман на расправу скор. Снесет голову — перекреститься не успеешь.

— За что? — уже мягче спросил Демо.

— Мужик наш, что ты ранил, — умер. Молчи, молчи! Слушай, что я скажу. В Солдайе пропала дочь русского купца, зовут ее Ольга. А у нашего атамана к этой девчонке сердечное дело. Скажи, что ты сможешь ее найти, и он отпустит тебя. Ты придумай так…

— Подожди, лекарь, — Демо сжал руку Ионаши. — Ничего больше не говори. Твой совет и так стоит много. Всю жизнь буду тебе обязан. Пошли к атаману.

Демо в сопровождении грека вошел к Соколу. Взглянув на атамана, он тоже узнал его и улыбнулся.

— Спроси, Ионаша, отчего ему смешно?

Выслушав ответ Демо, грек перевел:

— Он говорит — приятно встретить старого друга.

— Я упреждал тогда не искать меня. Чего ослушался? — сурово спросил Василько.

— Человек мирно едет домой, его стаскивают с седла. Тут еще не известно, кто кого искал, — ответил Демо и снова улыбнулся.

— Ты чего зубы скалишь? Вздерну на сук — узнаешь!

— Даже татары и те не платят злом за добро, — сказал Демо.

— Микешку искалечил — это добро? — гневно произнес Василько.

— Смерти я не боюсь. Но если об этом узнает синьорина Ольга, она не простит тебе. Знай, атаман, Ольгу похитили татары, и это верно так же, как то, что я вырвал ее из их рук и спас от неволи и позора. Теперь я все сказал и готов идти на смерть. — Демо шагнул к выходу.

— Куда спешишь? Повесить тебя мы всегда успеем. Говори дальше.

Демо возвратился и не торопясь рассказал о том, что случилось в корчме Геворока. Верить фрягу или не верить?

— Где она? — не глядя на Демо, спросил Сокол.

— В Кафе. Я проводил ее до города и оставил в доме одной моей знакомой дамы. Оттуда она не выйдет до тех нор, пока за ней не приедет отец.

— Ну, фряг, ежели наврал, удушу. Свяжите его и охраняйте. И чтобы ни один волос с головы…

Когда Демо увели, Василько подошел к Козонку:

— Седлай коня, и не медля в Сурож. Все разузнай и спешно назад.

— А мне позволь побывать в корчме, — предложил Ионаша.

— Да, да. Поезжай и ты, только без задержки.

Василько не верил фрягу, но все-таки какая-то неясная тревога угнетала его. Думать о том, как быть дальше, он не мог. Ждал Ионашу и Козонка.

Вечером приехал Ионаша и полностью подтвердил рассказ генуэзца. Немного позднее вернулся Федька.

В Суроже он узнал о похищении Ольги татарами. По городу ходили разные слухи. Кое-кто утверждал, что дочь русского купца утопилась. Сам Никита Чурилов спешно выехал в Кафу.

Вести эти встревожили Сокола сильно. И что особенно угнетало его — он не знал, что сейчас предпринять. Ватажники, отобранные Ионашей, готовились к вылазке в Сурож. Василько понимал, что идти туда бессмысленно, однако приготовлений к походу не прекращал. Сердцем он был сейчас в Кафе, но совершенно не представлял, как найдет там свою любимую.

Ионаша посоветовал:

— Зови фряга. В его руках твое счастье. Подумай, прежде чем говорить с ним.

— Да, только фряг знает, где скрывается Ольга, позвать его, приставить нож к горлу — говори! — Василько вспомнил улыбку Деметрио и подумал: такого наглеца на испуг не возьмешь. Свою цену знает. Знает? Тем лучше.

— Веди фряга сюда, — приказал он Козонку.

Демо вошел, как и раньше, спокойный, уверенный. Он заранее знал, о чем пойдет разговор. Линия золотой жилы шла рядом с линией его жизни — в это он верил твердо.

— Тебе известно, что друг мой, которого ты ранил, — умер? — спросил Василько вошедшего.

— Царство ему небесное, — ответил Демо.

— И что ватага требует тебя за это повесить.

— Я в ваших руках.

— Но я решил подарить тебе жизнь.

— И за это получить синьорину Ольгу, — добавил Демо.

— Да. Ты укажешь дом, где она ожидает отца.

— Дом указать нетрудно. Но что толку — тебе ее не отдадут.

— Ты сам выведешь ее оттуда.

— А что скажет синьор Никита? Он возненавидит меня. От татар, скажет, отнял, а разбойникам отдал. К тому же, выручая девушку, я понес большие затраты. Я надеялся, что купец мне их возместит.

— О затратах не беспокойся. Ты свое получишь.

— О, тогда другое дело.

— Вот и договорились. Собирайся — поедем в Кафу.

Глава третья

В КАФЕ

«Будьте здоровы и пребывайте с богом, гости Кафы»

Надпись на главных воротах крепости

…пограбили, да сколько гостей моих перебили в Кафе и животов на многое тысяч рублей взяли…

Из наказа Ивана III послу, едущему в Кафу

ПОСОЛЬСТВО ТОРГОВОЕ

Никита Чурилов решил выехать в Кафу. Разве мог отец усидеть дома, надеясь на фрягов? Купец понимал, что сам он у татар ничего узнать не сможет, а вот боярин из Москвы — другое дело. И он поехал к Беклемишеву. Но боярина в Кафе не застал — тот, неведомо для чего, снова укатил в Мангуп.

— Ой, больно некстати, — сказал Никита Семену — старшему сыну. — Я тут изведусь, его ждавши.

— А ты не жди, — посоветовал Семен. — Раз Гуаски обещались у татар искать — пусть ищут. А ты съезди-ка в ватагу. Не туда ли она сбежала? Не к атаману ли своему?

— Полно тебе пустое городить. Ежели бы к нему — зачем одежонку на берегу бросать.

— А посуди-ка, батя, сам: не найди ты ее платье у моря, мыслишка эта в первую очередь у тебя в голове появилась бы. Верно ведь?

— Это, пожалуй, так.

— И ты немедля бы погоню за беглянкой послал?

— Вестимо, послал бы.

— Вот этого-то она и боялась. Хитрости нашей Оль-гуньке не занимать стать. Ты меня понял?

— И то верно, — решительно сказал Никита и, быстро собравшись, вышел во двор. Там растолкал заспанного конюха и приказал седлать пару лошадей.

— И сам соберись. Поедешь со мной.

— Далеко ли?

— В лес, за грибами.

Спустя полчаса подъехали они к Охотничьим воротам города и, бросив стражнику горсть медных монет, выехали на дорогу.

Тихо в ряд шагают кони. Никита опустил голову, молчит. Мысли все о дочери, невеселые. Правильно ли сделал он, решив отдать ее за фряга? Может, тот разбойник — ее судьба? Может, поздно едет он в его шайку. Надо бы раньше пойти к нему, позвать в свой дом, сделать зятем. Парень, наверно, с головой — неспроста ватагу водит. Может, был бы помощником лучше не надо. И нянчил бы Никита внучонка. «Дай бог только найти дочь, — думал Никита, — гневаться на атамана не буду — позову к себе. А то восстал я против судьбы, что бог дочери уготовил, оттого и несчастья пошли. Всевышнему противиться не буду». На том и порешил Чурилов.

Весь день проездил Никита по дорогам и горным тропинкам в надежде найти ватагу. Дороги были пустынны, горы безмолвны. Нигде ни звука, ни огонька, ни одной живой души.

После полуночи заморосил дождь. Усталые и вымокшие до нитки всадники спешились и решили отдохнуть.

С горных вершин вместе с туманом сползал в низины рассвет, дождь перестал. Слуга достал кресало, выбил искру и запалил костер. Над деревьями поднялся столб белого дыма.

Разделись всадники, решили высушить одежду.

Вдруг в стороне хрустнули под чьей-то ногой сучья, ветки кустов раздвинулись, мелькнуло чье-то бородатое лицо. Никита вскочил, схватился за рукоятку клынча[65], слуга даже и встать не успел. Кругом в кустах затрещало, со всех сторон к костру выскочили люди, схватили Никиту и слугу его, быстрехонько связали.

Один из разбойников (а в том, что это были они, Никита не сомневался) протиснулся к Чурилову, пристально вгляделся в его лицо, весело заорал:

— Кого вы, аспиды, связали?! Ого-го-го! Никита Афанасьевич, ты?

Он крепко прижал к себе купца, потом сорвал с рук Никиты веревку.

— Ну, не узнаешь? Покупку свою не признал.

— Неужели Ивашка?

— Кто же еще! — они снова обнялись и трижды поцеловались.

— Молодым тя помню, а теперь бородища, — оправдывался Никита.

— Да и сам ты поседел! Какая болесть занесла тебя сюда?

— В гости к тебе пожаловал. Рад — не рад, принимай. Рядом живешь, а не позовешь. Хорошо ли это?

— И верно, нехорошо, — согласился Ивашка. — Давно бы надо встренуться. Как Ольга поживает?

— Разве она не у вас? — в голосе Никиты прозвучало отчаяние. Ивашка удивленно посмотрел на него. «Наверное, Васька девку уволок», — мелькнула догадка.

— Может быть, она и у нас. Я более недели в ватаге не был, что там творится — не знаю.

— Ну так поедем скорей, — заторопился купец и вскочил на коня.

Ивашка пошел впереди, всадники за ним. Недалеко виднелась широкая тропа, на ней Чурилов увидел шесть лошадей. Люди вели их в поводу, через седло каждого коня переметнута пара тугих мешков. Он окинул быстрым взглядом мешки и тихо спросил у Ивашки:

— Награбленное, поди?

— Ты што! Да у нас за это голову снимут. Боже упаси… Грабежом не промышляем. А в мешках соль. Сами добыли для хозяйства.

— Чем же вы живете, если не грабите?

— Чем бог пошлет. Охотой промышляем, тем да сем. Летом в лесу с голоду не умрешь. На зиму вот солонинки заготовим. Недаром соль везем.

— Ишь ты… — Никита что-то хотел сказать, но промолчал. Потом спросил — Атаман ваш, Сокол, что за птица?

— Погостишь у нас — сам увидишь.

* * *

В ватаге Никиту успокоили. Сказали, что Ольга жива и здорова, вызволил ее фряг ди Гуаско и находится она в Кафе, в надежном месте. Атаман и фряг уехали в город и не сегодня-завтра привезут Ольгу сюда.

Но прошло трое суток, Сокол не возвращался. Никита сильно загоревал, еще более забеспокоился Ивашка.

Уж не случилась ли беда? Грицько-черкасин передал наказ атамана — ждать его пять дней. Если на пятые сутки Василько не вернется, надо выручать. И хоть сегодня шли только четвертые сутки, Ивашка решил не медля ехать в Кафу. Искать атамана по договоренности надлежало в кабачке «Музари», недалеко от крепости. Там ждать Ионашу или самого атамана.

Ивашка нарядился в самые лучшие одежды, какие нашлись в ватаге (чтобы сойти за слугу купца), и вместе с Никитой выехал в город.

В пути Чурилов был весел и доволен. Словно в другом мире побывал сурожский купец. С каким наслаждением слушал он гусельную, родимую игру. В памяти всколыхнулись молодые годы, зеленые весны, душевные песни. Сколь разговоров переговорено с дедом Славко. Много хорошего и он рассказал Никите о Соколе, о ватаге. Удивило Никиту — как люди в такой страшной нужде в грабеж и разбой не ударились. Ведь сколько ни тянись, видно — люди впроголодь живут, не одеты как следует и не обуты и все равно в воровство не пустились.

Честные, сильные сердца! И атаман их, должно быть, стоящий человек, если держит ватагу в узде.

Жил Никита в Суроже, о злодействах ди Гуаско знал понаслышке. Мало ли злых дел люди творят на земле. Но то, что рассказала ему Полиха, ужаснуло его. Не осудил, а похвалил про себя он Сокола за то, что заступился тот за угнетенных, а злодеев малость припугнул.

В город приехали к вечеру. Ивашка доехал до ворот Семенова дома и сказал Никите:

— Ты прости меня, Афанасьевич, я тебя оставлю. Мне надобно спешить в одно место, про атаманов след узнать.

— По городу осторожнее будь, — сказал Никита и указал, как найти нужный кабачок. — Да не замешкайся. Жду тебя у Семена моего.

Проводив Ивашку, Никита вошел в дом. Позвал сына и радостно произнес:

— Ну, Семенка, молись богу. Оленьку я, кажется, нашел. Сейчас же, хоть из-под земли, достань Митьку, ди Гуаскова сына. Бога мы, грешные, видно, не совсем прогневали — вырвал он девоньку у татар. Спас ее этот Митька и привез в Кафу да поместил в надежное место. Найди фряга и приведите мою ненаглядную домой.

— Посмотри, батя, на дворе ночь. Где я его искать буду в такую пору? Утром ужо и сходим.

— Душа изболелась, пойми ты!

— Коли в надежном месте…

— Ну, хорошо. Пусть завтра. А боярин вернулся?

— Только что…

— Проводи меня к нему.

Боярин Беклемишев был навеселе.

— Катерину привез? — коротко спросил купец.

— Привез, Никитушка, родной!

— Погубишь девку. И себя погубишь.

— Теперь уж все равно. Жить без нее не могу. Как пришли мы в ту пору от консула, заболело сердце нестерпимо: «Не увижу, думаю, ее никогда более». Махнул на все рукой да сломя голову в Мангуп.

— Что Исайке-то сказал? Обманул, поди.

— Грешен — обманул. Сказал, что приехал из Москвы гонец и что просит великий князь Катерину до весны погостить. За день, сердешная, собралась. Радешенька.

— Ну. за это бог и великий князь тебя судить будут, дело это не мое.

— Говорят, беда к тебе пришла? Ольга будто бы пропала?

— Оленьку нашли. Завтра будет здесь.

— Ну и слава богу. Стало быть, завтра посольство торговое сотворить мне поможешь?

— Помогу.

* * *

Теперь, когда Демо приехал в Кафу, атаман был ему не страшен. Теперь он смело мог идти по линии золотой жилы. Оставив Василька и Федьку Козонка в укромном месте, Демо сходил к Кончете, у которой жила Ольга. Пообещав девушке скорое освобождение, он вернулся к атаману.

— Какая наглость, кто бы мог подумать! — воскликнул он. — Хозяева дома оказались мерзавцами. Они не хотят отдавать синьорину Ольгу, требуют выкуп. Узнали, что она дочь богатого купца, и…

— Где у них совесть? — возмущенно произнес Василько. — Где правда?

— Здесь, атаман, правда одна — золото, — сказал Федька Козонок. — Народ дошлый, купят тебя и продадут — оглянуться не успеешь.

— Много ли просят выкупа?

— Пять тысяч сонмов. Но, я думаю, что отдадут за три.

— Я таких денег не то что в руках держать — в глаза не видывал, — сказал Сокол.

— Не скупись, атаман. Поезжай немедля в лес, вези сюда все золото. Я найду менялу…

— Спроси вон Федьку, ежели мне не веришь. Откуда в ватаге золото? Мы ж не грабители.

— Тогда иди к Чурилову. Его дочь — пусть и выкупит. С меня довольно и того, что я ее отнял у татар. Остальное — не моя забота.

Порешили идти к купцу. Демо показал подворье Чуриловых, а сам вернулся домой, сказав свой адрес. Василько долго стоял около высоких глухих ворот, не решаясь войти.

Вдруг ворота открылись, и из них вышел чернобородый человек в синем кафтане. Он взглянул на Сокола, улыбнулся во всю бороду и крикнул:

— Гостишко лесной пожаловал. Посла-боярина ищешь поди? Здесь мы, заходи давай, — и потянул Василька и Ионашу во двор. — Боярину, правда, сейчас не до тебя. Поживешь у меня, подождешь. Опять за конюшего будешь— дело привычное, — и он подмигнул весело.

— Спасибо, Данила Гречин, только пока не говори про меня никому, — попросил Василько. — Так оно будет лучше.

Посоветовавшись с Федькой, атаман решил пристроиться в свите московского посла.

— А ты иди в таверну, коней поставь, да и сам далеко от кабака не уходи. Может, мне понадобишься или из ватаги кто прибудет. Я пригляжусь, как придет удобный случай, про выкуп скажу.

Федька намерения атамановы одобрил и ушел в город.

Утром Семен Чурилов разослал всех слуг искать Деметрио ди Гуаско. Вскоре он появился у подворья Чуриловых. Деметрио провели к Никите.

— Я догадываюсь, синьор Никита, зачем вы меня позвали, но мне не суждено вас обрадовать.

— Уж не случилось ли с Оленькой беды?!

— Слава мадонне — она жива и здорова. Но люди, у которых я ее оставил, оказались самыми безнравственными. Они узнали, что девушка — дочь богатых родителей, и требуют выкупа.

— Ты смотри на него — врет и не краснеет, — по-русски проговорил Семен, — словно они ее выручили. За что же выкуп?

— Не горячись, сынок. У фрягов и такое может быть, — ответил Никита и по-фряжски спросил Демо: — Сколько же они хотят?

— Десять тысяч сонмов, — Демо развел руками, как бы говоря: «Я тут ни при чем».

— Ах ты, жулик эдакий! Да он нас, батя, за дураков считает. Более тысячи не давай!

— Не суйся под руку! Смотри, как я его огорошу. — Никита Семену отвечал по-русски. Обращаясь к Демо, переходил на фряжский язык: — Хорошо, любезный, я согласен заплатить выкуп. Только скажи: кто эти люди?

— Не могу, я дал слово чести.

— Давать деньги неведомо кому я не буду. Придется снова идти к синьору консулу.

— Вы были у синьора ди Кабелы?! — воскликнул Демо, заметно испугавшись.

— Был. Он обещал перерыть всю землю вокруг, а дочь мою найти. Я иду во дворец консула!

— Ради бога, синьор Никита, не делайте этого. Я пойду сейчас же в этот дом и передам ваши слова. Я уверен, что Ольга завтра же будет у вас.

— Не завтра, а сегодня. Если до вечера ее не увижу, сразу же иду к консулу. Мы понимаем, Деметрио ди Гуаско, что Ольгу спас ты и только тебе мы обязаны. Вот тебе тысяча сонмов, и этого вполне достаточно.

Демо принял деньги и, заверив, что девушка в скором времени вернется в дом, удалился.

— Напугался, наглец. С консулом шутки плохи, — сказал Чурилов, когда Деметрио вышел. — Зови боярина, будем завтракать.

За столом Беклемишев и Никита много пили и были радостны. Княжна Мангупская к завтраку не вышла, сославшись на недомогание. Боярин Беклемишев попросил Никиту о своевольном увозе княжны не говорить никому. Чурилов пообещал, потом сказал:

— О наших делах еще успеем поговорить. Давай о государственных побеспокоимся. Помнишь, как только ты приехал, передавал мне речи великого князя. Дескать, море это — суть граница земли нашей.

— Помню. Это так и есть. И город сей, придет время, встанет крепостью на русском рубеже.

— Время, боярин, пришло! Поверь мне, последние дни доживают здесь фряги. Изворовались до того, что не только друг у друга, а из казны крадут. Войско только на бумаге, стражники из наемных, да и тех мало. Грызутся между собой аки волки. Гвельфы рвут гибеллинов, а те — гвельфов. Узнал я, что вскорости один отчаянный мошенник, именуемый Леркари, хочет поднять в городе мятеж и заменить власть. Народ, боярин, его поддержит.

— Нам от того корысти мало, — равнодушно произнес Беклемишев.

— Ты слушай далее. Решили мы, русские купцы, в это дело встрянуть. Казны тому Леркари дадим и еще найдем полтыщи таких молодцов, каких Кафа отродясь не видывала. Пусть тот Леркари режет гибеллинов, а мы потом покажем порог ему. Объявим Кафу торговым городом и вольным городом и попросимся под руку московского князя.

— Далече, Никита. Рукой ваш город не достать.

— Через хана. Ему лишь бы дань хорошую платили, а русские ли, фряги ли — все одно. Мы с ним договоримся.

— Смелый ты, Никита, сын Чурилов. Только о какой полтыще молодцов помянул, я не пойму?

— Слушай, боярин. Был я эти дни в горах. Более трех дней провел в лесу. Поверить трудно — живут там тайно более пятисот душ, и нашего русского народу среди них достаточно.

— Разбойники? — спросил Беклемишев.

— То и дело, что нет, — и тут Никита рассказал боярину о ватаге.

— Вспоминаю я. Мне Данилка Гречин говорил о какой-то ватаге. Может, это о них и есть. Пошли-ка за ним.

Вскорости пришел Данила Гречин.

— Данилко, вспомнил я твои речи о какой-то ватаге. Кто у них атаманом-то?

— Василько Сокол, боярин. Был я у них. Просил не забывать. Скажи, говорит, послу, что совета ждут русские людишки.

— Давно ли живут здесь?

— С весны.

— И долго ли думают тут быть?

— Собирается ватага в зиму перебраться на Дон. Здесь им все равно не место, — пояснил Никита.

— На Дон, говоришь? Это дело! Про вольный город Кафу — еще как бог велит, а на Дону эта ватага как сгодится. Ведь недаром я сюда приехал, не напрасно у хана шерть на дружбу взял. С весны, я думаю, Иван Васильевич по Орде ударит. Ежели Сокол с ватагой будет на Дону…

— Понял мысли твои, боярин. Тогда, стало быть, ватагу надо осброить как следует.

— Своевольно из казны, доверенной мне государем, я тебе деньжат оставлю, а ты купишь для ватаги оружие да тайно им и передашь.

— Сделаю, боярин. Знаю — против извечного врага русского поднимется эта сброя, я еще и из своей казны денег людишкам дам. Скажи государю — ватагу на Дон сам провожу.

— Хорошо бы с атаманом поговорить, — сказал боярин, — условиться, штоб ватагу на Дон не вел.

— Позволь, боярин, Сокола того найти немедля? — предложил Данила Гречин.

— Где ж ты его найдешь?

— Ужо найду, — и Данила выбежал из покоев.

Ждали недолго. Открылась дверь, и Гречин втолкнул высокого парня с копной русых волос на голове:

— Вот он.

— Ой, брешешь, Данилка, — проговорил Чурилов. — Это же твой конюший, что ко мне приезжал. Где же Сокол?

— Я Сокол, — просто произнес Василько, — здравствуйте, Никита Афанасьевич, и тебе, боярин, доброго здоровья желаю.

«Ишь, как гордо смотрит, — подумал Чурилов, глядя на Василька, — в пояс не кланяется, стервец, несмотря што перед боярином стоит. И красив опять же. И впрямь Сокол!»

То ли хмель разгорячил купца, то ли гордый, смелый вид атамана, он встал, подошел к Соколу, взял его за руку, подвел к Беклемишеву и тяпнул, словно топором рубанул:

— Прошу любить и жаловать, боярин. Мой будущий зятек! Сам не знаю, где снюхались. Потому он и здесь — невесту свою искать прискакал. Нашел ли?

Василька от этих слов в пот ударило. Растерялся, не поймет — правду говорит купец или издевается. Выручил боярин:

— О тебе мы сейчас речь вели. Слышал я, будто совета моего твои люди просили?

— Было такое. Сейчас вроде бы сами путь нашли.

— На Дон потянуло?

— Там будет видно. Не век же в горах прятаться.

— Надумали мы ватаге помочь. Никита Афанасьевич купит вам оружия сколько надобно, одежды, провианту. Возьмешь?

— За что такая милость?

— А ты не гордись! — крикнул Беклемишев. — Кто же окромя нас вам поможет? И на Дон проводим. Если все будет слава богу, через годик, а то и ранее я к тебе погостить приеду. Примешь?

— В гости-то я тебя приму, боярин, только не забывай, что земля там вольная. А ты, поди, людей ловить заставишь?

— Заставлять ничего не буду. А совет, который вы просили, — дам. Может. Орду Золотую по спинке погладить, может, хана крымского обнять за шею. Придет пора и татарам за их злодеяния рассчитываться. Вот тогда и ваш черед придет. Уразумел?

— Уразумел, боярин, — радостно ответил Василько. — На Орду любой из ватажников пойдет немедля. Только скажи.

— Стало быть, сброю покупать? — спросил Чурилов.

— Покупай, Никита Афанасьевич.

— Про зятька ты, Никита, пошутил или как? — спросил посол.

— Сватов, правда, он ко мне не засылал, но знаю, што родниться со мной хочет. И я вроде бы не прочь.

— Неужто на Дон Ольгу отпустишь?

— До зимы время есть. Договориться мы еще успеем, — ответил Никита уклончиво. Потом повернулся к Соколу, строго сказал: — Иди во двор, жди, может, встретишь суженую.

…Скрипнули ворота, Василько метнул взгляд по двору и вздрогнул. Во двор вошла Ольга. Часто забилось сердце, ноги сами понесли ей навстречу.

Девушка, увидев Сокола, на миг растерялась. А в следующее мгновенье она кинулась к нему, прижалась к милому, пряча на его груди пылающее от счастья лицо.

* * *

После беседы с послом Василько стал будто другим человеком. Будто поднялся на какую-то высокую гору и мир перед ним раздвинулся. Дали, которые раньше были туманными и смутными, теперь неожиданно прояснились. Из слов посла и Никиты Василько понял, что Москва собирает и копит силы, чтобы ударить на извечных врагов Руси — ордынцев и сбросить с себя татарское иго. И ватага его для святого дела, видать, Москве очень пригодится. Плохо ли этому делу послужить! И главное, сброю посол обещал дать, казну. «А боярин хитер. Воли вашей, говорит, не тронем. Врет, поди!»

Слова купца о сватовстве и радовали и удивляли одночасно. Шутка ли — сбудется то, о чем мечталось столь много. И опять же больно круто повернул купец. Не иначе какую-то хитрость задумал…

Эти мысли волновали атамана, не давали спать всю ночь.

* * *

Для Беклемишева настала пора творить торговое посольство. Прихватив с собой Никиту Чурилова, боярин пошел к консулу во дворец и пробыл там чуть не целый день. Разговоров было много, ибо дело оказалось очень сложным.

Прошлой осенью нежданно-негаданно, ночью, в дом купца Степана Васильева ворвались фряги, связали Степанку руки и ноги, потом кинули в тюрьму. Туда же вскорости бросили Гридку Жука, избитого до полусмерти за сопротивление. К утру в крепости оказались и другие купцы, которые понаехали в Кафу из Руси. От них узнал Степанко, что товары и все добро в домах купцов фряги забрали, трех или четырех хозяев, пытавшихся оборонить себя, убили на месте. Гридка Жук так в тюрьме и помер.

Целый год томились московские гости, не зная за собой никакой вины. Тяжко терпеть неволю виновному, но вдвое тяжелее быть в полном неведении. Никто из купцов до самого последнего дня даже и не догадывался, за что посажен.

По этому-то неправому делу и встретился русский посол с консулом Кафы.

Позднее толмач Шомелька, приглашенный вызволенными из тюрьмы купцами, рассказывал в подробностях о том, как происходило посольство.

Шомелька расписывал прием послов, похвалы, коими осыпали посольство фряги, запомнил наизусть. Кто кому поклонился, кто кого возвеличил — передавал до тонкости. Но купцы люди деловые. Им суть подавай.

— Не томи мелкотой! — кричат. — О торговле что говорено было?

— Што боярин сказывал?

Шомелька подумал малость и о другом речь повел:

— …И тут боярин свет Никита Василич говорит: «Синьор консул! У нас на Руси ведомо, что народ ваш торговлю вести большой мастер. Позволь мне в этом усомниться».

— Правильно! С фрягами только так и говорить, — поддакивают купцы, — им на горло наступить надо!

