Евгений Красницкий, Елена Кузнецова, Ирина Град

Отрок: Бабы строем не воюют

Серия «Отрок»

Выпуск 8

Оформление обложки Владимира Гуркова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава 1

Неурочной поездкой в Ратное Анна намеревалась убить несколько зайцев. Строительство усадьбы для Андрея откладывать нельзя, с приказом воеводы не поспоришь – это во-первых. Во-вторых, Демкина выходка подтвердила, что новую родню, которая во множестве толклась на лисовиновском подворье, надо срочно пристраивать к делу и расселять из Ратного. И так с этим затянули дальше некуда – вот и получили позорище на все село. Кабы не проводы полусотни, боярыня, может, и раньше бы собралась. Ждать до воскресенья? Но в суете, с девками, что там решишь? Вот сейчас, когда ее не ждут – в самый раз приехать и не спеша, вдумчиво во всем разобраться.

Ну и, наконец, Татьяну проводить, как подобает, со всем уважением. Как-никак, тоже боярыня Лисовинова. Накануне, разогнав после обеда девиц по занятиям – кого к Арине, кого к Прошке, – Анна обратилась к снохе, которая все еще неспешно трапезничала, погруженная в свои мысли.

– Как ты сегодня? – за гулом голосов суетящихся с посудой холопок и прочим шумом, царящим в это время в кухне, гостья не сразу услышала обращенный к ней вопрос, так что пришлось повторить. – Ребеночек-то не беспокоит?

Татьяна в ответ закивала и улыбнулась, сразу становясь моложе:

– Да вроде как ничего, Ань, вчера умаялась, конечно, а спала хорошо, с устатку и не чуяла ничего… А сейчас только голова немного кружится, от жары, небось. Вон давеча… – она явно собралась обстоятельно поведать о своем самочувствии, но Анна не дала ей договорить – по привычке прежнего, ратнинского, житья взяла на себя роль ведущей в разговоре и решительно переменила тему:

– Ну, так пойдем отсюда, если уже поела. На улице-то попрохладнее… А Кузьма у тебя какой молодец! Прямо удивительно!

– Кузенька? – довольная гостья было улыбнулась, но тут же потускнела. – Не иначе опять что-то этакое изладил… он же у нас мастеровитый. Весь в Лавра, – со вздохом закончила она.

– Да нет, не в том дело: на отца-то он и впрямь похож, тут ты права, но ведь и от деда тоже немало взял! А теперь сам уже, почитай, наставником стал – выбрал себе двух помощников и учит их.

– Это Кузьма-то? – охнула собеседница. – Учит?

– Ага. Прямо на глазах взрослеет.

– Взрослеет… – опять вздохнула Татьяна. – И он тоже. А ведь совсем еще мальчишка…

– Да все они мальчишки, – Анна не смогла скрыть тревоги, которая мучила ее со вчерашнего дня, после проводов. – Только вот взрослеют слишком быстро.

– Да уж. Мои совсем чужими стали, мать им вроде как больше и не нужна. Я вот приехала, – всхлипнула Татьяна, – а они все заняты. И понимаю я, что так оно и надо, но… хоть бы годик еще детьми побыли, подле меня.

За таким неспешным разговором Анна довела послушно следовавшую за ней сноху до своей светлицы.

– Располагайся на лавке поудобнее, да успокойся. На вот рушник, вытри глаза. Подушку тебе под спину пристроить?

Татьяна благодарно кивнула и завозилась на лавке, пристраиваясь так, чтобы спина не устала.

– Тань, ты когда в Ратное возвращаться хочешь?

– Ох, Ань… да я и не знаю… надо бы поскорее. Сама понимаешь – надолго хозяйство без пригляду не оставишь… Как Кузя повезет, так и поеду.

– Ну-у, пока еще он соберется, дел-то у него и вправду много. А мне самой все равно в Ратное съездить надо, так, может, вместе и отправимся? Тебя довезем – на наших-то телегах сподручнее. Видела, небось, как девки приезжают? Тебе сидеть способнее будет – спине легче.

– А не растрясет меня? Голова не закружится? – Татьяна и хотела опробовать новшество, про которое в селе давно судачили, и опасалась. Мало ли что девки ездят, они, чай, не беременные. – Ну, да ладно, авось доеду, с Божьей помощью. По дороге тогда и поговорим, а то батюшка придумал, а нам расхлебывать.

– Доедешь, будь спокойна. Я велю отрокам еще мешков с сеном в телегу положить, так что если сидеть устанешь – ляжешь. Сегодня-то ехать уже поздно, а завтра с утра и тронемся… если с тобой все в порядке будет. А поговорить… поговорить лучше сейчас, пока рядом лишних ушей нет.

– Каких ушей? Ты про что?

– Да про отроков я… возницей-то кто-то из них поедет, да и охрана с нами будет, а они иной раз болтливее девчонок. Зачем нам, чтобы об лисовиновские дела кто-то язык трепал?

– А… ну это да, конечно… только лезут тут всякие… в Лисовины-то, – выпалила младшая сноха.

– Это ты про кого? – голос Анны резко построжел, но Татьяна ничего не заметила.

– Да про Арину эту… Вот уж не думала, что кто-то на Немого позарится да голову ему задурит… Ну да баба молодая, справная… Батюшка наш, хоть Листвяна его к рукам и прибрала, а все равно – эта только плечом повела, так он готов всю семью обделить, лишь бы ей угодить. Самому-то Немому оно и без надобности – сколько лет при нас жил и доволен. Чего ему не хватало-то? Ох, могут же некоторые мужей разума лишать!

Татьяна поджала губы и сокрушенно покачала головой, являя собой образец добродетельной жены:

– Скромных да работящих только на словах хвалят, а как до дела дойдет, вот такие Арины да Листвяны все и получают. Вот и Лавр мой… – она все-таки не удержала слез. – Когда он к тебе… и то лучше было. Он тогда и спокоен был, и меня не обижал, а теперь… словно на пенек смотрит! Настена не разрешает нам сейчас с ним спать, так он и рад! Ну чего тебе тогда не хватало? Жили бы тихо, как по древнему обычаю заведено, и батюшка не попрекал… А сейчас…

Анна оторопело смотрела на сноху. Вот уж чего она от Тани не ждала, так это напоминания о Лавре. Сама-то всеми силами старалась выкинуть из памяти то, что когда-то связало ее и мужнина брата, а тут – нате вам! Спасло ее, что сноха опять залилась слезами, уткнулась в рушник и ничего не замечала и не слышала.

«Нет, ничего отвечать не буду, а то еще неизвестно, до чего договоримся. А вот про Андрея…»

– Ну-ну-ну… водички вот выпей. Давай-ка я рушник намочу, оботри лицо-то… Увидят, что обо мне подумают? Скажут, боярыня гостью дорогую обидела…

Анна хлопотала вокруг родственницы, а сама медленно закипала.

«Ну, Дарена, ну, напела… Доберусь я до тебя завтра!»

Всхлипы становились все реже, наконец Татьяна отняла рушник от глаз и уставилась на хозяйку.

«Господи, неужто и я в тягости такой же дурой выглядела?»

– Тань, ты как, успокоилась? Слушать-то можешь? – мягкость из голоса куда-то исчезла, с гостьей теперь говорила не родственница – боярыня.

– Ты чего, Ань? – Татьяна не поняла, с чего Анна так переменилась, и испугалась.

– Да все бы ничего, только вот за что ты так Андрея обездолить хочешь? Чем он перед тобой провинился? Али не человек он? Ведь родич нам… батюшку Корнея собой от смерти закрыл.

– Как обездолить? – все еще не понимала Таня. – Чего ему не так-то? Батюшка Корней с ним как с сыном… того и гляди… Бабы-то вон говорят…

– Бабы! – взорвалась Анна. – А ты куда смотришь? При тебе близкую родню хают, а ты молчишь да слушаешь? Ладно бы просто слушала, так еще и повторяешь…

– Ну, так они же правду говорят. И о нем тоже пекутся – не чужой ведь. Он при нас спокойно жил, а теперь?

– Озаботились, значит? – зло усмехнулась Анна. – Прям-таки для его пользы стараются! Все у него есть, говоришь? А семья у него есть? Дитя свое он на руках держал? Жену обнимал?

– Да нужен он ей! Ну, сама посуди – с чего это такая, как она, с ним, с увечным? Ей же добро наше глаза застит! Ишь, возле сильного рода пристроиться захотела!

– А ты ей в глаза хоть раз посмотрела, что так судишь? Увечный? Да он ей дороже любых красавцев – вон Глеба отшила, как и не видела его.

– Г-глеба? К-когда? – от неожиданности заикнулась Таня, а Анна вдруг хихикнула по-девчоночьи, вспоминая недоумевающее лицо записного ратнинского сердцееда.

– Да ты не обижайся, не над тобой я смеюсь – так, вспомнилось…

И вдруг ее отпустило; куда-то пропала досада от того, что приходится отрываться от насущных дел и тратить время на разговор с Татьяной, исчезло раздражение на слабую характером и невеликого ума сноху. Повеяло чем-то знакомым домашним, теплым. Она и задумываться не стала, отчего так – просто отдалась этому ощущению, позволявшему хоть ненадолго забыть о свалившихся на нее заботах и тревогах.

А все было просто: они сейчас ненадолго вернулись в те времена, когда после смерти свекрови Анна решительно взяла на себя обязанности большухи лисовиновского рода, а Татьяна не только не воспротивилась этому, но и с видимым облегчением спряталась за ее спину. И вот сейчас, как и в прежние годы, Татьяна могла всласть пожаловаться и поплакаться, а Анна – более сильная духом, больше в жизни повидавшая – утешала, наставляла, уговаривала. Совершенно неважным вдруг оказалось, на что именно жалуется Татьяна и что отвечает ей Анна – важен стал сам разговор, на краткое время возвративший их к прежним отношениям. И хотя обе понимали, что вернуть прошлое невозможно, но существует на свете бабье утешение – хоть час, да мой.

Так и сидели рядышком в светлице две женщины, волею судьбы когда-то вошедшие в род Лисовинов: одна – не без трепета, но решительно взявшая на себя, когда это потребовалось, роль хозяйки, и другая – на которую эта роль свалилась вопреки желанию, придавив неподъемным для нее грузом. И обе боялись какой-то неловкостью разрушить это неожиданно возродившееся ощущение прежнего: Татьяне сладостно было вновь оказаться за спиной сильной и умной Анны, а Анне хоть на какое-то время забыть о тяготах боярских обязанностей.

Однако… ушедшего не вернешь, как ни старайся. В прежние времена, скорее всего, на сплетне про Глеба разговор и закончился бы, но теперь…

– Ты мои слова про Андрея запомни да потом подумай крепко, так ли хорошо ему жилось, как тебе напели, – Анна вернула выражению лица и голосу наставительную строгость. – А что до хозяйства ему да Арине… Ты вот все про горшки да ухваты толкуешь, а речь-то о другом надо вести. еще один Лисовин семьей обзаводится, род увеличивается, сильнее становится, а ты об утвари печалишься. Радоваться надо!

Татьяна собралась было возразить, но Анна ей не дала:

– Да, радоваться! Тем более что почти ничего из ратнинской усадьбы Лисовинов и отдавать не придется. Родне твоей про бунт забыть простительно, но ты-то должна помнить!

– А причем тут бунт, Ань? Бунтовщиков-то, кто жив остался, кого к родне отправили, кого просто так изгнали.

– Ну да, отправили… с тем, что на телегу поместилось. А остальное?

Недоумение на лице Татьяны медленно сменялось сомнением, потом пониманием и опять сомнением пополам с облегчением.

– Ань, так батюшка Корней отдает то, что от них осталось, да?.. Ой, а я-то…

– Ну, кое-что добавить все-таки придется… Да не дергайся ты… так, по мелочи. Арина и сама не с пустыми руками сюда явилась – привезла три телеги всякого добра, что от огня спасли.

– Три телеги, говоришь, привезла… – затянувшееся молчание снохи заставило Анну взглянуть на нее пристальнее. – Ну так чего ей еще-то? Семья пока небольшая, к нам-то вон сколько прибыло, да не с тремя телегами… – поджав губы, покачала головой Татьяна. – Да и на чужом горе, сама знаешь, счастья не построишь… хоть и нет хозяев давно, утварь зазря вроде пропадает, но все равно как-то оно…

– Ты чего, Тань? Бунтовщиков жалеешь? Ты лучше подумай, что бы с тобой Марфа сделала, если бы не Лисовины верх взяли, а ее Устин.

– Свят-свят-свят! – испуганно обмахнула себя крестом Татьяна.

– То-то же! Или ты не бунтовщиков, а их добро пожалела? Так им все равно Корней распоряжается, а не всякие там… Нам же его волю выполнять надлежит. И выполним! Ты меня поняла?

– Да поняла я, поняла, что ж ты так-то… И подумать уж ничего нельзя…

– Об этом уже подумали. А ты лучше заткни этих клуш, пусть не кудахчут и Арине вслед не шипят.

– Тебе легко говорить, – продолжила свои причитания Татьяна, – у тебя все по ниточке ходят, вон, девки-то в трапезной давеча дохнуть лишний раз боялись, а я измучилась.

«Измучилась она… Знала бы, сколько я сил да времени на этакую легкость потратила…»

– Не образумятся – я сама за них возьмусь, да и Арина не спустит при случае – а у нее язычок-то поострее засапожника.

Тут бы боярыне Лисовиновой и остановиться, а она зачем-то свернула на привычные хозяйственные дела: кого из куньевских предстоит отправить на выселки, кого возможно со временем переселить в крепость, спрашивала, какие припасы уже заготовлены на зиму… Любой хозяйке такой разговор понятен и привычен, но в какой-то момент Анна с удивлением поняла, что ежедневные хозяйственные заботы ратнинской усадьбы ей не то чтобы не интересны, а просто-напросто ее не касаются.

«Все, матушка-боярыня, уехала из Ратного – отрезанный ломоть. Нет, конечно, совсем без пригляда усадьбу оставлять нельзя, но то, что здесь, в крепости, важнее. Господи, ну прямо как опять в чужую семью замуж ушла… хотя нет, не в чужую, здесь все мое, здесь я сама все создаю! Надо же, как обернулось, а ведь без Танькиного нытья, наверное, не скоро такое в голову пришло бы».

На следующее утро Анна устроила Татьяну на «девичьей» телеге со всем возможным удобством и в сопровождении полудесятка охраны под командой младшего урядника Климента отправилась в Ратное. Дорога, и без того длинная и скучная, в этот раз показалась боярыне настоящим испытанием: беременная сноха почти без роздыху то ахала и охала на каждом ухабе, то принималась жаловаться на щенков, которые своим воем не давали ей всю ночь заснуть. Понимая, что Татьяне и правда нелегко дается путешествие, а тряска в телеге может ей повредить, Анна не торопила возницу, велела ехать тихо, с бережением. Какое-то время они даже не спеша прошлись, чтобы ноги размять.

Сопровождающие их отроки осторожно снесли Татьяну с телеги, покряхтывая под весом отекшей от тяжелой беременности женщины. Поставили на дорогу, подождали, пока она, охнув от неожиданности, утвердится на ногах, и вопросительно посмотрели на боярыню – все ли ладно?

– Молодцы, ловко управились. Возница пусть телегу за нами ведет, а остальные позади нее едут, – скомандовала Анна младшему уряднику. – Мы немного сами пройдемся, пока боярыне Татьяне от тряски худо не сделалось.

– Так, это… – замялся Климент, – матушка-боярыня, негоже так.

– Это еще что за новости? – Анна изумленно воззрилась на него. – Ты мне перечить взялся?

– Прости, матушка боярыня, но у нас приказ есть, строгий, – отрок сглотнул, оглянулся на своих подчиненных и опять уставился на Анну.

– Какой такой приказ? Кто посмел?

– Господин старший наставник приказал в пути женщин одних вперед не пускать! Сначала охрана должна дорогу проверить! – отчеканил младший урядник.

«Господин старший наставник, говоришь? Ай да Лешка… слов нет… Издалека – и то бережет».

– Ну, старший наставник свое дело знает…

Парни облегченно выдохнули.

– Молодцы, хвалю.

– Рады стараться, матушка-боярыня!

По команде младшего урядника двое отроков отправились вперед, за ними, чуть погодя, шли Анна с Татьяной, за ними, опять же в некотором отдалении, ехала телега, а позади нее – остальные отроки, настороженно оглядываясь по сторонам.

Так, за разговором, то на телеге, то на своих двоих женщины не спеша добрались до Ратного намного позже, чем Анна рассчитывала. Прибыли и узнали, что ратнинская сотня рано утром тоже ушла в поход. Татьяна сразу же взвыла – Лавра не проводила! Не к добру это! У Анны уже не оставалось ни сил, ни времени опять ее успокаивать. Передала сноху с рук на руки Дарене, наказав устроить ее в горнице и по возможности чем-то отвлечь от причитаний.

– Как все сделаешь, опять меня найди, – коротко приказала боярыня бывшей большухе Славомирова рода и отвернулась к Листвяне, ожидавшей ее распоряжений.

«Холопка, а как держится! И сыновья в первый раз в поход ушли, и Корнея проводила – а хоть бы слезинка в глазах! Кремень-баба. Если сумеет-таки батюшку окрутить, то всех тут под себя согнет».

– Значит, так: я сейчас по усадьбе пройдусь, посмотрю, что да как без меня тут делается, потом позовешь мне тех холопов, про которых тебе Корней Агеич наказывал… помнишь? – Листвяна кивнула и повернулась было к двери, но Анна ее остановила. – Погоди. Обед мне сюда подашь, а как поем – пусть Дарена придет. И сама поблизости будь – я с тобой после всех поговорю. Ступай.

Не было у Анны таких уж срочных дел на подворье: она прекрасно знала, что в хорошо отлаженном хозяйстве и без нее все идет своим чередом. Однако вчерашнее осознание ненужности ее вмешательства в жизнь ратнинской усадьбы, мысль о том, что ей это не только не надо, но и неинтересно, не давали покоя. Приезжая в село по воскресеньям, она регулярно замечала небольшие, незаметные постороннему глазу перемены. И не сказать, чтобы к худшему, но она отдала этому дому много лет, положила немало сил, устраивая его уклад так, как считала нужным, полезным и удобным, а теперь с недоумением и раздражением отмечала, как постепенно этот уклад изменяется, как новые хозяйки приспосабливают его по собственному разумению.

Анне, конечно, и в голову не приходило, что чувства, которые она испытывала, были и будут равно близки и понятны миллионам женщин и до, и после нее. Именно женщин, потому что мужчины, по большей части, этих чувств не только не испытывают, но нередко и не знают о них, а если знают, то, не мудрствуя, величают бабьими дрязгами или вовсе бабьей дурью. Да и с чего бы им относиться к этому иначе, если нелады, вплоть до настоящей вражды, складываются у вошедших в семью невесток и зятьев именно с тещами и свекровями, а не тестями и свекрами? А начинается-то с малого – с мелочей, мужскому взгляду подчас вовсе невидимых.

Любая хозяйка обустраивает дом по-своему, вкладывает в это дело всю душу. Порой годы уходят на то, чтобы исподволь приучить домашних к единственному и неповторимому укладу жизни; настроить его, словно музыкальный инструмент. Мужчина этот порядок замечает, только когда он по какой-то причине нарушается, да и то не всегда, а для женщины в нем заложен немалый смысл. Дом – это продолжение ее самой, ее характера, привычек, предпочтений. Любые изменения в этот уклад вносятся только с ее согласия и одобрения. Муж может, не спросив жену, принести в дом новый сундук или еще какую вещь, но место ей определит только жена.

В каждом доме свои запахи, шумы, настроение, разговоры и обычаи. И хозяйка все это творит, словно создает сложный узор, где любой стежок должен безошибочно укладываться в общую картину. А потому, коли появляется в доме новый человек – невестка или зять, каждый из которых привык к иному укладу, пусть даже заведенному в соседнем доме, но другой хозяйкой, и сразу же в жизненном узоре появляются необратимые изменения. На привычных местах не оказывается нужных вещей, обыденные действия делаются не тогда и не так, разговоры идут не о том. Мужу, когда он велит, скажем, принести ему рукавицы, все равно, вытащат ли их из короба, стоящего под лавкой, или снимут с полки в сенях. А для хозяйки это уже слом устроенного ею порядка, особенно, если она, сунувшись в привычное место, не обнаружит искомого, потому что невестка переложила это туда, куда с малолетства убирала в родительском доме. А если еще и хозяин проворчит: «Копаетесь, простой вещи от вас не дождаться…» Вот так и рождаются разговоры о том, что зять с тещей или невестка со свекровью живут, как кошка с собакой.

Не происходит такого, только если свекровь или теща умнее или сильнее невестки или зятя. В первом случае, не без скандала и скрипа, молодой пришелец постепенно встраивается в созданный большухой порядок, а во втором – что зять, что невестка, все едино – ломаются «через колено» и тихо ненавидят тещу или свекровь даже и после ее смерти.