— Консул, конечно, грудь колесом, — «как, мол, так— усомниться?» «А пошто пути торговые из Руси, из земли Московской затворяете? С кем вам осталось торговать, как не с нами?» «Синьор посол ошибается, — это, значит, консул говорит, — ворота нашего города всегда открыты для русских гостей».

А боярин на своем стоит. «Идучи сюда, видел я, на воротах крепости начертаны слова — «Будьте здоровы и пребывайте с богом, гости Кафы». Столь мудрый девиз мил сердцу каждого купца, одначе вам грешно, написав его, делать все по-иному. В минулом году невинно многих гостей наших у вас побили и пограбили, а Гридка Жук в застенке от побоев помер».

— Помер Гридка, царство ему небесное, — вздохнув, произнес Степанко и перекрестился. — Ну, дальше говори.

«А какая на них вина, никто не знает?» — спросил боярин. — «Как никто не знает? — консул взял со стола письмишко и говорит: — Давно через толмача Иванчу мы государю вашему про вину купцов сообщили».

«Какова их вина? — боярин опять же говорит сурово, неторопливо. — А вот какова».

Еще во время консульства Гофредо Леркари в Кафу. прибежали десять генуэзских купцов и один грек. Ходили они с караваном в Венгрию, возвращались оттуда с богатыми товарами. Однако на вашей земле вышеупомянутые купцы на переправе через Днепро подверглись нападению и были пограблены. Они вернулись в Кафу нищими и подали консулу слезную жалобу. Если синьор посол изволит прочесть — вот их письмо».

— Я то письмо читал и боярину перевел, в нем и верно была жалоба фряжских купцов на пограбление, а разбойники названы «козакос иллиус домини де Моско», что означает — подданные царя московского казаки.

— Купцы врут! — крикнул Степанко. — Всем ведомо, что фрягов в ту пору пограбили татары.

— И мы то знаем. Однако консул ди Кабела сказал:

«Наши купцы под присягой назвали виновными в их беде людей московских, а татар не назвали. Почему так, синьор посол?»

— А Никита Василич, не долго думая, говорит: «Верить надо разуму. Допустим, што купцы пограблены в нашей земле какими-то лиходеями. Но кафинские гости при чем?! Они, горемычные, и досе не знают о том пограблении. Умно ли ваше решение?».

«Мы за то, чтобы негоцианты наши нужды в торговле не терпели, — отвечает консул. — Подданные вашего государя их пограбили, нанесли им большой ущерб. И я думаю, что мы сделали верно, возместив этот ущерб за счет русских подданных, живущих в нашем городе. Товаров у ваших людей взято ровно столько, сколько у наших отнято разбойниками».

Тут в разговор вступил Никита Чурилов. Он спокойно испросил у боярина позволения говорить и начал: «Ваша забота о судьбе пограбленных негоциантов, синьор консул, похвальна. Но стоят ли они, неблагодарные, этой заботы? Я совсем нечаянно узнал, что они недавно отправили в Геную письмо, в котором снизошли до клеветы на вашу особу. Пишут они, будто деньги за товары им до сих пор не отданы».

При этих словах, ей-богу не вру, ди Кабела побледнел, как полотно. Не знаю, где раскопал сурожанин это письмо, но, провалиться мне на этом месте, он сразил этой вестью консула наповал. У ди Кабелы, по всему видно, рыльце в пушку…

— Прика-а-арманил и наши денежки, стервец! — не стерпев, крикнул один из купцов.

— Теперь аминь!

— Что с возу упало — пропало!

— Подождите, купцы, не торопитесь. Слушайте далее. Консул, стало быть, и бледнеет и краснеет, а Чурилов спокойненько продолжает: «Я не хочу этому верить, но написали они, будто вы эти деньги присвоили».

«Подлецы!» — крикнул консул.

«И я говорю — подлецы, — согласился Никита. — За это время переругались они промеж собой, и грек, о котором было говорено, сам мне рассказал, как его компаньоны умышленно договорились возвести поклеп на московских подданных, дабы с их земляков в Кафе потерянное воз-вернуть».

«Какие злостные клеветники и обманщики! — воскликнул ди Кабела. — Я не могу этому поверить!»

«Вот синьор Кокос тому свидетель. Говорю при нем».

«За обман будем жестоко наказывать, — гневно изрек консул и еще добавил — На евангелии клялись, презренные».

«На то воля ваша — наказывайте, — говорит боярин — одначе гостей наших из застенка надо отпустить и добро и товар вернуть».

«Люди ваши будут освобождены сегодня же. А товары вернуть, к сожалению, мы не можем. Они проданы, а деньги внесены в казну. Тут боярин Никита Василич, сверкнув очами, сказал: «Позволь, господин консул, промолвить на то государево слово». Он взял из рук писца великокняжеский наказ и стал читать: «Иоан Василич, государь всея Руси, повелел сказать твердо: людей наших ослобонить, товары ихние чтобы вы поотдавали, дороги бы купцам не затворяли. Коли ж так не учините и людям нашим товар не отдадите, ино уже не мы, а вы путь купцов затворяете. После этого мы, даст бог, и без вашей торговли проживем, а как вы, кафинцы, без торговых дорог пребудете? Вот слово Великого князя Иоана».

— Так их, жуликов голенастых, и надоть! С ними только так и говорить! — воскликнул Степанко Васильев, прослушав пересказ Шомельки.

— Молодец, великкнязь!

— Доколе им в зубы глядеть будем? — одобрительно шумели купцы.

— Вспомнил государюшко и про нас. Заступился. Неуж и теперь товары не возвернут?

— Отдадут, — уверил Шомелька. — Слушайте, — что случилось дале. Надо вам сказать, что Никита Чурилов не только мудрый, но и смелый старик. «Ведомо ли кафинцам, — сказал он, — что хан Менгли-Гирей русскому государю шерть на дружбу дал? Вижу — о сем вы не знали. Даже сей дикий народ хочет с Москвой дружбу иметь, а вы, люди торговые, мудрые, с такой обширной и богатой страной думаете жить в ссоре. Я сам торговлю веду и знаю — без выхода на Москву дела наши захиреют. Туркове пролив загородили, Кафа более половины заморских гостей лишилась. Сейчас на Москву дорогу затворяете. С кем тогда торговать-то будете?»

После сих слов консул со своими масарами вышли в другой зал на совет и не возвращались долго. Я, грешным делом, вздремнул малость, их ожидавши, а боярин с Никитой тихо промеж собой разговаривали до самого выхода хозяев. Наконец консул вошел в залу и сказал:

«Передайте вашему государю, что мы с ним отношений портить не хотим. Мы желаем, чтобы они стали более чем прекрасными. Товар купцам мы отдать не можем, ибо он продан, но его стоимость деньгами будет возвращена несколько позднее. Скажите князю Иоану — пусть шлет в Кафу караваны торговые, купцов ничем не обидим. Пожелайте князю от нашего имени доброго здоровья и счастья».

— Ну, а далее разговоры пошли пустяковые, а вскорости боярин да я с Кокосом и совсем вышли. Никита-сурожец остался еще по какому-то своему делу. Вот и все, дорогие мои.

Глава четвертая

НИЗШИЕ И БЕСПРАВНЫЕ

— В каком нам действовать порядке?

— …Сейчас же созовем народ. Восстанут все. Никто не спорит, что надо истребить тиранов.

Лопе де Вега. «Овечий источник»

В ТАВЕРНЕ «МУЗАРИ»

Набежала туча, обрушила на Кафу плотный, косой дождь и растаяла в небе. Не удержаться дождевой воде на городских холмах — сбегает она мутными ручейками вниз. На улицах ручейки собираются в потоки и с шумом несутся мимо крепости. Прямо под башнями овраг. Принимает он в себя грязно-желтую воду и гонит в море.

Если перейти по мосту, перекинутому через водосток, и повернуть налево, а потом чуть подняться по склону, можно увидеть широкий приземистый дом под красной черепичной крышей. У входа, поскрипывая на железном крюке, качается фонарь. Над ним на ржавых петлях голубая железная вывеска. На ней изображен бычок с непомерно большой головой и с глазами навыкат. Бычок стоит на полусогнутом хвосте и, захватив плавниками кружку, льет ее содержимое в широкий рот. Ниже рублеными готическими буквами намалевано «Музари».

«Музари» — это таверна, приют моряков, рыбаков, а также социев и стипендариев. Если у тебя есть десяток аспров в кармане, то найдешь здесь, кроме еды, все нехитрые утехи простолюдина. Вина здесь много, и оно дешево. В «Музари» можно послушать флейту, виолу и барабан, заказать жареных, вяленых, пареных и копченых бычков. Таверна построена не очень давно. Хозяин ее, Батисто, когда-то служил шкипером на корабле синьора Ачеллино. Днем таверна обычно пуста. Зато вечером она гудит, словно улей.

Когда Ивашка вместе с греком Ионашей зашел сюда вечером, его оглушил шум нестройных пьяных голосов. Хотел он было обратно повернуть, однако Ионаша не пустил.

— Ты интересовался, что в Кафе творится. Так вот посиди здесь один вечер. Я все эти дни слушаю разговоры и уверен, в городе что-то затевается. Садись, слушай. Говорят тут по-разному. Греческий ты разумеешь, а латинскую речь я перескажу. — Ивашка сел, стал оглядываться. За столом, где сидят музариче[66], оживленный разговор. Резко выделяется густой бас. Говорит молодой, здоровенный рыбак. Он размахивает рукой, которая, как кукла, обмотана грязной, окровавленной тряпицей.

— Разве у нас нет силы? — гудит бас. — Сила есть! А хозяин гнет нас, как захочет. Смотрите на эту руку. Наше дело — ловить рыбу, а потрошить и солить я не умею. Но эта чертова акула заставляет нас копаться в рыбьих потрохах за эту же цену. Я полоснул ножом вместо рыбы по руке, в рану попала соль и всякая дрянь… Вчера пришел, показал рану хозяину: «Разве не на твоей грязной фелуке получил я рану? Почему не платишь?» Он злой, как дьявол, говорит: «Я плачу тем, кто ловит рыбу! А ты болтаешься на берегу вторую неделю. Уноси свои подошвы, покудова цел!» Меня взорвало, и я треснул его по шее. Напугался, жирная сволочь, и отдал мне все до последнего аспра. Вот оно как!

— У тебя, Леоне, сила, — произнес узкогрудый рыбак. — А меня бы он задавил своим брюхом.

— Надо всем за одного стоять, — сказал Леоне, — если будем вместе, нам никакой хозяин не страшен. А то пропадем…

— Уж и так пропадаем. Целый день в море, а получаем гроши. У меня дома девять ртов. Когда были сыты — не помним.

Батисто, который, стоя на возвышении, прислушивался к разговору рыбаков, крикнул:

— Эгей, там, на дальних столах! Швартуйтесь сюда!

Туг музариче жалуются на тяжелую жизнь. Посоветуйте им, как жить богато.

Соции и стипендарии ответили на зов дружным хохотом, но столы к рыбакам не пододвинули.

— Расскажи, Клементо, куда мы деваем деньги, — сказал один стипендарий.

— Складываем в чулок, известное дело! — ответил насмешник Клементо.

— Много ли накопили?

— Порядочно. Вот Джудиче, например, у нас самый богатый. Он получает сто пятьдесят аспров в месяц, а мы, грешные, по сто. Теперь давай посчитаем, сколько твоей семье нужно хлеба в день, Джудиче?

— Девяносто унций, самое малое.

— Видали? — Клементо начал загибать пальцы. — Стало быть, на хлеб в день надо двенадцать аспров. На овощи по-бедному в день положено три аспра, на вино полтора, на дрова аспр. Выходит, что в день на еду и на тепло синьору Джудиче требуется семнадцать аспров. Помножьте это число на тридцать дней Месяца и получите сумму, необходимую для жизни. Все оставшиеся деньги синьор Джудиче, ну и я тоже и другие зашиваем в чулок.

Некоторые недогадливые музариче начали действительно высчитывать, чтобы узнать, сколько же денег остается лишних, но громкий смех других остановил их.

— Нашли над чем смеяться! — недовольно сказал Ивашка.

— Ты слушай, слушай, — толкнул его Ионаша.

— Совсем не смешно! — громко произнес с возвышения хозяин таверны.

— Да, да, синьор Батисто, не смешно, — ответил ему Джудиче, — моя семья голодает. К тому же Клементо не все учел. Он позабыл упомянуть те аспры, которые мы оставляем здесь, у вашей милости.

— Если горе не залить вином — тогда хоть камень, да в воду! — крикнул кто-то.

— Я и без твоих аспров проживу, если хочешь знать. Но не в том суть. Каждый день, если не вы, так другие жалуются здесь на тяжелую жизнь. Я это слышу третий год. Стала наша жизнь от этого легче? Нет. А почему?

— Потому что мы ослы! — послышалось из зала.

— Эге! Попробуй осла не покорми неделю, он тебе покажет!

— Потому, — еще громче заговорил Батисто, — потому, что нет у вас хорошего защитника. Вы знаете — я сам моряк, прожил много лет и скажу вам — прежде люди были смелее, они в обиду себя не давали. Я тоже, как и вы, терпел страшную нужду. Судовладелец выдавал нам по двадцать унций сухарей в день на каждого, одну соленую рыбу и кусочек сыра. Тогда пришел ко мне капитан Ачеллино Леркари и сказал: «Батисто! Пойдем за мной на жирных! Я хочу защитить бедный народ». Это было ровно двадцать лет назад. И тогда все — и рыбаки, и матросы, и грузчики пошли за капитаном. Пустили кровь жирным, вытряхнули их из сената, посадили туда наших людей. И все пошло по-другому.

— Неужели жить стало легче? — спросил кто-то.

— Погляди на меня. Я был такой же нищий; как и ты, а теперь хоть что-нибудь да стою.

— А Леркари жив еще? — спросил Клементо.

— Жив, что ему сделается, — ответил Батисто, — только нет его в городе. Он собирается на своем корабле в Геную.

— Жалко! Он бы нам понадобился, — прогудел Леоне.

— Про вино забыли, мошенники! — неожиданно весело сказал Батисто. — И я тоже хорош! Надо угощать друзей, а я разболтался, как последний чарпалья[67].

Батисто подошел к Леоне и что-то сказал ему, указывая на дверь кухни. Рыбак выслушал хозяина таверны, поднялся, подошел к Джудиче и Клементо, что-то им тоже сказал, и все трое скрылись в кухне. За ними прошел Батисто.

— Видал? И так каждый вечер, — сказал Ионаша. — Стоит только кому-нибудь заговорить про тяжелую жизнь, сразу вступит в разговор хозяин таверны. Всем рассказывает про Леркари, а кончится разговор, тянет самых отчаянных на кухню.

— Я думал, только у нас простой народ в нужде, — задумчиво произнес Ивашка. — И здесь, видно, не сладко живется.

— А этот Леркари…

— Погоди, грек, помолчи малость. Дума пришла в голову хорошая.

Ивашка долго сидел молча. Ионаша несколько раз пытался заговорить с ним, но безуспешно. Когда Леоне и Клементо вышли из кухни, Ивашка встал и решительно сказал:

— Веди меня к хозяину.

— Что ты надумал?

— Там узнаешь. Веди.

За кухней оказалась еще одна комната, в которой, видимо, жил сам хозяин таверны. Он удивленно посмотрел на гостей и молча ждал, когда они заговорят.

— Уважаемый Батисто, — начал Ионаша, — мой друг хочет с вами поговорить. Можно?

— Пусть говорит.

— Я хочу спросить, знает ли он про Сокола.

Ионаша перевел вопрос Ивашки.

— Скажи ему, что я слышал о Соколе.

— У меня всего одна просьба, — сказал Ивашка. — Когда капитан или кто другой пойдут на жирных, дайте знать об этом Соколу. Все его люди смело встанут за это святое дело.

— Ты — Сокол? — глядя в упор на Ивашку, спросил хозяин таверны.

— Нет. Но я знаю, что думают его люди.

— Почему с этой просьбой вы обратились ко мне? Вдруг я выдам вас.

— Человек, ходивший на богатеев рядом с Леркари, не способен на это, — ответил Ионаша. — Мы верим вам и просим также верить и нам.

— На каком языке говорит этот человек? — спросил Батисто. — Много ли людей у Сокола, что это за люди и кто такой Сокол?

— Я русский, — ответил Ивашка, выслушав перевод Ионаши. — Сокол из украинцев. Люди у нас все более из татарской неволи бежавшие. Нас много, гораздо больше, чем здесь думают.

— Я скажу об этом, кому следует, завтра же. Приходите снова вечером, и мы поговорим.

— Атаман тебе не простит этого самовольства, — сказал Ионаша, когда они вышли из таверны.

— Еще спасибо скажет. За волю вольную драться — это тебе не купцов грабить. Самое наше дело. Недаром мечи из цепей сделали.

— Капитан опять поставит своих людей в сенат, а нам.» то что от того? Ведь власть будет ихняя, а не наша.

— А это мы еще поглядим!

— Не было бы худо.

— Не каркай, пришибу!

ЗА БЛАГОВЕЩЕНЬЕМ, В ЗАУЛКЕ

Около полудня на подворье у Чуриловых теснился весь посольский поезд. Боярин Беклемишев собрался обратно на Москву.

Пока посол прощался с хозяевами и купцами, Данила Гречин расставлял езду. Сам он с молодцами будет открывать путь. За ними возок боярина, за возком колымага княжны Мангупской. Потом поставил повозки со слугами да служанками, а далее телеги с посольскими помощниками да писцами. В хвосте снова молодцы с оружием.

Боярина вышли провожать Никита и Семен Чуриловы, Василько Сокол, купцы Степанко Васильев, Гаврюшка Петров да Семка Хозников и Шомелька. Посольский толмач порешил осесть в Кафе — семью завести. Боярин опять-таки своевольно Шомельку отпустил. Семь бед — один ответ.

Беклемишев с каждым полобызался, каждому сказал ласковое прощальное слово. Сокола толкнул под бок: «Жди в гости на Дону». Поблагодарив хозяев за хлеб, за соль, сел в возок. Открыли ворота, и поезд, громыхая коваными колесами по мостовой, тронулся в дорогу. Последний раз высунулась из возка рука боярина, качнулась, блестя перстнями, и исчезла.

Добрый путь вам, русские люди!

Когда посол уехал, Гаврюшка Петров подошел к Соколу и как бы между прочим сказал:

— Зашел бы ты, парень, ко мне. Наши люди больно поговорить с тобой хотят. Сегодня вечером.

— Где найти двор твой?

— За Благовещеньем, в заулке. Спроси коморы Гаврюшки Петрова — всяк скажет.

— Приду непременно.

Вечером Сокол и Никита вышли из дома. Они долго блуждали по неровным и кривым улицам. Весь город стоял на холмах, и прохожим то и дело приходилось взбираться по каменистым ступенькам улиц наверх или спускаться чуть ли не на ягодицах вниз. По улицам шлялись мелкие чиновники, матросы и рыбаки. Иные были уже пьяные, другие выискивали таверну или кабачок.

Коморы Гаврюшки Петрова были на другом конце Кафы. И потому купцу и Васильку пришлось идти через весь город. Никита шел не спеша и тихо обо всем, что видел, рассказывал:

— Смотри, вон за крепостной стеной пригород, сиречь антибург. Живут тут ремесленники, видишь, насколько ветхи жилища их и грязны улицы. Тяжко им тут, народишко совсем бесправный.

Улица, по которой шли купец и Василько, поднялась на вершину, открылся порт и береговые огоньки.

— Что-то за портом костров палят много? — спросил Василько.

— Страшнейшее то место, — ответил Никита. — Людишки живут в лачугах, а то и просто в земляных норах.

— Кто они?

— Всякий сброд. Генуэзцы зовут их одним словом — чомпи.

— Это как будет по-нашему?

— Стало быть, низший, бесправный человек. Среди них есть соции, стипендарии и лабораторес. Мудреные латинские имена, а суть одна — нищета.

— Отчего же по-разному зовутся?

— Что в норах живут — то стипендарии. Это люди приблудные. Наехали из разных мест по найму на кораблях и снова ждут удобного случая, чтобы наняться и уплыть в другое место. Более всего встают в солдаты, стражниками да матросами. Те, что в лачугах, — соции. Сие народ местный, они нанимаются в сторожа, на всякую грязную и временную работу и никуда из города не уезжают.

— А лабораторес?

— Это те, что носят мешки, корзины с зерном, полбой и песком. Просто грузчики.

Никита вдруг остановился, снял шапку, перекрестился, Подняв голову, Василько увидел перед собой церковь.

— Это и есть храм Благовещенья. Церковь наша — русская. За ней скоро и коморы.

— Никогда не думал, что в Кафе столь много русских людей живет. Верно, более всего купцы?

— Не только. Хотя и нашего брата не мало, одначе больше мастеровых. Есть и оружейники, плотники, бочары, швальщики, сапожники да кожемяки.

— Мастеровые наши отколь тут взялись?

— Мало ли отколь. Сколько веков из русской земли невольников сюда тянут. Многие тысячи побывали здесь. Ловкие да с таланом сами из неволи выкупились, иные сбегали от хозяевов своих. Ты много ль у Черного камня стоишь, а сколь к нему житейскими волнами народу прибило. Так и тут. Вот придем к Гаврюшке, послушай, что люди говорят, а после мой совет выслушай.» Давно я тут живу и все одну думку вынашиваю. Сейчас пришла самая пора. Ну вот, мы, кажись, и пришли, — сказал Никита, подойдя к широким дубовым воротам. — Это Гавриловы коморы и есть.

У купца Гаврюшки полна горница народу.

Когда Василько и Никита вошли, коренастый, весь в шрамах человек вел громкую речь. Увидев вошедших, он замолчал, а хозяин дома крикнул:

— Сказывай дальше. Это наши люди.

Никита на ухо Соколу шепнул: «Шкипер Родольфо, фряг. Слушай, что он скажет».

— Мой капитан, синьор Леркари, отважный и справедливый человек. Он сказал: — Иди, Родольфо, к ремесленникам, среди них есть много честных и смелых парней. Они тоже, как весь городской плебс[68], терпят страшную нужду. Скажи им прямо: капитан Леркари поднимает свою шпагу на жирных и знатных. Пусть ответят они, готовы ли выступать на общего врага нашего. Говорите! — шкипер сел на край скамьи.

— Ты бы хоть пару деньков подумать нам дал, — сказал купец Хозников. — А то сразу так.

— Что там думать! — выкрикнул угловатый, в кожаном фартуке мужик. — Уж терпежу совсем не стало. Приходят в кузню — скуй то, сделай это. А платить не хотят. Сенька, брат мой, намедни шпагу задаром отдать отказался — на пытошной машине руки выломали.

— А я от плотников. Зовут меня Игнат Рыжик.

— Знаем!

— Так вот я и говорю: топоры у нас в руках острые, а уж души и того острее. Житья от богатеев никакого нет. Что голодуем — это плевать — притерпелись, а издевательства как переносить? Дуняшку мою, поди, все знавали, одно утешение родителям была. Поймали, уволокли да целый месяц над телом ее измывались. У консулова масария в наложницах была. А сколь наших девок после их грязных рук по кабакам пошло! Скажи капитану, плотники топоры наточили, только знака, мол, ждут! Все!

— Сапожники за плотниками! Дубины возьмем!

Поднялся купец Федор Сузин:

— Подождите, робяты, — так нельзя. Не посмотрев в святцы, да бух в колокол — рази так можно. Надобно знать, ради чего за топоры браться. Вот ты, Рыжик, скажи — порубишь ты жирных, а потом куда?

— Потом? Стало быть, снова плотничать буду.

— Ну и дурак. Ты будешь рубить жирных, а капитан Леркари снова в сенат фрягов насажает и вторую твою дочку теперь уж к новому масарию сволокут, а у Кольки Скибы — кузнеца ноги выломают. Пусть нам Родольфо скажет, сколько, в случае победы, наших людей поставят в сенат и сколько в попечительный комитет. Сегодня в сенате одни фряги и причем знатные. Иным, говорят, туда нельзя. Ведомо нам, что Леркари сам человек не знатного роду, простого купеческого звания. Пустит он в сенат простых людей ай нет?

— Капитан Леркари велел мне сказать: кто будет драться с жирными, из тех брать в попечительный комитет и в сенат. Теперь я хотел бы знать, сколько ваших людей выйдет на улицы и с каким оружием.

— Зовут меня Даниоло. Кольчужники выйдут сорок душ!

— Швальщики выставят тридцать. С рогатинами! Говорит Сурен Тергригорян. У нас славные молодцы.

— Эй, бочары! Что молчите? Сколько от вас?

— Пиши пятьдесят. С топорами.

— Оружейники — двадцать пять! Выйти есть с чем!

— Кузнецы!

— Плотники!

— Кожемяки!

— Ну, атаман, твоя очередь, — шепнул Никита Соколу.

Сокол встал, поднял руку и, волнуясь, крикнул:

— Пиши пятьсот! — все головы повернулись к нему.

— От кого пятьсот? — шкипер удивленно поднял разрубленную бровь.

— От лесных людей. У каждого меч и копье!

В горнице одобрительно зашумели. Шкипер грыз ноготь большого пальца:

— Я не могу без позволения капитана записать лесных людей. Пусть завтра днем ваш человек ждет меня здесь. Я приду и поведу его к Леркари.

— Человек будет, — сказал Сокол.

Еще долго не расходились мастеровые от купца. Выведывали у шкипера о других людях, какие пойдут за капитаном, жаловались на тяжелую жизнь, особенно интересовались ватагой. Василько рассказал, как живут они у Черного камня. Шкипер речей этих не слушал, заторопился уходить.

Ночевали у купца на сеновале. Никите и Соколу хозяйка постелила в отдельной спальне. На столе стоял ужин и вино. После ужина Никита сказал:

— Завтра почнем закупать оружие. Дело сие не простое. Ивашке и тебе — обоим закупки делать…

— Знаешь, Никита Афанасьевич, как-то все это быстро да просто сладилось. Не втравить бы мне ватагу в дело пустое, не погубить бы ее. За столом кричать — одно дело, а как до схватки дойдет, кто знает, чем оно обернется… Ведь у консула да его приспешников — сила немалая, не побороть их так просто.

— Ты, послушай меня, Сокол, не раз обо всем пере думал я. В грабежах да лихоимстве силу свою они размотали. Недаром Леркари поднимается — видит слабину. Раньше поддержка им с моря была, из Генуи, а ноне турки проход закрыли. Торговля морская захирела, власть у них все слабей и слабей. Самая пора.

— Да пора ли, Никита Афанасьевич?

— А ты дальше слушай. Не на Леркари главная надежда моя. Он власть себе добудет, и дело с концом. О простых людях и думать забудет. Да и не на них надеется он. Потому и в море пошел — на корабль триста невольников посажено. Он их раскует, и они добудут ему власть. Ты заметил, как насторожился шкипер, когда про лесных людей узнал? Испугался он тебя, право слово. Пятьсот воинов — это сила. Однако отказаться не посмел. А теперь слушай: пусть Леркари поднимает оружие на жирных, ты с ватажниками ему поможешь. Когда дело будет сделано, мы пойдем к тем невольникам и позовем их в ватагу. Будет у нас восемьсот душ, а Леркари скажем: вот — бог, вот — порог. Садись на свой корабль и уходи, пока цел. А фряжским купцам дулю с маслом — похозяйничали, хватит. Сделаем Кафу вольным городом.

— А как же боярин?

— Што боярин?

— Он говорил другое. Зачем нам вольный город, ежели на Руси Орда лежит ярмом тяжеленным. Вот поможем Ивану Василичу с Ордой рассчитаться, тогда видно будет…

— Пойми, атаман, одно: если город будет наш, мы князю вдвое боле поможем.

— А ватага! Людей куда денем?

— Будут они воины вольного города. А ты — воеводой. И-эх, какую торговлю с Русью развернем!

— А вдруг ватажники не согласятся? Може, Иван встанет против, — подумав, сказал Василько.

— Ты сам смелей будь! Ивашка, он скорее тебя на богатеев полезет.

— Все одно подумать надо. С ватагой потолковать.

— «Подумать, подумать». Зачем тогда шкиперу кричал?

— Я ж думал только подраться за бедных людей, помочь им, а потом на Дон.

— Все одно, что Игнат Рыжик: «Порубаю жирных… и плотничать».

— Не смейся, Никита Афанасьевич. Без ватаги все одно не решу.

— Ну, спи. Утро вечера мудренее.

* * *

Только вошел на другой день атаман во двор Чурилова, а навстречу ему Ивашка. Не говоря ни слова, потянул Сокола в уединенное место. Уселись под лабазом на тюки с холстиной, Ивашка начал:

— Думаю, бранить меня станешь. Посвоевольничал я… — Ивашка замолчал.

— Ну, сказывай.

— Был в таверне, не вино вкушал, а разные речения. Понял — затевается в городе сполох. Нашелся у них капитан…

— Может, Леркари его зовут?

— Отколь знаешь?! — воскликнул Ивашка.

— Слышать о нем привелось.

— Вот бы нам подмогнуть этому капитану, а?

— Как же с вольным городом? На Дону? — весело спросил Сокол.

— Так ведь оно не обязательно на Дону. Здесь, я думаю, такой город заиметь еще способнее. Ни князей, ни бояр нет, а жирных неужели мы не подавим?

— Я сам об этом которы сутки думаю, — сразу признался Василько. — Тут капитан этот — десятая спица в колесе. Ты послушай, что посол московский да Ники-та-купец мне говорили…

Когда Ивашка выслушал все, что говорили атаману купец и боярин, задумался крепко.

— Да-а, — протянул он, — без ватаги на такое дело решаться не след. Пожалуй, завтра пора к Черному камню выезжать.

Посидели еще немного молча. Ивашка спросил:

— А у тебя самого куда более душа лежит — на Дон али здесь?

— Если на Дон — Ольги мне не видать. А коль здесь останусь, купец обещает свадьбу сыграть, — виновато сказал Сокол.

— Ты рехнулся! Ватагу на кого бросишь?

— Пока вольный город простому люду не добудем — не оставлю. Пойдем говорить с ватагой.

* * *

Чем больше Демо вникал в дела обороны города, тем яснее ему становилось, что кафинские генуэзцы обречены. Это понимали многие. Поэтому власть имущие старались награбить как можно больше и покинуть Кафу. Самый богатый горожанин Ангело Морозини уже нашел корабль, чтобы отплыть на днях из города.

И когда казначей передал Демо большую сумму денег для найма солдат, он решил присвоить золото и бежать. Капитан Ачеллино Леркари, разумеется, тоже не даром, согласился предоставить Демо каюту на «Святой Агнессе».

Корабль наутро покидал кафинские берега.

АЧЕЛЛИНО ЛЕРКАРИ ПОДНИМАЕТ ПАРУСА

…Отплыл отсюда [т. е. из Кафы] корабль Ачеллино Леркари, на который они приняли много генуэзцев. Уход нам был приятным, так как многие из них являлись зачинщиками волнений и ссор…

Из письма кафских бургензес Банку св. Георгия.

(«Atti»)

Свежий морской ветер гонит в бухту мелкую волну.

Над Кафой встает утро.

В порту, как всегда, оживленно, далеко разносится брань матросов, крики грузчиков и надсмотрщиков. Скрипят мачты кораблей, полощутся на ветру боковые паруса, потрескивают дубовые трапы. Пахнет смолой, дымом и морскими водорослями.

Порт — пестрое скопище парусов. Желтые, серые, белые, пурпурные, они делают бухту живописной. Качаются на волнах каравеллы, триремы, бригантины, галеры, фелуки и шхуны.

На внутреннем рейде среди мелких суденышек резко выделяется крутобокая красавица трирема. Это «Святая Агнесса». Коричневые просмоленные паруса убраны к реям, два якоря прочно держат корабль.

Хозяин корабля Ачеллино Леркари, несмотря на раннюю пору, уже на палубе. На нем невысокая круглая шляпа, надвинутая до самых бровей, на плечи наброшен тяжелый плащ. На плаще вышита желтая восьмиугольная звезда с красным щитом посредине. Это знак партии гибеллинов. Фигура у капитана грузная, приземистая. И лицо под стать: тяжелое, с толстыми губами, квадратным подбородком. Лоб и щеки изрезаны морщинами и шрамами, глаза глубоко посаженные, суровые.

Ачеллино напряженно смотрит на берег, с трудом сдерживая волнение. Случай, которого он ждал несколько лет, представился. Вновь он повторит то, что так успешно осуществил двадцать лет назад. Леркари тогда сумел стать во главе восставших городских низов. Было вырезано много гвельфов. Перепуганная знать согласилась уступить большинство мест в сенате. Должность консула занял сын капитана. Добившись своего, Леркари предал городскую бедноту, «людей без имени», и восстание было подавлено. Сам Ачеллино не вставал у кормила власти, он не любил это «хлопотное и нудное занятие», на консульство посылал или родственников или верных людей, которые помогали ему богатеть.

Три года назад положение изменилось. Гвельфы снова стали вытеснять гибеллинов из сената. Последний консул гибеллинов — сын капитана Гофредо Леркари был с позором смещен со своего поста, и его место занял гвельф Джустиниани. После него светлейшим и вельможным стал Антониото ди Кабела — ярый враг Леркари. С капитаном Ачеллино перестали считаться, торговля пошла плохо, лучший корабль двух морей стоял без дела. И Леркари задумал повторить 1454 год.

Время было опасное. Корабли не решались идти в турецкие воды, живой товар скапливался в руках купцов и приносил им только убытки. Ачеллино пошел к самому богатому и жадному купцу Ангело Морозини и предложил свои услуги. Он поклялся, что сумеет пробиться на «Святой Агнессе» через пролив и поможет купцу сбыть товар. После долгих колебаний Ангело решил принять услуги Леркари. Многие говорили: «Если в Кафе и есть человек, способный проскочить пролив, так это Ачеллино на своей «Агнессе»! Морозини погрузил на «Святую Агнессу» триста рабов, вино и другие товары. С собой купец взял сорок вооруженных до зубов слуг. Надеяться на матросов, которых Леркари нанял на корабль, купец не решался. Своя охрана вернее.

Выход в море назначен на сегодня, на корабле все на местах, через некоторое время «Агнесса» покинет рейд. А там… события развернутся так, как пожелает того капитан Ачеллино. Он отлично понимает, что идет на большой риск, но — игра стоит свеч.

Тихо, незаметно к триреме приблизилась лодка. К Ачеллино подошел матрос и доложил:

— За бортом синьор и синьорина. Просят трап.

— Пусть поднимаются на палубу и пройдут в мою каюту.

В каюте капитан усадил Демо и Кончету и сказал:

— Вчера, синьор Деметрио, я не имел времени говорить с вами и согласился взять вас на мой корабль потому, что вы близки к консулу ди Кабела. Сейчас я хочу знать причину вашего отъезда из Кафы. И будьте искренни.

— Я хочу попасть на родину, — ответил Демо.

— Если вы еще раз солжете, я вас выброшу за борт! Тем, кто идет на родину, дают разрешение. Что гонит вас из Кафы? Ну, не трусьте и не вздумайте лгать.

— Ты и верно трус, Демо, — сказала Кончета, выступая вперед, — надо сказать правду. Он присвоил деньги, выданные для найма солдат. Демо, покажи золото.

— Вот теперь я верю тебе, — сказал Леркари, когда увидел кошель, полный золотых монет. Помолчав немного, добавил — Согласно устному договору я обязан доставить тебя в Геную и доставлю. Но твоя подруга будет высажена в Чембало. Влез с ней на мой корабль, словно в собственную виллу, даже не спросив меня.

— О, синьор Леркари, извиняюсь, — заговорил Демо, — простите меня. Кончету тоже пришлось взять с собой. Ей нельзя оставаться здесь.

— Что мне за дело! В Чембало она сойдет, или я не буду капитан Ачеллино!

— Я уплачу за нее столько же, сколько и за себя.

— Не надо платы. Мне денег хватает.

Кончета долго со слезами на глазах умоляла капитана оставить ее на корабле. Наконец Ачеллино сказал:

— Хорошо, вы останетесь, если сделаете мне одну маленькую услугу. Скоро я отмечаю день рождения. Нужно будет, чтобы начальник купеческой охраны выпил больше обычного.

— И только? — весело произнес Демо.

— И еще… Что бы здесь ни произошло — не для ваг. Вы ничего не видели, ничего не слышали. Вы спали в каюте. Ясно?

— Считайте дело сделанным. Так ли, детка?

Кончета радостно кивнула головой. Все это ей было не в новинку.

Проводив Демо и Кончету, Леркари вызвал шкипера.

— Матросы готовы?

— Все как один, — ответил Родольфо. — За тобой, капитан, они пойдут в огонь и в воду.

— В воду я пока прыгать не собираюсь! — сказал капитан и захохотал. — А вот в огонь… давненько не бывал я в огне.

— Хорошо бы в это время выпустить Панчетто.

— Какого Панчетто?

— Тысяча дьяволов! Я забыл сказать. Ночью перед выходом из гавани на наш корабль по приказу консула привезли Панчетто и его сообщников. В цепях.

— Это тот Панчетто, который грабил жирных в Кафе?

— Он самый. Его поймали и хотели повесить здесь, но протекторы Банка из Генуи приказали доставить его: видно, и там он насолил порядочно.

— Об этом потом. Краснозадый боров задумал превратить мой корабль в плавучую тюрьму. Ну, синьор ди Кабела, это я тебе припомню.

Леркари вышел на палубу.

— Все ли на корабле? — спросил он купца.

— Кажется, все, — ответил Ангело. — Даниель, твои молодцы на месте? Ну, тогда с богом, капитан.

Капитан поднялся на мостик и распорядился поднимать якоря.

Через час трирема «Святая Агнесса» вышла в открытое море.

Туман уже рассеялся, ласковые солнечные лучи осветили синюю даль.

Капитан спустился на палубу, и, опершись на канаты, глядел на город. Когда корабль проходил мимо фелюг, на которых рыбаки вели лов в открытом море, он снова поднялся на мостик. Рыбаки на ближней фелюге перебирали сети. Далеко разносилась веселая песенка музариче.

В море вышли до зари,

Эй, ла-ла!

В сетке пара музари,

Эй, ла-ла!

Для таких дурных голов

Это маленький улов.

Рыбаки заметили капитана и во все горло заорали:

— Эвива, синьор Ачеллино! В добрый путь!

— Спасибо! — закричал в ответ капитан. Голос у него был хриплый, тысячу раз простуженный в морских странствиях. — Как улов?

— Мелочь одна, синьор Леркари!

— Ну ничего. Лучше маленькая рыбка, чем крупный таракан! Не правда ли?

Рыбаки кивали головами и махали вслед уходящему кораблю.

…В воскресенье капитан Леркари отмечал свой день рождения. Ему исполнилось шестьдесят лет.

В капитанской каюте собрались все знатные пассажиры «Святой Агнессы». Хозяин корабля купил у хозяина товаров бочонок вина. Ангело радовался — торговля началась с легкой руки. Веселые и довольные сели за стол.

— День рождения среди волн — как это романтично! — восторгалась Кончета.

— Недаром Леркари так рвался в море, — заметил Даниель. — Это самое подходящее место для нашего морского волка.

— Друзья! — Леркари встал и поднял бокал. — Я бесконечно благодарен синьору Ангело за то, что он поверил в меня и в мою «Агнессу». Если бы не он — я точно краб до сих пор сидел бы в своей норе. А сейчас мы мчимся по морским просторам и наши груди наполнены соленым ветром. Сегодня мне исполнилось шестьдесят лет, но это не так уж важно. Скоро мы будем у мухамедданских берегов, и дай нам бог пройти около них удачно. Давайте первый тост поднимем за счастливое плаванье, синьоры!

— Да будет легок наш путь!

— За попутные ветры!

— Капитану много лет жизни!

Гремят тосты в капитанской каюте, звенят бокалы, льется веселая песня Кончеты. Трирема на всех парусах несется по ночному морю. Стиснув челюсти, стоит у руля шкипер Родольфо. Матросы по одному подбегают к нему, перебрасываются парой слов, и снова глядит вперед старый шкипер.

Ровно в полночь Леркари вышел из каюты и зажег факел. Это был условный сигнал. Матросы вскакивали на ноги, выхватывали у спящих охранников оружие, убивали их и трупы бросали за борт. Те, что успели проснуться, погибали в неравной схватке. Панчетто и его друзья, освобожденные шкипером от цепей, носились по кораблю, словно бесы. За полчаса до сигнала шкипер Родольфо вошел в камеру, где они содержались. О чем там шел разговор, неизвестно, но после сигнала преступники оказались на свободе. Они уже чувствовали на своей шее веревку — и вдруг Леркари спас их. За это они готовы были идти на все. Панчетто и с ним еще трое ворвались в каюту, где спал Ангело, и не успел тот разобраться, в чем дело, как очутился в цепях. Перепуганный насмерть, заикаясь, он спросил:

— Где ка-а-питан Леркари?

— Он так же, как и ты, мой пленник! — ответил бандит.

— Что в-вы со мной с-сделаете?

— Увезем обратно в Хазарию. А там видно будет.

— Пощадите меня! Я дам большой выкуп, — молвил Ангело.

— Сказано — там будет видно. Волоките его в нашу бывшую каюту.

«СВЯТАЯ АГНЕССА» МЕНЯЕТ ПАРУСА

…На одной из трирем, где находилось множество народа, толпа составила заговор и поднялась, как говорят, против самого Ангело Морозини, который был закован в цепи…

Из письма протекторов Банка должностным лицам г. Кафы

(«Atti»)

«Святая Агнесса» встречала безоблачный рассвет с убранными парусами. Она совсем не двигалась, лишь лениво покачивалась на волнах, отчего мачты равномерно описывали круги по небу. После бурной ночи матросы отдыхали. На палубе никого не было видно, только на марсовой бочке маячил сторожевой матрос.

Капитан Ачеллино не спал. Он сидел у себя в каюте и размышлял. Задуманное уже выполнено наполовину и лучше, чем предполагалось. Панчетто будто сам бог послал. В случае какой-нибудь неудачи Ачеллино Леркари сумеет оправдаться, свалив всю вину на разбойника, которого подсунул ему ди Кабела и, может быть, с умыслом.

Теперь оставалось приступить к проведению в жизнь всего остального. Леркари встал, позвал шкипера и слугу и велел им разбудить всех невольников в трюме, осветить и проветрить помещение.

Люди, встревоженные непонятным шумом наверху, и так не спали всю ночь. Они поняли, что на корабле что-то произошло, но не знали, к худу это или к добру. И вот стоит перед ними старый суровый человек, глядит на них тяжелым взглядом.

— Кто-нибудь из вас знает капитана Леркари?

Невольники молчат. Нет, они впервые слышат это имя.

— Я защитник бедных и простых людей. Я заковал в цепи вашего хозяина, и теперь вы свободны. Мой корабль идет обратно в Кафу. На месте я раскую железо и отпущу вас на берег. Знаете, куда вы попадете?

— Снова в цепи, — произносит один из невольников.

— Верно. Но, чтобы этого не случилось, помогите мне сделать вас по-настоящему свободными. Если хотите, давайте поднимем оружие на жирных и знатных — я поведу вас. Со мной пойдут мои матросы, все рыбаки на берегу помогут нам, мы поднимем весь народ. И когда возьмем город, я помогу вам добраться до родных мест. Кто пойдет со мной?

Невольники заговорили все вместе, в трюме поднялся шум, и капитан ничего не мог понять.

— Говорите по одному! — крикнул он. — Вот ты говори!

Исхудалый невольник поднялся, гремя цепями, облизал языком пересохшие серые губы, заговорил:

— Нам ли выбирать. Хуже, чем сейчас, не будет! Веди!

— Пойдем на жирных!

— Только оружие нам дай!

— Свободными быть хотим!

— Я не неволю вас. Тот, кто не хочет идти на бой, пусть уходит, как придем на берег. Я поведу тех, кто пойдет по своей воле. Помните это. Через трое суток мы будем в Кафе. У вас есть время подумать.

Выйдя из трюма, капитан сказал шкиперу:

— Пора менять паруса. Буди матросов.

Скоро на палубе закипела работа. Матросы выволокли наверх белые, словно снеговые паруса из суровского полотна (не зря Леркари купил его нынешней весной у Чурилова). Ветер наполнил огромные полотнища, и «Святая Агнесса» тронулась в обратный путь.

Демо позвали к капитану. Проходя по палубе, он посмотрел вниз. Там на верткой люльке качался матрос. Он отвинчивал бронзовые буквы на борту и вместо них ставил новые. Демо удивленно прочитал: «Лигурия».

Да, «Святая Агнесса» сменила не только паруса…

Демо подошел к капитану и, будто ничего не случилось, спросил:

— Синьор капитан, есть ли на «Лигурии» брадобрей?

— Да, синьор ди Гуаско, я об этом как раз и хотел с тобой говорить. Брадобрей у нас есть, но я не хотел бы, чтобы ты брился до прихода на место.

— Почему, позвольте спросить? — в голосе Демо прозвучала тревога.

— Видишь ли, на «Лигурии» нет капитана, и я хотел просить тебя занять это место. Временно, на ту пару дней, что мы будем стоять в порту. А без бороды капитан — не капитан.

— Я понял вашу мысль, синьор, и помогу вам. Кстати, борода тут ни к чему. В Генуе меня никто не знает.

Я родился в Хазарии.

— Новый капитан «Лигурии», я вижу, молод и неопытен. Он не может определить направление судна по солнцу. «Лигурия» идет не в Геную, а как раз наоборот.

— Куда же?

— В Кафу!

Демо побледнел, но, не растерявшись, спросил:

— Капитан, конечно, шутит?

— Нисколько. Сменив паруса, мы взяли обратный курс. Сомнения насчет бороды еще остались?

— Н-н-нет, — простонал Демо, — д-действительно, борода нужна.

— Ну и слава мадонне, что мы поняли друг друга.

— Не совсем, синьор капитан. Уж если вы ставите меня в игру, я по крайней мере должен знать, какие будут козыри.

— Вот теперь ты начинаешь походить на капитана. Так и быть, я открою тебе свои карты. Слушай. На третьи сутки «Лигурия» встанет на внешнем рейде, и ты, ее капитан, под чужим именем, конечно, заявишь в порту о своем прибытии. С тобой на берег поедет шкипер. Надеюсь, в порту тебя не знают в лицо?

— Я там не бывал.

— Оформив документы, ты дождешься шкипера и привезешь мне его письмо. Если в городе все готово, мы подойдем к берегу, высадим всех невольников и матросов и запалим такой огонь! Я поведу в бой невольников и матросов, шкипер — рыбаков, а Панчетто со своими разбойниками начнет резать жирных. Ди Кабелу и его приспешников— в цепи. Власть в городе возьму я. Ты, если я не ошибаюсь, был назначен военным начальником? Ну так ты им и останешься. Как игра?

— Стоит свеч, — ответил Демо. — Но вдруг в порту меня почему-либо арестуют? Тогда как?

— Справимся без тебя. После игры выручу.

Глава пятая

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Свобода! Свобода! Пусть груб наш напев.

Удвой наше мужество, силу и гнев!

Тебя призывая, мы рвёмся к мечам!

К оружию, товарищи!

Смерть палачам!

Из песни восставших спартаковцев

В ВАТАГЕ

Пока Ивашка и Сокол гостили у Чурилова, Ионаша дважды тайно ездил в Солхат к хану. Менгли-Гирей жадно выспрашивал о ватаге и Соколе, грыз в задумчивости конец бороды, но совета и приказа не давал. Из доносов грека нельзя было понять, куда склоняется судьба ватаги.

Люди, живущие в лесу, в представлении хана были не что иное, как живой товар, рабы. Он не мог думать о ватаге как о военной силе и все помыслы направлял на то, как бы связать это огромное стадо невольников одной веревкой и вывести на рынок Кафы. Сколько золота можно получить!

Когда Ионаша рассказал хану о замыслах капитана Леркари и о том, что лесные люди хотят помочь ему в борьбе против жирных, хан решил действовать. Он спросил:

— Свои люди у тебя там есть?

— Мало, но есть, великий хан.

— Как только в Кафе начнется калабаллык[69], посылай ко мне гонца, а сам будь около атамана. Я прикажу, что делать.

В Кафу грек вернулся как раз вовремя. Ивашка и Сокол собирались в ватагу. За эти дни атаман с Ивашкой да Никита с Семеном сделали в городе большие закупки. Семен тайно дотолковался с Мартином Новелой, хозяином самой крупной оружейной мастерской в Кафе, о продаже трехсот мечей, двухсот копий. Кроме того, Мартин продал много щитов и нательной брони. Ивашка и Сокол ходили по мелким мастерским и скупали оружие поштучно. Сам Никита взялся за дело особенно трудное: уже скоро год, как в Кафе проживали два немца: Кюн из Ахена и Бакард из Страсбурга, которые умели ладить новое и доселе не виданное огнестрельное оружие. За большие деньги немцы продали купцу сто мушкетов и четыре пистоля. А поодаль от немецких мастерских Никита нашел француза Пишо, искусного в изготовлении пороха и селитры. Тот, также за большие деньги, отпустил Никите четыре мешка пороху и научил, как с этим зельем обращаться.

Много разного оружия продали русские мастеровые, живущие за храмом Благовещенья. Все купленное погрузили на три подводы, закрыли сверху полотном да другими товарами и благополучно выехали из города. Никита верхом поехал впереди, за ним шагали кони Ивашки и атамана, потом подряд шли подводы. На передней подводе сидела Ольга с Ионашей, на остальных возницы. За возами ехал Семен со слугами. Он поехал проводить обоз до ватаги.

В Салах разъехались. Никита с Ольгой и со слугами двинулись в Сурож, а Семен с подводами свернул за Ивашкой на узкую лесную дорогу. Ольга с Соколом долго прощались, хотя расставались ненадолго: посоветовавшись с ватагой, атаман должен был приехать в Сурож.

* * *

Ватажники встретили атамана радостно. Собралась вся ватага.

Сокол поднялся на передний воз, оглядел ватажников и громко заговорил:

— Привез я вам, други мои, поклоны от московского посла и от сурожского купца Никиты Чурилова. Вы, я чаю, его знаете?

— Знаем!

— Гостил у нас!

— Поклонились русские люди не сухим поклоном — просили подарки передать. Есть тут полотно, кафтаны, армяки, рубашки, обувь и еще кое-что. Всем, я мыслю, не хватит, а тех, кто уж больно обносился, оденем. Делить как раз удобно — ватага наша на три костра разбита, а тут три воза. Кирилла с Оки! Подведи свой котел к первому возу.

Кирилл махнул рукой, и люди первого котла сгрудились у телеги.

Когда полотно, обувь и одежда были розданы, атаман снова потребовал тишины и сказал:

— Окромя одежды, есть еще кое-что. Этого хватит всем. — Василько вытащил из-под мешковины новенький меч и взмахнул им над головой. Ватага ахнула. Атаман передал меч Кириллу и сказал: — На, владей! — потом вытащил еще один и крикнул: — Подходи, кому оружие надобно!

Щиты, шпаги, мечи и каски с первого воза разобрали быстро. Потом делили содержимое второго и третьего возов.

Наконец, Семен Чурилов раскрыл последний сверток, выволок оттуда невиданную штуку. Сперва все думали — арбалет. Но вместо лука у него висели две железных ножки. Василько подал Семену рожок, тот что-то засыпал в отверстие черной трубы, забил куском шерсти, приладил кремень. Огляделся по сторонам и указал взглядом на верхний край черной скалы. Василько поднял голову — на камне сидели, не ближе чем в двухстах шагах, два старых ворона.

— Попадешь ли? — усомнился Василько.

— Не зря же мы с тобой в овраге полмешка зелья спалили. Теперь я умею. — Он расставил ножки, положил на них мушкет, прицелился.

Громом раскатился по горам выстрел. Густое белое облачко дыма вырвалось из раструба мушкета и растаяло в воздухе, вороны упали со скалы мертвые.

Мушкеты и пистоли раздали самым надежным и толковым ватажникам. Зелье, однако, оставили в мешках.

С завтрашнего дня обещано начать обучение ватажников огненному бою и драке на шпагах.

Ныне с утра у Черного камня гомон, какого давно не бывало. Семен Чурилов учит ватажников на шпагах драться. Двое проворных наседают на горожанина, лезут на него, машут клинками. Семен спокойно и ловко отражает удары обоих, потом, остановившись, показывает, как надо нападать, в какой момент наносить удар. Вокруг них сгрудились те, кому достались шпаги, — смотрят, стараются не пропустить ни одного движения. Иные, заучив два-три приема, паруются и починают стучать оружием — пробовать, как получается. Спервоначалу получается плохо, всюду слышен смех, но потом рука привыкает к легкому эфесу, глаз успевает улавливать движение противника, дело идет бойчее.

Внизу за речкой Василько приучает людей к огненному бою. Показывает, как забивать пыжи, сыпать порох на полку, ставить кремень. Потом ухают выстрелы, и ватажники бегут к осине смотреть, угадали ли? Подбегают, охают и ахают, удивляясь, — свинцовые горошины через такую даль пробивают осину насквозь.

Митька лошадей своих совсем забросил. Скоро полдень, а он не бывал на конюшне, лошади стоят не поены. Зато по стрельбе из пистоля он перещеголял самого атамана. Пули в цель кладет без промаха, надоедает атаману — клянчит порох.

— Ты только что палил, — говорит Василько и отводит протянутую Митькину ладонь. Тот прячет пистоль, из которого вьется дымок, за спину и делает удивленные глаза:

— Вот те Христос — подхожу после всех, — клянется он и снова протягивает руку…

У Ивашки своя забота — Андрейка. Играть на гуслицах приятно, только человеку этого мало. Батя вывел сына к скале, подобрал ему клынч полегче, заставляет рубить кусты. Пусть рука привыкнет к сече, наливается силой и твердостью. Обещает дать выстрелить из мушкета!

…Чеоез три дня Ивашка сказал атаману:

— Не пора ли круг созвать? Скоро Семен Чурилов уедет. При нем бы поговорить с ватагой надо.

Сокол сказал «добре», и на следующий день после полудня объявлен был круг.

На поляне народу — яблоку негде упасть.

Поглядеть на ватажников — на людей стали похожи. Приоделись в новую одежонку. У многих на головах каски с перьями, как у кафинских стражников. Пояса у всех, и на каждом висит сабля или шпага. Ожили, отдохнули — шумят. Воинство!

Атаман вышел на середину тихо, неожиданно. За атаманом встали Иван и Семен Чурилов, рядом трое котловых: Кирилл с Днепра, Грицько-черкасин и Федька Козонок.