Свекрови Анны – незаконнорожденной княжне Аграфене Ярославне доставало и ума, и силы, но и сама Анна не была ни дурой, ни размазней, так что… утряслось как-то без особых скандалов и ломки, хотя свою долю слез Анна все-таки пролила. Сейчас же, приезжая в ратнинскую усадьбу только по воскресеньям и замечая накапливающиеся мелкие изменения в домашнем укладе, она постепенно начала осознавать, что изменения-то исходят не от одной женщины, а от нескольких – будто сразу несколько невесток в доме поселилось, хотя ни Мишаню, ни уж тем более Сеньку она пока не женила.

После того как во время разговора с Татьяной в крепости Анне пришла в голову мысль, что пора отвыкать от роли большухи в ратнинской усадьбе (но не в роду Лисовинов!), ей остро захотелось разобраться, кто же вносит изменения в оставленный ею уклад домашней жизни, кто обустраивает жизнь усадьбы по-своему и как именно? Вот это-то желание и повлекло ее по многочисленным строениям, переходам и закуткам обширной лисовиновской усадьбы.

В большом доме – жилище Корнея – чувствовалась рука Листвяны. Сам воевода и не заметил бы ничего, в хозяйских покоях ключница строго блюла порядок, привычный и удобный Корнею. Даже если и появились едва заметные изменения, то, без сомнения, глава рода Лисовинов либо одобрил их, либо не заметил. На кухне же, в кладовых, погребах и вообще на подворье Анна явственно видела то по-другому расставленные горшки, то передвинутый на новое место ларь, а то и вовсе новые полки на стене, которых при ней не было: то ли в голову не пришло, то ли не нужны были, а вот теперь понадобились. Да и много еще всякого. Только в оружейной, наверное, ничего не изменилось, да и понятно – бабам туда ход заказан.

А вот там, где поселились новообретенные родственнички, «не так» было все! Даже запах на кухне стоял совершенно другой, даже люди двигались по-своему. Ничего удивительного, что Дарена так быстро и легко подмяла под себя Татьяну. Младшая боярыня Лисовинова много лет жила под началом Дарены-большухи и с детства привыкла ей подчиняться. С появлением куньевской родни Татьяна вновь попала в знакомые с детства запахи, вспомнила привычный когда-то уклад жизни – и не хотела терять вновь обретенное, боялась его потерять, сейчас, в ее состоянии – особенно. Где, как не в родительском доме она могла почувствовать себя более защищенной и ни за что не отвечающей? Вот этой давней безмятежностью и защищенностью на нее и повеяло. Так что Дарена не столько подмяла ее, сколько просто подставила руки, принимая от судьбы такой подарок.

Ратнинская усадьба теперь напоминала Анне горшок с еле заметной, волосяной толщины трещиной: и не видно ее, и воду она не пропускает, но если не замазать ту трещинку, то рано или поздно горшок распадется на части.

«А кто замазывать-то станет? Мне не разорваться… да и не надо мне уже этого: моя жизнь – в крепости. Дарена? Сил и опыта у нее достанет, конечно, но как тогда быть с Листвяной? Она же никого мимо себя в хозяйки не пропустит, даром что холопка пока. А Дарена с таким возвышением ключницы никогда не согласится, она и мое-то старшинство еле терпит. Ведь умна баба, не отнимешь, но смирить себя не в силах, и оттого, как дура последняя, упирается – и себе во вред, и детям. Значит, коли гнуться она не хочет, ее надо ломать без жалости, да так, чтобы подняться уже не сумела!

Если Мишаня или Леша все-таки извернутся и Первак из похода не вернется, то Листя вольной еще до родов станет. Она здесь, на подворье, и сама со всеми делами управится, но если так, то, значит, сама себя и возвысит. А вот коли она ИЗ МОИХ рук власть над остальными бабами получит… Конечно, Корней все решил, не я, но оно и не важно – главное, что для остальных баб это будет и моей волей!»

Приняв наконец решение, Анна с легким сердцем завела разговор с холопами, семьи которых собирались передать Андрею с Ариной.

После памятного заявления у церкви, когда Корней ошеломил все семейство, а заодно и односельчан, громогласным обещанием не поскупиться, выделяя Андрею Немому его долю на обзаведение хозяйством, все Ратное гудело, гадая о размерах этого самого надела. А воевода и вправду мелочиться не стал. И хотя сам он, естественно, никому ничего докладывать не собирался, слухи о его невиданной щедрости пошли гулять самые невероятные. Дело усугублялось тем, что точный перечень имущества оставался пока неизвестен, а то, о чем уже узнали, впечатляло. Мало того, воевода в очередной раз доказал, что он мудр, аки змий, и не менее хитроумен: извернулся так, что и овцы остались целы, и волки сыты.

Ратнинцы уже забыли, а кое-кто и не знал, что мельник Степан, все больше тяготясь воинской службой в сотне, намеревался поставить еще одну, уже свою собственную, а не общинную, мельницу, а при ней дом. То ли хотел там одного из сыновей со временем поселить, то ли сам собирался туда перебраться, а усадьбу в селе сыновьям оставить – не суть. Главное, что он уже приготовил все потребное для новой постройки, да не скупясь – делал-то для себя, любимого, но успел только перевезти разобранный сруб к месту строительства – бунт спутал все планы. Победители же, как исстари водится, все имущество побежденных прибрали к рукам, и сотнику, помимо всего прочего, достался совсем новенький сруб. Сразу ли Корней предназначал его для Андрея, или эта светлая мысль осенила его только после появления у того целой кучи подопечных, он никому, разумеется, не сообщал, а самого Андрея не то обрадовал, не то озадачил новыми, совершенно непривычными хлопотами. Затевая постройку крепости, воевода частым гребнем прошелся по всем усадьбам бунтовщиков, подчистую выгребая все запасы мало-мальски пригодных для этого дела бревен. Готовые же и ожидающие только сборки срубы хоть и переправили в крепость, но сложили отдельно: может, Корней ожидал, может, просто надеялся, что одними крепостными строениями внуки не ограничатся. И в очередной раз оказался прав.

Ну, а после такого щедрого дара, как добротное жилище и несколько холопских семей, всякая мелочь, вроде утвари, рухляди, скотины и птицы, сотника и подавно не волновала: бунтовали-то не самые бедные ратнинцы, трофеев всем хватило. Вот из этого-то имущества Корней и приказал выделить Арине на обзаведение все, в чем нуждается семья. Андрею же откровенно заявил, что баба ему попалась толковая, сколько чего потребно – сама сообразит, лишнего не хапнет, потому как скупердяйством не страдает, а значит, нечего у нее под ногами болтаться да в бабьи дела встревать.

Двое холопов в летах, главы семей, получили от боярыни приказ взять с собой старших сыновей, плотницкий инструмент, припасы на неделю и на следующий день отправляться в крепость.

– Найдете старшину артели мастера Сучка, – распорядилась Анна, – он вам покажет, где лежит разобранный сруб, который вы для нового хозяина, Андрея Кирилловича, и его семьи поставите. Отныне ваша хозяйка – Арина Игнатовна. Она и укажет, что вам дальше делать надлежит. Все понятно?

Младший из холопов только кивнул, а старший почесал в бороде и прогудел:

– Это… боярыня… нам бы пару детишек с собой взять… кого постарше… или баб…

– Детишки-то вам зачем?

– Это… ежели жилье ладить, так мох нарезать кому-то надо, да и всякое другое по мелочи… а у нас рук не хватит… А работа нетяжелая, мой меньшой мне уже помогал, справится.

– Ладно, берите еще пару мальчишек и завтра же с утра отправляйтесь. А сейчас ступайте, собирайтесь, – махнула рукой боярыня.

Когда Анна, обойдя все закоулки усадьбы (и не вспомнить, когда в последний раз столь дотошно все осматривала), направилась к главному строению, на крыльце ее уже дожидалась Листвяна с известием, что стол к обеду накрыт. И ведь сумела подгадать, подглядывала за боярыней, что ли? Но удивление чуть не перешло в оторопь, когда Анна увидела, КАК накрыта для нее трапеза. Только для нее одной, в торце большого стола – на том месте, где обычно восседал Корней…

Чего ей стоило с невозмутимым видом проследовать через горницу, сесть («Спину, спину держать… сама же девок учу!»), ополоснуть руки в поднесенной девкой-холопкой лохани, вытереть их поданным рушником. И все это, стараясь не коситься на стоящую возле двери Листвяну, по обыкновению сложившую руки под грудью и непостижимым образом сочетавшую вид ключницы, готовой исполнить любое приказание, и суровой надсмотрщицы, следящей, чтобы молодая холопка не допустила какой-либо неловкости.

«Конечно, у батюшки-свекра не забалуешь, он кого угодно подчинению выучит, но эта ведь не только сама подчиняется, но и других подчинять умеет – вон как холопки у нее по струнке ходят! …И из лука лихо стреляет, ну, прямо, Лука Говорун в юбке, только все больше помалкивает. Себе на уме бабонька…»

И вдруг, как озарение:

«Навыки десятника и девки да молодухи с самострелами под ее рукой! Только пожелает, и из усадьбы никто живым не выйдет… Так и не вышли же! Было уже такое: никто из бунтовщиков, что той ночью пролезли в ворота, назад не вернулся! Всех вперед ногами вынесли!»

Горница, знакомая до последней, самой мелкой трещинки в бревне, мгновенно обратилась в клетку, ложка в руке дрогнула и чуть не выпала из враз ослабевших пальцев, глаза вскинулись на Листвяну, а навстречу – вопросительный взгляд: «Что-то не так, хозяйка?» – и готовность немедленно исправить то, что вызвало неудовольствие боярыни.

«И ведь не притворяется! На самом деле обеспокоена, чем хозяйке не угодила. Но Корнея-то она уже обротала! И десяток стрелков при ней!»

Анна закашлялась и, мотая головой, отмахнулась от подавшейся к ней ключницы, мол, не нужно ничего. Она не поперхнулась, просто вид сделала: надо же было как-то оправдать вскинутые на Листвяну глаза, иначе сущая нелепица выходит – боярыня, большуха лисовиновского рода, испугалась холопки-ключницы.

Листвяна отступила на прежнее место, а Анна продолжила трапезу, но даже не замечала, что ест – не до еды ей стало, уж больно тревожные мысли нахлынули.

«А ведь я еще и сама ее усиливаю: если Леша с Перваком устроит все, как уговорено, то Корней повинен дать ключнице волю и кормить ее, пока сыновья в возраст не войдут. Тогда ребенка от Корнея родит уже не полонянка-холопка, а вольная женщина. Совсем другое дело. Крестить новорожденного Корней, конечно же, понесет сам – в его-то возрасте такой повод для гордости! А отец Михаил наверняка не удержится от попрека: мол, в блуде дитя прижито, от невенчанной жены… Невместно воеводе, он же христианские строгости в Ратном насаждает… Один выход – жениться на Листвяне! Листька – воеводиха? Боярыня? Листька – большуха лисовиновская?! И все это я своими руками? Господи, да неужто и впрямь, как святые отцы учат, злодейство против самого злодея оборачивается? Ведь это же я Первака приговорила!

Нет!!! Я мать, я в своем праве, я детей своих защищаю!!!»

Извечная материнская уверенность в своем праве ради спасения детей перешагнуть через все и всех придала Анне силы и помогла успокоиться.

«Хватит, матушка-боярыня, прежде страха пугаться! Сразу об этом не подумала, а сейчас дело уже сделано, поздно слезы лить. У кого помощи искать? Об Корнее и речи нет, а кроме него? Опять Аристарх!.. Господи, за что меня снова в его руки отдаешь? Но… да будет воля Твоя! Кто я такая, чтобы ей противиться?»

Анна истово осенила себя крестным знамением, а Листвяна, ошибочно приняв это за знак окончания трапезы, приоткрыла дверь и повелительно мотнула головой, призывая в горницу еще двух девок. Та, что все время стояла слева и чуть позади Анны, снова подсунула боярыне лохань для омовения рук, а две вошедшие холопки споро прибрали со стола. Толком не поевшая Анна чуть было не принялась их останавливать, однако вовремя удержалась. Сидя все так же с прямой спиной, она молча наблюдала, как девки расправляют скатерть на весь стол (до того накрыт был только тот край, где трапезничала боярыня), выставляют на него кувшин, объемистую серебрянную чарку (не Корнееву – другую) и блюдо с печеными заедками. Наливать из кувшина взялась сама Листвяна, от льющейся в чарку струи пахнуло вином.

«Ишь ты как! Ай, да Листя! Ну прям как для царицы…»

И словно напоминание о грехе гордыни всплыли вдруг в памяти слова сказки, рассказанной Мишаней отрокам:

За столом сидит она царицей,

Служат ей бояре да дворяне,

Наливают ей заморские вины;

Заедает она пряником медовым[1].

«Вот же, вспомнилось… а конец-то у сказки…»

Ключница, дождавшись, когда холопки выйдут, напомнила:

– Дарена ждет.

«Ах, да!»

– Давно ждет?

– Да вот как ты за стол села, тут она и подошла. Велела было сразу же пропустить ее, но… ты же приказывала после обеда ей явиться, – Листвяна изобразила едва заметный намек на презрительную ухмылку. – Обождать пришлось.

– Зови.

Когда Анна по дороге в Ратное только обдумывала будущий разговор со Славомировой большухой, та представлялась ей очень и очень опасной для благополучия лисовиновской семьи. Настолько, что она просто диву давалась, как батюшка-свекр этого не понял? Ладно, Листя – его песня лебединая, но как он мог про эту-то не подумать?

«Ну да, мужам кажется, что никакой опасности от бабы исходить не может, ежели она с виду покорна и за лук или нож не хватается. Да ведь бабы-то не железом воюют, и сила наша в ином. А Дарену, коли уж ее родней признали, мы сами и усилили. Покориться-то она покорилась, но вынужденно».

Старше Анны по возрасту, большуха, хоть и бывшая, сильного дреговического рода, старшая сноха Татьяны – жены наследника Корнея, бабка или тетка всем отрокам первого десятка Младшей стражи, да и другим отрокам не совсем чужая, тетка Демьяну и Кузьме. Родовое право на ее стороне, и она, что немаловажно, в своем праве по-прежнему уверена. А потому и не смирилась по-настоящему. Встреться Лисовины и Славомировичи полюбовно, к примеру, на торгу в Княжьем погосте, Анне пришлось бы приветствовать Дарену первой, как равную по положению, но старшую годами.

Замашки и привычки, да и гордыня у Дарены остались, а вот влияние она утратила, даже своих младшух унять уже не может. История же с Демьяном, решившим поучить кнутом куньевских родственниц, и вовсе ей боком выйдет. Сделать вид, что ее это не касается, и не вмешиваться – самой в своем бессилии признаться. Не в ее норове это. Защищать младшух – значит испортить отношения с Демкой. Да что там испортить – врагом его своим сделать! Одобрить поступок сына Татьяны и своих окоротить – обозлить куньевских молодух. Анна, хоть и гневалась на племянника за его выходку, а тогда сразу подумала, что лучшего случая окончательно указать Дарене ее место и быть не может.

Однако сейчас, когда Листвяна представилась ей в новом свете, суетливая возня женской части куньевской родни стала выглядеть такой… Нет, не мелкой или совсем уж безобидной, а скорее безнадежной и бесцельной. Суетятся тут – со страстями, с постоянным недовольством собственным положением, с совершенно дурацкими надеждами и мелкими бабьими дрязгами. Они могут натворить множество глупостей, а если от дурости втянут в свою грызню и мальчишек из Младшей стражи, то глупостей опасных. Но добиться чего-то путного, кроме неприятностей на свою же шею, уже не сумеют.

Мишаня как-то при Анне поучал своих ближников, что, затевая любое дело, надо точно представлять себе цель, которой хочешь достигнуть. Она тогда это хорошо запомнила, а сейчас вспомнила и чуть было вслух не рассмеялась. Ну, да – все правильно.

Не было, да и не могло быть у куньевских родственниц ясной и понятной цели – просто они никак не могли смириться с новой судьбой, вот недовольство свое так и выплескивали, оттого и тщетны все их потуги. А вот Листвяна представляла себе цель совершенно ясно и шла к ней хоть и медленно, но упорно.

Получается, что Дарена вроде бы имеет много прав, но почти ничего не может, а Листвяна не имеет почти ничего, но способна на многое.

Дарена, подтверждая все размышления Анны на свой счет, вошла, не скрывая негодования от того, что ее заставили ждать под дверью – явное унижение, при ее-то замашках! Миновала ключницу, словно пустое место – и ни «Здрава будь», ни «Звала?», не говоря уж о том, чтобы поименовать боярыней – с таким видом, будто собиралась влезть в драку, подступила к противоположному от Анны торцу стола, уперлась в столешницу сжатыми кулаками и заговорила тоном поучительно-ругательного вразумления бестолковой молодухи:

– Это так-то ты родство чтишь да обычаи, от пращуров заповеданные, блюдешь? Холопкам велишь старшую родственницу у порога держать!

Мельком глянув мимо Дарены на Листвяну, которая, уже не скрывая насмешки, уставилась куда-то в поясницу Славомировой большухи, Анна подтянула блюдо с заедками к себе поближе, пригубила вино и принялась копаться в горке печеностей, вдумчиво выискивая что-то, известное одной ей. Нашла, откусила малый кусочек, прикрыла глаза, будто наслаждалась вкусом, прожевала, милостиво покивала Листвяне, опять подняла чарку.

– Ты что о себе возомнила?! – еще повысила голос Дарена. – Никто тебе не указ? На родство плюешь?!

Никак не реагируя на слова впадающей в ярость родственницы, боярыня погоняла во рту вино, словно внимая вкусу и аромату, сглотнула и промакнула губы платочком так, как Мишаня учил делать это отроков, норовящих после еды или питья утереться рукавом.

Закипающая ярость Дарены ее вполне устраивала, именно этого она и добивалась – подтолкнуть бывшую большуху к скандалу, а коли руки распустить попробует, так совсем хорошо. Чем громче и безобразнее выйдет свара и чем более скандальной бабой Дарена себя выкажет сейчас, тем лучше. Так, чтобы потом с ясными, а самое главное, честными глазами заявить Корнею: «Ни слова не сказала, пальцем не тронула, а она… И вообще, все они, куньевские… Молодухи вон до чего Демку с Лавром довели, а эта и вовсе бешеная!»

Корнею долго разбираться не с руки, раскидает Татьяниных родственниц кого куда: на выселки, на новые огороды, на дальние пасеки (благо, пасек уже целых три штуки развели), а тех, кого в Ратном оставит, так прижучит, что тише холопок станут.

В том, что Дарена обязательно сорвется, Анна нисколько не сомневалась: знала, как угнетает такая неопределенность и вынужденная покорность, особенно при несмиренной гордыне; представляла себе, каково большухе, привыкшей к беспрекословному подчинению всех женщин в немалом роду, сравняться в положении с ними – особенно с ними! – не имея ни силы, ни возможности их окоротить, ничего, кроме привычки своей – приказывать и их – подчиняться. Потому Дарена и цеплялась мертвой хваткой за старые, от предков завещанные обычаи, не понимая, что в Ратном многое из языческого наследия уже отринуто.

«А я ей в этом еще немного помогла. Свои-то бабы не осмеливались так явственно указать, что не большуха она более, а она сама себя пустыми надеждами не могла не тешить, особенно когда я в крепость переселилась. Татьяну-то она под себя мигом подмяла. Вот и получила урок, да какой! Ее топтание у меня под дверью все видели. А я сейчас еще добавлю».

Как было задумано, так и вышло – Дарена, заорав что-то уж и вовсе непотребное, обогнула дородными телесами угол стола и рванулась к обидчице. Драки Анна не боялась: силой скандалистке не уступала, а гибкостью и ловкостью превосходила, да еще и Лешка кой-чему обучил. С шутками-прибаутками, с хватанием за «тайные места», а все-таки вдолбил в нее нужные умения. Сейчас Анна совершенно точно знала, что будет делать: плеснуть вином в глаза (обязательно в глаза, Лешка это все время повторял), а потом донышком той же чарки – в лоб! Анна во время Лешкиных уроков убедилась, насколько даже малый предмет, зажатый в руке, увеличивает силу удара, а чарка была увесистой и твердой.

Только зря готовилась, ничего не вышло. Первым ударом, еще больше распаляя себя, Дарена смахнула со стола блюдо с заедками, а потом… Провожая глазами отлетевший в сторону Даренин повой, Анна и не заметила, как Листя оказалась у той за спиной. А когда боярыня опять подняла взгляд, то обнаружила, что Дарена – немалых размеров бабища – стоит на коленях, а Листвяна, упершись ей коленом в спину и ухватив за волосы, заламывает ее голову назад. Умело, явно не впервые в жизни! Анна ничего подобного никогда не видала и даже не слыхала о таком – руки у Дарены оставались свободны, а сделать она ничего не могла, только не то кряхтела, не то хрипела придушенно. А слова-то какие при этом ключница говорила! Даже Корней… ну, не то чтобы сильно удивился бы и, конечно, не засмущался, но кхекнул бы обязательно!