— Открываю круг, други мои! — громко сказал атаман. — Давно мы с вами совета не держали, а потолковать больно надо. — Василько помолчал немного и уже тише и спокойнее заговорил:

— Вспоминаю я, ватажники, как мы весной из цепей мечи ковали, как о волюшке-вольной думали. Было нас мало тогда, а оружия так и совсем не было. Зато злости в сердце было столько — на татар с голыми руками полезли бы, за свободу зубами горло рвать были готовы. Теперь ватага выросла. Мечи, сабли, шпаги — у каждого. У иных вон пистоль да мушкеты. Теперь мы — сила! И я хочу спросить вас, ватажники, отчего при этой-то силе речей у нас про свободу, про судьбу свою не слышно. Может, я один повинен за всех думать!

— Не с того начал, атаман! — крикнули из толпы.

— Про волю не меньше тебя думаем!

— Дальше слушайте. Впереди слово ваше. Был я на той неделе в Кафе, посмотрел, как люди живут. Хоть и говорят, что город тот торговый да вольный, одначе простому народу в нем дышать совсем не дают, а насилью и поборам конца нет. Только люди там не ждут, когда богатеи совсем их задушат, — собираются всех жирных поубивать, дворцы и хоромы ихние дымом пустить. И у нас, лесных людей, они допомоги просят.

— А ежели мы не пойдем? — крикнул кто-то.

— Без нас обойдутся! — вместо атамана ответил Ивашка. — Они своего добьются! Станут вольными людьми и без нас!

— Ты, Ивашка, не кричи, — спокойно возразил ему Кирилл. — Тут криком не поможешь. И атамана перебивать негоже. Говори, Василько, что и как.

— Люду разного в Кафе живет много. Есть рыбаки, есть наемные работники, много матросов, мастеровых и также людей торговых. Среди них нашего русского православного народу тоже немало. И всем им, русским ли, фрягам ли или иным языкам, от богатых и вельможных нет житья. Мы с Ивашкой среди тех людей побывали и порешили пойти вместе с ними.

— Нас бы спросить не мешало! — громко произнес Г рицько.

— Ты не понял меня, Грицько. Мы с Ивашкой только сами за себя ответ давали, а не за ватагу. А сейчас вам говорим: если согласны — пойдемте с нами, если нет — выбирайте другого атамана, а нас, ради бога, из ватаги отпустите. Вот и весь сказ.

Загудела ватага. Высокий седой мужик растолкал людей, вскочил на повозку и закричал:

— Братцы! Да что же это такое? Все лето на вольный Дон собирались, соль добывали, мясо хотели солить и вдруг! Може, я домой, в родные места пробиваться хочу, а фрягам помогать — с которой стати?

— Скажи, атаман, поможем мы кафинцам богатых побить, а нам какая корысть? — спросили из толпы.

— Фрягам корысть, а не нам! — кричали со всех сторон.

— На Дон хотим!

— Веди на Дон!

— На До-о-н!

Василько стоял молча и ждал, когда ватага успокоится. Иван горячился, махал кулаками, плевал под ноги, обзывал ватажников злыми словами.

— Угомонитесь вы! Послушайте, что скажу. Заладили: «На Дон, на Дон!» Никуда не уйдет от нас этот Дон. До него еще дойти надо! Вот тут кто-то спросил, какая нам корысть, если фрягов побьем. Да тогда ведь дома, корабли, хлеб — все простым людям будет. Захотим — в городе будем жить, а нет — садись на корабли да прямехонько до вольного Дона под своими парусами.

— Скажи, атаман, — выступил вперед Грицько, — скажи, отчего посол московский и купец твой оказались такими щедрыми? Я ще ни разу не бачив купца, который вот так, за здорово живешь, покупал бы ватажникам сабли да мушкеты. Чем расплачиваться придется?

— На это я отвечу! — Семен Чурилов, засунув большие пальцы рук за пояс, заговорил степенно, не торопясь. — Мы с батей на мечи и мушкеты денег не давали, а что касаемо одежонки и товаров — наша вина. Собрали мы по малости с каждого московского купца и вот вам прислали. Извини-прости, если подарок не мил, — Семен поклонился в сторону Грицька. — Мы думали так: если русские братья своим в беде не помогут, так кто же другой поможет? На сброю деньги боярин из Москвы дал и про допомогу люду бедному кафинскому он не ведал. Боярин при мне сказал: «Купите нашим русским людям хорошую сброю — пусть на Дон пробиваются. Здесь им не место». Вот и вся правда. А каким путем на Дон идти— прямым или через Кафу, это уж сами решайте.

Чуть не до полночи шумел круг на поляне. Ватажники выпытали у атамана, Ивашки и Семена Чурилова подробно обо всем, что творится в Кафе, Ивашка даже охрип, бранясь с маловерами. Но становилось их все меньше и меньше. Соколу люди верили. За свободу драться и другим ту свободу помочь обрести были готовы.

* * *

На другое утро после круга Семен Чурилов распрощался с ватагой, а для атамана начались хлопотные дни. Людей надо готовить к походу, учить владеть оружием. Ивашка по вечерам у костра рассказывал о вольном городе и, конечно, спорил. Да и как не спорить, если теперь каждый выдумывает жить в этом городе по-своему, зачастую не совсем ладно. Взять того же Митьку. Надумал собрать в вольном городе десяток ловкачей и ездить с ними по округе — для жителей коней воровать. Ивашка говорит, что воров в вольном городе быть не может, а Митька ему свое. Дескать, у своих красть нельзя, а в чужом городе почему же не украсть, ежели для пользы дела.

На восьмой день после круга Сокол позвал котловых и сказал:

— Я еду в Сурож по делу. Заместо себя оставляю Ивана. Слушайтесь его, как меня.

А часом позднее вместе с Ионашей и двумя ватажниками атаман выехал на дорогу в Сурож.

В СУРОЖЕ

Ночь Теодоро ди Гуаско провел на берегу моря без сна. После пропажи Ольги он остро почувствовал свое одиночество. Отец запил и не вылезал из Тасили, Андреоло уехал в Скути по делам хозяйства. Демо застрял в Кафе. Дела с консулом как будто уладил, да не едет, видно, промыслами какими нечистыми занялся.

Тоска по Ольге сердце грызет. Где искать ее — ума не приложит Теодоро. Может, и не свидится с ней никогда. Плохо, очень плохо.

Теперь он не может вернуться к отцам-католикам, а в русскую церковь не тянет — все чужое там. Святые отцы смотрят на вероотступника со злобой, друзья отшатнулись от него. Дошло до того, что сегодня ночью никто из знакомых в Суроже не захотел дать ему приют.

Море мерно шумит волнами, будто вздыхая. Под всплески волн Теодоро забылся в тяжелом сне.

Проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Открыл глаза — перед ним старый ди Гуаско.

— Хорошо! Нечего сказать! — сердито кричит Антонио. — Благородный ди Гуаско ночует у моря, будто бездомный пес! Ищу тебя со вчерашнего вечера. Облазил всю Солдайю. Пил?

Сын молчит; что он может сказать отцу? Сам кашу заварил, теперь только расхлебывать и остается.

— Пойдем в город. Есть новости. Скажу — одуреешь.

Они прошли сквозь густые заросли можжевельника, вышли на неровную, каменистую дорогу. Отец начал разговор:

— Болтаешься черт знает где, хозяйство бросил, дела стоят. Надумал жениться, да, видно, кишка тонка. У невесты был?

— Где теперь невеста? — грустно проговорил Теодоро.

— Где! Где! Уж несколько дней, как дома. Об этом знает весь город, только один жених, длинноухий ишак, спит на камнях у моря.

— Неужели нашлась, отец? — в голосе сына радость.

— Говорят тебе — давно дома. Идем сейчас туда.

— Не может быть, чтобы в городе знали. Я все эти дни в Солдайе и…

— Люди еще не знают, это я так сказал. Я случайно узнал… Из Кафы письмо получил: видели там Ольгу с отцом вместе. Но не это главное. Слушай — в Кафе заваривается страшная каша. Эти голодранцы снова поднимают голову. Помнишь, когда-то я рассказывал про капитана Леркари? Так вот он опять мутит народ. Я готов взять дьявола в свидетели, одноглазый ди Негро вместе с ним. Вчера масарий Феличе из Кафы прислал нам своего человека. Они вместе с Антониото ди Кабелой просят у нас помощи. На кафинских стипендариев надежды нет — они могут пойти за капитаном. Но страшно, сынок, не это. Тот самый Сокол, что разграбил наше Скути, хочет привести на помощь Леркари своих разбойников. А их там ни много ни мало полтысячи душ.

— Откуда все это узнали?

— Будто бы от хана. У того, верно, в ватаге есть свой шпион. Так вот, сразу же после свадьбы соберем сотню надежных парней из наших слуг, и ты поведешь их в Кафу на помощь консулу. Не дай бог верх возьмут мятежники — тогда нам здесь крышка. Ачеллино давно точит на меня зуб, а его дружок Христофоро — знаешь сам…

Никита Чурилов принял гостей не особенно приветливо. Антонио сразу это почувствовал.

— Мы пришли вас поздравить, синьор Никита, с большой радостью, — сказал Теодоро, снимая шляпу. — Говорят, синьорина Ольга дома!

— Да, слава богу, дочь моя нашлась.

— Где она? Мы хотим видеть нашу невесту, — весело произнес старый ди Гуаско.

— Послушай внимательно меня, синьор Антонио, — заговорил Никита. — Очень жаль мне, виноват я перед тобой, но только Ольга, дочь моя, женой другого обещала быть. Я против желания ее пошел. Моя вина, и отвечать мне. Так получилось… Пусть сын твой ищет себе другую невесту.

— Ты давно знаешь меня, синьор Никита! — злобно и громко сказал Антонио. — И, давая мне слово, ты думал о том, с кем должен породниться. Раз ты согласился, мало того, сам навязался со своей дочерью — значит, слово свое сдержать должен. Я требую, слышишь ты, требую этого. Или мы породнимся, или одному из нас не жить на этих берегах.

— Зачем грозишь мне? Добром ладить давай.

— Какое добро может быть тут? От меня не жди его. Или отдавай нам дочь свою, или ей да и всей семье твоей жизни не видеть. Запомни это. Подумай. Сам за ответом приду.

ПОСЛЕДНИЙ ШАГ ЯКОБО ДИ НЕГРО

С вечера разыгрался шторм. Ветер со свистом проносился между зубцами консульского замка, широкое алое полотнище с красным крестом посередине билось на древке.

К ночи буря усилилась. В цитадели закрыли все окна, затопили камины. Консул Солдайи Христофоро ди Негро и нотариус Гондольфо закрылись в кабинете. Антонио ди Гуаско с сыновьями по-прежнему не обращали внимания на приказы консула и делали все, что им вздумается. После возвращения Гондольфо консул дважды жаловался на самовольников в Кафу и в конце концов получил приказ не беспокоить ди Гуаско. Было ясно, что консул Кафы подкуплен. Сегодня ди Негро решил написать жалобу в Геную, протекторам Банка. Он неторопливыми шагами ходит из угла в угол комнаты и диктует нотариусу.

— «Светлейшему и превосходительному совету святого Георгия высокой общины Генуи». Написал, Гондольфо?

— Дальше, синьор консул, дальше. Вы не думайте, что я пьян.

— Только не напутай… Голову сниму! «Светлейшие господа! В прошлом я написал вам о здешних трудностях в надежде на то, что консулы, масарии и официалы Кафы проявят достаточную заботу об ограждении нашего достоинства и чести…»

— Подождите, синьор. Вышли все чернила. Я разведу мигом…

Якобо скучает в верхнем этаже замка. В последнее время ди Негро часто проводит с сыном свободные вечера, и Якобо рад этому. Вот и сегодня отец обещал рассказать о странах, где он побывал, и юноша с нетерпением ждет, когда отец освободится. Он то и дело подходит к люку и, приоткрыв его, слушает. Консул все еще диктует.

— «…Скажу о подкупах, — слышит Якобо слова отца. — В Кафе они установили порядок отличать солдай-ских стипендариев и аргузиев в зависимости от услужливости себе и делают это в такой форме, что страдает авторитет консулов. Подкупами и большими подарками, сделанными в Кафе, главари Андреоло ди. Гуаско и Николо ди Турилья отменяют приговоры, вынесенные в Солдайе, во вред светлейшему совету. Подкупами лиц, не брезгующих средствами в добывании денег, они стараются унизить солдайских консулов. В деревне Скути ди Гуаско самолично творят суд. Зло умножая злом, они установили виселицы и позорные столбы…»

— Синьор консул, мы ведь тоже установили виселицы и позорные столбы. Там, на холме.

— Молчи, Гондольфо. Мы посылаем на виселицу согласно закону!

— Вы думаете, несчастным повешенным от этого легче?

— Болтаешь глупости! Пиши дальше. «Рассчитывая на безнаказанность, они недавно обошлись непозволительно с моим кавалерием и аргузиями. Причем Теодоро осмелился сказать, что они вышвырнут из своих земель, даже если бы консул явился к ним лично».

Раздался стук в дверь. Консул снял засов и увидел аргузия Скароци.

— Синьор консул, у ворот крепости стоит человек. Он из Кафы, от капитана. Имени не сказал. Просит впустить.

— Он один?

— Со слугой.

— Впусти.

Скароци подбежал к воротам и дал знак. Двое всадников въехали в крепость.

Спустя пять минут один из них стоял перед консулом.

— Эвива, синьор Христофоро! — воскликнул вошедший.

— О, Батисто! Видно, важную весть ты принес мне, если решился в такую погоду бросить свою таверну. Садись, говори. Не смущайся, Гондольфо свой человек.

— Ачеллино вчера ночью вернулся, — неторопливо произнес Батисто.

— Он в Кафе?

— Не совсем. Его трирема под другим именем стоит на внешнем рейде. Невольники согласны выступить на стороне капитана.

— Когда он думает начинать?

— Четырнадцатого сего месяца осенняя ярмарка. На второй день ярмарки.

— Что я должен сделать?

— К сожалению, о замыслах капитана стало известно во дворце. Ди Кабела многого не знает, но на всякий случай готовится. Мы узнали, что он просил у Антонио ди Гуаско двести человек и тот обещал послать их. Завтра и вы получите приказ — по нему должно набрать из жителей Солдайи сотню ополченцев, вооружить их и послать на помощь Кафе. Леркари просил вас сообщить консулу Кафы, что ополченцы будут посланы.

— А на самом деле их не посылать?

— Наоборот, надо поспешить с набором ополченцев и послать с надежным командиром в Кафу и непременно раньше людей, посланных от ди Гуаско. Мы знаем, что к вам приедет вельможный человек. Он будет следить за выполнением приказа и поведет ополченцев в город. Ваш командир должен остановить отряд на отдых в лесу и убедить официала ехать в Кафу.

— После этого возвратиться обратно?

— Да нет же, синьор консул. После этого надо дождаться людей, посланных от ди Гуаско, и вступить с ними в бой.

— Ловко! — воскликнул консул. — Но только…

— Знаю, что вы хотите сказать. В случае, если наше предприятие не удастся, командиру легко оправдаться — он скажет, что принял людей ди Гуаско за разбойников Сокола. Этому поверят.

— Передай капитану, что все будет сделано, — ответил консул, подумав немного. — Я сам поведу ополчение.

Батисто кивнул головой в знак согласия.

Якобо осторожно прикрыл люк. Больше он не в состоянии был слушать. Юноша твердо знал, что власть консула Кафы благословляет святой Георгий от имени всемогущего бога и посягать на эту власть большой грех. Отец его, как один из первых помощников синьора ди Кабелы, должен укреплять могущество Кассы. Это ему казалось таким же незыблемым, как и «Ave Maria», произносимая трижды в день.

Но то, что он услышал сейчас, — это не только большой грех, это предательство! Разве мог Якобо подумать, что его отец, которого он считал самым справедливым и непогрешимым, способен на такую гнусность. Надо поговорить с отцом, может, Якобо не так понял?

Он дождался, когда, громыхнув цепями, упал подземный мостик, и спустился к отцу. Консул угрюмо сидел у стола. Увидев сына, он улыбнулся и спросил:

— Ты все еще не спишь, мой мальчик?

— Зачем приезжал этот злой человек? — спросил в свою очередь Якобо.

— По делу. Разве тебе интересно знать, кто и зачем приезжает в этот замок? И к тому же этот человек совсем не злой.

— Я все слышал, отец. — Якобо говорил очень спокойно, и это насторожило консула.

— Не тебе осуждать кафинцев, сын мой. Тот, кто только что уехал от меня, — суровый человек. Но он не может быть другим. Ты не знаешь жизни, которая идет за стенами этой крепости, — в ней добрый человек пропадет. Люди столько творят зла, что им приходится платить тем же.

— Но он замыслил предательство! Он хочет погубить консула Кафы, и ты обещал помочь ему.

— Господин ди Кабела бесчестный человек, и ему не место в Кафе!

— Если он плох и недостоин быть консулом Кафы — скажите ему об этом прямо и, если он не захочет отдать свое место более достойному, вызовите его на открытый и честный бой.

— Твои речи наивны, они говорят только о том, что ты очень мало знаешь жизнь.

— Мне не надо много знать! Мой отец честный и благородный ди Негро, и этого достаточно. Я не хочу, чтобы ты предательски убил людей ди Гуаско, которые пойдут в Кафу. Я не хочу, чтобы ты помогал этому грязному человеку.

Консул хотел сказать сыну что-то резкое, но, взглянув в глаза Якобо, полные слез, взял его за плечи и притянул к себе.

— Ну, хорошо, хорошо, мой мальчик. Я даю тебе слово, что ничего не сделаю такого, что запятнало бы нашу честь!

Якобо промолчал. Впервые он заговорил с отцом, как взрослый, и впервые ему не поверил.

А утром консула уже не было в замке. Тяжело было на сердце Якобо. он непрестанно думал о словах отца, сказанных неизвестному человеку. Даже приход Эминэ не так обрадовал его, как раньше.

— Мой господин бледен! — воскликнула Эминэ. — Он, верно, плохо спал сегодня? Пойдем скорее на солнце. Буря утихла, и на дворе тепло-тепло — пойдем!

Они вышли из замка и направились к стене, которая шла до Георгиевской башни. Узкая площадка, ограниченная с одной стороны стеной, а с другой — отвесным обрывом, была самым любимым их местом.

У стены росла жесткая трава, цвел бессмертник. Эминэ села на траву, прислонилась спиной к стене. Якобо лег рядом с ней, положив голову на колени девушке. Эминэ молча перебирала кудри на его голове и глядела на спокойное море.

— Ты о чем задумалась, Эминэ? — спросил Якобо.

— О своей судьбе, мой господин. Я очень много думаю теперь об этом, — ответила девушка и тяжело вздохнула. — Я давно хочу попросить тебя, только боюсь…

— Проси. Я слушаю тебя.

— Дай мне слово, что не оттолкнешь меня, если даже и женишься. Позволишь ли и тогда быть около тебя служанкой в твоем доме? Я ничем не выдам свою любовь…

— Глупенькая ты, Эминэ. Я еще молод, чтобы жениться. Вот пройдет полгода, у отца окончится срок консульства, и мы уедем в Геную. Там я возьму тебя в жены, в этом ты можешь быть уверена. Только сейчас не надо говорить об этом отцу, он может помешать нам. А там… там я буду взрослым.

— Ой, как я мечтаю об этом, мой господин, — радостно сказала Эминэ, склонившись к юноше. Якобо привлек к себе девушку и вдруг заметил, что в вырезе ее платья сверкнул небольшой крестик. Интересно. Никогда раньше Якобо не замечал его.

Он дотронулся до серебряной цепочки, на которой висел крест, и спросил:

— Я хочу посмотреть, можно? — девушка молча кивнула головой. Якобо вытянул цепочку, положил крестик на ладонь и долго его разглядывал.

— Он простой. Что ты нашел в нем?

— Где-то я видел точно такой же. Только не помню, где.

— Мало ли есть похожих, — ласково сказала Эминэ и забрала крестик. — Говорят, что мы тоже на одно лицо. Это мне Геба сказала.

— Это неправда. Ты красивее меня… Я тебя люблю. Очень.

— И я, — Эминэ провела ладонью по щеке Якобо и, взмахнув густыми ресницами, закрыла глаза.

К полудню стало жарко, и они спустились к морю. Девушка, радостная, щебетала, словно птичка. Якобо был задумчив и несколько раз во время разговора произносил:

— Где я видел этот крестик? Где?

Христофоро ди Негро возвратился в цитадель лишь на рассвете. Усталый, он, едва успев раздеться, упал в постель и уснул. Утром его не будили. Гондольфо и Якобо тихо занимались математикой, Геба готовила еду, Эминэ подметала двор. Консул спал неспокойно, метался, порой выкрикивал непонятные слова. Наконец проснулся, сел на край постели и, запустив руку под рубашку, стал почесывать под мышкой. И вдруг на волосатой груди консула искоркой сверкнул крестик. «Вспомнил!» — крикнул Якобо, подбежал к отцу и потянул за цепочку. Он глядел на крошечное распятие и повторял: «Вспомнил, вспомнил».

— В чем дело, Якобо? — недовольно спросил консул и выдернул из рук сына цепочку. Юноша стремительно повернулся и скрылся за дверью.

— Он сам на себя не похож, — сказал Гондольфо. — Пойду посмотрю, что с ним такое? — Не успел он дойти до двери, как она раскрылась и появился Якобо. Он тащил за руку Эминэ. Задыхаясь от бега и волнения, сказал девушке:

— Покажи крест! — Не дожидаясь, пока Эминэ, испуганная и ничего не понимающая, выполнит просьбу, Якобо снял с ее шеи цепочку и протянул отцу.

Христофоро узнал бы этот крест из тысячи. Глухим, будто чужим голосом он спросил:

— Откуда он у тебя?

— Это… моя мама… она надела мне, когда умирала.

— Имя! Как звали твою мать?!

— Я была маленькой, когда она умерла. Но люди говорили, что ее звали Лючия.

Консул пошатнулся, оперся одной рукой о край стола, другой закрыл лицо. Голова его опускалась все ниже и ниже. Потом он тихо, но властно произнес:

— Гондольфо и Якобо — уйдите.

Нотариус взял юношу за руку и вывел во двор. У него, как всегда, болела с похмелья голова, и он не мог сообразить, в чем дело.

— По-моему, он узнал нечто страшное, а? — спросил Гондольфо, когда они очутились во дворе. — Ты не знаешь?

— Я, кажется, нашел свою сестру, — ответил Якобо.

Похмелья у нотариуса как не бывало. Широко открыв рот и вытаращив глаза, он смотрел на Якобо, который впервые за эти годы показался ему совсем взрослым человеком.

После полудня стало известно, что консул заболел. После ухода Гондольфо и Якобо никто не смел заходить в замок. Христофоро и служанка Эминэ беседовали несколько часов. Наконец Эминэ вышла и позвала Гебу. Когда старая гречанка вошла в замок, консул лежал в постели и был очень бледен. Девушка ухаживала за ним, как умела. Увидев Гебу, консул слабым голосом произнес:

— Отныне эта девушка — твоя госпожа. Проводи ее в дом, открой короб, где хранится одежда моей жены. Вот ключ. Одень госпожу в самые лучшие наряды и служи ей так же, как служишь мне. Идите, оставьте меня одного.

Эминэ шла по двору крепости впереди Гебы и мучительно старалась понять, что произошло. Почему так разволновался старый господин, увидев крест ее матери? Зачем он расспрашивал о каждом дне ее жизни, как будто она не служанка, а. знатная синьора? И уж совсем не ясно, зачем надо было называть ее госпожой и одевать в лучшие наряды жены господина? Подумав об этом, Эминэ вздрогнула. Уж не задумал ли синьор сделать ее своей женой? А Якобо?

Геба шла за новой госпожой расстроенная. Прислуживать знатной синьорине — это ее дело, но гнуть спину перед рабыней? Увидев шедшего навстречу нотариуса, она сказала:

— Кланяйся, Гондольфо, новой госпоже. Синьор консул изволили жениться.

— Полно врать, старая ведьма. Ничего не узнав, порешь чушь. Эта девушка — дочь погибшей жены консула.

При этих словах Эминэ вскрикнула. Геба подошла к нотариусу и тихо сказала:

— Выходит, она нашему мальчику — сестра?

— Самая что ни на есть родная, — ответил Гондольфо.

— Тогда послушай, что я тебе скажу… — и Геба приникла к уху нотариуса.

— Тю-тю-тю, — произнес Гондольфо, выслушав Гебу. — Пойду поищу Якобо. За ним в таком случае нужен глаз да глаз.

…Эминэ одевалась будто во сне. Мысли у нее кружились вихрем. Она вспоминала день, когда впервые увидела Якобо. Вот почему его лицо показалось знакомым — юноша был похож на мать. Недаром девушку так неудержимо влекло к нему. Родной брат! А как же любовь? Эминэ взглянула на изображение мадонны и отшатнулась. Глаза богоматери смотрели на нее строго и осуждающе. «Не будет мне прощения. Нет, не будет, — прошептала девушка. — О, безжалостная судьба! За чьи грехи так наказал меня бог?»

— О, ты прекрасна! — воскликнула Геба, окончив одевать госпожу. — Иди к господину консулу — обрадуй его. Ты напомнишь ему незабвенную Лючию! Иди!

Словно в тумане, прошла Эминэ двор крепости. Кто мог понять ее состояние? Только Якобо. Но она боялась встречи с ним. Хотела и боялась. Около храма она услышала далекий голос нотариуса. Он звал Якобо. Голос приближался. Девушка испуганно подбежала к храму и скрылась за открытой дверью. Мимо прошли Якобо и Гондольфо. Якобо плакал, а нотариус уговаривал его, утешал, размахивая руками. И пусть Эминэ не слышала их слов, она поняла, почему плачет Якобо. Отчего у нее — слабой женщины — нет слез…

Эминэ прошла в глубь храма, опустилась на колени, стала горячо молиться. «Боже, прости меня, грешную, прости и помилуй, — шептала она, — Матерь божья! Укажи мне путь к спасению!»

Богородица стояла перед алтарем величественная и грозная. Ее рука была поднята и указывала двумя перстами в сторону Девичьей башни. «Вспомни грех твой — нет тебе спасения!» — как будто говорила она. Девушка повернулась налево. Два святых апостола — Петр и Павел глядели на нее из золотой рамы сердито. «Нет спасения! Грех твой велик». Обратив взгляд свой направо, Эминэ увидела лик святой Агнессы. Великомученица стояла около святых скрижалей и указывала на них рукой: «Ты забыла седьмую заповедь! Вот она — «не прелюбы сотвори». Ты — грешница!»

Не помня себя, выбежала Эминэ из храма, срываясь и падая, стала подниматься на вершину скалы. В Девичьей башне никого не было. Днем дозорные туда поднимались редко. Эминэ вбежала в закрытую часть башни и в изнеможении упала на лестнице.

«Боже! Хоть бы заплакать», — простонала она. Но сердце окаменело, душу сковал великий страх перед богом и людьми.

Больше всего она боялась Якобо. Какими глазами она посмотрит на него? Глазами любимой — нельзя. Глазами сестры — она не может.

— Эминэ! Где ты, Эминэ! — раздался внизу голос Якобо. Девушка задрожала всем телом, заметалась из угла в угол. Голос все приближался. И тут она решилась. Быстро сорвала с себя крестик, выбежала на дозорную площадку…

— Я давно ищу тебя, Эмине! Зачем ты пошла сюда! — крикнул Якобо и, толкнув дверь, вошел в башню. Девушки тут не было… Юноша огляделся и вдруг увидел крестик. Он висел на железном крюке и тихонько покачивался на мелкой серебряной цепочке.

Якобо в ужасе закрыл глаза. «Я опоздал! Она там, внизу», — мелькнуло у него в голове. Одним прыжком он вскочил на выступ, ухватился за крюк и, подавшись вперед, глянул вниз. Там на черно-коричневых камнях ярко выделялось розовое пятно.

И странно — Якобо не ощутил жалости к погибшей сестре. Он понял ее. Эминэ мысленно шла к этой башне теми же путями, что и он. Якобо представил, как она думала о боге, о их любви, и не осудил ее. Он понял, что смертным грехом покрыла она грех земной. Он сам думал о том же.

Ветром покачивало крестик, и Якобо, не отрываясь, глядел на него. Глядел и думал.

Для чего теперь жить? Кто даст ему радость в этих мрачных стенах крепости? Отец? За один вечер он стал ему чужим. Предатель и убийца! Многое, чего он не понимал раньше, ему сегодня разъяснил пьяный Гондольфо. Только сегодня Якобо узнал, что отец торгует живым товаром. И не пойди он продавать рабов, быть может, мать и до сих пор была бы с ним… Только отец и никто больше виноват в несчастье Якобо и Эминэ.

— Я не оставлю тебя, сестра, — спокойно произнес Якобо, взглянув еще раз вниз, где розовым пятнышком виднелась Эминэ. — Я иду к тебе.

Затем, глубоко вздохнув, он разжал руки и с силой оттолкнулся от крюка…

На берег консула привели под руки. Море глухо рокотало, волны, шелестя, набегали на берег. Якобо и Эминэ лежали почти рядом. Консул тихо опустился около них на колени и закрыл лицо руками.

— Дети мои, дети мои, — проговорил Христофоро, не открывая лица. — Что заставило вас поступить так? — он протянул руки к сыну и, глядя в окровавленное лицо Якобо, еще раз спросил: —Ну хоть ты, дорогой мой мальчик, скажи, из-за чего ты ушел от меня? Я всегда берег тебя, и вот не углядел, ты сделал неверный шаг. Прости меня, мой мальчик. И ты, девочка, прости меня. Как и мать твою, не уберег я тебя, — консул склонился к Эминэ, его плечи тряслись от рыданий.

Стражники, сопровождавшие консула, стояли в отдалении. За ними виднелись две фигуры. Это были Геба и Гондольфо. Гречанка беззвучно плакала, вытирая рукавом рубахи слезы. Нотариус, сложив руки на груди, говорил:

— Это ты, старая ведьма, виновата, только ты одна, и больше никто. Прожужжала малышу все уши своими бреднями. Сколько легенд о Девичьей башне рассказала ты ему! Если все, что ты наговорила, принять за правду, то все камни должны быть усыпаны костями. Это ты толкнула его вниз, старая туфля.

— Разве я желала ему гибели, Гондольфо. Он искал смерти и нашел ее. Судьба!

Вечером Гондольфо с горя запил. В кабачке у Розинды он оставил все имевшиеся у него деньги, но хмель не брал его. «Пойду-ка я к русскому купцу в подвал», — подумал он и направился к Чуриловым.

Нотариуса встретил Григорий — младший сын Никиты. Гондольфо сказал, что пришел выпить за упокой души Якобо, и его провели в подвал. Урожай винограда в этом году выдался отменный, и вина у Чуриловых было много.

В подвале было прохладно. Григорий усадил нотариуса за широкий стол, нацедил ушат лучшего вина и поставил перед гостем. Выпив по кружке и помянув новопреставленного раба божия Якобо, они долго молчали. Потом Григорий, сославшись на неотложное дело, вышел, оставив нотариуса одного. Тут Гондольфо немедля зачерпнул кружку вина и выпил одним махом. Потом вторую, третью, пятую…

Когда кружка стукнулась о дно ушата, нотариус сообразил, что вино кончилось. Покачиваясь на скамье, он протянул руку к ушату, чтобы наклонить его, но вдруг увидел белого чертика. Он сидел на противоположном конце стола, свесив ноги, и показывал нотариусу фигу. Такого неуважения к своей особе Гондольфо вытерпеть не мог. Он запустил в черта кружкой, но не попал. Схватив вторую, прицелился и… снова мимо. Гондольфо с трудом встал со скамьи и. осторожно переступая, двинулся к чорту. Он совсем было ухватил сатану за хвост, но промахнулся и упал. Когда он поднялся, черт уже плавал в кружке посреди чана. Гондольфо решил во что бы то ни стало отнять посудину. С трудом подтащив скамейку к чану, он забрался на нее и, перевесившись через край, потянулся обеими руками к кружке. Действуя хвостом, как веслом, черт отплывал все дальше и дальше. Потеряв равновесие, нотариус взмахнул руками и свалился в чан.

Когда Григорий вошел в подвал и увидел подставленную к чану скамью, он все понял. Нотариуса быстро извлекли из чана, но было уже поздно.

Гондольфо ди Портуфино был мертв.

Глава шестая

«СМЕРТЬ ЗНАТНЫМ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАРОД!»

В день 15-й прошлого месяца великое было волнение. Перевернута была. земля от оружия… кричавшими «Да здравствует народ! Смерть знатным!» Зачинщиками были Джули Леоне и Клемене Валетаро, а остальные же были люди самые маленькие, без имени…

Из донесения в Геную о восстании в Кафе

(«Atti»)

ЛЮДИ МАЛЕНЬКИЕ, БЕЗ ИМЕНИ

Двор в Суроже опустел, затих. Остались в нем только работные люди да слуги. Покинув дом свой на попечение младшего сына Григория, Никита выехал в Кафу. Людям сказал — едет на ярмарку, однако про себя имел другой резон.

До лесного поворота сопровождали его Василько с Ивашкой, которые гостили у купца чуть не целую неделю. К Соколу в эти дни вся семья Чуриловых относилась как к жениху Ольги; особенно атаман пришелся по нраву Григорию.

Собираясь в дорогу, решили невесту оставить в ватаге — там ей самое место. Под крылом атамана да под надзором Ивашки проживет до лучших времен в полной безопасности. В Кафу везти побоялись. — времена там ожидались неспокойные.

Перед отъездом Никита долго говорил с Ивашкой, упрашивал беречь Ольгу.

— Пойми, Иванко, меня, старого. Самое дорогое вам отдаю. Семенко да Гришка сами отцы — теперь ломти отрезанные, а Оленька одно наше утешение в старости. Ее ради и живу. Никому не говорил — тебе скажу: из-за ее счастья хочу Васю в люди вывести, чтобы муж у дочери моей был человек знатный. И опять же о людях наших забота. Пусть вольно поживут. Счастья им хочу.

— Ладно, цела будет Оленька, — сказал Ивашка, прощаясь. — Нас не забывай. Если в городе зашевелятся — дай знать.

Как только Никита приехал в Кафу, начались заботы и всякие беспокойные дела. Батисто сказал купцу, что Леркари ушел в море и не вернется (чему Никита не поверил) и что вместо него восстание готовят два судейских чиновника — Джули Леоне и Клемене Валетаро. И еще сказал Батисто, что у Леоне и Валетаро под рукой выступят две тысячи ремесленников, а еще более того рыбаков, грузчиков да всякого иного мелкого люда.

— Они умоляли просить вас, чтобы вы разбойников из леса не приводили, — сказал трактирщик. — Только помешают лесные люди делу.

— Наоборот, — горячо сказал Никита. — Они хорошо вооружены и отважны!

— Я и это говорил синьору Леоне. Но он сказал, что разбойники в торговом вольном городе нежелательны и опасны и если они появятся, то все — и жирные и тощие — соединятся против них, защищая свои очаги. А это помешает восстанию и вызовет ненужное кровопролитие.

— Сокол хочет помочь бедному люду города. Если жители этой помощи не желают, он уйдет, — успокоил Никита трактирщика.

«Боятся Сокола, стервецы, — подумал купец, выходя из таверны. — Теперь надо узнать, когда начнется сполох, и упредить атамана!» И он погрозил в сторону таверны.

Дома пожаловался Никита на свои неудачи сыну. Семен, подумав, сказал:

— Сходил-ка бы ты, батя, к наемникам, послушал, что они говорят. А я налажу свою ладью да пойду в море рыбку половлю. Может, что и узнаем нужное.

Никита сказал: «Молодец, Семка» — и пошел собираться в путь.

Взяв с собой пятерых слуг и захватив сети, Семен двинулся на берег. Отыскав свою ладью и подняв парус, они вышли в море.

Все дальше и дальше туманный берег. Тихо идет ладья, по бокам, не опасаясь людей, играют с волнами острогорбые дельфины. Семен стоит на корме, навалившись на канаты, протянутые от бортов. Правая рука лежит на изогнутом рычаге руля. Рука жилистая, загорелая.

Играет, искрится солнечное море. На душе у Семена радостно. Любит Семен море, часто ходит на лов. Рыбаки его знают почти все и уважают. Вот и сейчас приветственно машут руками со своих фелюг. Отойдя от рыбаков на версту, Семен приказал убрать паруса и закинуть сети. Слуги начали готовиться к лову.

В первый раз поднятые сети рыбы не принесли. Зато второй замет оказался удачным. Сложив рыбу в корзину, Семен снова поднял паруса и двинулся к соседней фелюге. Осторожно подойдя борт о борт, спрыгнул к рыбакам.

— В гости к Филосу. Можно? — крикнул он по-гречески.

— Милости просим, Семеоно, — радостно ответил старый рыбак Филос. — Давненько в море не выходил ты. Рыбки захотелось?

— Хочешь рыбки — окуни хвост в воду! — проговорил Чурилов, принимая от своего слуги бутыль, оплетенную мелкой лозой.

Рыбаки подсели ближе к гостю.

— Тебе хорошо, Семеоно, — сказал Филос. — Ты в море ходишь отдыхать. А для меня — труд это нелегкий. Иногда кажется, что я и родился на этой старой фелюге. И сыны мои здесь — вот они. Три сына, и я еще не стар— четыре пары здоровых рук, а семью прокормить не можем.

— Перестань, отец, — сказал один из сыновей. — Семеоно не виноват, что ты беден.

— Я этого не говорю: он ходит с караванами в северные земли, а это во сто крат опаснее, чем штормы на море. Он добыл богатство смелостью и честностью, и потому я его принимаю как лучшего гостя. В моей бедности виноват хозяин. Разжирел, как боров, в пять раз богаче Семеона, а куда он ходит? От дома и до солильни! Акула и та честнее нашего хозяина.

— Мой брат недавно утонул во время шторма, — сказал один рыбак, как бы подтверждая слова Филоса, — так эта сволочь, наш хозяин, вышвырнул его семью из лачуги. Теперь они теснятся у меня — не погибать же бедной женщине с детьми.

— Дождется, жирная падаль! — крикнул младший сын Филоса, — скоро и до его брюха доберемся!

— Слышал я, что капитан Леркари задумал поход на жирных, — сказал Семен. — Я тоже хотел встать рядом с ним на святое дело, да, видно, напрасно. Говорят, капитан ушел в Геную навсегда.

— Он здесь, — тряхнув головой, сказал Филос. — Ты, Семеоно, не предатель, тебе скажу — «Святая Агнесса» стоит второй день на внешнем рейде. Ее не узнать, она сменила все — вплоть до парусов. Если хочешь, зайди к капитану и поговори с ним, его корабль называется теперь «Лигурия».

— Значит, жирным скоро конец?

— Восстание начнется на второй день ярмарки. Все рыбаки готовятся к этому дню.

На этом же судне рыбачил сосед Филоса, старый грек Кондараки. Он был совсем дряхлый, его брали в море, чтобы сортировать рыбу. Вначале он молчал, так как был глуховат и многого не расслышал. Но когда речь зашла о капитане Леркари, не утерпел, заговорил:

— Капитана Ачеллино я знаю, — шамкая беззубым ртом, сказал он, — мерзавец ваш Леркари.

— Замолчи, старик, — сказал старший сын Филоса. — Капитан добивается свободы для простых людей.

— Двадцать лет назад он говорил нам то же самое. Этот горлохват добивается места в консульском дворце. И все, кто пойдет за ним, попадут по его милости на галеры. Моих двух сынов, которые поверили ему тогда, он погубил собственной рукой. Молодежь не помнит этих страшных дней. Тогда тоже, как и сейчас, повсюду кричали: «Леркари, Леркари!» А как только консулом был поставлен его сын, началась расправа с теми, кто добыл этим разбойникам власть. Ачеллино стал главным синдиком — это он послал на виселицу моих ребят. Не верьте этому капитану.

Крепко призадумались рыбаки над словами старого грека.

— Дед, пожалуй, прав, — произнес Чурилов после молчания. — Вы все, верно, слышали о Соколе. За ним стоит полтыщи молодцов, и они хотели помочь бедному люду в борьбе против знатных. Леркари отказался от этой помощи.

— Я не верю этому. Все это выдумки злых людей, — сказал старший сын Филоса. — Сокол в Кафу боится нос показать. Кто видел его в городе?

— Я видел. Он был в моем доме. И при мне трактирщик Батисто отказался от помощи ватажников.

— Батисто тоже подлец, каких не видел свет, — подтвердил дед.

На прощанье Филос сказал Семену:

— Все, что здесь сказано, я донесу нашим рыбакам. Только они, как и я, этому не поверят. Они за Леркари готовы душу отдать. А Соколу, если сумеешь, передай: мы ждем его на ярмарку. Раз ты говоришь, что он простой человек, как и мы, — его рыбаки примут. Если люди хотят драться за свободу, им никто не может запретить!

Чурилов перешел на свою ладью и, выбрав сети, направился к берегу.

Вечером Семен, рассказав Никите о посещении рыбаков, спросил:

— Сам-то ты удачно ли сходил?

— Был я у наемных людишек, наслушался ихних речей— голова кругом идет. На богатых фрягов злость люди имеют неимоверную. Про консула со скрежетом зубовным говорят. И то надо понять — наложил он на горожан новый налог. Пугает людей нашествием турок, зовет приношениями крепить мощь города. Нам с тобой али кому другому с достатков десять сонмов уплатить на укрепку стен не так уж тяжко, а подумай — где такие деньги голытьбе взять. Ходят по хижинам стражники с провизорами, уносят за неуплату последнее добро, оставляют голые стены. Народ консула клянет во всеуслышание, говорят, налогами он потому и гнетет, что Кабела[70]. Иди в людскую, посылай вершника к Черному камню. Передай — пусть на третий день к вечеру встают всей силой у Малой горы. Ночью проведем их в город. А там бог поможет. Иди.

* * *

Посыльный Никиты Чурилова приехал в ватагу под вечер. Василько сразу же собрал людей на круг. Ватажники подходили к кленам молчаливые, взволнованные. Знали: сейчас атаман скажет о том, к чему так долго готовились. Сокол оглядел ватагу и негромко начал:

— Ну, други мои, пришел час. Через два дня на третий выйдем мы в большую дорогу. Будьте все наготове: одежонку, что порвалась, — почините, обутки пригоните к ноге, чтоб не терли. С собой возьмем только оружие. Остальное оставим здесь. Люди старые, болящие, жонки да ребята малые останутся у Черного камня. С ними — два десятка здоровых ватажников — пусть берегут. Чтобы мы сразу знали, сколько душ пойдет в бой, давайте разделимся. Те, кому с нами не по пути, пусть выходят сейчас же и встают в стороне. Над волей вашей, ватажники, никто силой стоять не будет. Выберите себе атамана и сейчас же из ватаги с богом уходите на все четыре стороны. Так мы на котловом совете порешили, так и сделаем.

Люди стояли неподвижно. Потом вышли вперед аргузии, прибежавшие когда-то из Сурожа, и, не глядя на людей, отошли в сторону.

— Кто еще?

Все молчали, стояли не шевелясь.

— Хватит, атаман! — крикнул Микешка. — Нам всем с тобой по пути. А эти… Не дай бог с такими трусами в бой идти. Ну, мокроштанные, убирайтесь к чертовой бабушке!

Один из аргузиев подошел к атаману и сказал:

— Позвольте нам уйти из ватаги в один час с вами. Чтобы потом никто не сказал, что мы предали тех, с кем прожили столько дней. Вам будет так спокойнее.

— Как, ватажники, решим?

— Пусть живут! За три дня не объедят! Оставайтесь!

— Тогда идите все на покой.

Когда ватажники разошлись, к Соколу подошла Ольга. Она жила вместе с Полихой и Ялитои и при людях подходить к атаману не решалась. Только вечерами, когда ватага утихала, они уходили на плоскую вершину скалы и сидели на нагретом за день камне. Вот и сейчас Ольга взяла атамана за руку, и они пошли к скале.

Осенняя ночь в этом краю великолепна. Она теплей весенней, мягче летней. Небо темно-синее, бездонное. Звезды, крупные и яркие, тихо мерцают в высоте. Ольга молча приникла к атаманову плечу. Василько что-то хотел сказать ей, но она движением руки остановила его:

— Слышишь, поют, — шепнула Ольга.

На дальнем краю поляны вправду зазвучала песня.

Василько прислушался. Песня рассказывала о близком и, казалось, рождалась тут же, в сердцах поющих.

Уж как пал туман на сине море,

Как легла тоска в ретиво сердце,

Под горой блестит огонь малешенек,

У огня разостлан ковер шелковый,

На ковре лежит добрый молодец,

Прижимает платком рану смертную,

Унимает молодецку кровь горячую.

Подле молодца стоит его добрый конь.

Бьет копытом в мать-сыру землю.

Будто слово хочет вымолвить хозяину.

Ширится песня, плывет над горами…

Ты вставай, вставай, удал-добрый молодец!

Отвезу я добра молодца на родину,

К отцу, матери родимой, к роду-племени,

К малым детушкам, молодой жене!

На миг затихли голоса, и снова льется грустный напев:

Ах, ты конь, мой конь, лошадь верная,

Ты товарищ мой в ратном полюшке,

Ты скажи, скажи моей сударушке,

Что женился я на другой жене,

Взял в приданое поле чистое,

Нас сосватала сабля острая,

Положила спать стрела каленая!

— Думы свои выпевают, — тихо произнес Василько. — Душа, поди, у каждого болит. Один бог знает, что ждет нас впереди. Сжились все, привыкли друг к другу, а скоро, быть может, многих не будет на этом свете. Сейчас песни поют, а придет час, и кто-то замолкнет навсегда. Для других будет светить солнце, шелестеть трава, щебетать птицы, а для них…

— Не надо, Вася, об этом, — слушай…

Не сходить туману со синя моря,

Уж не выйти кручинушке из сердца вон!..

ЯРМАРКА

Кафа! Обширен город и богат. Во все концы земли разнесся слух о его рынках. Здесь средоточие множества торговых путей, приют славных негоциантов всего мира. Трудно представить место с более разноликой и разноязычной толпой. Торгует тут китаец и русский, грек и армянин, генуэзец и араб, француз и мадьяр.

Товару всякого — пропасть! Особенно знатен живой товар. Кафа продает работную силу — коренастых, приземистых невольников, стройные и высокие покупаются для войны, строптивые — на галеры, за весла. Можно здесь купить девушку нетронутую — для гарема, молчаливую и покорную — в служанки.

В большом спросе и цене женщины с грудными детьми. За морем, особливо в Египте, русскую полонянку считают лучшей кормилицей для детей знатных особ.

Если хочешь — купи дитя. Здесь их много — маленьких, бессловесных, ничего не ведающих о своей судьбе.

Сегодня первый день осенней ярмарки. Главный городской рынок кишмя кишит народом. Всю ночь до самого рассвета не закрывались ворота Кафы. Проходили через них мохнатые лошаденки с арбами, нагруженными виноградом и фруктами, с телегами, полными огурцов, дынь и арбузов. Бесконечные вереницы ишаков тянули на спинах огромные мешки пшеницы, гороха, фасоли и ячменя.

Проходили не спеша караваны верблюдов из дальних земель. Высокие тюки покачивались на их горбах, задевая своды каменных ворот.

Поутру миновал ворота обоз сурожан. На возах с виноградом, фруктами, просом и вином важно восседали русские купцы. За ними — дородные купчихи с румянцем во всю щеку, выщипывая зернышки из огромных, как колесо, подсолнухов, коротали длинную дорогу.

Много тысяч возов пришло на рынок города. Кафа, ненасытная Кафа, сожрет все: иное в городе, иное погрузит на корабли и отправит в другие, дальние и близкие места. Везут на ярмарку соль, рыбу, икру, зерно, воск — свой товар. Везут заморские: опиум Бенгала, сандалово дерево Малабара, пряности и алмазы Индии, мускус Тибета. Особое место занимают ткани: восточная камка и моссульская парча, витрийский бархат и ковры — для богатых, а скамарда и букарана по восемь аспров аршин — для прочих.

Утром над рынком поднялось ослепительное солнце. Никита и Семен Чуриловы сегодня в своем лабазе с самого раннего утра. Суровское полотно идет в продажу полным ходом. От покупателей отбою нет, не купец, а они набивают цену. У прилавков Семен с приказчиками. Старый Чурилов со слугами очищает третий лабаз — переносит из него все товары в первые два. К делам торговым эта переброска касательства не имеет. Тут совсем другое: в лабазе будут ночевать люди. Множество мастеровых живут за городской стеной — в антибурге. Для них, как и для всех иногородних, вход в Кафу разрешен только днем. К вечеру пристава и стражники бездомных людей выгоняют за ворота. Если завтра начнется сполох, нужным людям в город не попасть.

А за лабазами шумит ярмарка. От храма Введения до самого армянского собора святого Сергия расставлены для продажи невольники. И женщины, и мужчины оголены до пояса. Всюду оглушительные крики:

— Вот свежая ясырь! Ясырь свежая!

— Смотрите, трогайте, покупайте!

— Хек, ты, сволочь колодная, поднимись! Покажись покупателю.

— А вот сорок мальчиков, а вот сорок мальчиков! Возьми, джаным!

— Здоровые, продаем! Работящие — берите! Сильные, как буйволы!

— Господин, иди сюда! Девочка, сладкая, как айва, кожа нежная, как у персика! Счастье найдешь на ее груди!

— Бери рабыню покорную, умелую! Дешево отдам!

— Посмотри — сотня рабов! Выбирай любого!

— Гурия рая — покупай!

Люди топчутся вокруг живого товара, щупают мускулы, гладят бедра, заглядывают в рот. Звенят цепи, слышен тяжелый, надрывный стон.

Шумит ярмарка.

У консула Антониото ди Кабелы сегодня большой и важный гость. Сам Менгли-Гирей-хан пожаловал в Кафу. Начали с посещения рынка. Ди Кабела с ног до головы одет в пурпурный бархат. На шее золотая цепь, у пояса короткий меч на золотых подвесках. Плащ темно-синего сукна. Хан в ярких шелках, надменный и суровый, словно вросший в седло. Впереди бегут дюжие аскеры и копьями раздвигают толпу, освобождают дорогу хану. Сзади телохранители консула.

Проезжая мимо рядов с невольниками, хан сказал:

— Ясыря нынче много — покупателей мало. Отчего так?

— Дороги морские опасны, великий хан. Путь через проливы оттоманы держат на запоре, /пивои товар везти некуда.

Хан промолвил: «Так угодно аллаху» — и больше за все время не произнес ни слова.

Искоса поглядывая на консула, Менгли-Гирей размышлял: «Ничто не вечно под луной. Раньше без помощи латинцев жить не могли, а теперь зачем нам латинцы, если ясырь у нас покупать не будут. Турецкий султан из Перы и Галаты выгнал их давно, приходит пора и нам подумать об этом».

В консульском дворце Менгли-Гирей переоделся в латинские одежды. Недаром до своего восшествия на престол хан жил семь лет среди генуэзцев — одежду ихнюю носить умел, по-латински говорил сносно.

Во время обеда слушал песни невольниц, наслаждался плясками танцовщиц. О важных и серьезных делах говорил с консулом шутливо.

— Ты хороший мой друг, Антониото, и я во всем помогаю тебе. Хотел ты сменить моего наместника в Кафе, я тебе позволил. А разве я перечил, когда ты задумал сменить епископа Тер-Ованеса и отдать кафедру Тер-Карабету? Не перечил.

— Но Карабет достойнее…

— Скажи — богаче. Мне ведь все известно. Ты получил от него две тысячи червонцев и…

— Видит бог…

— Я не знаю, что видит бог, но нашему аллаху стало известно, эти червонцы в твоем поясе. И не только эти… Ладно, ладно. Я ведь не упрекаю. Я только хочу сказать, что делаю для тебя много, а ты для меня очень мало. А теперь я скажу тебе самое главное, ради чего я приехал в твой дом. От моих верных людей стало известно мне, что завтра в городе начнется калабаллык. Восстанут грязные скоты, хаммалы и прочий сброд. И поведет их капитан Леркари.

— Твои верные доносители, мой хан, говорят неправду. Капитан Леркари более недели тому ушел со своим кораблем в Геную и, может быть, теперь сидит в плену у турок. Ему вряд ли удастся проскочить проливы. А без него плебеи не начнут.

— На все воля аллаха. А вдруг они поднимут оружие?

— На свою голову. Не проходит ни одного лета без того, чтобы чернь не волновалась. У нас, слава всевышнему, есть множество способов обуздать бунтовщиков. Кой-какие меры мы уже приняли.

— Слыхал ли ты о разбойнике Соколе? Говорят, у него под рукой пятьсот человек. Он тоже обещал прийти завтра в город.

— Я этому не верю. О Соколе я слышу с самой весны, но никто ни разу не видел его ни в нашем городе, ни в окрестностях.

Менгли разгневался. Ему, чьи слова священны, — не верят! Стоит ли дальше вести разговор? Он хотел помочь кафинцу, как другу, а тот… пусть же теперь сам выкручивается.

— Пусть судьба решит то, что неподвластно решать людям. Давай будем веселиться.

Поздно вечером Менгли-Гирей оставил город и ускакал со своими верными аскерами по направлению к Сол-хату.

Горожане провожали осенний праздник. На улицах бродили пьяные стражники, стучали тупыми концами копий в ставни домов — приказывали гасить свет. У городских ворот, уже закрытых на ночь, дремали, навалившись на алебарды, захмелевшие постовые.

День 14 октября уходил в ночь, пошатываясь от хмеля, усталости и веселья.

КАФА — ВОЛЬНЫЙ ГОРОД

На Кафу лениво спускались сумерки. Подрумянилась закатом светлая цепь горных вершин. К ночи румянец блекнет, горы становятся алыми, с фиолетовым налетом.

За городскими предместьями — мелкий лес вперемежку с неровными прогалинами и холмами. С бугров рваными хвостами сбегают глубокие овражки. Столетиями вымывали их бурные дождевые потоки, с каждым годом становились они глубже и извилистее.

На дне самого длинного оврага расположил атаман людей. Сам поднялся на холм. Перед ним открылись очертания крепостных стен, церквей и мечетей.

К Соколу подошел Ивашка с Андрейкой. Мальчонка исподлобья взглянул на атамана.

— Привел к тебе ватажника, — сердито произнес Ивашка. — Ослушался твоего приказа. Велено оставаться у Камня, а он вон где!

— И ослушался, — дерзко ответил Андрейка. — Дед Славко оставлен — он слепец, Полиха — девка, а я? Нетто я не мужчина? Я тоже за правду биться хочу, коли ватажником меня чтете.

— Что ж, когда-нибудь начинать надо, пусть привыкает к сечам малец, — сказал Сокол Ивашке.

В эту минуту в городе зазвонили к вечерне. Сначала встрепенулась одна церковь, потом другая, и скоро над берегом и морем тоскливо и монотонно поплыл вечерний звон. Защемило у атамана сердце предчувствием недоброго.