– …! … …! На боярыню умыслила!!! Сука драная!!!

Анна встретилась с Листвяной глазами, обе женщины лишь слегка шевельнули веками и поняли друг друга без слов: не холопка подняла руку на вольную женщину, а ключница защитила боярыню от взбесившейся бабищи! Теперь Листвяна подтвердит Корнею все, чего бы Анна ни сказала, а Дарене не то что веры не будет, вообще слова сказать не дадут – Корней есть Корней.

– Она меня слышит? – поинтересовалась Анна.

– Должна, – коротко ответила Листвяна, чуть ослабляя хватку, загибающую голову Дарены назад.

– Слышишь меня, дура старая?

– …тебя, лахудра… – не сказала – выхаркнула Дарена.

– Не хочет слушать, – сожалеющим тоном оповестила ключницу Анна.

– Ничего, сейчас… захочет.

Листвяна, продолжая левой рукой удерживать свою жертву за косы, коротко размахнулась правой и ударила. Анну покоробило – удар был донельзя подлым и болезненным: не по голове, не в спину, а раскрытой ладонью по груди. Дарена взвизгнула и задергалась, Листвяна снова придавила ее, не давая шевелиться.

– Боярыня говорить с тобой желает, дерьма лепеха! – новый удар и вскрик. – Слушай или насмерть забью!

«И ведь не врет – забьет и не поморщится! Умеет пленника удержать и знает, как баб бить… Господи, не злобы ради, не из корысти, но родную кровь оберегая… Самой тошно, но пса… псицу на злодейку натравить не грех – необходимость!»

– Так слушаешь или нет? Еще поддать?

– Д-да… слушшш…

Листвяна убрала упиравшееся в спину Дарены колено, та сразу же ссутулилась и обхватила руками грудь, но опустить голову ключница ей не позволила – держала за волосы.

– Значит, так, Дарья, – Анна выделила голосом христианское имя. – Это не я возомнила, а ты, дура из-под елки, не понимаешь, что вокруг тебя творится и кто ты ныне есть. На родство, говоришь, плюю? А не твои ли муж и свекор кровь твоих же племянников пролили? Так, по-твоему, родовое вежество блюдут, свою кровь оберегают? Ты, гнида языческая, меня небрежением к обычаям попрекнула? Так по этим обычаям мы весь ваш гадюшник славомировский истребить право имели! Слышишь меня? Понимаешь?

– Д-да… – Дарена подала голос только после того, как Листвяна тряхнула ее за волосы.

– Тогда слушай дальше. Пока я про ваши, языческие обычаи говорила, и по ним ты повинна смерти со всем своим выводком. Из милости нашей живешь. А вот по христианским законам на всем вашем роду лежит каинова печать, потому как братскую кровь пролили. На всем роду! Ибо сказано: «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого колена…» Ты себя старшей в Славомировом роду мнишь, значит, на тебе первой и грех Каинов, а уж затем на всех остальных, до внуков и правнуков.

Анна коротко глянула на Листвяну. Та слушала, очень внимательно слушала.

«Чего это она? Ее же Десять заповедей еще перед крещением вызубрить заставили. Должна помнить… А-а, вот оно что! Одно дело – выучить и повторить, и совсем другое – применить Писание к обыденной жизни. Вот она и слушает, и не скрывает, что учится у меня».

– Что ты там еще гавкала-то? – Анна сделала вид, что задумалась, припоминая слова Дарены. – Ах, да! Про старшую родственницу! И в чем же твое старшинство? По годам-то ты, и верно, старуха уже. Вон, расплылась как корова, да и морда отвратна. Ну, да такой старой ветоши в любом селище… – Анна пренебрежительно махнула ладонью. – А в чем еще? Большухой-то ты при муже да свекре была, а как их не стало да гнездо ваше осиное дымом пустили… Кто ты теперь? Никто! А я – большуха самого сильного и уважаемого рода в Ратном, а значит, и во всем Погорынье! Ты с кем себя равняешь?

Если до сих пор Анна цедила слова вальяжно-пренебрежительно, свысока, то сейчас в ее речи сам собой появился напор, голос зазвенел, слова стали четкими, как воинские команды, тело напряглось, а глаза прищурились, будто она прицеливалась.

– Но это по вашему, языческому счету. А у нас я – боярыня, и останусь ей навсегда, что бы ни случилось! И даже Елька моя – боярышня Евлампия Фроловна, и выше простых баб, какого бы возраста они ни были. Сие не только людским хотением, но и волей Божьей утверждено, и не людям смертным то изменять! – Анна неспешно, размашисто перекрестилась; Листвяна, чуть промешкав, свободной правой рукой повторила движения боярыни и снова застыла, внимая каждому произнесенному Анной слову.

– МОЙ БОГ СИЛЬНЕЕ! Все мы в руце Его, и все творится по воле Его, хоть ты наизнанку вывернись перед своими идолами! И цену крещению твоему Он тоже знает! ОН НА МОЕЙ СТОРОНЕ, так что даже и в мыслях не держи что-то изменить, Он не даст! Уже не дал – Славомирова рода больше нет. Ты сама, попущением Божьим, жива, живы дети и племянники-внуки твои, но уже сейчас они себя Славомировичами не величают. Лисовины они, и все тут! Усомнится кто – на месте убьют! Нет Славомировичей, кончились! А у меня два сына – бояричи, два племянника – тоже бояричи, и, в отличие от тебя, старухи, – Анна не удержалась и окинула Дарену взглядом, равносильным плевку, – я еще родить могу! У меня еще все впереди, а у тебя ВСЕ В ПРОШЛОМ! БЕЗВОЗВРАТНО! Иная сказала бы тебе: «Забудь о былом», – а я говорю: «Помни, чего лишилась!» Помни и вой на луну, сука облезлая!

Анна говорила, втаптывала Дарену в грязь, в сущности, убивая противницу. По-женски, пальцем не тронув, но убивая. Поражалась собственной ожесточенности и беспощадности и одновременно удивлялась: с чего вообразила эту бабу опасной? Никто она и ничто, и неизвестно, сумеет ли даже своими ногами из горницы выйти после того, что с ней здесь сделали.

А еще прямо-таки кожей чувствовала, как жадно впитывает и запоминает ее слова, движения, взгляды Листвяна. Вот так поучиться быть христианской боярыней – редкая удача, такие уроки раз в жизни случаются! Жадность до ТАКИХ знаний Анну покоробила, и в какой-то миг она даже представила: не ключница стоит, удерживая свою жертву за волосы, а кто-то из ее стрелков-молодух, сама Листвяна сидит на месте Анны и говорит что-то, подобное только что сказанному боярыней, а жертва, стоящая на коленях… уж не сама ли Анна?

«Нет! Не посмеет! Не сможет! Не позволим! Мишаня, Демьян, Кузьма, крестники, сотня Младшей стражи… Лавр за меня даже против Таньки пойдет, а уж против Листвяны-то… А еще Лешка – Рудный воевода. Зверь лютый, но МОЙ зверь! Верка, Ульяна, Арина… Настена тоже на моей стороне будет! И наставники Академии… да даже и сомневаться нечего – за меня! Даже Сучок со своими плотниками… обласкать надо, приблизить, моими будут, никуда не денутся. И ВСЕ БАБЫ Ратного, кому девок замуж пристраивать… не выйдут из моей воли, не дам! А коли бабы, то и мужья их. И… прости, Господи, меня грешную, Аристарх!

И против всего этого Листвяна? Даже если и с Корнеем… Да и то неизвестно… И для Корнея предел есть!»

И такую вдруг она ощутила в себе силу! Не потому, что ослабела Дарена, не потому, что Листвяна рвалась исполнять приказы и учиться у боярыни, а потому, что осильнела внутренне. Вроде бы и знала все это раньше, а до сих пор ни разу не приходило в голову вот так перечислить всех тех, на кого при необходимости можно опереться, кого и как привлечь на свою сторону, а на кого и просто влиять – никогда в этом не было нужды. Сейчас же, все припомнив и приложив это к возможному противостоянию с Листвяной, вдруг поняла: и эта не опасна! Ну, разве что хитростью какой-нибудь, тайным злодейством, да и то по-настоящему, явно, воспользоваться плодами этого злодейства у Листвяны не получится! Не дадут, не позволят все те, кого Анна сейчас перебирала в уме.

Анна, вдова Фрола, невестка Корнея, вдруг поняла: она не просто большуха рода Лисовинов, а боярыня, способная заставить исполнять свою волю множество людей, которые, в свою очередь, тоже способны очень и очень на многое! В ее воле направить желания, усилия и умения десятков, даже сотен – не холопов, не закупов, не нанятых работников, а вольных и сильных – на нужное ей дело!

Вот она, власть!

С ощущением этой новой силы, нового для нее знания Анна с вызовом, даже с угрозой глянула на ключницу и… удар ушел в пустоту. Листвяна – Анна готова была в этом поклясться – тоже поняла что-то, примерно такое же, что и боярыня. Слушала-то Анну не только Дарена, но и «последняя женщина Корнея»! Слушала, запоминала, осмысливала. И поняла: против того, что стояло за боярыней Анной Павловной, у нее нет и не может быть ничего.

И снова Анна глянула, Листвяна взгляд приняла. Не играли они в гляделки – кто кого пересилит; одна поняла, что давить незачем, другая не сопротивлялась – тоже незачем. Без слов договорились, что сейчас они действуют заодно. Потом Листвяна перевела взгляд на Дарену, совершенно оплывшую на полу – та не заваливалась на бок только потому, что ее удерживала ключница, – и приподняла брови в немом вопросе. Анна, так же молча, указала глазами на дверь.

Листвяна потянула голову Дарены вбок, одновременно выворачивая ей шею и вынуждая встать на четвереньки, и потащила бывшую большуху к выходу. И снова Анна обратила внимание на то, как сноровисто, даже привычно это получилось у ключницы – явно в прошлом проделывала такое не единожды. Выпихнув свою жертву в сени, та буркнула кому-то: «Уводите ее», – и, захлопнув дверь, снова вопросительно глянула на боярыню.

Анна, все так же не произнося ни слова, чуть дернула подбородком, указывая на место за столом. Молча, потому что очень не хотелось разрушать голосом их бессловесный сговор. Даже и не сговор, а… Боярыня прекрасно понимала, как выглядела со стороны во время расправы над Дареной – сторонний человек, скорее всего, не смог бы найти приличных, не ругательных, слов для описания того, в каком виде предстала перед ним Корнеева невестка. У кого-нибудь из мужей наверняка и кулаки бы зачесались на эдакую… Так что лучше уж и не подбирать слов.

А вот Листвяна, похоже, увидела и признала в Анне более сильную, изощренную и умелую хищницу, чем сама она. Признала и… не то чтобы покорилась, но согласилась, что поперек боярыне лучше не становиться – целее будешь. На это указывало все ее поведение, да хотя бы и то, что, выпихнув Дарену в сени, Листвяна не поддала ей напоследок ногой под зад (от чего сама Анна, наверное, не удержалась бы) – просто выполнила приказ, и ничего от себя. Дарена – добыча Анны в охотничьих угодьях Анны, ключница и на малую долю не позарилась.

Конечно же, Анна прекрасно понимала, что все это верно только сейчас и на какое-то ближайшее время, скажем, до того, как ключница родит Корнею ребенка, а потом… потом лисовиновская усадьба, если не все Ратное, могут стать «охотничьими угодьями» Листвяны. Это мужи, однажды признав над собой первенство, к примеру, Корнея, будут подчиняться ему до тех пор, пока не увидят, что командовать он более не в силах. У женщин не так – нет для них почти ничего «раз и навсегда», только семья, дети, дом, может быть, что-то еще – для каждой свое, а все остальное…

Вот прямо сейчас Листвяна честна в своем безмолвном обещании не идти против Анны, но пройдет время, и ее обещание потеряет силу, и это не будет обманом в женском понимании. В женском мире у каждого времени и обстоятельства своя правда. Мужи почитают это бабьей лживостью, неверностью, ветреностью, а на самом деле женщина честна и правдива каждый раз! Просто жизнь повернулась немного другой стороной, а женская стезя – приноровиться, приспособиться, соответствовать. Оттого и правда женская становится несколько иной… порой прямо противоположной. Женщины это понимают и принимают как само собой разумеющееся, а мужи… да лучше им об этом и не знать, а если знают, то не стоит об этом задумываться.

Все это Анна прекрасно понимала, да и сама была такой, ибо женщина суть, поэтому и не сомневалась: СЕЙЧАС Листвяне можно верить, а потом… Потом и решать станем.

Пока ключница устраивалась на указанном месте, боярыня принялась переставлять на столе немногочисленную посуду. Великую и хитрую науку столового убранства, коим можно обозначить одинаково и уважение к соседу по столу, и пренебрежение, и разницу в достоинстве сотрапезников, и многое другое, преподала Анне матушка. Купчиха не из последних, она умела загодя задать тон еще не начавшейся застольной беседе своего мужа с кем-нибудь из приглашенных для разговора гостей.

Если бы Анне зачем-то понадобилось уравнять Листвяну с собой, она велела бы девкам-холопкам поставить вторую чарку. Если бы ей потребовалось сохранить такое же расстояние между собеседницами, как и при разговоре с только что словесно измордованной Дареной – оставила бы все как есть (кувшин, чарка, блюдо с заедками – только для самой Анны). Сейчас же боярыня Анна Павловна просто отодвинула чарку и блюдо в сторону, оставив между собой и Листвяной пустую скатерть. Получилось, что вышестоящая склонилась к уху нижестоящей для доверительного разговора – приблизила, но не уравняла.

Что вслух, что мысленно Анна, так же как и Корней, предпочитала называть ключницу старым языческим именем: больно уж заковыристо окрестил ее отец Михаил – Асклепиодота. Корнея так и вообще только на один раз хватило: «Скле… Пиз… ох, мать твою! Листя!!! Да что ж такое-то, нарочно, что ли, попы нам с именами гадят?!» Ответа на этот вопрос Корней, конечно, не ждал, а вот Анне несколько позже на него ответил Мишаня:

– Отец Михаил это из добрых побуждений творит: уверен, что славян надо понемногу приучать – пусть вставляют в свой говор слова из образованной речи. Ну, а начинать надо с малого, с имен. Будет и потом такое – к германским словам нас приучать станут, к франкским, а потом и к саксонским… – Мишка покривился, будто съел чего-то совсем уж кислого, и язвительно добавил: – так вот и будем… цивилизовываться.

Половины сказанного Анна тогда не поняла, а Мишаня вместо объяснения лишь махнул рукой – дескать, не бери в голову, матушка.

Разговор с ключницей Анна начала, по всему видать, совсем не с того, чего ожидала Листвяна:

– Как «дружина» твоя, с самострелами-то упражняются?

Листвяна явно удивилась, но ответила с готовностью и обстоятельно:

– Каждый день не получается – страда все-таки, но через два дня на третий стараюсь обязательно. Да и в поле с собой велю самострелы брать. Если там гуся или цаплю подстрелят, или еще какой приварок к трапезе, ну там, зайца – хвалю, другим в пример ставлю.

– Ну, а новых дружинниц себе не подбираешь?

– Так не из кого, Анна Павловна, не всякой же оружие в руки дашь. В любом случае, без твоего одобрения никого к дружине не прибавлю.

– Это ты правильно, – Анна одобрительно покивала. – А вот скажи-ка мне, среди тех, кого Демьян кнутом попотчевал, дружинниц твоих не было?

– Была одна.

– К самострелу не допускать, из дружины выгнать, – Анна прихлопнула по столу ладонью. – Нам еще болта в спину от обозленной молодухи не хватало!

– Так уже, Анна Павловна, – Листвяна слегка пожала плечами. – Меня с огнем играть еще в детстве отучили.

– Ладно, с этим, я вижу, у тебя порядок. Да и Корней, наверно, приглядывает?

– Да нет, – позволила себе намек на усмешку ключница. – Для него это так, баловство. Правда, упредил, что если кто из них, не дай бог, болт куда-нибудь не туда засадит, он с меня спросит. Ну, так это и с самого начала понятно было.

– Ладно… ну, а как себя во главе полутора десятков стрелков мыслишь?

– Ты о том, что холопка вольными женщинами командует? – уточнила Листвяна и, не дожидаясь ответа, пояснила: – Ты же знаешь, что ни на кого из нас обельные грамоты еще не выправлены, ждет чего-то Корней. Для людей-то мы, конечно, холопы, но по слову воеводы все в любой миг еще перемениться может. Да и среди стрелков моих не все вольные, мы же по способности к стрельбе подбирали, а не по достоинству вольному или подневольному.

Анна спрашивала совсем о другом, но слова Листвяны о том, что Корней чего-то ждет, ее заинтересовали.

– И чего же, по-твоему, батюшка дожидается?

– Так известно, чего! Отроки-то… в Младшей страже тоже не все вольные. Ну, кого-то убьют, кто-то чем-то отличиться сумеет, кто-то добычу возьмет такую, что на выкуп хватит… Не угадаешь сейчас, позже увидят, кто на что способен. Так и в бабьем десятке: тех, кто в усмирении бунта участвовал… холопить уже как-то и не с руки…

– Или ту, кто воеводе ребенка родит! – Анна даже и думать себе запретила о том, что Листвяна может стать вольной раньше – по смерти Первака.

– И это тоже, – ничуть не смутившись, согласилась Листвяна, – все по обычаю. А дожидается Корней… Ты верно сказала: кончились Славомировичи, а за то, чтобы Лисовинами зваться, такая толкотня начнется – все ноги друг дружке пооттопчут! Пока еще незаметно, но ребятки-то подрастут, додумаются. То же и остальные куньевцы… Если не в родню, то хоть каким-то боком притулиться к Лисовинам. Только это ведь еще заслужить надо! В бабьем десятке себя показать – запросто. А еще у тебя, Анна Павловна, под рукой сотня женихов. Полонянкам замуж тоже охота, да не за кого попало, но с ратнинскими девами им соперничать… сама понимаешь. Только на тебя и благоволение твое надежда.

Вот я и думаю: ждет Корней, когда явственно станет, кто ему нужен и полезен, кому доверять можно, а кто… всего лишь добыча воинская. Как выберет, так дело и до обельных грамот дойдет, и прочего. Михайле надежных и полезных оставлять надобно, проверенных и испытанных.

– Михайле? – Анна вся подобралась и насторожилась. – Сама догадалась или Корней обмолвился?

– И догадалась, и… Я же к колодцу не только за водой хожу, да и в других местах… и девки-молодухи тоже… Все Ратное уверено, что, проживи Корней еще лет десять, наследовать ему будет Михайла и никто иной. Одни согласны и одобряют, другие – ни так, ни сяк, а кто-то и злобится, но в том, что так будет, сомнений нет. А против такой силы не попрешь, будь ты… да хоть кто!

«Вот, значит, как! Все уже за нас решено. А из крепости-то и не видно… Да и тут, в Ратном, давненько ты, матушка, с ведрами не хаживала, давненько. А зря! Или уж вызнавай, о чем там судачат, у тех, кто у колодца каждый день отирается. Листька-то догадалась!

Десять лет, значит… Дай бог батюшке Корнею здоровья и долгих лет, конечно, но… У Мишани уже свои дети родятся – зрелый муж! – а твой… кого ты там родишь, еще дитя… Господи, дитя!!! Это же у любой матери всегда и неизменно – наиважнейшее! О себе забудешь, но дети… Вот ты мне и попалась, голубушка!

Значит, идти против всех ты не сможешь. Правильно понимаешь, бабонька. Против моих сыновей, племянников и крестников… Тоже, будем надеяться, понимаешь. А детей тебе надо вырастить в сильном роду, вольными и, даже если и не в достоинстве бояричей, то байстрюками Лисовина.[2] Гадить в гнезде, где тебе птенцов высиживать, ты и сама остережешься, и никому другому не позволишь, а вздумают твои детки в нашем семейном гнезде кукушатами стать – вмиг удавят.

Будешь верна, никуда не денешься! Выбор ты уже сама сделала. Первака не станет, а остальных… И не таких сотня обламывала!»

От этих мыслей Анну окатила еще одна волна уверенности и внутренней силы, и она глянула на собеседницу глазами только что родившейся боярыни, понявшей, что знания и умения ее людей – это ее собственные знания и умения, ибо поступать эти люди будут по ее воле. И недавно посетившее ее видение того, как кто-то из Листвяниных молодух-стрелков стоит, удерживая свою жертву за волосы, а сама Листвяна на месте Анны истязает жертву словами, вдруг оказалось не таким уж страшным. Просто потому, что теперь, с новыми знаниями, сама Анна в жертвы уже никогда не попадет. Наоборот, Листвяне придется выбирать жертву либо по прямому приказу Анны, либо сообразуясь с ее мнением!

«Господи, ну и дура ты, матушка-боярыня! Сама же дочек учила: «Ничего не делать своими руками, все через холопок, но без ругани и рукоприкладства», – чтобы научились повелевать. А к себе это приложить не догадалась? И чего мучилась, каково это – быть боярыней? Да вот так! Прямо перед носом все лежало, а не увидела, пока не перепугалась. Только потом и поняла, что бояться нечего. Ну… почти нечего, вернее, есть способ справиться[3]».

– Ну, что ж, вижу, понимаешь ты все правильно и поступаешь… тоже правильно.

Анна усмехнулась внезапно пришедшей в голову мысли, а Листвяна, не поняв смысла усмешки, насторожилась. А все просто: Анна поймала себя на том, что заговорила с ключницей так, как Корней разговаривал с Лукой Говоруном. Оба – зрелые, много повидавшие мужи, главы больших и сильных родов, оба во многом понимают друг друга без слов, но один над другим начальствует. Не потому, что первый сумел возвыситься, а второй вынужден подчиняться, а потому, что Лука признал Корнея вышестоящим и тем самым, наряду с подчинением, приобрел право на особые, более близкие отношения с Корнеем.

– Да, правильно! Хвалю. Теперь попробуем и дальше так же.

Анна не стала выделять голосом слово «попробуем». И так было понятно: «Мы обе отныне будем вести себя друг с другом иначе, а что из этого выйдет – увидим».

– И для начала снова спрошу: как себя во главе молодух-стрелков мыслишь?

– А как мыслить-то? Не десятницей же? Баб-десятниц не бывает. Все мы в воле Корнея, как он велит, так и будет.

Нет, Листвяна вовсе не притворялась дурочкой и смысл повторного вопроса прекрасно поняла, но намеренно отдавала первенство Анне – пусть сама опишет то, как это должно выглядеть, а потом и обсудить можно.

– А воеводой?

– Воеводихой? – враз насторожившись, переспросила Листвяна.

– Я сказала, воеводой. Воеводой бабьей дружины… Моей боярской дружины.

– Как это? А Корней… знает? – Листвяна не просто удивилась, а даже растерялась. – А зачем?

– Корней все знает… что считает нужным знать. А что считает ненужным, все равно знает, только виду не показывает, – Анна и сама затруднилась бы объяснить смысл произнесенной фразы, но получилось туманно, а потому многозначительно и слегка угрожающе. – А зачем… Детей наших кто защищать станет? Каждодневно и ежечасно, и не только оружием. Чужую обмолвку вовремя услышать и правильно понять, приглядеть незаметно за нужным… и ненужным человеком… Да и болт, с неожиданной стороны пущенный, тоже дело великое. Тем, что именно с неожиданной стороны. Ты разве не хочешь, чтобы твоих детей так оберегали?

– Наших детей?

– Я сказала, ты услышала! Чай, не глухая и не дура!

– Да… боярыня.

– Ну, то-то же! Да, вот еще что. Я девиц, что у меня в крепости обучаются, не за простецов выдавать собираюсь, а за бояричей, сыновей княжьих дружинников, ну, или в богатые купеческие семьи. У них у всех на подворьях обязательно какие-то девки да молодухи обретаются: родственницы из бедных, приживалки какие-нибудь, дочки-племянницы… Ну, ты меня поняла.

Листвяна согласно кивнула.

– Ежели молодые жены наши сумеют из них подобрать двух-трех, много четырех… больше не выйдет, да и не надо… подобрать, значит, да обучить так, как ты своих… Понимаешь? Мало того что хозяйки – у них, кроме всего прочего, еще и настоящая сила в руках окажется! Злодей какой к ним на подворье сунется или еще кто… Ну, мало ли, что в жизни стрясется, такому гостю незваному небо с овчинку покажется, а подворье смертельной ловушкой станет, даже если и мужей дома не случится.

– А ежели все твои молодые жены вместе соберутся, так это же полусотня стрелков! – вдруг оживившись, вставила Листвяна. – Вроде бы и нет этой полусотни, никто о ней не знает и даже помыслить не может, а она есть! И коли понадобится…

Ключница осеклась, а Анна внутренне усмехнулась:

«Ну, вот ты и в другой раз попалась, голубушка! О полусотне этой как о ватаге татей заговорила! Нутро твое, жизнь твоя прошлая никуда не делись, как шило из мешка вылезли! Вот и понятно теперь, где и с кем ты жила, и для чего тебе твои умения надобны. Ну, зачем простой бабе знать, как беспомощного полоняника удерживать, да чтоб унизительно получилось? Или латника стрелой в глаз бить, мужей в безумной горячке охолаживать, как тогда Мишаню и Лавра… У колодца все языками чешут, да не все из этой трепотни нужные слова выуживают, а ты умеешь. И это, и много чего еще… наверное.

Баба бабу не обманет, это мужей мы, как слепцов, а друг друга… На разбойном хуторе ты жила, да не полонянкой, не холопкой; знаешь, как себя поставить, даже рядом с отчаянными мужами не теряешься. И под мою руку ты идешь, как под руку главаря разбойной ватаги. Тебе же тайную силу подавай, другим невидимую! Ну и ладно, будет у тебя эта сила, но… для меня. И тебя к делу приставлю».

– Верно мыслишь. Но до этого пока еще далеко, сначала надо моих дев выучить, чтоб стрелками командовать умели, – затылок чесать боярыне невместно, хорошо, руку поднять не успела. Положила ладони на стол, постучала в задумчивости кончиками пальцев. – Придется как-то придумывать, для чего они мне в крепости понадобились.

– А зачем их в крепость везти? – удивилась Листвяна. – Здесь же рядом учебная усадьба есть. Трех-четырех молодух я туда хоть сейчас отправить могу, никто и не заметит… или скажу, что на дальние огороды послала. И пусть твои девы ими по очереди командуют. Еще и лучше – не на глазах, никаких разговоров лишних, никаких вопросов. Из крепости они могут в учебную усадьбу и мимо Ратного пройти.

«Так тебя и тянет что-то в тайности творить! Вот ведь…»

– Тоже верно, – Анна благосклонно кивнула – и мои поучатся, и твоих поднатаскаем… А ты сама-то в учебной усадьбе была?

– Заглянула, не удержалась, – Листвяна, заметно для Анны, сдержала улыбку, словно вспомнила что-то смешное. – Корней-то, как с Михайловыми опричниками там поигрался, помятый пришел. Все жалился, что отроки такие шустрые попались, такие озорники… чуть вторую ногу ему не оторвали. Он, пока от них отбивался, вроде бы Андрею на нос наступил… как уж это у него вышло, я и ума не приложу, но нос у Андрея и правда после тех игрищ вспух. Вот я и сходила, глянула.

– И что?

– Да почти что наша усадьба, только не из бревен, а из… ну, из плетней, только толстых. Прочно все, на настоящее похоже. По теплому времени так даже и жить можно. Вот там и поучить дев, как стрелков расставить, как укрываться, как стрельбой командовать… и всякое такое. Им же в поле не ратиться, в жилом месте воевать. Как по мне, так учебная усадьба – самое то, что нужно!

– Ладно, посмотрим… схожу с тобой туда как-нибудь.

– Так можно прямо сейчас, недалеко же. Велю телегу запрячь…

– Нет, потом. Сейчас об ином говорить хочу, – Анна поколебалась, подумала, машинально разглаживая ладонью скатерть и переставляя туда-сюда чарку, потом продолжила. – Ты со своими молодухами-стрелками – сила. Тем более опасная, что никто вас всерьез не принимает. Ну… почти никто. У воинов же обычай тверд: любая сила либо должна беспрекословно подчиняться начальному человеку, либо ее уничтожат. Мы же с тобой замыслили силу копить в тайне… и если это откроется – добром не кончится. Понимаешь, о чем говорю.

– Само собой. Но ведь Корней же…

– Ты мне тут узлы не запутывай! – Анна пристукнула костяшками пальцев по столешнице. – Забыла, с кем говоришь? Сотник, конечно, все знает, но он сейчас в походе, значит, без Аристарха никак не обойтись. Не поняла разве, куда попала? У нас здесь поселение воинское, так что старые привычки забудь – не допустят тут этого!

«Ну, нет, ты у Корнея уязвимое место, дыра в доспехе. Он над тобой по-настоящему начальным человеком быть не сможет. А Аристарх не позволит, чтоб такая сила оставалась без надежного пригляда. Лучше уж я эту силу под его руку сама приведу, чем он Листю потом за горло возьмет. А ведь возьмет всенепременно! Он-то не хуже меня понимает, что тут на сотника надежи мало».

Анна в очередной раз поймала себя на том, что почти копирует тон и поведение Корнея, только что деревянной ногой по полу не заскребла. Поймала и… ничего не стала менять, наоборот, подобно батюшке-свекру, уперлась ладонью в колено, отставила в сторону локоть, подалась телом вперед и, набычившись, уставилась на собеседницу.

«Вот еще сейчас как скажу: «Кхе! Ядрена-матрена!» – и хоть стой, хоть падай! Только эта ведь не упадет… Но я все равно сильнее!»

Анна и сама удивилась, откуда вдруг взялась в ней эта озорная веселость, ну, будто Мишаня в щелочку подсмотрел и хихикнул. Удивилась и сразу же поняла – от ощущения этой самой силы! Нет, Листвяна не ослабла, но она не понимала намерений боярыни: чувствовала, что Анна знает, что делать и как делать, осознавала свое неведение и… и в этом ее слабость! Опять так же, как и с Дареной: у Анны есть дело, есть цель, а у Дарены и Листвяны – только забота о своем благополучии или, еще хуже, потакание своим страстям и желаниям. Анна же свои страсти и желания смогла обуздать, подчинить их общему делу. Ну, не ради же собственного удовольствия она сейчас старалась, из кожи вон выпрыгивала, Дарену ломала и Листвяну подчиняла! Нет, конечно – и себя возвеличивала, и других подавляла она только для того, чтобы еще выше поднять род, чтобы ни у кого даже мысли не закрадывались попробовать Лисовинов на прочность. В этом заключалась ее сила. Много силы, даже на язвительное веселье оставалось.

Листвяна что-то такое почувствовала и, наконец отведя взгляд, прервала затянувшееся молчание:

– Может, и так, тебе виднее. От меня-то ты чего хочешь?

– Когда ты у нас появилась, Аристарх с тобой разговаривал?

– Был разговор… – Ключница поежилась, видимо, воспоминания остались у нее не самые приятные. – Только не сразу, а когда… – неопределенный жест Листвяны, видимо, означал: «Когда узнал, что я с Корнеем…»

– И что?

– Страшен… может быть, когда захочет.

– А еще?

– Да что ж тебе надо-то от меня? – вроде бы возмутилась Листвяна.

«Вроде бы» потому, что на самом деле в ее словах звучало не возмущение, а страх. Боярыня подталкивала ее… к чему-то не столько опасному, сколько безвозратному, к невозможности сделать шаг назад… К плате за теплое место возле Корнея, к доверию боярыни – не потому, что ключница заслужила его, а потому, что обмануть невозможно – слишком страшна кара за обман.

– Найдешь случай переговорить с Аристархом! – твердым, не допускающим возражений и сомнений голосом заговорила Анна. – Расскажешь ему о бабьей дружине и скажешь, что надзирать за ней я прошу его, понеже дело это хоть и воинское, но сотни все-таки не касается, значит, ему как старосте и надлежит на себя заботу о нас, грешных, принять…

– Запретит…

– Сделаешь, как сказано! Мне лучше знать! Расскажешь в подробностях все, что мы с тобой сейчас об этом говорили и… все остальное, что он знать захочет. И не тяни, я ведь узнаю, когда ты к нему ходила.

– А что ж сама-то…

– Учить меня будешь?! – Анна сначала прикрикнула, а потом поняла: это уже лишнее – есть предел, после которого Листвяна и взбрыкнуть может. Себе повредит, но характер покажет, помыкать собой не даст. – Да не злись ты, – боярыня, насколько смогла, смягчила голос и ободряюще дернула головой. – Против воинского обычая у нас не пойдешь. Если подчинение, то полное, а нет подчинения, нет и тебя. Но зато получишь все, что желаешь: спокойную жизнь с Корнеем… Что сама устроишь, то и получишь, никто мешать не станет, воеводство в тайной дружине… ведь хочешь же этого, я вижу. И все дети твои в надежном гнезде вырастут, в лисовиновском… Но и спрос с тебя – никуда не денешься – под стать тому, сколько тебе дано.

Две женщины, очень непростые, много повидавшие и пережившие – боярыня и ключница – сидели в горнице и говорили, казалось бы, о своем. А на самом деле… Если бы кто-то рассказал им, что на самом деле они творят, не только не поверили бы, а даже и не поняли, о чем речь.

* * *

Здесь и сейчас в Погорынье умирало родоплеменное общество и рождалось сословное – феодализм. Анна прижилась в Ратном, приняла (а куда ей было деться?) нормы и правила военной демократии, пришедшие из времен Рюрика, Игоря, Святослава и сохраненные ратнинской сотней. Листвяна не знала ничего, кроме волчьих законов разбойничьего братства и древних родовых обычаев.

Сейчас они вместе растоптали и унизили Дарену, не понимая, что этим не просто приводят в покорность возгордившуюся бабу, а рушат древний обычай во имя обычая нового: титулованный младенец выше нетитулованного умудренного старца!

Кровь и род раньше только связывали людей в некую общность, но теперь еще и возвышают одних людей над другими. Власть, которую прежде давали сила и признание ближников, становится наследственной. Все реже и реже дружина задает владетелям вопрос «Кто ты без нас?», все меньше и меньше остается в нем угрозы, а когда спрашивать будет уже некому, прозвучит: «Аз есмь царь!»

Корней принял титул воеводы, по сути равный титулу графа, и ратнинские воины, конечно, могли свергнуть его силой, но не переизбрать. Преемника же Корнея определят не голоса воинского схода, а правила наследования. Воспротивиться, опять же силой, ратнинские воины могли, а назначить преемника – нет. То есть право ратников отныне превращалось в преступление – в бунт.

Мишка, лишенный звания старшины Младшей стражи, все равно продолжит командовать, но уже как боярич, и его верховенство над отроками от этого только упрочится, потому что из бояричей разжаловать нельзя.

Анна в чисто женских разборках, тихих и незаметных для мужчин, переступила через сложные и запутанные родственно-возрастные счеты и стала превращаться из хозяйки лисовиновского подворья в хозяйку не только Ратного, но и, со временем, всего Погорынья. Заставила для начала только ближнее женское окружение если не принять свершившееся, то хотя бы смириться с ним.

Мужчины могут присваивать любые титулы, рушить старые обычаи и утверждать новые. Однако родоплеменное общество по-настоящему станет феодальным только тогда, когда его нормы и правила примут и начнут внедрять в жизнь женщины. Каждодневно и ежечасно, в незаметных со стороны мелочах обыденной жизни, но постоянно и неотступно. А еще они будут растить и воспитывать детей, и для следующего поколения сословные отношения станут не чем-то новым, а само собой разумеющимся, тем, про что говорят: «Иначе и быть не может».

Тысячи и тысячи «корнеев» по всей Европе, с яростным ревом и железным лязгом, огнем и мечом, умом и волей утверждали новые отношения между людьми, а в это же время тысячи и тысячи их жен, сестер и дочерей тихо и незаметно делали эти изменения необратимыми. История запомнит груды трупов и обугленные развалины, хронисты их опишут, и найдутся те, кто назовет это великими деяниями. Тихие женские разговоры и не такие впечатляющие, но ежедневные женские труды не запомнит никто, но решат они все.

Корней, сделавшийся из сотника воеводой, утвердил норму единоначалия, которая позже и на самых разных уровнях управления превратится в абсолютизм. Да, он был не первым и не единственным, но он попал в «генеральную линию», которая, принимая самые разные, порой причудливые формы, сохранится до наших дней.

Анна, тоже не первая и не единственная, растоптала Дарену, подчинила себе Листвяну и установила таким образом свое верховенство в женском мире Ратного и округи. В том самом женском мире, который не только обустраивает по своим правилам и понятиям обыденную жизнь, но взращивает в своем лоне мужей, выпуская их, когда приходит время, в мир общий, но с убеждениями и взглядами, заложенными в них женским миром.

Вот так и получилось, что приехала в Ратное Анна-большуха, а из разговора с Дареной и Листвяной вышла боярыня Анна Павловна Лисовина. Ехала – переживала, прикидывала, какие удары от этих баб ждать, а оказалось, не о том думала. Не опасности, а то, к какому делу их приставить да какую пользу от них получить – вот что отныне должно занимать боярыню. Разумеется, только после того, как она показала каждой ее место.

По природе своей Анна не была жестокой, но вынуждена оказалась действовать безжалостно. Расправляясь с Дареной, она не тешила своего тщеславия и не получала от этого удовольствия. Просто твердой рукой творила необходимое, защищая род и утверждая свое право повелевать. Такое уж время стояло и такой век: не сумел показать силу, проявил слабость или жалость – сомнут тебя самого.

Смерть – дело обыденное, она всегда рядом, а потому к жизни чужих, не принадлежащих к семье, роду или иному сообществу «своих», люди той поры относились, мягко говоря, намного проще, чем в более спокойные времена. Чего уж тогда говорить об отношении к чувствам, переживаниям или достоинству тех, от кого исходила опасность, реальная или мнимая?

Однако дело не только во «временах и нравах»: боярыня вынужденно прибегла к жестокости в силу того, что иного пути не знала! Она только училась управлять, порой не понимая, чему именно надо учиться. Училась на ощупь, набивая шишки и себе, и окружающим, то есть управленцем пока что была слабым. Слабые же, стремясь подняться наверх, хочешь не хочешь, становятся жестокими. Кто-то находит в этом удовольствие – если стремится наверх только для удовлетворения собственных амбиций и страстей. Те, кого ведет дело, используют жестокость как один из немногих пока что доступных им способов управления людьми. Придет время, и они научатся обходиться без нее… ну, или почти без нее. Но пока делают, что могут…

Анна, конечно, не знала, что то умение «быть боярыней», которым она сейчас пыталась овладеть, через много веков назовут наукой управления и разложат по полочкам.

Если сравнить, каким образом привлекают и подчиняют людей трое управленцев – «попаданец» Михаил Ратников, воевода Корней Агеич и боярыня Анна Павловна, то можно заметить любопытную зависимость.

Михаил хорошо знает и практику, и теорию управления, то есть из них троих он самый квалифицированный управленец. Он привлекает нужные ему кадры без малейшего насилия и расставляет людей по местам самым мягким способом: предоставляет им возможность проявить скрытые до того способности и таланты. Люди в крепости расцветают, не только занимаясь любимым делом (ну, или тем, к которому они более всего склонны), но и получая за это достойное вознаграждение: прежде всего – возможность быстро, без оглядки на прежние обычаи и традиции, подняться вверх. Говоря проще, выбиться в люди. И при этом личное благополучие каждого из членов команды Михаила накрепко связано с общим благополучием вновь создаваемого сообщества, а самым страшным наказанием станет отлучение от новой, такой многообещающей и привлекательной жизни. В общем, «пряник» используется гораздо шире, чем пресловутый «кнут».

Нет, конечно, «истинно средневековые» методы Мишка тоже применяет, но не постоянно, а одноразово: одного из «дуэлянтов» убил, их урядника казнить приказал. От чрезвычайных ситуаций никто не застрахован.

Корней с теорией не знаком вообще, но искусству управления учился всю жизнь, поэтому все его знания основаны исключительно на собственном жизненном и командном опыте и мощнейшей интуиции. Он, что называется, управленец «от бога», своеобразный талант-самородок, привлекает и подчиняет себе людей, используя принцип: «Без меня вы никто».

Новоиспеченные воеводские бояре вынуждены поддерживать Корнея, их судьба и личное благополучие теперь напрямую зависят от судьбы и благополучия самого Корнея и рода Лисовинов.

Власть со всеми ее правами и обязанностями становится наследственной, и это выгодно обеим сторонам. Наследники Корнея должны в будущем принять на себя такие же, как и он, обязательства по отношению к своим вассалам – наследникам воеводских бояр.

Да, бояре больше не могут выбирать военного вождя – сотника ратнинской сотни, но и они теперь не просто десятники, которых, как и сотника, могли выбирать остальные ратники, они – бояре, владетели (по европейским понятиям – бароны), передающие своим детям по наследству и свое положение, и свои владения. Разумеется, это накладывает на них новые, соответствующие обязанности, не без этого, но власти без ответственности не бывает. Таким образом, и кнут, и пряник Корней использует примерно поровну.

Анна же только-только даже не стала – становится боярыней. Не потому, что ее так назвал воевода, не потому, что ее сыновья – бояричи. Сама по себе. Знаний для этого у нее нет, опыта – тоже. Единственное, что она пока может использовать – принуждение. Это проще всего, это лежит на поверхности.