— Тяжко у меня на душе, — сказал он Ивашке. — И не хочу скрывать — города этого боюсь. Неведом он нам, и это самое страшное. Когда мы ходили на Хатыршу, я вел туда ватагу, как домой, потому в неволе там провел немалое время. А сейчас не чувствую я себя атаманом, жду, когда скажут, что делать дальше. Вот назвали меня однажды в Кафе разбойником. Если бы так — куда легче. Одно бы знал — налететь на город, пограбить и снова в лес. А правду искать намного тяжелее.

— Даст бог — найдем правду, Сокол, — ответил Ивашка. — Что бы там ни случилось, помни одно — ватага тебе верит.

— В случае чего — за меня останешься ты, Иванко. Если и тебе не судьба живым быть — атаманом пусть станет Кирилл. Купец Никита Чурилов обещал ватагу на Дон проводить — помощью его не гнушайтесь…

После полуночи со стороны предместья раздался свист. Василько ответил, как было условлено, и вскоре из тьмы вынырнул всадник. Это был Семен Чурилов. Ватага зашевелилась. Сразу же к атаману подошли котловые, с ними Ивашка и Митька.

— Все идет, слава богу, хорошо, — заговорил Семен. — Сейчас мы подойдем к воротам, дадим знак. На той стороне Назарка-кольчужник с ребятами удушат постовых. В городе праздник — люди весь день гуляли и пили, теперь спят не только пристава, но и стражники. Пройдем ворота и сразу направо. За церквой Благовещенья живут русские мастеровые. Тихо разойдемся по дворам. Утром чуть свет матросы и наемный люд прибегут с кораблей в город и почнут поднимать простых людей, грабить и убивать знатных. Мы ни в коем разе из домов выходить не будем до тех пор, пока на колокольне у Благовещенья не загудит набат. После набата одним котлом ударим по башне святого Константина. Там оружейный склад, где хоронится селитра, порох и сброя.

— Кирилл! Пойдешь туда с своими людьми, — приказал атаман. — Второй котел пойдет в порт. Там будут драться рыбаки. Скажите, что вы от меня, помогите им и хозяйничайте на берегу. Чтобы ни один корабль не ушел из бухты.

— А ты, атаман, со всеми остальными на сенат иди. Я тоже с тобой пойду — бери меня под свое начало. Батя пойдет с Грицьком, а Иванка бы с Кириллом послать не мешало. Но только знайте: все мы придем на места, когда там будет уже бой. Мы в помощь идем. Будьте осторожны. А сейчас с богом, — и Семен перекрестился.

До городской стены ватага дошла без помех. Семен, сложив ладони у рта, прокричал совой. На той стороне ответили. Скоро оттуда послышались возня и глухие стоны. Кто-то коротко ойкнул, и все смолкло. С тихим скрипом медленно открылись ворота.

Ватага прошла в город.

Наступило утро 15 октября. Перед рассветом в погоде произошла резкая перемена. Небо, спокойное и чистое до полуночи, к утру нахмурилось. Изменилось и море. Огромные волны неслись к берегу, со страшным шумом разбивались о темные щербатые стены. Корабли качались с боку на бок, и оттого бухта казалась живой.

Матросы во главе с Леркари высадились недалеко от портовых ворот. Здесь их ждали рыбаки вместе с Джули Леоне.

Перебив стражу портового входа, матросы и рыбаки ворвались в город. У таверны «Музари» их встретили соции и стипендарии. Толпа, вооруженная чем попало, выросла до внушительных размеров.

— Смерть знатным! — выкрикнул капитан.

— Да здравствует народ! — ответила ему стоголосая толпа.

— Половина из вас под началом Джули Леоне разгромит арсенал и добудет оружие, после того пойдете к крепости. Остальные пойдут со мной к сенату. Мы займем его и тоже направимся к крепости. У каструма нам придется принять жаркий бой, но консула мы так или иначе должны повесить. А потом возьмемся за всех жирных. Пошли!

Леркари сбросил с головы шляпу, выхватил шпагу и зашагал вперед. Потом он побежал — толпа не отставала. В улицах и переулках к восставшим присоединились все новые и новые группы горожан. И всякий раз Ачеллино восклицал, поднимая шпагу:

— Смерть знатным!

— Да здравствует народ! — неслось в ответ.

С колокольни храма Иоанна Богослова раздались первые звуки набата. Затем тревожный призыв колоколов зазвучал из армянской церкви св. Параскевы. Ей начала вторить колокольня св. Стефана.

Пожары начались сразу во многих местах. Перепуганные nobiles в нижнем белье выскакивали из домов, прятались в погреба. Наиболее знатные и богатые, имевшие своих вооруженных слуг, пробирались под охраной к крепости, куда их впускали с великой предосторожностью.

Ди Кабела, узнав о волнении народа, не растерялся. Он послал гонца в казармы с приказом поднять всех арбалетчиков и бросить на защиту сената. У башни святого Константина постоянно находилось двенадцать вооруженных охранников крепости.

Консул понимал, что, независимо от того, возьмут бунтовщики сенат или нет, они непременно бросятся к крепости и постараются взорвать стены. Если им это удастся, тогда беда. Надо во что бы то ни стало затянуть восстание на три-четыре дня, тогда оно обречено на провал. Из опыта прошлых лет консул знал это. И потому всех способных поднять оружие поставил на защиту стен и ворот.

Консул поднялся на башню. С высоты был виден весь город. Около сената свалка. Леркари прорвался к самому зданию сената, стража которого после короткого боя сдалась. Но когда неожиданно сбоку ударили арбалетчики и около сорока человек сразу упало убитыми и ранеными, рыбаки первыми бросились на противоположную сторону площади, чтобы укрыться от стрел во рву. Арбалетчики, не мешкая, окружили сенат и разбежались по балконам. Сверху они разили каждого, кто попадался на глаза.

Леркари, собрав своих матросов, пошел в обход. План капитана оказался удачным: арбалетчики, увлеченные охотой за теми, кто был на площади, не заметили, как на балконы ворвались матросы, и скоро здание сената перешло в руки восставших.

Джули Леоне с большой группой социев прибежал к башне св. Константина. Идти на приступ каменной твердыни со шпагами, мечами и копьями было бы просто безумием. Но Джули уверенно вел людей к башне. Одного из охранников арсенала капитан Леркари подкупил, и он по условному сигналу должен был открыть вход в башню. Восставшие рассыпались вдоль стены, примыкавшей к башне, и затаились. Джули пронзительно свистнул. Дождавшись ответного сигнала, выскочил на площадку у входа, но в этот миг раздался мушкетный залп. Джули схватился за грудь и упал.

Рядом падали люди, бежавшие за ним. Джули приподнялся и крикнул:

— Николо! Где же ты, Николо!

И словно в ответ на его зов между зубцами башни появилось тело Николо и секунду спустя глухо ударилось о камни. Надежда на взятие башни рухнула… Уже теряя сознание, Джули сказал подползшему к нему Клемене:

— Стойте здесь… не уходите… Никто не должен вынести из этой башни… даже и булавки. Не выпускайте никого.

…Капитан Леркари сразу же, как только покончили с арбалетчиками, приказал матросу забраться на крышу здания и спустить, а потом снова поднять знамя Республики.

Это был условный сигнал. «Лигурия», подняв паруса, двинулась к берегу. На борту ее стояли триста освобожденных от цепей невольников.

Башня папы Климента считалась самым высоким зданием в Кафе. Но с колокольни церкви Благовещенья город был виден еще лучше. Невысокая сама по себе церковь стояла на большой возвышенности, и потому Никита хорошо видел все, что происходило в городе. Как только на крыше сената исчезло на несколько минут знамя, Никита дал знак звонарю.

Под тревожные звуки набата первыми на улицу выбежали ватажники с Кириллом и Ивашкой во главе. Вместе с ними были местные ковали, плотники и бочары. Они самым коротким путем повели котел к арсеналу. На одной из улиц наперерез ватажникам выскочила толпа горожан.

— Смерть знатным! — закричали они.

— Виват популюс!

Горожане присоединились к ватаге.

Вырвавшись на треугольную площадь около башни, люди сразу попали под огонь мушкетов и град стрел. Несколько человек упало на мостовую. Толпа схлынула в боковые улочки. Кирилл с группой ватажников залег за фонтаном, стоявшим посреди площади. Каменные края широкого бассейна надежно защищали от пуль. Бассейн был сух — в фонтане, видимо, давно не было воды. Внимательно приглядевшись к узким окнам башни, Кирилл заметил в одном из них черный раструб. Осторожно подняв мушкет, он тщательно прицелился и нажал на спуск. Ухнул выстрел, и все увидели, как из бойницы, блеснув на солнце, выскользнул мушкет и упал в кусты у подножия башни.

— Сколько у нас мушкетов? — спросил подползший к Кириллу Митька.

— Три.

— А пистолей?

— И пистолей три.

— Все равно отсюда нам в башню не попасть во веки веков. Надо с наружной стороны…

— Давай попробуй.

Митька отполз от фонтана и перебежал к стене, где укрывались рыбаки и ватажники. Четверо ватажников быстро встали у стены и положили руки друг другу на плечи. На них взгромоздились еще трое, а на них еще двое. Ловкий Митока, сунув за пояс четыре ножа, поднялся по живой лестнице и перемахнул за стену.

Сторона башни, обращенная к морю, имела два окна. Митька глянул вверх — окна были высоко, однако добраться до них можно. Митька поднял руку и всадил нож между камней. Еще выше воткнул второй нож и, цепляясь пальцами за щели, поднял ногу и встал на первый нож. Нащупав следующую щель, переставил ногу повыше. Огляделся. За окнами людей не видно. Вытащил из-за пояса третий нож…

Первого фряга увидел, протискиваясь в узкое окно. Тот выхватил шпагу и бросился на Митьку. Митька успел вытащить пистоль и разрядил ее в грудь фряга. Не задерживаясь ни минуты, он сбежал по крутой лестнице вниз.

Весь нижний этаж был заставлен бочками с порохом и селитрой. На стенках висели арбалеты, мечи, шпаги, копья.

Оружия было много. Окинув склад взглядом, Митька подбежал к двери. Она была заперта снаружи. Вверху послышался топот ног. Взглянув в широкий люк, Митька увидел, как по лестницам сбегали вооруженные люди. Их было много. «Всех не одолеть, — мелькнуло в голове Митьки, — а ребята подмоги ждут». Топот все ближе и ближе… «Вое равно смерть! Так пусть…» Он подбежал к бочке с порохом, ударил ножом в днище, выломал клепку. Когда в люке показалась оскаленная рожа фряга, сунул пистоль в порох и нажал крючок…

Кирилл в это время прицелился в стрелка, засевшего между зубцами башен. Но выстрела не успел сделать. Над башней взметнулся багряный столб пламени, дрогнула земля, и раздался оглушительный взрыв. Угол башни откололся, качнулся и рухнул вниз, обнажив деревянные перекрытия. Сверху на площадь полетели осколки камней, обломки половиц, изуродованные человеческие тела.

Кирилл перекрестился: «Господи, прими душу раба твоего Митрия».

Горожане бежали к развалинам, расхватывали уцелевшее оружие.

Арсенала города Кафы более не существовало.

В крепости становилось все тревожнее. Донесения приходили одно страшнее другого. Сначала стало известно, что капитан Леркари вернулся в Кафу и ведет восставших. Потом узнали, что убийца Панчетто со своими друзьями-преступниками высадился и грабит дома богатых горожан.

С башни консул хорошо видел, как на берег из шлюпок выскочила большая группа людей. По одежде он узнал в них невольников.

Это очень напугало ди Кабелу. От прежнего спокойствия не осталось и следа. Надо было действовать немедля, и консул решил выступить из крепости, чтобы ударить по нищему сброду.

Уже все было готово для выступления, уже натянули цепи, чтобы поднять створы ворот, как вдруг послышался страшный грохот. Ди Кабела быстро поднялся на башню, но из-за туч черного дыма, заклубившегося над правой стороной города, ничего увидеть не удалось. Вскоре прибежал испуганный посыльный и рассказал, что в город пришло великое множество лесных людей, которые взорвали арсенал и разрушили башню Константина.

— Много ли у них оружия? — спросил консул.

— Несметное множество, синьор консул, — дрожащим голосом ответил посыльный.

Ди Кабела спешно спустился вниз и отдал приказ: всем занять старые посты, кипятить в котлах воду, разогревать смолу — с часу на час ожидается нападение на крепость.

Самых ловких конников консул послал за помощью: одного в Солхат к хану, двоих — к консулам Солдайи и Чембало.

Василько вместе с Семеном Чуриловым и ватажниками двинулся к сенату как раз в тот момент, когда на крыше здания упало знамя Генуи. Путь их лежал через большой рынок. Люди бежали по площади, перескакивая через коновязи, прилавки, торговые помосты. Вдруг Сокол явственно услышал русский говор, а затем крик:

— Православные, помогите!

Бежавшие враз остановились. Крики доносились из погребов, вырытых под рыночной стеной. Семен, хорошо знавший расположение рынка, крикнул:

— Там невольники!

Все бросились к погребу, сорвали двери. Цепляясь худыми руками за грязные и скользкие ступеньки, из погребов вылезали невольники.

А на площади около сената снова разгорелся бой. После первого поражения арбалетчиков их командир вернулся в казармы, чтобы взять воинов, оставленных для охраны помещения. Но в казарме оказалось людей больше, чем он предполагал. Сюда собрались портовые стражники, убежавшие от восставших, здесь же были уцелевшие из охраны городских ворот. Собрав всех под свое начало, командир повел их снова к сенату.

Арбалетчики сумели ворваться во двор сената. Уже были заняты нижние веранды, в главном входе шла ожесточенная борьба. А когда к арбалетчикам пришла неожиданная помощь от францисканцев, Леркари стал готовиться к бегству из сената.

Но тут на площади раздался шум, громкие крики, и сразу из трех прилегающих улиц выбежали люди. «Смерть знатным! Да здравствует народ!» — кричала толпа, приближаясь к сенату. Монахи и арбалетчики были растерзаны в одно мгновение.

Леркари выскочил на балкон и увидел площадь, заполненную народом. Треснули от напора двери всех входов, и толпа заполнила коридоры, залы и комнаты сенатского дворца.

Спустившись вниз, капитан встретил бежавшего по коридору юношу с кривым мечом. Леркари крикнул:

— Чьи это люди? Кто их ведет?

Юноша, размахивая мечом, заговорил на незнакомом капитану языке, потом неожиданно выпалил:

— Виват популюс! Виват Сокол!

— Проклятье! — воскликнул Ачеллино. — Этот Сокол все-таки влез в наши дела!

Он побежал в главный зал сената.

Под высоким распятием стояли два незнакомых капитану человека. Один из них по-генуэзски сказал подошедшему стипендарию:

— Иди и разыщи капитана Леркари.

— Я — Леркари, — сказал капитан, подходя. — Кому я нужен?

— Город в руках народа, — произнес Чурилов. — Что будем делать дальше, капитан?

— Вы Сокол?

— Я воин из его ватаги. А Сокол вот он, перед вами, — и Семен указал на Василько. Леркари подошел к атаману, пожал его руку и сухо произнес:

— Благодарю. Вы пришли как раз вовремя.

В это время в зале появился Ивашка. Он устремился Соколу.

— Константинова башня наша, атаман. В воротах города стоят наши люди. Там хозяйничает Кирилл с Днепра. Гришку-черкасина видели?

— Нет еще, — ответил Василько.

— Тут он, в доме. Тебя ищет. У него в порту тоже все ладно. Троих ватажников ранило, один убит. Берег взяли в руки накрепко… Да вот и он сам.

— Прошел я, атаман, по городу. Всюду народ хозяин, — сказал подошедший Грицько. — Люди спрашивают, что делать дальше?

— Сейчас же, не медля надо идти на крепость! — крикнул Леркари.

— По-моему, в этом нет никакой нужды, — ответил ему Василько. — Только напрасно прольем кровь. Мы только что изловили человека, посланного из крепости за подмогой. Говорит он, что е&ы у них самое большое на неделю, а воды и того меньше. А людей, словно рыбы в бочке. Вскорости сами пощады запросят.

— Пока крепость не взята, мы не можем быть спокойны! — кричал капитан. — Если вы не согласны на штурм, я сам со своими людьми пойду туда. Со мной — весь город.

— Ватага на крепость не пойдет! — отрезал Василько. — И у нас и у вас нечем разрушить стены. А с голыми мечами там гибель найдем. Если ты хочешь губить своих людей, — иди.

Леркари выскочил на балкон и крикнул тем, кто стоял внизу:

— Друзья мои! Город в наших руках. Но в крепости заперся злодей консул. Все, кому ненавистно имя ди Кабелы, пойдут со мной! — Капитан выхватил шпагу и спустился вниз. Призывая всех следовать за ним, он побежал по двору к раскрытым воротам. В воротах встретил его Кондараки. Старик загородил дорогу.

— Прочь, старый хрыч! — крикнул капитан и толкнул грека в плечо. Кондараки пошатнулся, но не упал. Он схватил Ачеллино за край камзола, взмахнул другой рукой и всадил в грудь Леркари кривой нож. Ачеллино охнул, стал оседать на камни. Нож старого рыбака так и остался в сердце капитана.

На Кондараки набросились матросы, но рыбаки окружили старика, защищая его от ударов. Моряки бешено орали, готовые пустить в ход оружие.

Семен Чурилов, сбегая по лестнице, увидел, что старый Кондараки в опасности. Он протолкался к нему, вскочил на поваленную решетку, крикнул:

— Стойте, вы! Старика не трогайте!

— Он убил нашего вождя!

— Смерть грязному греку! — орали матросы.

— Защитник нашелся! Тащи его за ноги! — выкрикнул один из моряков и рванулся к Чурилову.

— Я те дам — за ноги, — спокойно произнес Грицько-черкасин и сунул под нос матросу дуло пистоля. Ватажники подоспели как раз вовремя. Они окружили моряков, оттеснили их.

А город кипел. Народ собирался около домов богатых, врывался во дворы, ломал окна и двери. У дворца второго масария банкира Фиеско собралась огромная толпа. Более всего было женщин из предместий. Большие железные ворота со скрипом раскачивались под напором человеческих рук, но не поддавались. Несколько мужчин бросились за бревном, чтобы им, как тараном, разбить замки. Женщины вздымали руки к окнам дворца и кричали:

— Мы пухнем с голоду, а они жиреют!

— Кладовые от снеди ломятся!

— Хлеба! Хлеба — голодным!

Кто-то поднял с мостовой увесистый камень и метнул его в широкое окно. Брызнуло цветными осколками венецианское стекло. Кто-то протяжно взывал:

— Бей жирных!

— Бе-е-ей!

Толпа раздалась, пропуская людей с бревном. Заухали гулко удары. Ворота, не выдержав мощного напора, распахнулись, и люди, словно полая вода весной, что рвет и ломает все на своем пути, хлынули во двор. Затрещали обитые медью и бронзой двери, качнулись внутрь, сорвались с петель и упали в коридор. Топая по створкам, люди неслись через вход с криками:

— Рви горло кровопийцам!

— Берегись, большебрюхие!

А на дворе толпа неистово орала:

— А-а-а-а!

Всюду, на тихих улочках и на широких площадях, народ. Город горит. Из окон каменных домов вырываются снопы желтого пламени и взлетают к небу вместе с дымом, гудя и потрескивая.

Группы людей бегают по мостовой, орут невесть что, кто-то кого-то бьет, кто-то что-то тянет. То тут, то там слышится:

— Смерть паукам! Виват популюс!

Огонь. Дым. Крики. Кровь. Смерть.

Поднялся народ на богатых и жирных.

По улицам стелется дым пожарищ.

Глава седьмая

«СВОБОДА НЕ УМИРАЕТ»

СЕМЯ РАЗДОРА

Три дня осаждают крепость. Три дня Кафа во власти народа. Сокол, Иван и Семен Чурилов не уснули в эти дни ни на минуту. Да и ватага третьи сутки на ногах.

Со стороны слухи идут тревожные. Говорят, хан Менгли-Гирей послал вдогонку своему войску, ушедшему в набег, приказ вернуться. Из Львова перехватили гонца. Андреоло ди Гуаско нанял для консульства пятьсот шляхтичей, ведет их на Кафу, и будто через месяц жолнеры прибудут на место.

У Сокола на душе неспокойно. Ватажников вроде было много, когда жили они в куче у Черного камня, а теперь разослал их во все концы города, и словно бы нет ватаги. Растворились люди среди горожан.

Рыбаки в море не выходят, ждут, когда появятся покупатели на рыбу. А покупателей нет, рынки пустуют. Не работают и наемники, к кому наниматься-неизвестно. Мастеровые тоже забросили свои дела. Люди подкормились в богатейских подвалах, сделали кой-какой запасец и живут пока сытно. Ждут, когда объявится вольная власть.

Вечером третьего дня атаман, Ивашка, Никита и Семен Чуриловы собрались на совет. Позвали Федьку Козонка, Кирилла и Грицька-черкасина.

Стали думать, как дальше быть.

— Завтра же торговлю начинать надо, — заговорил Семен, — рынки открыть, лабазы.

— Нужно бы с народом тутошным договориться. Ты, Кирилл, иди к рыбакам. Тебе, Грицько, придется с наемниками поговорить, а Федька сходит к мастеровым. Поняли?

— Я понял, атаман, — ответил Грицько, — только как я с наемниками балакать буду? Языка ихнего не знаю.

— А где этот чертов Ионаша? — спросил Ивашка. — Уж не убили ли его. С первого дня не вижу. Найди его, Грицько.

Нет, не убили Ионашу. Как только загудел над городом набат, кашевар вскочил на первую попавшуюся лошаденку и ускакал в Солхат, к хану. Менгли-Гирей выслушал шпиона со вниманием и приказал скакать обратно в Кафу, пробраться в крепость и помогать консулу. Хан о полонении ватажников мысли не оставил. Дал Ионаше строгий наказ — следить за Соколом. Как только воины консула почнут боать верх, а ватажники будут разбегаться, атамана укараулить одного, поймать и привезти в Солхат. Тогда Менгли попытается подкупить Сокола и с его помощью всю ватагу заковать в цепи. Если это не удастся, хан пошлет в горы Ионашу и тот соберет ватажников и поведет их на выручку атамана. Поведет туда, куда укажет хан, а там доблестные сераскиры Джаны-Бека сделают свое дело.

Ди Кабела тайно впустил ханского посланника в крепость, провел в свою комнату. Ионаша сказал консулу, чтобы тот держался в крепости самое большее неделю. Через семь дней хан соберет войско и вступит в Кафу.

— А до того дня хан повелел вам следовать моим советам.

— Я слушаю тебя, посланец хана, — сказал консул.

— Да будет вам известно, что я почти все лето жил у Сокола и он мне верит. Я сегодня же уйду в город и буду слать вам через верных людей вести. А пока скажите мне — много ли в крепости вина?

— Вина? А зачем оно тебе?

— Все до капли надо отдать трактирщику Батисто. Пусть он открывает свою таверну и отдаст вино даром. Мятежники каждый день должны быть пьяны. Я слышал, у вас много красивых женщин — пусть они идут в город. В крепости хоронятся многие богатые горожане. У них, наверное, есть тайные подвалы с вином. Узнайте и прикажите открыть. Когда люди пустятся в пьянство и разгул, я брошу в их сердца семя раздора.

Ди Кабела позвонил в колокольчик.

— Позови ко мне Батисто, — сказал он вошедшему слуге. — Потом собери всех музыкантов, разыщи моих танцовщиц, и пусть они придут все сюда. Позднее пошли ко мне масария Феличе. Иди.

На следующий день гонцы, разосланные по городу, объявили, что власть в Кафе перешла к Совету Двенадцати. Первый указ Совета документально объявил Кафу вольным городом, а всех кафинцев вольными людьми.

«Отныне, — говорилось в Указе, — каждый человек может ходить в городе в любое время дня и ночи, вольно продавать сделанное им, или пойманное им, или выращенное им. Скорее открыть лавки, лабазы, рынки и продавать там все, окромя живого товару, сиречь рабов и невольников. А еще открыть трактиры и протчие людские места…»

В силу этого указа Батисто открыл свою таверну «Музари» и выкатил в большой зал шесть бочек вина.

— Друзья мои! — сказал он собравшимся рыбакам и стипендариям. — Поздравляю вас с вольностью, за которую отдал свою жизнь наш незабываемый Ачеллино. Помянем его светлую душу — пейте вино бесплатно. Капитан любил повеселиться — давайте будем гулять до тех пор, пока не опустеют мои погреба. За свободу, друзья! — и поднял первый бокал.

Узнав о даровой выпивке, люди сгрудились у бочек, и девушки не успевали наливать кружки.

Весть о бесплатном угощении в какой-нибудь час разнеслась по городу. Народу в таверну набилось полным-полно. Слуги выкатывали в зал бочку за бочкой, вино лилось рекой.

У входа, под ржавой вывеской, толпились не успевшие попасть в таверну. Батисто выбрался через кухню и, поднявшись на подоконник, крикнул:

— Кто из вас знает улицу Дворовых собак?

— Я живу на ней! — ответил один из толпы.

— В начале ее за красным каменным забором — мои погреба с вином. Идите туда и пейте сколько влезет. Ради нашей свободы мне ничего не жалко. Лови ключи! — и он бросил в толпу звенящую связку.

Кто-то поймал ключи и вырвался вперед. За ним по откосу затопала толпа жаждущих.

Ни один из ключей к замку подвала не подходил. Оно так и должно было быть — подвал не принадлежал Батисто. Но какое до этого дело людям? Раз хозяин разрешил — ломай замок! Не прошло и четверти часа, как на дворе около подвала появились бочки, кружки, ведра. Началась великая попойка.

К полудню город нельзя было узнать. Шум и веселье царили повсюду. По улицам во главе с трубачами и барабанщиками ходили орущие, поющие, пляшущие пьяные толпы.

Бочки выкачены на улицы, вино носят ведрами, люди угощаются с каждым встречным. И за кого только не пьют! Поднимают кружки с вином за Совет Двенадцати, за упокой Леркари, за армянских епископов Тер-Карабета и Тер-Ованеса, за рыбака Кондараки.

В сенате впервые собрался Совет Двенадцати. В него, кроме Никиты, вошли Филос и Паоло — от рыбаков, Джудиче и Родольфо — от наемников. От мастеровых послали в Совет кузнеца Егорку Перстня да колесных дел мастера Паоло Рума. От купцов выбраны Федор Сузин и армянин Каярес. От ватаги в совет вошел Василько Сокол. И сразу же на Совете начался великий спор.

— Порядки в городе надо менять, — сказал Филос. — В указе повелели рыбакам ловить и продавать рыбу, а где же они будут ее продавать, если лавки и лабазы в руках нашего хозяина. Снова к нему на поклон идти?

— Сие дело не легкое, — ответил Семен Чурилов. — Лавки у вашего хозяина можно отнять, но чем он хуже, допустим, купца Каяреса или Федора Сузина. И у того и у другого тоже лавки и лабазы есть.

— Да я за свое добро горло любому перегрызу! — крикнул Сузин. — К тому же, если торговое дело в руки голытьбе отдать — пропадем сразу. Вот ты, Колька, сможешь ты торговать? Не сможешь, бо до десятка считать научился, не боле.

— Если у мина возмут лавки и каморы, я на ваш Совет— тьфу! — горячась выпалил Каярес. — Твое дело, Филос, лови рыбка, продать ее без тебя сумеем.

— Соции и стипендарии велели мне спросить у Совета, к кому наниматься на работу? — заговорил Джудиче. — Работа всюду стоит, хозяев нет.

— Не все сразу, мой дорогой Джудиче, — ответил Никита. — Наведем в городе порядок и тишину — хозяева появятся. Боятся они сейчас, по ямам да погребам хоронятся.