Она не уверена, что может контролировать Листвяну, просто не знает, как это делается, поэтому и использует принцип «полностью доверять можно только тому, кто крепко «посажен на крючок». Более того, она даже не уверена, что сможет уследить за Листвяной и в этом случае, поэтому и отправляет ее к Аристарху: уж тот-то справится. Надзор грозного старосты и страх кары будут висеть над Листвяной постоянно. Ее личное благополучие зависит от того, как ее поведение оценит Анна. Хотя и плата за верность щедра: где-то впереди виднеется благополучное будущее самой Листвяны и ее детей. Но и кнут грозит постоянно.

Ну, а Дарена, как и остальные куньевские родственницы, получают один только кнут. Их принуждают выполнять то, что сочтет нужным боярыня. А вместо пряника – жизнь (не холопки – и то слава богу!).

Боярыня или нет, Анна не закоренелая злодейка; хотя и прибегает к насилию, но для нее все-таки предпочтительнее добиваться своего лаской, а не таской. Отсюда и «Сучок со своими плотниками… обласкать надо, приблизить, моими будут, никуда не денутся». Так что жестокость не проклюнулась в ней вместе с ощущением власти, а скорее является вынужденной. От управленческого слабосилия.

Сидят в горнице две женщины, говорят о своем…

Глава 2

На обратном пути мысли Анны уже целиком занимали нынешние заботы о делах в крепости. А подумать там было о чем. Старая, привычная, но уже тесная ипостась большухи лисовиновской усадьбы сброшена безвозвратно, а в новую – боярыни – еще влезть надобно. Первый же день после ухода полусотни показал ей, как это непросто.

* * *

С самого начала все в то утро было не то и не так. Да и само утро тоже оказалось каким-то неправильным. А всего-то не прозвучал, как обычно, в крепостном дворе рожок Дударика…

Прошедшим вечером уставшая донельзя Анна не обратила внимания на то, как и чем подавали сигнал отбоя, да и подавали ли его вообще, но сейчас, ожидая подъема девок, она вскинулась от раздавшегося снизу мальчишеского даже не крика, а прямо-таки душераздирающего вопля:

– Па-адъе-ем!!!

«О, Господи, нарочно, что ли, самого горластого выбрали? Орет, будто пожар. Девок наверняка перепугал».

Как выяснилось, «перепугал» – это еще слабо сказано. Аксинья, которую естественная потребность подняла с постели чуть раньше положенного, оказалась на лестнице как раз в тот момент, когда отрок дежурного десятка просунул голову во входную дверь и во всю глотку гаркнул команду. Тут, на ступеньках, Аксюха и села – оглушенная и ошарашенная. От испуга у нее не только ноги подкосились – сама себя потеряла, даже слова разборчиво произнести не могла, что уж там говорить о том, зачем с постели поднялась…

Остальные девки с утра тоже были как-то особенно бестолковыми, а когда узрели ревущую на лестнице Аксинью… Анна, поначалу было взъярившаяся, потом уж и не знала: то ли ругаться, то ли плакать вместе с сидящей на ступеньках Ксюшей.

В общем, день не задался с самого начала. Девки шарахались от Прошки, оравшего, чтобы не выпускали из клеток щенков опричников, а выводили по одному на поводке, иначе сбегут искать хозяев; щенки рвались с поводков; Млава (ну а кто ж еще-то?) умудрилась налить воды вместо щенячьей миски себе в сапог; Манька споткнулась на ровном месте и рассадила коленку; Ленка упустила-таки одного из щенков, и дежурному десятку пришлось ловить того по всей крепости. И в довершение всего Машка с совершенно несвойственной ей яростью так повздорила с Прасковьей, что друг другу в волосы вцепились, а из-за чего, потом не удалось выяснить даже при самом строгом расспросе.

Анна, внутренне кипя (спросили бы – и тоже не смогла внятно объяснить, из-за чего), с трудом дождалась, когда после молитвы, завтрака и построения на развод освободился Кузьма, оставшийся в крепости старшим из Лисовинов – вроде как воинским начальником. Во всяком случае, дежурный десятник докладывал именно Кузьме, и командовал разводом на занятия и работы тоже Кузьма.

Вот на племянника-то Анна и накинулась сразу после команды «Вольно! Урядники, развести народ по занятиям!»:

– Ты что, ничего дурнее придумать не мог? – не предвещавшим ничего хорошего тоном вопросила она, нависая над Кузьмой.

– А что такое, теть Ань? – совершенно искренне изумился Кузька.

– Что такое? – Анна грозно свела брови. – На что понадобилось с утра глотку драть? Девок мне перепугали, одна на лестнице так и села, хорошо не расшиблась!

– Так Дударика же нету, с первой полусотней утек. Мы раньше, пока его не было, так же отроков будили, и ничего, все живы.

Вид у Кузьки был настолько невинно-изумленным, что Анна слегка остыла, хотя, зная племянника с пеленок, прекрасно понимала цену этой «невинности» – с точно таким же «ангельским» неведением Кузька встречал любые обвинения в каверзах и проказах, если его не ловили за руку. Впрочем, если даже и ловили, все равно удивлялся: «А чего я такого сделал-то?»

– А чего-нибудь другого придумать не могли? – спросила Анна уже менее грозно (Кузька, поганец, так и источал умиротворение). – Ну, я не знаю… било сделать… Что у тебя, железа мало в кузне? Найти не мог чем погреметь?

– Во-во, – донесся сбоку голос наставника Филимона, – моя-то тоже, как чем недовольна, так сразу и принималась посудой бренчать…

– Да причем тут посуда? – Анна досадливо обернулась к опирающемуся на клюку пожилому наставнику. – Не о ней речь…

– И я не про посуду! – перебил боярыню Филимон. – Я про воинские приказы, кои должны быть ясны, несомненны и всем слышны!

Старый воин пристукнул по земле клюкой и продолжил таким голосом, словно объяснял что-то отрокам на занятиях. Анне даже и в голову не пришло его перебить – умел старик «присутствующих построить», как выражался Мишаня.

– Что есть звук рога для воина? Звук рога есть голос начального человека, команда, коя не может быть подана голосом из-за шума или дальнего расстояния. В рог дудят не просто так, а каждый раз со смыслом, и смысл этот для понимающего человека – те же слова. Вот, к примеру, с утра: тарам-тарам, тарам-тарам, тарам-пам-пам пам-пам, – напел Филимон. – Вставай, вставай, сапожки надевай! Или еще: Пам-парам, пам-пам, пам-пам. «Приступить к занятиям!» Или: «Целься, целься»… ну, и прочее. А какие слова в громыхании? Да нет там слов! Как хочешь, так и догадывайся. Вот услыхали бы отроки с утра твое блямканье об железо, или било бы громыхнуло, чего бы подумали? Пожар? Просто балуется кто-то? Или Плава мужа своего вознамерилась добронравию с утречка поучить? А воинский приказ никакого сомнения или иного смысла иметь не может! Понятно?

Вопрос вроде обращен к Кузьме, но не приходилось сомневаться, что все говорилось для Анны.

– Ага, понятно, господин наставник, – отозвался между тем Кузька.

– Нет, конечно, посудное громыхание тоже свой смысл имеет, – удовлетворенно кивнув, продолжил пояснения Филимон: – Однако смысл этот бессловесен… ну, вроде как тебе что-то взялись объяснять не словами, а, скажем, гримасами. Ну-ка, Кузь, сделай сердитое лицо… Ага, вот так! А теперь – веселое. Вот, значит, видишь, Анюта: по лицу понятно, что он либо сердится, либо радуется, а отчего – поди догадайся. Так и в котелок можно весело греметь или тревожно, а то и угрожающе. Вот, к примеру, бабы, когда коровью смерть от селища отгоняют, очень грозно в посуду стучат. И угроза эта не пустая – попадись им кто, кого они за коровью смерть примут, враз убьют! Об этом я, значит, и толкую. Рогом воины слова приказа передают, а бабы громыханием в посуду – только настроение, слов в нем нет. Все как в жизни: муж все больше разумом живет, а баба страстями да желаниями. Так что, Анна Павловна, не взыщи, но коли живете вы в укрепленном месте, где все по воинскому распорядку устроено… Объясни девицам, что приказов пугаться глупо. А ты, Кузьма, взял бы отрока погорластее… Нет, лучше я сам… Постой возле девок да покомандуй в полный голос, а то Прошка больно ласков с ними. Понял, о чем я толкую?

И снова у Анны возникло ощущение, что, обращаясь к Кузьме, Филимон разговаривает на самом деле с ней.

«Ну-ну, старый конь борозды не испортит, как же… Все как есть по полочкам разложил… Умен ты, дядька Филимон, а все равно дурак. Будто не знаешь – иной муж порой так страстями кипит, что баба весь свой разум в кренделя заплетет, чтобы его остудить. Только умные жены про то молчат, а ежели которая мужу что не так скажет, за свой же разум потом так огребает… Вон на Варвару посмотришь, и десять раз подумаешь: сказать чего или лучше смолчать?»

Наставник словно девчонке за бестолковость выговорил. Обидно, но виду подавать нельзя.

«Ладно, старый пень, свое дело ты знаешь, а я… не в первый раз промолчу… Да и не в последний».

– Благодарствую, дядька Филимон, полезные вещи ты нам с Кузьмой поведал. Вернется Дударик – велю ему словесное содержание его игры на рожке с девицами разучить. Ну, а чтобы они от громких приказов не вздрагивали… тут Кузьмы, пожалуй, маловато – нужен настоящий мужской голос. Ты уж, Филимон, сам наставника поголосистей подбери.

Утро покатилось по вроде бы уже накатанной колее. Вот и ругань Сучка сама по себе, может, и не привлекла бы ее внимания, но сейчас к его привычной скороговорке примешивался возмущенный голос Плавы. Старшина артельщиков на этот раз схлестнулся не с кем-нибудь, а с поварихой.

«Вот же неуемный! И чего он там-то забыл? Ну, Плава ему сейчас устроит…»

Около самой кухни все было спокойно, только двое артельщиков стояли, прислушиваясь к шуму перебранки, который доносился из двери, распахнутой по летнему времени и прикрытой от мух старой холстиной.

– Дак я и говорю, ну кто ж так строит! – Сучок вывалился наружу, путаясь в складках колыхавшейся ткани и продолжая возмущенно вещать: – Где оно такое видано? Ну, так мне что? Я человек подневольный, велено мне! Иди вон сама с Михайлы ответ требуй, коли догонишь!

– Не знаю, что тебе там велено, а печь поганить не позволю! И на порог не пущу! – Плава тоже вынырнула из-за занавески и загородила проход, уперев руки в бока. Сразу стало ясно: сдвинуть ее с места лучше и не пытаться; правда, Сучок, похоже, и не горел таким желанием. Спорить спорил, но Анне показалось, без обычного для него воодушевления.

Первой заметила боярыню Плава. Поклонившись издалека хозяйке, повариха вдруг ухватила за плечи низкорослого старшину артельщиков, продолжавшего ей что-то втолковывать, ловко развернула его лицом к Анне и изрекла:

– Вот! С боярыней говори…

А сама, все так же стоя в дверях кухни, с оскорбленным видом принялась рассматривать сложенные неподалеку инструменты и еще какой-то скарб, видимо, принесенный подмастерьями, что сейчас переминались рядом со своим имуществом, ожидая окончания переговоров. Сучок было дернулся с возмущенным воплем обратно к поварихе, но тоже увидел боярыню:

– Анна Павловна, рассуди ты нас ради бога! – провозгласил он со слезой в голосе, поспешно снимая шапку и кланяясь.

«Ну, прям скорбный лик на святой иконе… какая муха его укусила?»

– Как велишь, так тому и быть. Мы же люди подневольные, а Плава вон из кухни гонит… А я что? Я ж говорил… кто так строит? Видано ли: дырки в дымоходе ковырять и какие-то заслонки там пристраивать? Да разве же меня слушают? Веришь ли, Плава, у самого душа разрывается! – не удержавшись, Сучок опять обратился к поварихе, но спохватился и, прижав шапку к груди, снова поклонился Анне. – Ну, так и решай, матушка-боярыня: не велишь мне на кухне в дымоходе эти дырки вертеть, так оно мне и не надо! А велишь… что ж, ваша печь, мы-то себе и на костерке на артель чего-нито сварим, мы люди привычные… А то вон Плава нас чуть помоями не окатила, за наше старание-то…

– Сунешься опять – и окачу! – оторвав взгляд от бадьи с глиной, пообещала ему Плава. – Не позволю печь поганить! Анна Павловна, ну какие еще заслонки? Сказились все – грязюку в кухню тащить! Ты же сама мне велела, чтобы я здесь чистоту блюла, а тут, пожалуй, уследишь за ней. И зачем тогда было деревянные полы в кухне ладить, с тем же Сучком браниться? Чтобы он же мне все и загадил?

К любым посягательствам на свое хозяйство старшая повариха относилась, мягко говоря, весьма неодобрительно и возмущаться могла еще очень долго, поэтому останавливать ее следовало резко и без колебаний. Если бы еще Анна знала, о чем идет речь!

«Это что еще за дырки в печи с заслонками? Ничего не понимаю… А Сучок-то каков!»

Плотницкий старшина и впрямь не походил сам на себя. Строптивый коротышка, не признающий над собой ничьей власти и готовый спорить с кем угодно по любому поводу, а то и за топор схватиться, казалось, струхнул перед грозной поварихой. Конечно, Плава за себя всегда умела постоять и тоже спуску никому не давала, но с артельщиками до сих пор жила мирно и полюбовно. Да и все равно, какая ни на есть, а баба старшине артели не указ.

«Ну-ну, вот только слезу пустить – и прям страдалец. Нечисто тут… Наверняка что-то замыслил. Сколько он здесь обретается, никто за ним такой слабости не замечал. Прогнать, что ли? Так он только на это и напрашивается. Видать, и Плаву нарочно разозлил. Велено ему, вишь… Кем велено? Что ж меня Мишаня-то не упредил, разберись теперь…»

И тут на Сучка налетел злой и взъерошенный Кузька.

– Ты что, недомерок лысый, совсем обнаглел?! – Кузька попытался рявкнуть, но дал петуха – голос подвел, однако парня это не смутило, и он, набрав побольше воздуха, продолжил: – Тебе что старшина Михаил третьего дня велел? Боярыне голову морочишь? Ты с чего решил, что она приказ Михайлы отменит?! А ну, иди, делай что велено! Анне Павловне и без тебя докуки хватает!

«Вот только что стоял передо мной благостный, меня успокаивал и Филимону послушно поддакивал, а сейчас ровно с цепи сорвался. Откуда что взялось?»

– А забудешься, так я тебе снова голову поправлю, – продолжал разнос оружейный мастер Младшей стражи. – Только у меня меткость похуже, чем у Михайлы, в кузне недосуг тренироваться. Гляди, вон уже отроки на твои вопли оборачиваются.

Сучок сник и поспешно замахал на Кузьму руками:

– Да ладно, ладно… Понял я уже… – и направился к своим помощникам, всем видом являя обреченную покорность, но умудряясь при этом что-то бурчать под нос.

Кузьма же повернулся к Анне и пояснил:

– Михайла нарочно выжидал и велел дымоходы перестроить, только когда полусотня уйдет. Готовить-то сейчас вполовину меньше приходится, так что Плава пока обойдется. А мастера по одному дымоходу за раз все и переделают. Он где-то такую хитрую штуку вычитал, что ежели в дымоходах заглушки устроить… – о любых новшествах Кузьма был готов говорить до бесконечности. – Пусть только Плава тогда кого-нибудь на ночь приставляет следить за этим делом.

– Кого это – «кого-нибудь»? – немедленно взвилась Плава. – У меня на кухне и так рук не хватает, а теперь еще придется и по ночам за печами следить? Мало мне мороки с этими лентяйками?! Нет уж! Мне Михайла ничего не говорил, и на кухню я никого не пущу, пока сам старшина ваш не прикажет! – Плава совсем уже собралась нырнуть обратно за занавеску, не иначе – прихватить скалку, а Анна открыла рот, чтобы окоротить разошедшуюся стряпуху, но тут Кузьма неожиданно даже для самого себя и на Плаву рявкнул точно так же, как перед этим на Сучка:

– Ну, так я тебе и приказываю!

– Ты? – Плава сначала оторопела от неожиданности, потом набрала воздуху, чтобы высказать все, что она думает о такой наглости мальчишки, да так ничего и не произнесла. До нее вдруг дошло, что Кузьма, которого она и видела-то не каждый день, имеет полное право говорить так – он же и в самом деле тут остался за старшего. И, главное, тоже – Лисовин.

Пока она приходила в себя от этого открытия, Кузька кивнул все еще стоящим в нерешительности работникам:

– Идите работайте, чего встали? – и, моментально забыв про них, обернулся к наблюдавшей за ним боярыне.

– Теть Ань, ежели что надо, ты сразу за мной посылай, я любого окорочу. Пусть знают, что у Лисовинов хозяйство без мужского пригляду не останется.

Почтительно поклонившись, Кузька ухмыльнулся, сбрасывая невесть откуда взявшуюся личину хозяина, и поспешил опять в кузню.

«Личину ли? С чего ты взяла, что он притворялся? Может, это просто отрок становится мужем, таким же, как отец? А Кузьма-то – вылитый Лавр. И неважно, что мальчишка пока – в нем сейчас муж просыпается, защитник и опора.

Мишаня, молодец, и об этом подумал: не просто в поход ушел, а себе замену оставил, мне помощь в делах. Да что там помощь! Есть все-таки вещи, в которые бабе вмешиваться не след… разве что уж самый край приходит и ни одного мужа рядом. Но меня пока Господь миловал».

* * *

Сейчас, после всего, что произошло в Ратном, Анне, ощутившей свое боярство по-новому, случай возле кухни представлялся совершенно в ином свете. Вспомнила про него и запоздало расстроилась.

Тогда ей следовало сразу же решительно прекратить перепалку Плавы с Сучком, а она полезла выяснять да разбираться. Да какая разница, о чем они там спорили?! Нечего лаяться при боярыне, и весь сказ!

И Кузька, паршивец, тут же влез со своим: «Ну так я тебе и приказываю!» Анна-то умилилась на племянника, а ведь он тогда не столько ее выручил, сколько всем показал ее неспособность командовать и попытался оттереть в сторону.

«У щенка зубки режутся, не иначе».

Если Мишаня отдал приказ, то его должно исполнять, и подтверждать его Анне или Кузьме незачем – приказ есть приказ! И наплевать, какие там были у поварихи причины его оспаривать! Приказ не обсуждают, а исполняют.

«Да-а, небось, Мишане перечить поостереглись бы, хоть он голоса обычно не повышает и рукам воли не дает. А Кузька-то, зараза, слабость мою почуял, ишь как повернул: «Ежели что надо, ты сразу за мной посылай, я любого окорочу». Ну, помощничек…»

* * *

Оказалось, Мишаня не одному Кузьме указания оставил. Когда Анна заглянула на склад, проверить, что там происходит в отсутствие Ильи, то обнаружила еще одного племянника. Никола уверенно отдавал распоряжения отрокам купеческого отделения, то и дело сверяясь с какими-то записями.

– Здрава будь, Анна Павловна! – парень степенно поклонился, явно кого-то копируя.

«Батюшки, и этот – вылитый отец! Ну, Никеша, будет тебе подарочек, когда доберешься до нас! Ишь ты, как распрямился-то, соколом смотрит! Только вот странно, почему Мишаня вместо Ильи его оставил, а не Петра. Никак, еще одного брата вверх подталкивает? И правильно, сынок».

Заметив краем глаза движение в стороне, Анна обнаружила, что Никола, при всей его уверенности, без взрослого пригляда не оставался: жена Ильи за его дело тоже болела и, не прячась, но и не выпячивая своего присутствия, зашла посмотреть, как справлялся со своими обязанностями новоявленный родственник.

Ульяна до сих пор не могла свыкнуться с мыслью, что ее до недавнего времени незаметный муж вдруг породнился с самой влиятельной семьей в Ратном, а тут, в строящейся крепости, и вовсе заделался начальным человеком. Но если раньше она и сама ничем не выделялась на общем фоне ратнинских баб, разве что рассудительна была поболее иных, то теперь, не теряя своей степенности, распоряжалась всеми крепостными прачками, не давая им лениться и строго спрашивая за работу.

«Можно подумать, с малолетства приучена холопками командовать! Ведь недавно еще сама все делала, своими руками. Бывало, и у соседок, кто побогаче, подрабатывала, а сейчас и не скажешь по ней, что Илья одну холопскую семью у батюшки Корнея только-только прикупил. Ладно, за склады и кладовые можно не беспокоиться: Ульяна за Николой присмотрит и до свары не доведет… Да и отрокам не позволит ссориться, даже если Петр недоволен таким возвышением единокровного брата».