— Постой, постой, Никита Афанасьевич, — вмешался Ивашка. — Это что же получается? Стало быть, все снова отдадим хозяевам, а простому народу — шиш!

— Ты, Иван, не хорохорься, кому-то дела вершить надо. Если отдадим мы торговлю и дела важные людям неумелым — начнется в городе голод. Тогда наша власть и выеденного яйца не будет стоить.

— Так ведь ежели бедным людишкам мы облегчение не дадим, они отшатнутся от нас. С кем от недругов обороняться будем? А ежели татары на город полезут?

— С ханом договориться надо, — предложил Каярес, — обещать ему дань платить. Золота я дам, и другие тоже не пожалеют.

— Золота у хана и так хватит. Ему рынок потребен, чтобы ясырь продавать. А мы сие запретили, — вставил слово Сузин.

— Придется запрет снять. Без дружбы с ханом мы долго не продержимся.

— Тьфу! — Иван сплюнул, махнул рукой и вышел из зала.

Василько за ним. В соседней комнатушке сели они на подоконник, долго молчали.

* * *

Случилось то, чего Василько никак не ожидал: ватага перестала подчиняться ему. И почувствовал он это раньше, чем начались беспорядки у церквей.

Решил он навестить своих ватажников, раскиданных по городу в разных местах. Не успел атаман выйти на улицу, ведущую к порту, как увидел Пашку Батана. В ватаге Батан слыл самым молчаливым и послушным, говорил тихо, был смирен, как овца. Сейчас Пашка шел. обнявшись с четырьмя ватажниками, и горланил песню. Увидев атамана, он гаркнул:

— Расступись, сыра землюшка! Разбойнички идут!

— Это еще что такое? — грозно спросил Сокол.

— Слобода нынче пришла, атаманушка! Воля! Пей — гуляй!

— Сейчас же смирно идите к своему котловому и скажите, что я повелел всех вас наказать!

— Пойде-е-м, как же! Держи карман шире. Братцы, идем в кабак! — И Пашка, не глядя на атамана, будто здесь его не было, потянул друзей к таверне.

Атаман схватился за саблю, хотел сгоряча снести Пашке голову, но тут же сообразил, что не Пашка-тихоня ему надерзил, а вино, им выпитое. Завтра в ногах валяться будет, прощения просить.

Сразу видно — сегодня не тот город, что вчера. Снова занялись пожары, по дымным улицам мотаются пьяные люди. Широко шагая по запорошенной пеплом мостовой, Василько то там, то тут видел отвратительные картины разгула. У Кафской курии кто-то запалил легкую деревянную арку, воздвигнутую в честь праздника. Смех, пьяные выкрики…

* * *

А Ионаша разыскал Панчетто. Старый грабитель очумел от жадности, его подручные рыщут по городу, тащат все, что попадет под руку. Ионаша насмешливо глядит бандиту в глаза и говорит:

— Мелочью промышляешь, старина. Не для твоих рук дело. К храму Благовещенья сходи. Знаю, где церковная казна спрятана. Иконы все под золотом. Хочешь, покажу?

— Храмы грабить — грех, — угрюмо говорит Панчетто.

— Православные и бог велел. А это храм — русский, и охраны нет. Показать?

Немного погодя Ионаша подбежал к Охотничьим воротам, где находились около сорока ватажников из Кириллова котла. Задыхаясь от бега, он крикнул:

— Братцы! Католики церковь Благовещенья грабят! Православие оскверняют.

Ватажники сегодня под хмельком. Вскочили все на ноги, схватились за мечи. Ионаша, не говоря ни слова, бросился обратно. Ватажники за ним. У дома купца Сузина полно мастеровых. Увидев бегущих, насторожились, смотрят, куда так спешат лесные люди.

— Что рты раззявили! Под носом у вас храм божий разграбили, а они стоят…

Мастеровые похватали колья, камни и бросились к церкви.

На паперти придушенный пономарь лежит. Двери церкви сломаны, врата царские настежь распахнуты, стойка с просфорами опрокинута. Золотые ризы с икон содраны, в алтаре подняты плиты каменного пола, повсюду обрывки хоругвей и святых одежд. — В левом притворе нашли перепуганного насмерть дьякона. Заикаясь и дрожа, дьякон рассказал, что осквернили храм божий фряги. Тут вспомнили про Ионашу, схватили, давай спрашивать, откуда он узнал про святотатство. Ионаша спокойно рассказал, как он шел мимо храма и услышал шум.

— Сразу почуял, что тут дело неладное, и вбежал в церковь. Фряги ломали пол в алтаре, и были среди них католические священники, которых я раньше, кажется, видел при церкви святой Агнессы.

Это известие взбесило мастеровых. Два старых плотника подняли с полу икону Божьей Матери и бережно понесли по улице по направлению к католической соборной церкви святой Агнессы. Ватажники и мастеровые, крича и проклиная святотатцев, кинулись за иконой. По пути им встречались греки и православные армяне. Они тоже с проклятьями присоединялись к разгневанной толпе.

Ионаша в одном из переулков свернул в сторону и бегом бросился к таверне «Музари».

Здесь шло шумное веселье. Среди гуляющих было много социев и стипендариев, почти все католики. Грек протолкался к Батисто и шепнул ему на ухо несколько слов.

— Эй, вы-ы! — заорал Батисто. — Слушайте меня! Пока мы тут бражничаем, лесные люди да русские мастеровые пошли грабить храм святой Агнессы. Кому дорога мадонна, — за мной!

И Батисто, соскочив с возвышения, бросился на улицу.

Когда прибежали к соборной церкви, здесь уже шел настоящий разгром. Батисто первый врезался в толпу православных и начал направо и налево разить шпагой. Замелькали в воздухе мечи, сабли и шпаги, плиты церковной паперти окрасились кровью.

Площадь перед храмом — сплошное месиво убитых, истерзанных и израненных тел. Толпа все растет и растет. И нет силы, чтобы остановить ее. Половина верующих пьяна и потому лезет в бой не глядя: на меч — так на меч, на шпагу — так на шпагу. Крики, стоны, вой, рычание…

Когда началась свара из-за церкви, ватажники и совсем вышли из повиновения. Василько вместе с Ивашкой сели на коней, метались по городу, но ничего сделать не могли. Каждый православный наказание осквернителей церкви считал самым богоугодным делом. На уговоры атамана никто не обращал внимания. Даже Грицько-черкасин, на которого Сокол полагался всегда, вместе со всем «котлом» вступил в драку и погубил в ней чуть ли не половину людей.

На следующий день волнения утихли, возбуждение улеглось. Пьяных в городе стало меньше — все вино было выпито. Но между восставшими черной тенью легла неприязнь. Рыбаки, мастеровые, наемники дробились на мелкие кучки. Стычки между православными и католиками можно было видеть на каждом шагу. По городу шныряли посланцы консула и еще более разжигали ненависть людей друг к другу. Ватага разлагалась на глазах атамана.

— Что дальше делать-то. атаман? — спросил Ивашка. — Погубим мы здесь ватагу и сами головы за купцов складем.

— Напрасно пришли мы сюда. Слыхал, как этот горбоносый Джудиче перед советом печалился, что хозяев нет и работать не на кого. Ему свободу дали, а он не знает, что делать.

— А мы знаем?

— Знаем! Не вышло Кафу вольным городом сделать — соорудим такой город на Дону. Послушайся моего совета — пока корабли и берег в наших руках, давай махнем отсюда.

— Купцов жалко. За смуту придушат их здесь без нас.

— Так консул тоже купец. Они промеж собой сговорятся. А то пусть с нами на Дон едут — нам в вольном городе тоже купцы понадобятся.

— Вечером пойдем к Никите, там все и решим.

* * *

Пока «Лигурия» стояла на внешнем рейде, времени для того, чтобы обдумать свое положение, у Деметрио было достаточно. Он понимал, что капитан Леркари и в случае удачи и при поражении считаться с ним не будет. Кто знает, как он распорядится его судьбой? Поэтому, как только Леркари выпустил рабов и Панчетто вместе с его грабителями, молодой ди Гуаско стал готовиться к побегу. А когда в городе вспыхнуло восстание и «Лигурия» опустела, Демо, переложив добытые в Кафе деньги из сундука в мешок, улизнул с корабля на лодке. Кончету он заверил в том, что вернется за нею тотчас, как только подыщет безопасное для обоих место. Под вечер он пристал к берегу на окраине города и дождался темноты. Под покровом ночи выбрался из Кафы и направился к ближайшему селению, чтобы купить коня. Оставаться в Кафе в любом случае было нельзя. И ди Кабела и Леркари его не пощадили бы, и потому Демо спешил под крылышко могучего отца.

Почти в то же самое время из Сурожа в Кафу выступил Теодоро ди Гуаско. Он вел на помощь консулу более ста вооруженных слуг.

Миновав Тарактаси, он прошел Каменную долину и углубился в лес. Люди очень устали. От Скути и до Сурожа они шли целый день. Здесь отдыхали не более часа и снова двинулись в путь, надеясь за ночь добраться до Кафы.

Дорога шла по дну широкого оврага, заросшего дубняком. Теодоро верхом ехал впереди слуг. Было совсем темно и тихо.

Вдруг из дубняка вырвался пронзительный свист и громкие крики. На дно оврага полетели тяжелые камни, вокруг зажужжали стрелы.

Неожиданное нападение насмерть перепугало людей ди Гуаско, и они начали разбегаться. Теодоро пришпорил коня и помчался вперед.

В темноте нельзя было ничего разобрать. Слуги, выбравшись из оврага, попадали под удары шпаг и мечей — всюду слышались стоны, крики о помощи.

Выскочив на открытое место с десятком людей, Теодоро остановился, ожидая неизвестного противника. Но из лесу никто не появлялся, и шум стычки в овраге уже затих.

— Кто бы мог напасть на нас так внезапно? — спрашивал ди Гуаско своих слуг. — Скорее всего это лесные разбойники Сокола.

— Я видел ихнего начальника. Может быть, я ошибаюсь, но он очень похож на консула Солдайи.

— Может, это и действительно так, — согласился Теодоро. — Они, вероятно, шли тоже в Кафу и приняли нас за разбойников. Надо дождаться их и все выяснить.

Но сколько ни ждали появления консула — из оврага никто не вышел. По одному выбирались на дорогу разбежавшиеся слуги, но людей консула не было.

Собрав около полусотни человек, ди Гуаско решил идти дальше, теперь уже с великой осторожностью, выслав вперед дозорных.

С рассветом на землю лег туман, идти стало хуже, чем ночью. На перевале Теодоро решил сделать отдых и дождаться солнца. Люди расположились на лужайке и после тревожной бессонной ночи заснули как убитые.

Из белой клубящейся пелены показалась темная фигура дозорного. Он подошел к ди Гуаско и тихо произнес:

— По дороге слышен стук копыт. Кто-то едет.

— Много их?

— Один или двое.

— Задержите и приведите ко мне.

Через несколько минут дозорный снова подбежал к Теодоро.

— Господин! Это едет синьор Деметрио. Я его сразу узнал!

— Мой дорогой братец, как всегда, верен своим привычкам, — сказал насмешливо Демо, когда подъехал к Теодоро. Он соскочил с коня, толкнул брата в знак приветствия в плечо и уселся на траву.

— О каких привычках ты говоришь? — неласково спросил Теодоро, когда дозорный отошел.

— Валяться по ночам на самом опасном месте, — Демо оглядел спящих людей и заметил у многих окровавленные повязки. — Я не ошибусь, если скажу, что тебя опять кто-то пощупал. С кем ты дрался?

— Дьявол их знает. Наскочили ночью…

— В таких делах, Тео, тебе просто не везет. Добрая сотня молодцов разбежалась от трех лесных бродяг. А я совсем недавно один одурачил полтора десятка ханских воинов и вырвал из их когтей твою невесту.

— Значит, не врут люди, все это правда?

— Правда! — гордо воскликнул Демо.

— И то, что ты взял за нее выкуп, — это тоже правда?

— Видишь ли… потом я узнал, что… Но, чтобы выкуп… нет!

Теодоро вскочил, подбежал к луке седла, рывком сорвал притороченный кошель. Он тряхнул его, в кошеле зазвенели деньги.

— Ты уехал из дома с грошами, а везешь полный мешок золота. Откуда эти деньги? — и Теодоро запустил руку в кошель.

— Не тронь! Деньги мои. Я добыл их храбростью и удачей!

— Скажи лучше — подлостью! Это из-за тебя, мерзавец, я лишился невесты! Ты самая последняя тварь!

— Если тебе не везет, при чем тут я? Ты просто страшный неудачник. Купил рабов — их отняли татары, полюбил девушку — ее увели из-под носа, пошел в Кафу— остался без слуг.

— Ты продал нашу честь!

— А ты продал свою веру. Оттого бог и наказывает тебя! Ты христопродавец!

Теодоро яростно выругался и, размахнувшись, влепил Деметрио пощечину. Демо выхватил из-за пояса стилет; удар пришелся Теодоро в плечо. Острая боль и вид крови привели Теодоро в бешенство. Выбив стилет из рук брата, он повалил его на землю и схватил за горло.

Демо запрокинул голову, широко открыл рот, ловя воздух, и вдруг затих…

Убил! Теодоро испуганно огляделся. Люди, к счастью, не проснулись. Он оттащил тело брата в кусты. Потом поднял с земли суковатую палку и с силой ударил по лошади Демо — конь сорвался с места и ускакал по дороге в сторону Сурожа.

Разбудив людей, Теодоро дал приказ следовать дальше. Дозорным сказал, что синьор Деметрио уехал домой, в Тасили.

* * *

Писал ли Шомелька из Кафы еще другие письма после этого — нам не ведомо. Остался ли жив или погиб в вихре кровавых событий 74–75 годов — тоже неизвестно.

Много времени прошло с тех пор, и как знать, долго ли помогал русскому князю верный Шомелька. Поэтому несколько желтоватых, исписанных тесным почерком листков мы будем считать последними. Надо полагать, что посланы они были не дьяку, как первые, а боярину Никите Беклемишеву, ибо начинаются так:

«Боярин, доброго тебе здоровья! Оставляючи меня в Кафе, ты заботился о ватаге лесной, о судьбе гостей кафинских и сурожских и повелел мне известить тебя, коли с ними что случится. Не знаю, с твоего ли позволения, а быть может так судьба велела — только лесные люди те пришли в Кафу и прихлестнулись к мятежу, который ка-финская чернь учинила и выпущенные на невольничьем рынке ясырники человек до двухсот и еще более невольников с кораблей, которых за море продавать повезли, да не успели.

И такой страх нагнали на богатеев — выразить в письме не можно. Ведь они о защите города не заботились, а всего более набивали свои мошны, и потому мятежники их сломили и объявили Кафу вольным городом…»

Видно, в дальнем пути в Москву послание Шомельки попало в воду или под дождь, и некоторые листки так сильно подмочены, что ничего в них прочесть нельзя.

На втором листке буквы расплылись совсем, и ни одного слова ясного нет. Зато третий листок почти цел.

«…а от того в городе начались пожары да грабежи, атаман с этим ничего поделать не мог. Промеж мятежниками не стало согласия, а пошло все это из-за церквей. Пограбили православный храм Благовещенья, чем озлобили русских мастеровых и ватажников. Те в отместку осквернили соборную церковь св. Агнессы, самую почитаемую у католиков. Из-за власти споры в городе идут злы и жестоки: купцы стараются взять Кафу под свою руку, а простой люд этого не хочет, и между ними пошла большая свара…»

На четвертом листке уцелело слов совсем мало.

«…ди Кабела ждал подмоги от консолоса солдайского, но та подмога не пришла. Аргузии и арбалетчики, вышедшие из Солдайи, встретились в лесу с людьми Антонио ди Гуаско, приняли их за разбойников да друг друга и перебили. О сем узнал я от сына Гуаскова Теодорки, который сам еле спасся и добрался до Кафы с горсткой людей. Татары же…»

И последняя страница.

«…и города им не удержать, ибо раздоры меж людьми сильны, каждый свою корысть блюдет, а о простом люде опять заботы мало. Знатные, запершись в крепость, высылают в город своих лазутчиков, те мутят народ. Консул ждет татар да наемных шляхтичей, и когда они к городу подойдут, одному богу известно, что случится. О том я тебе, ежели будет можно, отпишу. А более не буду задерживать, думаю, что ты не забудешь верного тебе

Шомелъку Токатлы».

ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Ночная Кафа насторожена. Темно, тихо. Ватажник Назарка несет дозор на крепостной стене. Жутко и жалобно ухает где-то сова, нет-нет да и просвистит пущенная неизвестным злодеем стрела. Назарка крестится и шепчет:

— Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, спаси и помилуй мя!

Вдруг внизу атаманов голос:

— Кто на стене?

— Это я, Назарка. И не страшно, атаман, по городу в ночи бродить?

— А тебе на стене не страшно?

— А что ж делать?

Рядом с Соколом Назарка видит Ивана. Назарка рад людям. Спустился со стены, подошел к Соколу.

— Как, Назарка, живешь?

— Жирных вроде бы одолели, атаман, только свободы для простого люда нет. Вот хожу я по стене и думаю: сколь здесь ни жить, все самих себя сторожить. А мне бы в поле выйти, землю пахать, хлеб растить. Если честно сказать — не любо мне здесь. Как и прежде, на Дон тянет.

— Стало быть, воля здешняя тебе не по нутру? — спросил Иван.

— Какая тут воля! Погубим мы себя здесь.

— Иди, Назарка, на свое место и не беспокойся, не погубим. На Дон уйдем в сохранности. Спокоен будь.

Осмотрев посты и дозоры, Василько и Ивашка пошли в дом к Чуриловым. Несмотря на поздний час, Никита и сын не спали. С ними вместе сидел священник церкви Благовещенья отец Родион. Родион был из греков, много жил в Киеве, потом уехал в Константинополь. На склоне лет судьба занесла его в русскую церковь в Кафе, где он был уважаем прихожанами за великие знания, доброту и мудрость.

Видно было, что пригласили Родиона специально для совета. Прикрыв выпуклые глаза, поп медленно говорил:

— Более ста лет во граде Сионе люди тощие, аки и ныне, взяли власть, одначе справиться с нею не сумели. Управлять оным городом не знали как. Чего ради мятеж сотворили — не ведали. Старые уставы порушили, а новых дать народу не могли. И оттого погибли, как и у нас погибнут здесь.

— Сто лет велик срок, — сказал Семен Чурилов. — Времена меняются.

— Так было и будет так. Глаголел ми фряжский монах, что недавно в королевстве Людовика взбунтовались работные люди и також погубили множество животов своих всуе. И вы забыли, грешники, что несть власти, да не от бога.

— Что нам делать, посоветуй, отче? — спросил Никита.

— Не ждите силы карающей, думайте о мече разящем. Пока не поздно, от места сего бегите, травой укройтесь, с землей сравняйтесь, живите тихо.

— А город, а люди? — тихо спросил Иван.

— Отдайте судьбы их в руки бога. Мудростью народною сказано: повинную голову меч не сечет.

— Ох, не так, отче, — сказал Семен. — За нас с батей, в случае чего, в первую голову возьмутся.

— Лесных людей, на господа бога надеясь, проводите подале, они, многотерпеливые, всю вину на себя примут. Ты, Никита, и ты, Семен, скажите, что принудили вас. Удалитесь в Сурож — там тише.

— Как ты, Вася, думаешь? — обратился к Соколу Никита.

— На всех нас перед ватагой вина большая, — заговорил Сокол. — Поманили вольным городом, а где он? Приуныли ватажники, мысли о волюшке в сердцах притушили, а коль мысли о свободе умрут средь нас, то станем мы самые что ни на есть настоящие разбойники. Посему понять надо — в Кафе далее ватагу держать нельзя. Вспомни, Никита Афанасьевич, что боярин нам советовал: уходить на вольные земли.

— Про вину перед ватагой — это ты, атаман, зря, — сказал Иван. — Слыхал условие: за битого семь небитых дают. Про себя скажу — за эти дни я про вольный город, который мы в сердце вынашиваем, в три раза более узнал, чем за долгое время, что у Камня жили. Теперь, ежели даст бог, попадем на Дон, я ужо знаю, с чего начинать. Да и ватажники науку здесь добрую прошли. А теперь, Никитушка, сполняй обещание, что послу государеву дал, — провожай нас в дальний путь. Соберем ватагу, сядем на кораблики, махнем на Дон, да и дело с концом! А вы здесь на нас всех собак вешайте — не жалко. Нам в Кафе невест не выбирать, детей не крестить!

— Резок ты, Иванко, однако справедлив, — произнес Никита, — мешкать, видно, нельзя. С утра бегите с Семенном в порт, готовьте корабли. Отправлю вас на вольную волю, а сам здесь умирать буду.

Когда отец Родион, Иван с атаманом и Семен поднялись, Никита сказал:

— Ты, Вася, останься. Поговорить с тобой по душам хочу.

Никита сел против Сокола и тихим, просящим голосом заговорил:

— Оставайся у меня, Вася, а? Отпусти ватагу на Дон, с Иваном. Им что ты, что другой — лишь бы голова светлая да рука твердая. А Ольгунька моя зачахнет без тебя, изведется. И оборонить-то ее будет некому. Я стар, у Семена своя семья, у Гришки — тоже. Кто защитит ее с дитем на руках в это тяжкое для нас время? Подумай.

— Думал я о сем много…

— Ну и как порешил?

— Остаться здесь мне пока нельзя, — ответил Василько, не глядя на Никиту. — Потому в тайне сие не сохранить, и навлеку я на вашу семью беду. Да и смогу ли я один, без ватаги, защитить вас? — Помолчав немного, добавил: — К тому же братьев моих, товарищей оставить нельзя. Дал я им слово привести на Дон — слово это порушить не могу. Они мне как родные.

— А дите, что скоро на свет появится, не родное? Сердце у тебя есть или нет? — Никита протянул к атаману раскрытые ладони, как будто желая подержать в них его окаменевшее сердце.

— Прошу тебя, Никита Афанасьевич, пойми меня. Связала нас с тобой судьба одной веревочкой, а с ватагой я сотнями нитей скреплен. Бога ради помоги мне. Отпусти меня. Ольгу с дитем моим сохрани на время. Уведу людей на место — вернусь, если даст бог. В начале зимы вернусь.

Старый Чурилов долго молчал, потом поднялся, подошел к окну, глухо сказал:

— Я тебя, может, и понимаю, только она поймет ли? Сходи к ней.

В Ольгиной светелке Василько пробыл до утра. Вышел — рубаха на груди мокрая от ее слез — хоть выжми. В голове мутные мысли, спутанные мольбами, упреками. Дал слово любимой не уезжать с ватагой, остаться в семье Чуриловых. Как теперь Ивашке, Кириллу и другим ватажникам в глаза смотреть?

А утром к атаману прибежал Пашка Батан весь в крови, упал на крыльце без памяти и только успел сказать:

— Атаман, беда, наших бьют!

Схватив два заряженных пистолета и саблю, Сокол бросился в город. Около церкви Воздвиженья он увидел большую толпу ватажников. Подбежал, растолкал людей, вышел на середину. На лужайке лежит Кирилл с Днепра, около него бьется в тяжелых рыданиях Полиха. Ватажники стоят кругом, обнажив головы. Василько снял шапку, склонился на одно колено, открыл воротник рубашки убитого. На левой стороне груди чернеет круглое черное пятно крови. «Шпагой пырнули, гады», — подумал Василько.

— Где Иван? — тихо спросил он подошедшего Родионку.

— Ранен Иван. Унесли к лекарю.

— К какому лекарю? А ну, веди туда сейчас же!

По дороге Родионка рассказал атаману о случившемся.

На рассвете Иван и Семен пришли в порт, чтобы готовить к отплытию корабли. Им понадобились люди, и Иван повелел собрать в одно место всех котловых, чтобы те готовили ватажников к дальней дороге, а заодно и выделили по десятку человек для погрузки. Вдруг со стороны Охотничьих ворот показалось множество вооруженных людей. А ватажников было совсем мало. В первую же минуту стычки был убит Кирилл с Днепра, тяжело ранен Ивашка. Хорошо дрался Грицько-черкасин, но потом тоже был ранен.

— А Гришка где? — воскликнул Сокол. — Где ж те, кто Кирилла жизни лишили?

— Пошли в крепость. От раненого мы узнали, что это пришла консулу подмога из Сурожа и Чембало.

Иван был в памяти, хотя рану получил большую. Лекарь-еврей перевязывал грудь и живот раненого большими белыми платками и поил настоями трав. Увидев атамана, Иван приподнялся, подозвал его к себе и тихо сказал:

— Если не поспешим, — дела будут плохи. Знатные получили подмогу и сегодня непременно выступят из крепости. Беги в порт, собирай ватагу — и на корабли. Ждать нечего.

— А ты?

— Меня хлопцы приволокут прежде всех. О ватаге заботься.

— Родионка, подь сюда! — позвал атаман. — Беги к Воздвиженью, попроси священника похоронить Кирилла как следует, по-христиански. Потом мчись по котлам и зови всех ватажников в порт. Говори, «спешно уезжаем».

Семен Чурилов о стычке ничего не знал. Он успел за это время нанять двух капитанов и матросов на два корабля, побывал на «Святой Агнессе», все там привел в порядок, приказал вновь нанятым матросам подвести трирему к причалу. Все съестное, что нашлось в порту, ватажники перетащили в трюмы. Сухари, соленая рыба, вино и пресная вода — запасы немалые.

Василько попросил мастеровых охранять стены и ворота, пока ватажники садятся на корабль. Народу в порту собралось — негде яблоку упасть. Ватагу теперь не узнать: новых людей в ней больше, чем прежде. Да и есть от чего разрастись ватаге — сколько невольников Леркари с корабля выпустил, а еще больше освобождено от цепей на базаре! Есть рабы, ушедшие от хозяев, — на землю свою родную рвутся.

Скрипят дощатые трапы — ватажники идут на корабль. Ивашка и Грицько перенесены на суда прежде всех. Лишился Василько верных помощников — про обещание Ольге и думать забыл. Мыслимое ли дело оставить ватагу без головы. Хорошо, хоть Федька Козонок уцелел. Он старшим на втором корабле. На «Святой Агнессе» командуют Василько с Семеном.

К полудню на корабли забрались чуть не все ватажники. Ожидали только тех, кто по надобности задержался в городе. Василько подошел к Семену, сказал:

— Посмотри тут. Я проститься схожу.

— Может, не надо? Я ей все объясню.

— Вчера слово дал остаться. А видишь, все как повернулось.

— На улицах будь осторожен. Не дай бог…

Ольга с самого утра рада-радешенька. Пока Семен да Ивашка готовят корабли, она вместе с отцом укладывает повозки. Надумали все Чуриловы на время выехать из Кафы в Сурож. В возы кладут самое нужное, остальное остается в хороминах, которые будут заперты и заколочены. Никита угрюм и молчалив, сноха Антонина в слезах, а дочка весела. Просидела она смутные дни в лесу — не ведает, какая над ними висит грозовая туча. Отец ничего не говорит, только одно узнала: как ватагу проводят, по-тихому обвенчают их в церкви у отца Родиона.

Хлопнули ворота, Ольга взглянула во двор — Василько. Бросилась ему навстречу, но, взглянув в глаза его, тревожные и грустные, остановилась.

— Уезжаю… проститься пришел, — глухо произнес Василько.

Ольга не поняла сперва — о чем это он, потом, когда до нее дошел смысл сказанного, ухватила любимого за руку:

— В уме ли ты, милый мой! Не пущу я тебя! Не пущу-у!

— Совсем осиротеет ватага тогда. Ивашка на корабле умирает, Кирилл убит, Грицько-черкасин ранен. Не могу я в эту пору людей бросить. Держи не держи — уйду.

— Не увидеть мне больше тебя, чую — на век расстаемся, — заголосила Ольга.

Вошел Никита. Он понимал, какой опасности подвергается ватага, если корабли не успеют вовремя уйти в море. Молча подошел к Соколу, отстранил дочь и, троекратно поцеловав атамана, сказал:

— Не задерживайся, иди. Да хранит тебя бог. К зиме ждем.

Василько поцеловал Ольгу в последний раз и, резко повернувшись, пошел к воротам. Ольга бросилась за ним. Спотыкаясь, добежала до ворот и повалилась на землю…

У церкви Иоанна Богослова атамана окликнули. Он остановился — его догонял Ионаша.

— Прости, атаман, за задержку. Вот тебе письмишко тута.

— От кого?

— Прочти.

Сокол развернул мелко исписанную бумажку, склонился, разбирая витиеватые буквицы. Вдруг что-то тяжелое и холодное упало на голову. Он пошатнулся. Улица со щербатыми стенами, золоченые купола церквей подпрыгнули вверх, крутнулись в одну сторону, поплыли в другую и погасли, словно утонули в ночи…

Семен Чурилов метался на палубе, ожидая атамана. Прошло два часа. От Ивашки и Федьки Козонка со второго корабля запрос за запросом: «Почему стоим?»

Ждать больше невмоготу, надо посылать за атаманом. Не успел Семен повернуться — над кораблем просвистело что-то тяжелое и упало в воду, подняв тучу брызг. «Баллисты в ход пустили, — подумал Чурилов. — Попадут в бок корабля — разворотят».

Второй баллистер срезал ванты и упал в море совсем недалеко от триремы. Со стороны армянской церкви послышался шум голосов. Из ворот крепости выбегали арбалетчики.

«Атаман, видно, остался у нас, — подумал Семен. — Может, это и к лучшему. Может, Олькина судьба». Он махнул рукой капитану, матросы, уже давно ожидавшие знака, распустили паруса, и трирема медленно двинулась в море.

Когда передовые арбалетчики вбежали в порт, судна уже отошли от берега на недосягаемое для стрел расстояние.

Около Желтого мыса Семен Чурилов на малом ходу приказал спустить лодку, сел в нее и, дойдя до берега, вернулся домой.

Когда Иван узнал о том, что ватага вышла в море без атамана, осерчал крепко. Во всем винил Семена, говоря, что сделал он это с умыслом, чтобы Сокол остался в Кафе. Бранил ватажников, обзывал трусами и негодяями.

— Он их, дармоедов, в люди вывел, ночей недосыпал, а они удрали без своего атамана, словно зайцы. Он нас свободу беречь учил, растрясут без него все святые думки, как есть растрясут.

— Ты лежи, Иванушка, лежи, — говорил дед Славко. — О ватаге не беспокойся. Свобода не одним человеком держится, она в сердце каждого горяченьким угольком лежит. Не умирает свобода-то, запомни это. Сыспокон веков душат ее и впредь душить будут, а она все будет жить. Может, найдет ватага другого атамана — еще чище сердцем, еще свежее умом, а может, и Василько придет к вам со временем. У тебя вон Андрейка растет. Поверь моему слову — умный человек будет.

— Выздороветь бы мне… — проговорил Ивашка и закрыл глаза.

Набрав полные паруса ветра, корабли, рассекая могучие волны Русского моря, направились на север, к Корчеву. Андрейка с кормы перешел на нос. Трирема взбиралась на волну и падала вниз. Мальчонка, будто заправский моряк, чуть подавшись вперед, встречал удары волн.

Свежий морской ветер продувал всю палубу насквозь. Люди стояли по бортам, вдыхая соленый воздух моря.

Ватага шла к родным берегам.

* * *

Ольга, не дождавшись Василька, чуть не наложила на себя руки. Сначала в душе теплилась надежда, что вернется, проводив товарищей на Дон. Но когда возвратился Семен и рассказал, что ватага ушла без атамана, Ольга свалилась в горячке. Прохворала более месяца.

Перед самой масленницей у нее родился сын. Имя дали в честь отца — Василий.

Семен вскорости снова вернулся из Сурожа в Кафу и стал налаживать прежнюю торговлю.

Весной, в конце вербного воскресенья, в Суроже в русской слободе случился пожар. Загорелись хоромы Никиты Чурилова. День был ветреный, а дома по русской обыкности построены деревянные, и за час более чем полслободы как корова языком слизнула. Шел слух, будто подпалил хоромы Теодорка, ди Гуасков сын.

Строиться заново на этих местах люди не захотели, а порешили всем гуртом перебраться на родную землю, на Русь. Вместе со всеми уехал и Никита со своей старухой, дочкой и внучком, не остался и Гришка с семьей. Только Семен пожелал жить в Кафе.

Дорога у сурожан была трудная. К Москве добрались только к Петрову дню, да там почти все и осели. Говорят, новые суровские ряды в Москве от них пошли.

Теперь Ольга живет в Москве. Отец с Гришкой ведут торговлю. Хоромы построили новые, богатые. Сын Васятка растет бойким, смышленым. Годовалым встал на ножки, на втором году начал лепетать. Лицом весь в отца, только глаза мамины. Никита на внучонка не нарадуется.

Ольга хотя и похудела чуть, однако красоты не лишилась. Еще строже и привлекательнее стали черты ее лица, женихов в Москве хоть отбавляй. Уж сколь человек сваталось — всем дает отказ. До сих пор не может поверить в смерть любимого человека, упрямо и верно ждет. Кирилловна записала раба божьего Василька в поминание и молит ему царство небесное на том свете. Ольга молитвы другие шепчет: «Помоги, боже, соколу моему, любовь ко мне в его сердце сохрани».

Чтобы не сидеть дома сложа руки, нашла дело. По ее просьбе Никита откупил около Малого Сурожа несколько десятин земли и выращивает на той земле лен. Ольга нанимает людей, следит за тереблением, помогает стелить лен на вылежку, отдает потом мять, чесать и прясть малосурожским бабам. Завела там избу, установила станы, наняла сорок ткачих — полотна для лабазов поставляет всякие. Однажды в пору осеннюю пришлось ей выехать в Сурожек на несколько недель. Васятку взяла с собой. В горнице при ткацкой избе спала одна, без служанки. В одно утро проснулась поздно. Лежа в постели, слушала, как по двору ходили бабы, на насесте горланил петух. Васятка лежал в зыбке — не проснулся. Вдруг под окном брякнули гусли. Зазвенела одна струна, потом другая, и начались мелодичные переборы. Сразу вспомнился дед Славко, а за ним и любимый Василько. Защемило сердце, заныло в груди.

А гусляр все играл и играл. Как гром гремит перед дождем, так и гусли рокотали перед песней. Все тише и тише звенят струны, и, когда зазвучали чуть заметным ручейком, гусляр запел:

Ой, да море-океан, море синее,

Море синее, да наше море Русское,

На твоем берегу черен камень стоит,

Да о камне том наша песнь звенит.

Ольга соскочила с кровати и босая подбежала к окну. Приникла к раме, вслушивается в каждое слово.

Ой, да как слетались к тому камешку

Все невольники да все колоднички,

Выбирали атаманом Ваську Сокола,

Ваську Сокола да буйну голову.

«Про него, про Васеньку песня, до моего оконца прилетела», — прошептала Ольга и подняла рамку окна. Слепец, такой же старый, как и дед Славко, только ниже его и темнее лицом, пел:

Ты веди-ка нас, друг-товарищ честной

Да атаман лихой.

Ты веди-ка нас на землю вольную

Да за Дон-реку за свободную.

— Вы, ватажнички да мои милые,

Да соколики вы все ретивые.

Не пойду я с вами да на Дон-реку,

Мне сударушка моя здеся жить велит.

Вокруг слепца собрались бабы и мужики, слушают бывальщину, промеж собой перешептываются. А гусляр ведет песню-былину. И говорятся в ней до боли знакомые Ольге слова: «Обиделись ватажники на атамана и оставили его у Черного камня и ушли все на Дон. И остался Сокол один, как птица с подсеченными крыльями. И попал в полон к татарве поганой, и некому было вызволить его».

Подлечил соколик крылышки

Да, взмахнув, из плена вырвался.

И летал по поднебесью он

Мало-много целых сорок ден.

По степи донской он все порыскивал,

Все ватажников своих искал-поискивал.

И нашел да атаман своих соколиков,

И опять над ними стал он властвовать.

Искать с ними волю-вольную,

Волю-вольную да жизнь свободную.

Ольга оделась на скорую руку, выбежала из избы и, осторожно взяв слепца за руку, сказала:

— Пойдем, дед, ко мне. Я тебя молочком напою.

Когда старец поел и, собрав хлебные крошки, бросил их в рот, Ольга спросила:

— Скажи, дед, от кого ты эту песню перенял?

— В Рязанской земле, во граде Переяславе — случилось встретиться мне с другим гусляром-. Былину он с самого Дона принес и мне передал. Говорят, что сам он в ватаге Сокола был.

— Уж не дедом ли Славко его зовут?

— Так, так, доченька, дедом Славко, царство ему небесное.

— Милый дедушка! Ведь и я деда этого знала, и Сокол…

— Неправда твоя, доченька. Гусляр тот, от Дона к Москве стремившись, помер на полпути, и где тебе знать его.

В это время проснулся Васятка. Он протер глаза кулачками и занес ножку, чтобы вылезти из зыбки. Мать подбежала и помогла сыну перебраться на лавку.

— Деда Никита? — спросил мальчонка.

— Нет, это другой деда. Хочешь, он тебе на гусельцах поиграет?

Гусляр подошел к Васятке и, слегка касаясь пальцами, ощупал его лицо, ручонки и ножонки.

— Про што тебе, дитя малое, сыграть-то? Я и не знаю.

— Про Сокола спой, — тихо попросила Ольга.

И снова звенит песня о море Русском, о Черном камне, об атамане Ваське Соколе. Ольга знает, что все в этой песне, от слова до слова, — правда. И верит она, что жив ее суженый и снова придут для нее счастливые и радостные дни,

ЭПИЛОГ

Чтобы завершить описание кровавых кафинских событий, нам придется возвратиться к 1475 году.

Случилось так, что за смуту, в которой Чуриловы были участниками, никто не спросил. Сразу же после восстания из Генуи дошли слухи, что ди Кабелу решили сместить и вместо него на три года думают послать Джулиано Фаламонико. У консула после таких вестей опустились руки. Он кое-как навел в городе порядок, но наказывать виновных — этим ему заниматься не хотелось. Зачинщик смуты капитан Леркари убит, волнение улеглось, и слава богу. О том, что город несколько дней был в руках ватажников, консул в донесении не написал. Не дай бог, начнут спрашивать, почему допустили скопление разбойников около города, а там и докопаются до других незавидных дел консула. Уж лучше молчать.

Антонио ди Гуаско пребывал в тревоге. Поиски Демо не увенчались успехом — младший сын будто в воду канул. Ни в Кафе, ни в Суроже его не нашли. Андреоло задерживался во Львове, с одним посыльным написал короткое письмо, из которого старый Гуаско узнал, что прибудет он домой не скоро. Взбунтовался Теодоро. Золото, добытое в Кафе, отцу отдать отказался, даже не захотел сказать, где он его достал. Часто отлучался в Сурож, много пил, а однажды, прискакав в Тасили, сказал:

— Теперь мне легче. Я отомстил им всем.

Утром Антонио узнал, что в Суроже выгорела вся русская слобода.

Вскоре стало известно о татарском мятеже. Возглавил его бывший кафинский тудун Эминек, он занял столицу хана, и Менгли-Гирею пришлось бежать из Солхата под защиту кафинских стен. Мятежники начали громить и грабить генуэзские поселения и в первую очередь отняли у Гуаско богатое Скути.

Собрав деньги и самое дорогое имущество, Антонио с сыном тоже перебрались в Кафу.

А 31 мая 1475 года к крымским берегам подошла турецкая эскадра и началась осада Кафы.

Через семь дней город пал. Во время артиллерийского обстрела погиб Теодоро. Антонио сумел выбраться из города и убежал в горы. Здесь он скрывался более месяца, а затем на парусной фелюге добрался до кавказских берегов.

Достигнув Грузии, Антонио перебрался в Персию, а оттуда с великим трудом дошел до города Антиохии, потом попал на остров Крит. Здесь он сел на венецианский корабль, на котором намеревался добраться до Корсики. На корабле он встретил венецианского писателя и путешественника Джозефа Барбаро, которому рассказал о последних днях Кафы.

Тот, кого интересует этот рассказ может взять сочинения Барбаро и в XI главе, на странице 50-й, с того места, где сказано: «Расскажу в нескольких словах о покорении Кафы, о коем я слышал от одного генуэзца по имени Антонио ди Гуаско, бывшего очевидца этого события…», прочитать все о том, как пала Кафа на двести тридцатом году своего бытия.

В русских исторических документах о последних днях Кафы сказано так:

«6 июня кафское правительство сдало город. Войско неприятельское вошло в Кафу и сначала ни до кого не коснулось, но потом покоренные для искупления жизни обязаны были дать победителю из находившихся в тот раз в Кафе чужеземных товаров 22 тысячи червонных, а имущества жителей половину, да с каждого жителя поголовно от 15 до 100 аспров. Сумма, собранная победителем, была огромна. В это несчастное время в Кафе всех итальянцев, греков, армян, русских купцов, черкесов считалось до 70 тысяч. Все находившиеся в Кафе невольники были взяты в Стамбул, туда же в оковах был повлечен и Менгли-Гирей… Много кафинцев было отведено в Перу, опустошенную моровою язвою. Лучшие церкви были разрушены, остальные обращены в мечети. Так прошло восемь дней.

На девятый победитель дал пиршество, на которое пригласил и армян, участвовавших в сдаче ему города, и советника Феличе. После пира все получили достойную казнь за измену, при выходе каждого сводили по узкой лестнице за крепость к морю и там умерщвляли. Пощадили лишь консула Кабелу и Феличе. Первый был осужден на тяжкую галерную работу, а последний отправлен в Стамбул и там в темнице, повешенный на крюк за подбородок, мучительнейшим образом задушен».

Эту позорную смерть они заслужили. В недалеком прошлом находились люди, которые, поверхностно судя о кафинских генуэзцах, считали их чуть ли не носителями культуры и гуманизма. «Представители итальянского Возрождения, носители духа эпохи Ренессанса!» — говорили про них, забывая, что эти люди, преимущественно торгаши, продавцы рабов и колонизаторы, были далеки от идей, которые дали целой эпохе имя «Возрождение». Самую лучшую, самую верную характеристику дал кафинским купцам и управителям их же сородич, маститый генуэзский палеограф Амедео Винья. Он писал: «Прежде чем приступить к печальному рассказу о падении Кафы, мы испытываем двойную боль. Во-первых, при изложении криводушья подлых, но и дорогих нам людей, ибо являются они, правда, жалкими и недостойными, но все-таки сыновьями нашей родины, мы должны заклеймить их огненными словами и забросать проклятьями за их позорное и губительное дело»…

Христофоро ди Негро тоже не вернулся в свою Геную. По рассказам Антонио ди Гуаско, он предал защитников солдайской крепости и те погибли, запершись в крепостном храме. Иные говорят, что он умер, защищая крепость.

Братья хана, заключенные в крепости, были тоже умерщвлены в эти кровавые дни июня 1475 года.

Джаны-Бек, участвовавший в штурме Кафы вместе с турками, был убит из мушкета, и потому Алим, сын Ширинов, за разбой не был наказан. Все доказательства, собранные Джаны-Беком, умерли вместе с ним, и это позволило Алиму оправдаться. Ему. как и его отцу, было суждено пережить двух ханов и еще больше умножить богатства Ширинского бейлика.

Печальная участь постигла Ионашу. Получив за поимку атамана много денег, он ушел от хана и вместе с Торой переехал в Кафу, намереваясь открыть торговлю. Но турки умертвили их, а деньги забрали.

В летописях под 1475 (6983) годом значится: «Того же лета 6983 туркове взяла Кафу и гостей московских много побита, а иных поимаша, а иных пограбив на откуп даваша…»

Значит, турки не пощадили и наших купцов. Погибли в Кафе и те, которые жили там постоянно, и те, которые, не подозревая о нашествии турок, приехали сюда по торговым делам. Уцелел ли кто из них? Через 15 лет после падения Кафы в посольских книгах упоминается купец Федор Сузин, который «стоял у Кости Каганина за Благовещеньем в заулке». Стало быть, Сузин остался жив и позднее наезжал в Кафу.

Через пять лет, в 1480 году, Великое Московское княжество скинуло с себя иго Золотой Орды. В решительных боях с татаро-монголами отстояли русские воины свою независимость. Из рассказов, записанных в то замечательное время, нам удалось узнать, что большую помощь войскам Ивана III оказала ватага донских казаков и что атаманом у них был Васька Сокол. Рассказывали будто, что до этого Сокол был два года в плену у турок в Кафе и потом бежал.

* * *

Всему приходит конец. Пришел конец и этой книге. В ней рассказано о людях, которые боролись за счастье простого народа. Некоторые погибли в борьбе, но семя вольности взросло и дало свои плоды. И мы верим, что всю свою жизнь друзья-ватажники посвятили борьбе за родную землю, за свободу простого народа. И может быть, о их жизненном пути будет написана еще не одна книга.

Примечания

1

Огнищанин — старший дружинник князя.

2

Тиун — человек, ведающий хозяйством князя.

3

Сераскир (тат.) — военачальник.

4

Кадафа (тат) — колодка. Они бывают наручные, наножные и нашейные.

5

Эй, иди, собачье мясо!

6

Айда! Не задерживай!

7

Хатырша — ныне с. Лечебное Белогорского района.

8

1473 год ногой эры.

9

Аксамит — бархат.

10

Арталан и Бахчи-Эвли — ныне села Земляничное и Богатое Крымской области.

11

Диван — совет хана.

12

Эй, парень, эй, душа (тат.).

13

Кантар (тат.) — весы.

14

Ля белецца (ит.) — красота! Зюберджет (тат.) — сказочный драгоценный камень.

15

Хамам (тат.) — баня.

16

Муэдзин (тат.) — призывающий к молитве.

17

Телял — глашатай.

18

Джааби — сборщик налогов.

19

Кадий — судья.

20

Чорбаджи (тат.) — хозяин.

21

Айдамах Дели-Балта (тат.) — разбойник Бешеный топор.

22

Казан (тат.) — котел. Завести свой котел здесь в смысле завести свою семью.

23

Тасили — так называли генуэзцы селение, на месте которого в настоящее время расположена деревня Громовка Судакского района.

24

Луста — ныне Алушта. В то время принадлежала Мангупскому княжеству.

25

Канцона, или канцонетта, — песня любовного или морально-философского содержания.

26

Хаджнма — пригород Карасубазара.

27

«Absolvo te» (лат.) — «Отпускаю тебе».

28

Кемер — пояс.

29

Кисе — кошелек.

30

Адаличка кирек! — Наложница нужна!

31

Маях — в данном случае пароль.

32

Оклематься — прийти в себя.

33

Селение Салы — ныне Грушевка.

34

Двести саженей — так считали в старину.

35

Черкасин — житель города Черкасска.

36

Чомпи — нищий (ит.).

37

Катсрга — весельное судно.

38

Чембало — Балаклава, где тоже была в то время генуэзская крепость.

39

Рим, по преданию, был основан на семи холмах.

40

Скути — ныне Приветное Алуштинского района (раньше Ускут).

41

Кто ты?

42

Санта-Кристо (ит.) — Святой крест.

43

Святой Георгий.

44

Здесь и в ряде случаев в дальнейшем даны подлинные выдержки из писем консула Солдайи Христофоро ди Негро.

45

Снаряд из баллисты — метательного орудия.

46

Шерть (тат.) — клятва. Отсюда шертная грамота — клятвенная грамота.

47

Здравствуй, душа моя! (тат.).

48

Оджак — очаг (тат.).

49

Бей вооружал все население бейлика и в ханском войске стоял под своим знаменем, составляя в нем особый байрак.

50

Ак-бей (тат.) — белый князь. Имеется в виду Иван III.

51

Престол св Елены и Константина празднуется 6 июня.

52

Панагия Феотоку (греч.) — пресвятая богородица.

53

Деспина — владычица.

54

Рыбий зуб — клыки моржа, ценившиеся в то время почти наравне со слоновой костью.

55

Бакшиш (тат.) — подарок.

56

Посадить в крепость, тюрьму.

57

Хазиэмир — татарское произношение имени польского короля Казимира.

58

Аг (тат.) — здесь в значении владетель.

59

Перчем (тат.) — чуб.

60

Фирман (тат.) — разрешение, пропуск.

61

Феодосия — дар бога (греч.).

62

Музари — бычки (ит.).

63

Антибург — часть города или пригород.

64

Протонотарий — начальник канцелярии консульства

65

Клинч — короткая сабля.

66

Музариче — рыбаки ближнего лова, основная добыча их — бычки.

67

Чарпалья (ит.) — болтун, сплетник, хвастун.

68

Плебс — люди низшего сословия.

69

Калабаллык — беспорядки (тат.).

70

Кабела — по-итальянски налог, сбор.

Content

Аркадий Крупняков
У МОРЯ РУССКОГО

Часть первая НА ДОРОГАХ КРОВИ И ГОРЯ

Глава первая НА КРАЮ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

ДИКОЕ ПОЛЕ

СОКОЛЕЦ-КРЕПОСТЬ УКРАИННАЯ

Г лава вторая ПОЛОН

КРОВАВЫЕ ШЛЯХИ

В ХАТЫРШЕ САРАЕ

ДЕД СЛАВКО

Глава третья В СУРОЖЕ ДРЕВНЕМ

НИКИТА ЧУРИЛОВ-СУРОЖСКИЙ ГОСТЬ

ФРЯГИ

ПОЕЗДКА В КАРАСУБАЗАР

Глава четвертая В КАРАСУБАЗАРЕ

БЕЙЛИК КНЯЗЯ ШИРИНА

ДЕЛА ТОРГОВЫЕ — ДЕЛА ТАЙНЫЕ

ДЖАНЫ-БЕК — ПОСОЛ ХАНА

Глава пятая ЗА ЖИВЫМ ТОВАРОМ

В ЗАМКЕ ТАСИЛИ

ОЛЬГА СОБИРАЕТСЯ В ДОРОГУ

ГРЕХ ТЕОДОРО ДИ ГУАСКО

ЖИВОЙ ТОВАР

Глава шестая РАЗБОЙНИК СРЕДИ РАЗБОЙНИКОВ

ПАРОЛЬ

НА РАЗВИЛКЕ ГОРНЫХ ТРОП

ПЛАН ИВАШКИ

Глава седьмая У ЧЕРНОГО КАМНЯ

Часть вторая ГОРОД СЕМИ НЕСЧАСТИЙ

Глава первая ХИЩНИКИ

РОДНЫЕ БРАТЬЯ

ДИ ГУАСКО ЕДУТ В СКУТИ

СУДИТ ГРАЖДАНИН ГЕНУИ

ПОЛИХА УХОДИТ В ГОРЫ

СВАТОВСТВО ТЕОДОРО ДИ ГУАСКО

Глава вторая КРЕПОСТЬ СВЯТОГО КРЕСТА

ИОРИХО ИДЕТ В САНТА-КРИСТО

У КОНСУЛА

КОНСУЛ ОТДАЕТ ПРИКАЗ

Глава третья МЕЧИ ИЗ ЦЕПЕЙ

Глава четвертая ПЕРВЫЕ ПОБЕДЫ

ПО ПРАВУ СТОНА

МОЖНО ЛИ В ПУТИ СУШИТЬ БЕЛЬЕ?

КОНСУЛ ГНЕВАЕТСЯ

СНОВА В ХАТЫРШЕ-САРАЕ

КАК ЖИТЬ ВАТАГЕ ДАЛЬШЕ?

Глава пятая ДВА ВСАДНИКА ВЫЕХАЛИ В КАФУ

ПЕРВЫЙ ПОЕХАЛ КРУГОМ…

… А ВТОРОЙ ВСАДНИК ПОЕХАЛ НАПРЯМИК

Часть третья К МОРЮ РУССКОМУ

Глава первая С ВЕЛИКОЙ ЦЕЛЬЮ

В МОСКВЕ

В ПУТИ ДАЛЬНЕМ

ВЕСТНИК РОДНОЙ ЗЕМЛИ

Глава вторая ПОЕЗДКА В СОЛХАТ

Глава третья ШОМЕЛЬКА ТОКАТЛЫ ПИШЕТ ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Глава четвертая УТРО МЕНГЛИ-ГИРЕЙ-ХАНА

Глава пятая У ХОЗИ КОКОСА

Глава шестая КНЯЖНА МАНГУПСКАЯ

Глава седьмая ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО

В ЗАЛЕ СОВЕТА И СУДА

ЦАРИЦА НУР-САЛТАН

Глава восьмая МОГУЧИЙ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЯ

ВО ДВОРЦЕ БЕЯ ШИРИНА

ШЕРТНАЯ ГРАМОТА

Глава девятая «ДЛЯ ГРЕХА ПРИКРЫТИЯ»

СТРАШНОЕ ПРИЗНАНИЕ

СВАТЫ

«ЖЕНЮСЬ, БРАТЕЦ»

Глава десятая СУДЬБЫ, РЕШЕННЫЕ НОЧЬЮ

НОЧНОЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

ДЕВИЧЬЯ БАШНЯ

Глава одиннадцатая ОПЯТЬ ПИСЬМО ШОМЕЛЬКИ ТОКАТЛЫ

Глава двенадцатая ДЕД СЛАВКО ПОЕТ ПЕСНЮ

В СТАРОЙ КОРЧМЕ

ГОРЕ ЗА ГОРЕМ

Часть четвертая СМЕРТЬ ЗНАТНЫМ!

Глава первая СВЕТЛЕЙШИЙ И ВЕЛЬМОЖНЫЙ

НОЧНЫЕ ГОСТИ КОНСУЛА

СОВЕТ СТАРЕЙШИН

Глава вторая ДУМЫ СВЕТЛЫЕ И ДУМЫ ЧЕРНЫЕ

СОВЕТ ДЕДА СЛАВКО

ИОНАША ВАРИТ КАШУ

Глава третья В КАФЕ

ПОСОЛЬСТВО ТОРГОВОЕ

Глава четвертая НИЗШИЕ И БЕСПРАВНЫЕ

В ТАВЕРНЕ «МУЗАРИ»

ЗА БЛАГОВЕЩЕНЬЕМ, В ЗАУЛКЕ

АЧЕЛЛИНО ЛЕРКАРИ ПОДНИМАЕТ ПАРУСА

«СВЯТАЯ АГНЕССА» МЕНЯЕТ ПАРУСА

Глава пятая ПЕРЕД ГРОЗОЙ

В ВАТАГЕ

В СУРОЖЕ

ПОСЛЕДНИЙ ШАГ ЯКОБО ДИ НЕГРО

Глава шестая «СМЕРТЬ ЗНАТНЫМ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАРОД!»

ЛЮДИ МАЛЕНЬКИЕ, БЕЗ ИМЕНИ

ЯРМАРКА

КАФА — ВОЛЬНЫЙ ГОРОД

Глава седьмая «СВОБОДА НЕ УМИРАЕТ»

СЕМЯ РАЗДОРА

ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

ЭПИЛОГ

Примечания