То, что бабы, приехавшие в крепость перед самым уходом полусотни, оказались настоящим подарком судьбы, Анна уже поняла. И тихая Ульяна, и громогласная Верка, и непонятная пока до конца Вея – все они без лишних слов, как само собой разумеющееся, сразу же взяли на себя часть ежедневных хлопот, незаметных стороннему взгляду, но известных каждой хозяйке. Тем более что помимо этих, хоть и отнимающих время и силы, но обыденных бабьих забот Анна вдруг обнаружила и множество иных, о которых доселе и не думала. Только сейчас она стала понимать, как не по-женски тяжела та ноша, которую она взвалила на себя, не просто переехав сюда из Ратного, а оставшись в крепости за старшую. Мужская ежедневная ответственность за все и за всех – готова ли она к ней?

Ратнинские жены, проводившие мужей в поход, привычно справлялись с бабьими делами, при нужде взваливая на себя и мужские обязанности по хозяйству, пока мужья и сыновья воевали. Но в селе всегда оставался кто-то, кто принимал на себя иное, что бабам и в голову не приходило. Мужья уходили, но оставался Аристарх – и все шло так, как и должно идти. В мирное время в Ратном, кроме старосты, жил еще и сотник. Корней бывал громогласен, гневлив не в меру, бражничал, но… старшие исправно обучали отроков, десятники держали свои десятки в порядке, и сотня жила вроде бы сама по себе. Сотник же ломал голову о том, что надлежит сделать в будущем, чтобы жизнь и дальше катилась по накатанной колее, да не в глухомань, а по торной дороге. И все, что он делал, зачастую вызывая недовольство, а то и гнев тех, кто не мог постичь конечной цели и смысла его поступков, направлялось именно на благополучие всей общины, ее выживание.

Вот и Мишаня… Мальчишка совсем, но в крепости, пока он рядом был, Анна не замечала многого, хотя и гордилась тем, что ее величают боярыней и беспрекословно слушаются. А получается, что боярыней-то она была не сама по себе – за его спиной.

* * *

И снова, вспоминая первый после ухода полусотни в поход день в крепости, Анна подосадовала на себя. Новая Анна на Анну прежнюю. Как она лихо все разложила и подсчитала: этот за меня, эти тоже за меня, и вот эти, если придется, тоже на мою сторону встанут… А на самом деле? Наставников в крепость прислал Корней, а к Анне они относятся… Филимон, когда объяснял про воинские сигналы, обращался вроде бы к Кузьме, а вразумлял-то боярыню! Илью в крепость зазвал Мишаня, Арину – тоже, Юльку прислала Настена, Плаву привез Роська…

«Кого ж ты сама-то привела под свою боярскую руку, а, Аннушка? Выходит, только Алексея, да и то он не к боярыне пришел, а к своей любушке. Сучка с артельщиками решила обласкать и приблизить? А они уже и так с потрохами Мишанины – он же им возможность выкупиться устроил. Кто ж еще-то? Верка, Ульяна, Вея? Так они вслед за мужьями… А что помогать мне взялись, так сами, по своему желанию. Вот и все ТВОИ люди, матушка-боярыня – один Леша, да и для него ты вовсе не начальный человек, а…»

Анна поморщилась и снова задумалась, перебирая в памяти всех живущих в крепости. Со взрослых мысли перескочили на молодежь.

«Девицы… да, они мои – каждую либо я сама выбрала, либо меня попросили, но все равно решала я. А толку-то с них? Выдадим замуж и разлетятся. Отроки… Да, Никола-то как давеча на складе распоряжался! Спокойно, деловито, уверенно. То-то он мне Никифора напомнил. А ведь Мишаня как-то обмолвился, что хочет его возле себя оставить, чтобы всей торговлей Академии тоже родственник занимался. Вот его бы приголубить надо, своим сделать – лаской, а не силой, как Листвяну. Хотя торговля…»

В Ратном, как, в общем-то, и везде, всеми вопросами купли-продажи занимались мужчины. Даже у вдов всегда находился какой-нибудь родственник, чтобы принять на себя эти заботы. Женщин к этим вопросам если и привлекали, то только когда дело касалось чего-то по их части, для совета. Но чтобы бабы решали что-то в торговых делах семьи – такого не было.

«Ну и что? Я же не просто баба, а боярыня, мне ли не знать, что крепости надо! Тут только заранее хорошенько разобраться, что мы можем на продажу предложить, чем сами себя обеспечиваем, а что придется на стороне покупать.

Ну и разберусь! И станет Никола под моей рукой ходить. Правда, получается, что он не просто подчиненный, а племянник, как Демьян с Кузьмой или Петр с Павлом. Он мне и по-родственному подчиняться должен. А вот такие подчиненные, как у Корнея или Мишани – не родня, но под руку приведенные… Да, у Николы же свои помощники есть – сыновья Ильи! Им Мишаня за это с купеческими детьми учиться дозволил.

Вот и сделаю Николу их начальником. Они, конечно, и так ему помогают, но если я это своим боярским словом решу… И Николе лестно, и ребята гордиться станут – как же, на службу поступили! А плата… дам долю от торгового прибытка. И станут они через это МОИМИ людьми. Только надо все как следует вызнать у Осьмы, да и у Никеши, когда увидимся, а то возьмусь, не знаючи, и получится, как с крепостным строением…»

* * *

В тот же день, когда с утра Плава скандалила с Сучком, перед самым обедом боярыню разыскал мастер Нил:

– Анна Павловна, твое слово требуется. Не знаем, оставить, как есть, или переделывать велишь? Филимону-то наверх не залезть, так я Макара позвал, он глянул, вроде одобрил.

– Ты о чем?

– Дык, про помост для стрелков, вон, один уже устроили… временный, пока стены-то не закончены.

«Господи, какой помост? Я про него в первый раз слышу. Чего я там увижу – так или не так?»

Мастер вопросительно смотрел на боярыню, ожидая ее решения. Пришлось идти вместе с ним, подниматься на стену, осматривать, ничего в этом не понимая, места, приготовленные для стрелков. А куда денешься? Выказывая уверенность, которой она вовсе не ощущала, Анна поинтересовалась, будет ли что подобное устроено на других участках стены, внимательно выслушала объяснения Нила, велела впредь сначала непременно показывать готовое оставшимся в крепости наставникам.

– Да это когда еще сделаем, Анна Павловна, – Нил почесал в затылке. – Тут же сначала стену до нужной высоты довести потребуется…

Останавливая ненужные ей сейчас подробности, Анна строго заметила, что, сколько времени полусотня в походе пробудет, неизвестно, а строительство крепости должно идти своим чередом.

– Как доведете, так и покажете, а кому – наставнику или самому бояричу Михаилу, когда он милостью Божией вернется – там видно будет. А сейчас передай остальным, что хвалю за усердие.

– Благодарствую на добром слове, Анна Павловна.

Нил вежливо поклонился, но у Анны осталось ощущение, что мастер ожидал от нее чего-то еще: то ли каких-то вопросов, то ли указаний, бог весть. И только спустившись во двор и довольно далеко отойдя в сторону, Анна спохватилась, что, наверное, надо было назначить какой-то десяток отроков, чьим местом по тревоге будет этот, новый помост. А может, не целый десяток, а только пятеро стрелков? И вообще, хорошо было бы сразу завести туда отроков, чтобы под приглядом Макара они хотя бы по разу с того помоста стрельнули – посмотреть, что получится. А еще вспомнилось, как Мишаня с двоюродными братьями отмеряли шагами расстояние от тына, окружавшего Ратное, да втыкали в снег вешки, а когда сошел снег, заменяли вешки побеленными с одного бока камнями. Может, и здесь так же надо было сделать? Или для временного помоста не требуется?

От нахлынувших вопросов Анна даже приостановилась, перебирая в уме, что за последнее время узнала о стрельбе из самострелов. А где в других местах недостроенной крепости должны размещаться по тревоге стрелки? Лестница крутая, так что Филимону не залезть… А как тогда раненых оттуда спускать? Юльку для совета призвать? А сколько еще есть всякого, о чем Анне раньше не приходилось задумываться? Просто Анне не приходилось, а боярыне Анне, выходит, надлежит.

В конце концов, само собой пришло решение: выбрать время, облачиться в порты (а то в платье, поди, побегай по этим лестницам), и обойти вместе с Нилом все недостроенные стены, чтобы понять, где, что и как, да не стесняться поподробнее расспрашивать. Когда же сама со всем разберется, устроить учения и посмотреть, как отроки будут занимать предназначенные для них места, насколько это ловко у них получится, и прочее… о чем еще предстояло расспросить Макара или Филимона.

«Ой, Анька, куда ж ты влезла-то? Это ж воеводское место, а ты со своим бабьим умом – да в сотники прешься. Намечтала, называется, мороки себе на голову, теперь справляйся. Что и как плотники дальше строить должны? Бревна для строительства привезены, но хватит ли? Половины сотни в крепости нет, те отроки, что остались, обучены хуже; не приведи Господь, что-то случится – как недостроенную крепость оборонять, как людей защитить? Сколько поход продлится, никто не знает, а время-то не ждет, осень на носу. Запасы к зиме делать надо и для людей, и для скотины, жилье и сараи недостроены…

О Господи, как же Мишаня со всем этим управлялся? Как батюшка Корней все это решал – а я и не замечала ничего?! Только о своих бабьих хлопотах беспокоилась, да еще на свекра злилась, дескать, дальше своего носа ничего не видит…»

Обескураженная свалившимся на нее открытием, Анна тогда чуть за голову не схватилась. Только то и удержало, что посреди крепостного двора стояла – глаз вокруг много.

«Анюта, не трусь! Как там Мишаня говорит? Мы тоже не в дровах найденные? Вот и не стой столбом, шевелись давай, отроки вон уже к трапезной подтягиваются, да и девицы с Ариной показались. Ты же этого сама хотела, да и сейчас хочешь. Отступишь – значит, не видать тебе ни Турова, ни того, что Мишаня предрекал.

А главное – сына подведешь! Они же с Корнеем на тебя надеются, тебе, бабе, мужское дело доверили. Такое признание уже много стоит – вот и оправдывай, раз впряглась! Или ты не боярыня?!»

* * *

Вернувшись из Ратного, Анна заметила, что смотрит по-иному не только на крепость и ее население, но и на самое себя. Ну, казалось бы, с чего ей смущаться перед мальчишками, тем более что отроки у паромной переправы приветствовали ее с привычной почтительностью, а вот поди ж ты! Впервые задумалась с чего-то, как ей надобно им отвечать? Ответить на их приветствие как всегда – с ласковой материнской улыбкой или проследовать мимо с гордо-неприступным видом? А еще почему-то пришло в голову, что въезжать в крепость на телеге, пусть и особой, нарочно приспособленной для перевозки девиц, как-то не по-боярски, захотелось чего-то другого. Верхом, как Корней, что ли?

Пересилила себя – задержалась, перекинулась с отроками дежурного десятка несколькими фразами, обратилась к каждому по имени, благо обещание вышить каждому его христианское имя на рубахе девицы исполнили. Заметила, что у одного палец тряпицей замотан – поинтересовалась, что случилось, посочувствовала, но и попеняла, что Юльке вовремя не показался. Другому указала, что подсумки на поясе сдвинуть надо (слышала, однажды, как Роська это объясняет), да не просто указала, а повторила по-своему Роськины объяснения, для чего надо размещать подсумки именно так. Прочим тоже нашлось что сказать. Отроки от такого неожиданного внимания смущались и млели, а когда подбежал с докладом дежурный урядник… Анна поразилась самой себе – вымахнула из телеги с такой легкостью, будто лет пятнадцать сбросила. Даже и пожалела мимолетно, что не порты-юбка на ней – еще ловчее вышло бы. Встала перед докладывающим прямо, как Мишаня в таких случаях обычно делал, а когда доклад закончился, опять-таки как сын, поздоровалась с ним за руку.

Да, что-то такое – самой непонятно что – изменилось. Уж на что Сучок… Анна, отдав вожжи подбежавшему отроку, задержалась на крепостном дворе, засмотревшись на старшину плотницкой артели: тот по-деловому, без крика и ругани, обсуждал что-то с мастером Гвоздем, тыкая пальцем в зарубки на палочке. Заметив, что на него смотрит боярыня, Сучок, разумеется, не заорал: «Чего уставилась» (на боярыню-то!) и не выразил малейшего неудовольствия, а почему-то застеснялся, суетливо сдернул с головы шапку и поклонился. Даже Гвоздь, тоже приветствуя боярыню, недоуменно покосился на своего старшину.

Неужели пришло это, как говорит Корней, «умение явить себя»? Сколько сотник в свое время талдычил об этом Фролу, а потом Мишане! Правда, толком объяснить, что это такое и как это делать, так и не мог: получалось что-то туманно-возвышенное и одновременно грозное, но все равно непонятное.

«А ведь и верно: словами-то не объяснишь! Это либо есть, либо нет… Неужто сподобилась, матушка-боярыня? То-то захотелось с седла на всех взглянуть грозным боярским оком. Вот тебе, бабушка, и хрен с горчицей, как Мишаня говорит…»

* * *

– Евдоха! Чего чешешься? Делать нечего? Живо снеси обед в лазарет – там трое отроков болящих маются, да лекарке и девчонкам, что с ней приехали. Рысью, рысью давай! Да смотри у меня, прямо иди, нечего кренделя по крепости выписывать, как в прошлый раз! И не ври мне! – под суровым взглядом Плавы молодая холопка не посмела оправдываться. – А то я не знаю, почему тебя ноги к недостроенной казарме все время ведут! Еще раз увижу, как ты со Швырком лясы точишь, когда дел немеряно, сама выпорю!

– Видали? Даже на кухню ей некогда прийти! – фыркнула вслед зардевшейся молодухе Проська. – Ну, прям такими важными делами заняты, прям такими важными…

– Ага! – тут же подхватила Анька-младшая. – Недосуг ей! А то мы не видим ничего, дуры набитые. Да она нам на глаза показаться стыдится! Ишь, по делам ей в Ратное понадобилось, помощниц себе привезти! А сама-то с Мишкой поругалась и ждала, небось, что он за ней побежит.

– Ждать умаялась, вот и заявилась обратно. А его и нету! – Проська, ни в чем не желавшая отставать от Аньки, продолжила благодатную тему. – Уж больно много о себе воображает! И чего в ней боярич нашел?

– Угу, – неожиданно подала голос Млава, – а еды-то им сколь наклали! Поболее, чем нам.

Над девичьим столом на мгновение повисла изумленная тишина: Млава, обычно настолько занятая поглощением пищи, что не замечала никого и ничего вокруг, встряла в разговор! Небывалое дело!

Анна в очередной раз подосадовала на себя за то, что согласилась взять эту толстуху в обучение.

«Ну, чисто свинья свиньей – не только сама жрет без меры, так еще и каждый кусок, другим доставшийся, узрит и пожалеет».

– Да что ж ты говоришь-то? – прервал тишину негромкий голос Софьи. – Там же не только ей, а еще и помощницам, и больным… Грех это…

– Да все равно не в коня корм! – Прасковья не дала увести разговор в сторону. – Ни кожи, ни рожи. У нас в Куньем тоже была одна… Травками лечила, пока ее не пришибли за то, что скотину сглазила. На нее ни один муж не смотрел. Так и тут…

– Так знамо дело, – хихикнула Манька. – Они ж на то и лекарки – ворожбой живут. Они и замуж-то не выходят, и рожают неведомо от кого. Разве ж на них без ворожбы кто позарится? Вот и Михайла, вестимо, не по своей воле: тощая, чернявая, ни спереди, ни сзади… Увидишь – не отплюешься. А он как привязанный за ней ходит. Опоила, не иначе.

– Конечно, опоила… – уверенно заявила Катька. – Долго, что ль, зелья-то подлить? Кто ведает, какие травки она собирает…

– Не знаешь – и помалкивай, а то мало ли… – встряла Ленка. – К тому же была бы она роду хорошего, так и жениться пришлось бы, если что, ну а так она Лисовину не пара, вот и можно… пока…

Девки прыснули в кулаки, но мигом смолкли, когда потерявшая терпение Анна со строгим видом постучала по столу черенком ложки. Арины на обеде не было – наскоро перекусив, она убежала за каким-то делом разыскивать деда Семена; пока занятия не начались, хотела управиться.

Саму боярыню возвращение Юльки порадовало. Плотники заканчивали работу во второй казарме, помещения для лазарета уже можно обустраивать, а кому это делать, как не лекарке с помощницами? Юлька заявилась в крепость чуть ли не с самого утра на следующий же день после отбытия полусотни, да еще с двумя девками – Сланой и Аполлинарией, взятыми ею в учение. Видно, мать надоумила. У самой Настены еще с весны, помимо Юльки, многим на удивление, ученица завелась – младшая дочка Чумы чуть не каждый день к лекарке прибегала. Но та мала еще, чтобы ее в крепость отпустили, да и родители ее на Лисовинов косо посматривали. Как уж там Настена с родней этих-то девок договорилась, бог весть, но две помощницы в лазарете пришлись кстати. Впрочем, обе девчонки оказались сиротами, жили у дальних родичей и, похоже, их просто с облегчением сбыли с рук. Возможно, не без задней мысли со временем пристроить в крепости замуж – при таком-то обилии отроков.

Боярыня встретила молодую лекарку радушно, даже словом не поминая ее внезапный отъезд, но про себя не могла не усмехнуться:

«Ну что, милая, примчалась? Надеялась, что не выдержит Мишаня, за тобой побежит? Тоже мне, нашла с кем норовом тягаться. Только дурь свою да гордыню показала, ну так оно и к лучшему: легче с тобой расстанется, когда время придет. И на проводы ты не явилась – а он бы это оценил…

Ладно, с нами породниться все равно тебе не судьба, но что ж ты брата своего названого, Матвея, не озаботилась проводить в первый поход, как должно? О чем Настена-то думала – вроде баба смышленая, подсказала бы… Хотя чего от лекарки ждать! Вот ведь, и в уме ей не откажешь, и совета у нее в чем ином спросить не грех, только не понимает она чего-то самого главного. Не умеет, не постигла, не испытывала никогда – другая у нее судьба. Потому, может, и не выходят лекарки замуж, что мудрость бабья в их деле только мешает? Одно дается, другое отнимается…»

Правда, сейчас долго вспоминать да раздумывать Анне не пришлось: девиц требовалось окоротить и направить их мысли в другую сторону. Очень уж не понравился ей застольный разговор – знала боярыня, как умеют бабы, да и девки тоже, собравшись в стаю, заклевать одну из них. И ни окриком, ни приказом дела потом не поправить. Вот и сейчас за столом явно складывалось это самое «стайное» настроение, направленное против юной лекарки.

«Даже если стоять у них над душой во время занятий, станут вести себя внешне благопристойно, но в мыслях язвить и издеваться над тем, как Юлька выглядит и что говорит. Значит, большую часть урока пропустят мимо ушей. А если лекарка почувствует их настроение… а ведь запросто может почувствовать… даже и представлять не хочется, что она может устроить».

Анна, невольно поежившись, вспомнила, какое занятие устроили недавно для опричников Алексей с Юлькой. Черт ее дернул тогда подглядывать да подслушивать…

* * *

Алексей тогда выгнал всех из трапезной и велел закрыть проем, через который с кухни носили еду. Но щелочка-то осталась… вот возле нее Анна и пристроилась – больно уж любопытство ее разобрало: что это такое Лешка удумал? Проклятое любопытство бабье, полночи потом уснуть не могла.

Рассадив опричников на скамьи, Алексей велел отроку, в чем-то крепко провинившемуся и приведенному из темницы, раздеться донага. Тот было застеснялся присутствующей Юльки, но Алексей несколькими похабными шуточками, от которых и кони бы покраснели, всю застенчивость из парня вышиб начисто. А потом началось…

Сначала Юлька красной краской нарисовала на теле обнаженного отрока самые крупные кровяные жилы. Алексей забрал у нее кисточку и вдруг решительным мазком – словно ножом резанул – пересек одну из изображенных лекаркой линий.

– Вот так его рубанули! Что делать надобно?

Юлька быстро и толково объяснила и показала, как накладывают жгут, чтобы раненый не истек кровью. Алексей поднял со скамьи одного из опричников, велел скинуть рубаху, изобразил краской примерно такую же «рану», а двум другим отрокам приказал повторить лекарские действия.

Так дальше и пошло: Алексей рисовал раны, Юлька показывала, что надо делать, а отроки повторяли друг на друге. Постепенно зрелище, за которым в щелочку подглядывала Анна, становилось все бредовее: обнаженные и полуобнаженные тела отроков, покрытые красными росчерками и потеками, Алексей с похабными или мрачными шутками-прибаутками – ну, прямо черт в преисподней, орущая, а то и раздающая подзатыльники Юлька со своими лекарскими снастями-снадобьями…

Ей уже казалось, что все это продолжается бесконечно долго и не закончится никогда, и вдруг… в трапезной наступила тишина. Мертвая. Все участники действа на несколько мгновений застыли неподвижно. Произошло это после того, как Алексей в очередной раз махнул кисточкой с красной краской, а Юлька, даже не дернувшись показать, мертвым голосом произнесла:

– Смерть. Ничего не сделать.

Алексей начал объяснять, как уберечься в бою от такой раны, но закаменевшая возле щелочки Анна смотрела не на него, а на Юльку. Казалось, юная лекарка готова была кинуться на Алексея, будто тот нанес отроку рану не краской, а настоящим оружием.

Дальше стало еще хуже – все чаще после взмаха кисточки лекарка произносила все те же слова:

– Смерть. Ничего не сделать.

Но уже никто в трапезной не застывал от изумления или ужаса, а Алексей не только объяснял, как защититься от такого удара, но и как самому так же ударить. Перемазанные кровавой краской отроки наперебой начали предлагать свои способы нанесения смертельных ран, а Рудный воевода не только не пресекал это, но и, наоборот, всячески поощрял! Юлька, чуть ли не до синевы бледная, все таким же мертвым голосом отвечала, когда к ней обращались, но сама уже в разговор не вмешивалась.

Казалось, что ничего более жуткого уже не может быть, но тут Алексей взял горшочек с другой краской – синей – и, оставляя отметки на мальчишеских телах, принялся спрашивать Юльку о последствиях колотых или рубленых ранений в эти места. Юлька отвечала, показывала, как оказать первую помощь раненому, объясняла, чем отличается просто ранение от увечья, а Анна все больше проникалась убеждением, что Алексей медленно, но верно превращается в смертельного врага юной лекарки.

Отроки же… И надо было бы Анне осенить себя крестным знамением, да рука не поднималась; надо было бы немедленно уйти, чтобы не видеть этого, да ноги не слушались. Отроки, их глаза, голоса, движения… вот тут-то и поверила Анна в рассуждения Настены о сидящем внутри каждого мужа звере! Разобрав лежащие в углу деревянные мечи, мальчишки азартно, так, что Алексею приходилось осаживать наиболее горячих, пробовали наносить друг другу удары в помеченные красной и синей краской места. Кто-то вскрикивал от боли, кто-то ругался, на диво хорошо усвоив Алексеевы уроки сквернословия, кто-то просто рычал, озверев. Постепенно лезвия учебных мечей начали пачкаться в красное и синее, а Анна впервые задумалась, не напрасно ли она отмахивалась от пустых, как ей казалось, предупреждений (дескать, завидуют бабы), что этот неизвестно откуда явившийся в Ратное чужак страшен и темен. Мало того что сам когда-то зверствовал и, не скрываясь, говорил ей об этом, так и в отроках сейчас пробуждал зверенышей.

Потом, вечером, ей пришла в голову мысль, что надо бы пойти к Юльке, вынужденной принимать участие в столь отвратительном для любой лекарки действе, посидеть с ней, поговорить ласково, погладить по голове… Почему-то казалось, что именно погладить по голове очень важно и нужно. И… не смогла! Сама, конечно, виновата – в лазарет идти надо было сразу, как только подумала об этом, но отчего-то заробела, задумалась, а потом стало приходить понимание истинного смысла одиночества лекарок. А ночью, когда все-таки удалось заснуть, мучили кошмары.

Анна понимала, что Юлька, при всем ее малолетстве, уже давно приучена со спокойной рассудочностью смотреть на любые страшные раны, даже настоящие, а не воображаемые. И то действо, при котором ей пришлось присутствовать, вызвало у дочери Настены отнюдь не смятение чувств, вполне объяснимое у девицы. Нет, это было не что иное, как отвращение жрицы Макоши к своему старому врагу – Морене, воплощавшей смерть. И к тому кровавому безумию и жажде убийства, что возбуждал в мальчишках Алексей.

* * *

Сейчас, глядя на девок, злословящих о Юльке, Анна вспомнила тот урок.

«Показать бы вам, дурехам, хоть часть – половина бы в беспамятство брякнулась, а остальные лужи под себя напустили… Юльку бы за версту обходить стали, а Алексея… Хм, ну себе-то хоть признайся, матушка: чувствовала тогда отвращение и ужас, но ведь и завораживал тот ужас – глаз отвести не могла! Правда, это ты, взрослая баба, а девки после такого зрелища стали бы шарахаться от Рудного воеводы, как от нечистой силы. Да, не зря говорят про таинства мужские и женские: есть у нас много такого, что мужам знать не надо, но и у них тоже найдется нечто, противное женской природе».

Но позволять девкам и дальше чесать языками нельзя, разойдутся – добра не жди. Юлька к своему искусству относится истово, пренебрежения или невнимания не потерпит, а характер-то железный, и язык – что жало…

– А ну-ка, умолкли все! Молчать, я сказала! Лекарка и ее помощницы при раненых и больных состоят и едят с ними из одного котла. Недосуг им тут с вами, болтушками, лясы точить. А вы, чем хаять ее заглазно, подумайте о том, что и вы с завтрашнего дня станете у нее учиться, как раненых встречать и обихаживать.

Две девчонки, сидевшие на разных концах длинного стола, попытались что-то сказать боярыне, но она только махнула рукой:

– Знаю, у всех в семьях немощные да больные бывали, все хоть что-то, да умеют. Но этого мало! С боевыми ранениями вы, почитай, и не встречались, а это совсем другое. Для лечения у нас, слава богу, Юлия есть, а вот выхаживать раненых – самое что ни на есть женское дело. Нам немало постараться придется, а лекарка в своем ремесле вам такая же наставница, как прочие. –  Юлька? Наставница? Соплюшка эта? Она что же, и наказывать нас будет за нерадение?

Подать голос осмелилась только Прасковья, но Анна понимала, что ее настроение разделяют почти все девицы. «Стаю» надо было разбивать.

«Ну что ж, как говорит Мишаня: «Разделяй и властвуй».

– А ну-ка встань!

Проська поднялась с видом оскорбленной невинности, а остальные девки уставились на Анну, ожидая продолжения.

– С Михайлой, говоришь, поссорилась? А ты вот осмелилась бы с ним поругаться? Не просто поперек что-то вякнуть, а по-настоящему полаяться?

Удар был неотразимым, ибо большинство девиц не то что пререкаться с Михайлой – даже и заговорить с ним робели. Проська тут же угасла, да и многие из присутствовавших уткнулись носами в миски.

– Вот так-то! – закрепила успех Анна. – А Юлия перед ним не робеет, да и остальные отроки ей беспрекословно подчиняются, а тех, кто пробовал выкобениваться – мол, девчонка-соплюшка им не указ… рассказать, или сами помните, как она их в покорность приводила?

Напоминать не пришлось – Юлькины «методы убеждения строптивцев» уже стали чем-то вроде местной легенды. Мишке еще ни разу не пришлось выполнять свое обещание самолично разобраться с тем, кто обидит лекарку.

– Ну? – Анна уперлась взглядом в Прасковью. – По-прежнему не веришь, что лекарка на тебя при нужде управу найдет? Или, может, кто-то из вас сомневается?

Сомневающихся, при внимательном рассмотрении девичьего десятка, не нашлось, однако Анька-младшая, конечно, не могла упустить случая показать свое превосходство над соученицами.

– Подумаешь! С Минькой поругаться! Да я…

– Встать! – хлестнула голосом Анна. – И что же ты? Ну, говори, говори.

– Да я с ним не то что ругалась – граблями по морде охаживала! – Анька победно огляделась по сторонам. – И ничего, только ойкал!

Анна никак не прокомментировала похвальбы дочери, а подняла из-за стола Марию.

– А поведай-ка нам, доченька, что с твоей сестрой после того великого деяния случилось?

– Так чего, матушка… нужники несколько дней мыла да драную задницу почесывала. А драл ее дед на крыльце, при всех, подол вздев…

– Именно! – Анна и сама не заметила, как, копируя Корнея, подняла к потолку указующий перст. – Нужников в крепости хватает, да и задницы у вас у каждой всегда при себе, разве что за вожжами сходить придется. Ты как, доченька, все еще гордишься той своей дурью? – Анна помолчала, как бы ожидая ответа, и добавила под осторожное хихиканье девиц: – Уже нет? Ну и ладно. Умница. Теперь ты, Млава. Встать!

– А чо я-то?

Толстуха вполне искренне удивилась, не подозревая за собой никакой вины. Но вина, конечно, имелась, хоть и знала о ней пока одна только боярыня Анна Павловна. Этот воспитательный прием она подсмотрела у наставников-воинов, и поскольку применяли его все, значит, в воинском обучении это дело привычное, проверенное временем, то есть вполне надежное. Если отроки, десяток или даже больше, дружно в чем-то упорствовали, ленились или еще как-то проявляли совместное непослушание, наставники по одному вызывали из строя заводил или наиболее нерадивых и заставляли их по нескольку раз выполнять приказ в одиночку. Сопровождалось это, естественно, произнесением всяких, отнюдь не ласковых речей, а зачастую и чувствительным телесным наказанием. Продолжалось такое воспитание до тех пор, пока у всех парней начисто не пропадало желание оказаться одному перед строем, после чего занятия шли уже так, как считал нужным наставник.

Сегодня Анна впервые испробовала этот способ на девицах. Кажется, получалось, но успешное начинание следовало продолжить, и Млава для такого продолжения вполне подходила.

– Ты! – боярыня обличительно направила на толстуху указательный палец. – Ты посмела попрекнуть куском лекарку и ее помощниц. Они здоровье и жизни наши берегут, больных и раненых на ноги поднимают, а по-твоему, они своей кормежки не заслужили? Так, что ли?

Казалось, и без того вытаращенные от удивления глаза Млавы невозможно распахнуть еще шире, но она как-то умудрилась.

– Ты, ты, ты! – Анна по очереди потыкала указательным пальцем в сторону девиц, сидящих за столом. – Какой от вас в крепости прок? За что вас кормить? Ну, можете ответить?

Вопрос, разумеется, был риторическим, и ответа боярыня могла бы ждать до утра – все равно бы не дождалась, но требуемого результата добилась: не только те, на кого она указала, но и другие залились краской и потупились.

– Юлия может научить вас приносить пользу, хоть как-то оправдать ваше пребывание здесь, а вы, нет бы перенять что-то нужное, злоязычничать принялись? Да еще заранее оговариваетесь, что вас наказывать нельзя? А на что вы тогда нужны?

Сработал-таки старый воинский способ! Исчезла стая, готовая заклевать юную лекарку, осталось сборище перепуганных, пристыженных, растерянных девчонок – каждая со своим грехом и стыдом за него. Каждая старалась сделаться поменьше и понезаметнее, чтобы боярыне не пришло в голову и ее поднять из-за стола. С такими Юлька сможет творить все, что пожелает, и ни одна пикнуть не посмеет… Ну, может, одна-две и посмеют, но остальные их не поддержат.

«Ох, не зря священники о греховности твердят – с паствой, которая постоянно чувствует себя в чем-то виноватой, куда легче управляться. Тоже, поди, древняя мудрость под стать воинской. Хотя… вон Прошка с Артемием никогда же девок не наказывают – убалтывают как-то, каждый по-своему. Святые отцы, кстати сказать, тоже словесным искусством владеют, да еще как! Ну вот, матушка-боярыня, учись, коли повелевать взялась, а то ведь опять своего добиваюсь силой, страхом… А как по доброму-то?»

Вечером того же дня Анна с Ариной услышали продолжение разговора об Анькином «боевом подвиге с граблями». Девки, собравшись вокруг Машки, чему-то смеялись, поглядывая на стоящую тут же надутую и злую Аньку. Оказывается, Мария поведала им, из-за чего в тот раз Анютка так взъелась на брата, что аж с граблями кинулась. История с измысленным острым на язык Мишаней сватовством Бурея и сейчас доставила всем немало радости.

– Бурей!!! Ха-ха-ха!!! Посватался!!! – доносились до боярыни и ее помощницы восторженные всхлипы девчонок.

– Ань, а ты и размечталась, поди?

– А чо? Бурей хозяин справный, не абы кто – старшина обозный! И роду, сказывают, знатного, из себя видный, хоть и в годах.

– Так зато от молодой да горячей гулять не потянет!

– Вот-вот… И бабы на такого не позарятся, спать спокойно можешь, не отобьет никто. Весь твой будет!

– Да тебе после Бурея в Турове любой красавцем покажется!

– Он же из походов привозит поболе иных воинов. Анька-то подарки любит…

– Ух, он ее бы и одарил! – девки резвились, как могли, а у Анны-младшей от злости кулаки побелели. Губу закусила и, видно, слов не находила, чтобы сразу всем ответить…

Анна решила вмешаться – хорошо еще, если дочь словами ограничится, да Арина придержала ее за рукав и указала глазами на Анюту. А та, уже готовая ринуться на обидчиц, вдруг увидела наставниц и как на стену натолкнулась. Остановилась, словно вспомнив что-то, распрямила спину, состроила, пусть не особо убедительно, спокойное лицо, разжала кулачки, скрестила руки на груди и почти невозмутимо взглянула на продолжавших потешаться девок. Анна замерла, с интересом наблюдая, что будет дальше. А Анька еще постояла, послушала и, выбрав момент, когда изнемогающие от смеха подружки замолчали, неожиданно совершенно ровным голосом поинтересовалась:

– Ну что? Все сказали или еще чего умное поведаете?

Анна от такого Анькиного выверта оторопела. Да не только она – девки во главе с Машкой уставились на Анютку, выпучив от неожиданности глаза. А та с усмешкой продолжила:

– И чего смешного-то, что я тогда поверила? Воин же сказал. Да и почему ко мне, боярышне из рода Лисовинов, Бурей посвататься не мог? Али ему с нами породниться не почетно? Не по его рылу крыльцо, конечно, ну так на то я и разозлилась! А дед меня за то проучил, чтобы честь боярскую не роняла да мыслей глупых не смела допускать, что меня, внучку сотника, за обозника, хоть и старшину, отдать позволят!

Развернулась и пошла прочь с гордо поднятой головой. Машка губу с досады прикусила, глядя ей вслед – это ж надо! Дура Анька ей нос утерла!

Анна обернулась к едва сдерживающей смех Арине:

– Ты, что ли, научила ее так ответить?

– Да бог с тобой! – искренне удивилась та. – Я и не ведаю, что за история у вас там была.

– Неужто Анюта сама сообразила? – Анна покачала головой, глядя вслед дочери. – Ну, чудеса!

– Так не дура же она у тебя, – пожала плечами Арина. – Просто думать раньше не удосуживалась, а как хоть чуточку попробовала, вон что получилось. То ли еще будет, помяни мое слово!

«А вот у Арины с Анькой как-то по-доброму получилось. И ведь не указывала она ей, как поступать, что говорить… Да и не научишь на все случаи. Научила думать… интересно, как? Не прикажешь же: думай. Как-то иначе, значит, можно… Не забыть бы расспросить Арину».

Глава 3

Встречи с ратнинской лекаркой Настеной Арина ожидала с нетерпением и тревогой. Пока в ее жизни не появился Андрей, она старалась не думать о своем бесплодии – казалось, теперь-то, после смерти Фомы, какая ей разница? А вот сейчас извелась: бабкиным словам верить очень хотелось, но ведь так и не родила от мужа! Размечталась, разлетелась со своей любовью, но Андрею же детей надо, зачем обнадеживать, если родить ему не сможет?

Не только это волновало ее в предстоящей встрече. Про языческих жриц она от бабки, конечно, наслышалась. Про то, что бабка и сама жрица, Арина не то чтобы не задумывалась; потом уже сообразила, что та каким-то образом поворачивала мысли своей ученицы от опасной темы. Но одно дело слышать, а тут, поди, доверься такой. И не то чтобы опасалась, просто понимала: придется заглянуть в тот самый тайный мир, чье присутствие здесь она уже ощутила – знакомство с Аристархом до смерти не забудешь. И то, что мир этот скрыт от посторонних, не делает его менее важным и значимым для жизни всей общины.

Отец Михаил, конечно, за умы и души прихожан борется, но у кого тут власти больше – еще очень большой вопрос. В Турове да и в Дубравном сила христианской веры несомненна; бабка-то ото всех таилась, оттого и считали ее у них травницей-шептуньей, но ведь если подумать хорошенько – не так-то все просто. Аринка мала была о таком задумываться, уже потом, вспоминая, поняла: старуха немалую власть над умами односельчан имела, при желании могла повернуть так или эдак. И поворачивала! Недаром дед, а потом батюшка покойные частенько захаживали к ней в пристройку вечерком, когда уже и дел никаких вроде нет – так, посидеть, поговорить о чем-то.

А тут, в Ратном, не то чтобы старые боги были сильны, как раз наоборот – ратнинская сотня огнем и мечом стояла на стороне христианства, но именно поэтому ратнинцы могли себе позволить не шарахаться от старой веры в страхе. Как читал из Писания отец Геронтий: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд»[4]. Ратнинцы как-то умудрились заставить работать на пользу себе служителей старых богов! Не убивают, не изгоняют, но и воли не дают – наш Бог главный, он судит ваших богов, а мы судим вас.[5]

Но ни Настена, ни тем более староста Аристарх не выглядят живущими в Ратном из милости – как-то они на здешнюю жизнь влияют. Но вот в чем и насколько – неплохо бы разобраться. Коли ей тут жить, то это и ее коснется непременно. После знакомства с вернувшейся наконец в крепость молодой лекаркой Арина в этом не сомневалась.

Появления Юльки она ожидала с интересом – еще в дороге немало наслушалась рассказов Ильи. Словоохотливый обозный старшина поведал, что Михайла Юльку с детства из всех прочих выделял и сейчас ни на кого более не смотрит. Анька тоже лекарку поминала, но сильного восторга не выказывала. Напротив, возмущалась – дескать, приворожила! Ну, тут дело понятное – ревнует брата, ей никакая не угодила бы.

Тем сильнее разбирало любопытство: что ж это за девка такая? Боярич-то жених завидный: и сам по себе удивительный парень должен привлекать девичьи взоры, и родители девок, надо полагать, за счастье почтут с Лисовинами породниться. Он уже сейчас вон какими делами ворочает! Так что выбрать мог кого угодно – самая первая красавица, только бы мигнул, его была бы.

А эта оказалась совсем и не красавицей. Впрочем, чего там разберешь в этом возрасте? Девка как девка, с первого взгляда вроде и ничего особенного. Худенькая, но не сказать, чтоб костлява; лицо узкое, нос чуть вздернут, вот только коса нездешняя – темная, а в глазах читается недевичье упрямство. Чем-то козу строптивую напоминает. Нравом-то, похоже, совсем не ласкова и не покладиста, к тому же лекарка.

Все правильно: чтобы такого парня заинтересовать, девка и должна быть непростой. Но простота простоте рознь. Конечно, Юлька в свои невеликие годы уже людей лечит и не от простуды травки собирает, а тяжелые раны да серьезные недуги врачует. Грязь, кровь, боль на себя берет, воинов утешает и обихаживает. Но и другое не след забывать – не просто так она исцеляет, а силой Макоши.

Знакомство у них с Юлькой получилось интересное. То есть вначале-то Арина издалека ее заметила, когда та с двумя девчонками в крепостной двор въезжала. А потом уже, вечером, довелось и поближе свидеться. И причиной неожиданно стала Красава. Арина так и не сумела переговорить про девчонку с Анной, несколько раз пыталась, но словно на стену натыкалась. Боярыня ее поначалу выслушала, хотя видно было, что не нравятся ей Аринины слова. Сама же говорить не желала, и все тут! А в последний раз оборвала довольно резко:

– Красава – внучка боярыни Гредиславы! Она здесь по моей просьбе. Сама знаешь, какое у Алексея с сыном несчастье, у нас на нее вся надежда. И чем она навредить может? Дите совсем… Мишаня с ней, как с сестренкой младшей с титешных лет нянчится. Оставь ее в покое!

Но Арина чувствовала – не на нее боярыня сейчас сердится, а на собственную слабость. Возможно, и сама что-то примечала, но гнала от себя такие мысли. Не хочется ей, ох, как не хочется вникать! Потому и слушать не желает: ведь тогда уже не отмахнешься. Или тут волхва постаралась? Ведь Анна-то совсем не похожа на тех, кто себя обманывает, откладывая неизбежное.

Отступать Арина не собиралась, понимала: чем дольше это тянется, тем худшей бедой рано или поздно обернется. А пока следила, чтобы Красава к ее сестренкам близко не подходила, и их самих предупредила не единожды; да малявки, как и Елька с Любавой, занятые при девичьем десятке, без дела и надзора по крепости не болтались. Вот Красава на них издали поглядывала, и очень это Арине не нравилось. А уж ее-то саму маленькая волхва и вовсе такими злобными взглядами одаривала, что казалось, вот-вот железом острым пырнет, да еще и отравленным. Хорошо, хоть старалась обходить стороной – одного столкновения ей хватило.

Впрочем, из-за присущих всякой большой стройке тесноты и беспорядка ходить в крепости приходилось, словно по узким улочкам, как уж тут хоть иногда не столкнуться? В таких случаях Красава только что не скалилась и всегда умудрялась шмыгнуть в сторону. И когда она внезапно выскочила из-за угла недостроенного сруба, ничего иного Арина и не ожидала. Но сейчас девчонка, кажется, даже не видела, кто перед ней: растрепанная, взъерошенная и чем-то не на шутку перепуганная, метнулась к Арине, словно ища спасения. Юркнула за нее, вцепилась в юбку, всхлипывая и дрожа. От неожиданности молодая наставница сначала растерялась, а потом встревожилась – что там еще случилось, если уж Красаву так напугало?

Долго гадать не пришлось. Из-за того же угла вылетела разъяренная Юлька с зажатой в руке синей лентой – раньше такая, кажется, в косе у маленькой волхвы была. Неужто лекарка ее за косу ухватила, а та вырвалась? У Юльки-то из глаз только что молнии не сыпались!

Красава, держась за Аринкину юбку и чувствуя себя в безопасности, высунулась из-за нее и выкрикнула:

– Все равно он моим будет! Моим! Вот! – еще и притопнула, и язык показала.

«Малявка-малявкой, и голосок вроде бы детский, а словно баба норовистая скандалит. Но Юлька-то какова!»

Лекарка при виде постороннего человека мгновенно успокоилась – куда только девалась разгневанная девчонка! Перед Ариной сейчас стояла благообразная, уверенная в себе отроковица. Вот только кулак со скомканной лентой да глаза выдавали ее истинное состояние.

– Что случилось? – Арина на всякий случай заслонила от разгневанной лекарки Красаву. – Что вы не поделили-то?

Красава подняла глаза и только тогда поняла, кто перед ней. Вот тут-то ее снова пробрало! Испуганно взвизгнув от неожиданности, девчонка извернулась, словно ящерица, вырываясь из Арининых рук, затравленно шарахнулась в сторону, налетела на кучу каких-то чурбаков, запуталась в юбке, упала, но тут же вскочила и со всех ног ринулась прочь.

Арина, ничего не понимая, взглянула на Юльку:

– Это ты ее так?

Та оторвала глаза от ленты, все еще зажатой в руке, и с отвращением отшвырнула ее в сторону, но не рассчитала, и узкая полоска ткани, подхваченная встречным порывом ветра, медленно опустилась в грязь возле самых Юлькиных ног. Девчонка брезгливо сморщилась и наступила на ленту ногой, будто насекомое какое или слизняка раздавила.

– Так что тут у вас случилось? – уже строже спросила Арина.

– Да ничего не случилось, – недовольно дернула плечом Юлька, явно досадуя на расспросы, и вдруг с интересом взглянула на Арину. – А она, никак, и тебя испугалась? Надо же… – и только после этого спохватилась и, наконец, поздоровалась:

– Здрава будь… Меня Юлькой зовут. А ты и есть новая наставница Арина?

Арина кивнула, разглядывая молодую лекарку.

– Да, я Арина. Завтра вот с девками к тебе приду заниматься. Я и сама хочу поучиться уходу за ранеными. Не лишнее.

– Ага, я уже знаю, – Юлька тоже внимательно рассматривала Арину. Не так, как девке на старшую женщину пристало смотреть – не пряча глаз, почти нахально. Не скрывала, что рассматривает и оценивает. Арина ответила – уж что-что, а взглядом окоротить она умела. Девчонка наконец отвела глаза: продолжать такие переглядки с ее стороны было бы откровенной дерзостью – все-таки не ровня перед ней.

Вот после этой встречи у Арины тревог и добавилось. Было о чем поразмыслить – и не радовали ее эти мысли, совсем не радовали. Не то чтобы Юлька ей не понравилась или вызвала неприязнь, нет, да и не в том дело. С самой Юлькой как раз все понятно: лекарка хоть и мала еще, но поставить себя уже сумела (это Арине особенно бросилось в глаза) и совладать с собой способна даже в горячности. Да и помимо присущего любой женщине умения на людях выглядеть совсем не так, как наедине с собой, в Юлькиной выдержанности явственно выделялась именно лекарская привычка являть окружающим уверенность, твердость, убежденность в своей правоте.

«Она с больными и ранеными должна уверенно управляться, своей воле их подчинять. Коли собой владеть не способна да сильного характера нет, так и не выйдет ничего. Как там она с бояричем или боярич с ней разбирается – их забота, нравится ему – значит, ладят как-то, а вот с Красавой… Они же обе здесь без взрослого пригляда… Мало ли, что в полную силу пока не вошли.

…Юлька с бояричем, значит? А не про него ли эта малявка сейчас крикнула: «Все равно ОН моим будет»? Анна говорила, что Михайла с ней возился, как с сестренкой… Влюбилась, что ли? Детская влюбленность может растаять, а может потом в такое вырасти… А если ее бабка на то и рассчитывает? Ох, неужто и волхва, и лекарка через этих девчонок за душу боярича бьются? И за власть в крепости? Расчетливо и осознанно?

А сами девчонки? Ведь ни одна, ни другая ему женой не станут. Или волхва все-таки надеется? Древний боярский род, Анна сказывала… Окрестят Красаву, дело нехитрое. Неужели так и задумано? И будет у Михайлы жена с такими глазами… брр…

Господи, Андрей-то при Михайле все время состоит, значит, и его это затронет?! А как?

А Юлька? Бабка как-то обмолвилась, что любовь лекарки душу выжигает, и мужам от них надо держаться подальше, не то пропасть можно. Вот же, не расспросила тогда, ни к чему было, а бабка и не пояснила. Но пока что не похоже, что у Михайлы душа…

Не похоже? А разговоры, что душа у него, словно у старца умудренного… Нет! Пустое оно! А вот то, что маленькая волхва с лекаркой его не поделили, и чем оно для Андрея обернется – не пустое… Мало было тревог, так еще одна заботушка! Одно хорошо – не новое это, значит, уже давно тянется, бог даст, погодит до возвращения полусотни, тем более что и Андрея, и самого боярича сейчас нет».

На занятиях в лекарской избе Арина к Юльке потихоньку присматривалась. За обучение девиц молодая лекарка взялась решительно, но наставнице все время приходилось держаться настороже, потому что при Юлькином ершистом характере и обычной девичьей склонности к ехидству их с девками никак не следовало оставлять без присмотра.

Правда, как по заказу, еще и Вея в первый же день попросила разрешения учиться вместе с девичьим десятком, когда время найдется.

– С ранами от зверей я уже дело имела, – пояснила жена Стерва. – Они, конечно, и пострашнее воинских бывают, но все равно – иные. А у меня теперь воины в семье появились… мало ли. Не всегда лекарка-то рядом окажется.

Арина тогда о своем подумала: ухаживать за недужными ей, конечно, уже приходилось, но с Веиным опытом и не сравнить. Так что позволила, не раздумывая – тут разрешения боярыни не требовалось. А про себя порадовалась: две бабы на пятнадцать девиц – не одна, все легче будет.

В самый первый день Юлька, хмуро оглядев девок, стоявших кучкой, сообщила:

– С ранами да перевязками я и сама справлюсь, хотя и вам покажу потом. А вот перенести раненого из телеги сюда да на стол мне положить сможете? Или лежачего накормить-напоить?

Девки переглянулись, а Проська фыркнула:

– Тоже мне, умение…

– Ну, значит, это и будет вам первое задание! – сразу ощетинилась Юлька. – Вон трое болящих есть, их обихаживайте!

Отроки, попавшие к Юльке на попечение с разными, в основном нетяжелыми недугами, вроде чирья на заду или вывиха ноги, откровенно скучали от безделья и поначалу отнеслись к прибытию девичьего десятка как к неожиданному и приятному развлечению, но радость их длилась, увы, совсем недолго. В первый день трое «тяжелораненых» пострадали не сильно, если не считать того, что на пареную репу, огромный горшок с которой выделила для занятий Плава, они к вечеру смотреть не могли. Каждого из отроков ею по очереди попотчевали пятеро девиц, старательно запихивая ложку в рот и требуя, чтобы непременно проглотил. А после еще по указанию Юльки умывали и вытирали лицо. Самим же мальчишкам при этом приказано было лежать, не шевелясь, и девицам не помогать.

Девки, надо сказать, справлялись с делом более-менее ловко – почти у всех в семьях росли младшие сестренки-братишки, да и недужные случались, и кормить-поить их приходилось, разве что не так вот – совсем недвижимых. Мелкие недоразумения, вроде соскользнувшего к уху или упавшего за ворот рубахи куска вконец остывшей репы, в счет не шли – наловчились девицы быстро. Одна Млава с такой тоской во взоре провожала каждую ложку, что Терентий, на чью долю выпало стать ее подопечным, в конце концов не выдержал:

– Да ты сама-то хоть чуть поешь, что ли… – пробухтел он с набитым ртом, силясь проглотить очередной кусок. – Я же все равно видеть эту репу уже не могу, а как на тебя гляну, так и вовсе все назад прет!

– Не-е… – испуганно замотала головой девка, грустно глядя на остатки еды в миске. – Нельзя мне… – и вздохнула со слезой в голосе, – я же не нарочно… Оно само так смотрится.

Еще тяжелее пришлось мальчишкам, когда Юлька показала, как надо правильно поить лежачего больного, и потребовала, чтобы каждая из девиц повторила все ее действия – и чтобы непременно правильно! Девчонкам-то что – только хихикали да взвизгивали, когда слишком сильно наклоняли берестяную поилку и вода лилась, мягко говоря, не только в рот, а вот отроки в результате сего действа разве что не плавали на мокрых тюфяках. Но лекарка и из этого умудрилась извлечь урок:

– Постель перестилать да переодевать раненого тоже уметь надо, чтобы не побеспокоить лишний раз, особенно если он без сознания лежит. Вот, смотрите… – и она снова и снова показывала, объясняла, растолковывала…

«А говорят, что норовиста да чуть что гонор свой выказывает. Вон терпение какое, сколько раз повторяет да смотрит, чтобы каждая девица ее поняла да все правильно сделала. И с отроками обращается бережно, хоть они раненых только изображают. Повезло Михайле: такую лекарку сумели в крепость залучить, даром что молода еще».

В следующий раз Юлька попросила дежурного урядника подкатить к крыльцу лекарской избы телегу и уложила в нее парней – пусть изображают привезенных раненых. А девкам вручила носилки. Вот тут-то несчастным отрокам стало совсем не до смеха.

Даже боярыня, подоспевшая к этому времени из Ратного, успела полюбоваться на их учебу, хотя ее появления поначалу никто даже не заметил – такая суматоха сопровождала упражнения девиц. Тем не менее, несмотря на всеобщее оживление и раздававшийся временами смех, баловством тут и не пахло: две девчонки, Светланка с Лушкой, сосредоточено пыхтя, тащили к крыльцу носилки с отроком Гавриилом. На лице парня читалась обреченная покорность судьбе, он изо всех сил уцепился за носилки и, казалось, приготовился соскочить с них. Ничего удивительного, насмотрелся уже на мучения своих приятелей: идущая первой Лушка начала всходить на ступеньки крыльца и потянула носилки вверх. Худосочная Светланка, вместо того чтобы поднять свой край повыше, зачем-то еще больше его опустила. Гавриил непременно поехал бы вниз, да уже знал, что его ждет, и умудрился упереться еще и ногами, чем и спасся от неминуемого падения.

– Лушка! Руки опусти! – рявкнула наблюдавшая за ними Юлька. – Светка, поднимай выше! Это Гаврюха такой цепкий, а раненый пластом лежит. И неча на отроков кивать – сами носить учитесь. Не всегда рядом подмога найдется.

Девки, красные от натуги, кое-как выправили положение и двинулись дальше, но, судя по страдальческой физиономии Гавриила, он не считал, что его испытания окончены, ибо сейчас парень хоть и отпустил края носилок, но сжался: явно ничего хорошего от дальнейшего не ожидал.

– Локти! – не удержавшись, крикнул он.

– Ага! – не оборачиваясь, сосредоточенно кивнула Лушка и, слегка выставив в стороны локти, нащупала ими косяк двери, а потом уже стала протискиваться с носилками дальше. Кое-как осилив это препятствие, потянула свою ношу в сени, но идущая следом Светланка оказалась не столь расторопна. Гавриил, запрокинув голову назад, внимательно следил за Лушкой и на какой-то миг опоздал с очередным предупреждением. Его отчаянный вопль: «Порог!!!» – слился с не менее отчаянным вскриком споткнувшейся о препятствие девчонки, которая тут же выпустила носилки и повалилась прямо на них и на ноги взвывшего дурным голосом парня. Лушка, как и следовало ожидать, не смогла одна удержать свой край, выпустила ручки и, подбитая сзади под ноги, тоже рухнула вниз, но уже на голову бедолаги.

Арина и Вея привычно растащили девчонок и в который раз за день подняли многострадального парня. Он увидел стоявшую за спинами окружающих Анну и отчаянно взмолился, забыв поздороваться:

– Матушка-боярыня! Смилуйся! – он чуть не плакал. – Сил больше нет! Сгинем все безвинно! Мы с Терентием тут мучаемся, а Акимка вон лежит…

– А что Акимка! – тут же донеслось из открытой двери. – Меня сегодня водой поили, пока не забулькал! И с головы до ног облили! Пусть тебя таскают – у тебя хоть ноги здоровые, а с меня Млавы хватит!

В ответ на эти слова грянул хохот, а подскочившие к матери Анна-младшая и Мария пытались ей что-то объяснить – больше знаками, чем словами. Видимо, рассказывали, что толстуха, как только что Светланка на Гавриила, упала на ноги Акиму, да неудачно – ступню ему придавила. Юлька, правда, и из этого устроила урок: перетянула пострадавшую ногу повязкой, попутно объясняя девкам, что надо делать, а чего нельзя ни в коем случае, да не просто показала, а заставила каждую потом повторить уже на второй, здоровой ноге. При этом отрок, мужественно терпевший, пока ему вправляли вывих, верещал и вырывался от девок. Выяснилось, что он не переносит щекотки, а вредные девицы то и дело умудрялись цапнуть его пальцами за пятку.

К Арине Анна подошла, имея вид уже слегка обалдевший, и только спросила тихонько:

– А локти-то тут при чем?

– Локти? – не поняла было Аринка, но тут же вспомнила. – А, это когда в дверь с носилками протискиваются? Ну так, когда идут, то косяк не видят, плечи-то проходят, а руками непременно об него заденут, как раз по пальцам. И роняют от неожиданности. Вот и приходится локти слегка выставлять, чтобы понять, где надо осторожничать.

– Надо же! А на первый взгляд, дело совсем простое… – подивилась Анна, наблюдая за девицами: теперь носилки, уже с Терентием, вцепившимся в них так же отчаянно, как и Гавриил перед этим, тащили Проська с Евой. После того, как Ева, полностью подтвердив только что сказанное Ариной, благополучно забыла в дверях растопырить локти и, саданувшись костяшками пальцев о косяк, уронила носилки, а несчастный Терентий со всего маха стукнулся головой об порог, боярыня не выдержала и остановила занятия.

– Нет, не дело это – больных мучить! – Анна озабоченно покачала головой, наблюдая, как Юлька ощупывает затылок пострадавшего. – Поговорю сегодня с наставниками, пусть наказанных из темницы сюда присылают, что ли.

Позже Юлька еще раз проследила, как девчонки поили несчастного Акимку, и удовлетворенно хмыкнула.

– Ну вот, как переодевать лежачих и постель перестилать, я вам уже показывала, но это не все. Завтра продолжим. С ранеными всякое случается – и под себя в беспамятстве нужду справляют, обмыть иной раз надо. Приходится прямо тут, не поднимая, все делать.

Девки при этих словах захихикали, а отроки тревожно переглянулись.

* * *

Воскресный выезд в этот раз удался только потому, что в девичьи телеги запрягли Арининых лошадей, приведенных из Дубравного. Верхами всего пятеро отроков поехали, прочие сидели с девками: остальных коней забрала с собой ушедшая в поход полусотня.

Всю неблизкую дорогу до Ратного Арина обдумывала то, что не первый день вертелось у нее в голове: незримое влияние языческих богов на здешнюю жизнь. Так уж выходило, что все происходящее, то, что касалось Лисовинов, а значит, и Андрея, теперь и ей приходилось принимать и учитывать. И Юльку тоже. И неважно, что она девчонка сопливая, не по годам иной раз смотреть надо – по делам. Михайла-то вон тоже пока отрок, да не простой. Вот и молодая лекарка ему под стать – не похожа она на своих ровесниц, что щебечут друг с дружкой про всякие глупости. Даже девки из десятка, хоть и постарше, а ей не ровня. Сила ведовская в ней уже сейчас немалая чувствуется, даром что она, в отличие от Красавы, ею не хвастает. Но если уж выкажет, то не для игры…

«На что она способна, коли до края дойдет? Ведь добром их с бояричем любовь не кончится, тут уж хоть как поверни, а придется по живому резать… Лекарки замуж не выходят, а если эта ради любви сама от своей стези откажется, то все равно даже представить нельзя, чтобы лекаркина дочь боярыней стала. Не позволят старшие. Наверняка сам воевода жену бояричу подыщет и не про любовь подумает, а про то, с какой семьей породниться.

Коли Михайла деда послушает и женится, на ком тот велит, что тогда Юлька с отчаяния сотворит? Смирится? Ой, не похоже… Бороться будет? С кем? С Корнеем? Хватит ли ведунье сил противостоять сотнику христианского воинства? И только ли сотнику? С Корнеем тогда Аристарх был… Господи, опять Аристарх! Ладно, меня это не касается…

Не касается? Как сказать… Андрей-то всегда рядом с Михайлой… А что Михайла решит? Если он не из послушания такой выбор сделает, а САМ, своей волей? Он не по-отрочески рассудочен и может сам через свою любовь переступить ради будущего. И Юлька это поймет. Вот тогда-то и полетят клочки по закоулочкам! А Настена? Остановит ли она свою дочь? Не приведи господи, Андрею придется собою боярича от этой напасти прикрывать…»

Когда служба окончилась, Арина вышла вслед за своими из церкви и вдруг растерялась. Накатила непонятная тревога, и показалось, что она осталась совсем одна, будто бы и людей вокруг нет. Это в воскресенье-то перед церковью! А Анна с девками где? Куньевские бабы только что толпились вокруг, ожидая, когда можно будет расхватать своих дочек и племянниц – неужто разошлись уже? Да и прочие ратнинцы куда делись? Только что ведь тут были…

– Здрава будь, Аринушка! – не сказал – пропел за спиной незнакомый женский голос. Вроде и ласково говорит, но Аринка не обманулась: такие-то мягко стелют, да спать бывает жестко. – Вот, значит, ты какая…

Арина обернулась и как в проруби утонула в чьих-то глазах, серых с мелкими зеленоватыми крапинками. Совсем ничего не осталось, кроме этих глаз, удерживающих ее. Вроде бы и мягко держали, но не отпускали, так что когда Арина ощутила еле-еле заметное прикосновение, будто пощекотали ее мягкой лапкой по вискам, не сразу обратила на него внимание. Только и спохватилась, когда лапка эта резко отдернулась – не то обожглась, не то испугалась чего-то. Тут и глаза ее отпустили; правда, Аринка напоследок успела заметить в них немалое удивление.

– Погляди, погляди на меня, Аринушка, – снова пропел голос, но теперь уже не было в нем внутренней силы; просто добрая тетушка подошла поздороваться. – Я тебе мешать не стану, – и повернулась к Анне. – Аннушка, а девки-то у тебя прямо цветут! Что ж ты там с ними делаешь? Даже и моя прихорашиваться начала, глазками постреливать, глядя на твоих.

Воспользовавшись передышкой, Аринка с настороженным интересом разглядывала незнакомку, прикидывала: женщина вроде самая обыкновенная; примерно ровесница Анны, чуть ниже ее самой ростом, полноватая, но по возрасту уже и положено, не всем же, как Анне, повезет – скорее статью, чем дородностью с годами налиться. Но и эта еще очень даже ничего выглядит: крепко сбитая, сдобная, в себе уверенная. Одежда на ней неброская, но добротная, даже более чем добротная. Уж за Фомой-то замужем побыв, Арина цену тканям знала. Эдакая невзрачность порой подороже любой яркости стоит.

Руки вот еще… Бабка, помнится, повторять любила: «Хочешь про женщину знать – не на лицо гляди, а на руки». Трудов руки не чужды, и с серпом знакомы, а вот за скотиной ходить хозяйке не приходится. Ни колец, ни перстней (при дорогой-то одежде!) и… холеные руки-то. Гладкие, мягкие – следят за ними, ухаживают. Да и лицо не обветренное, кожа нежная, чистая, как у молодой, на щеках румянец, морщин почти нет, во всяком случае, глубоких крестьянских, ветром и пылью оставленных. Губы алые, влажные, несмотря на возраст – не просто бережет себя бабонька, а досуг и средства для этого имеет. На поясе мешочки со всякими разностями… вроде бы многовато… И обереги! Вышивка на одежде – знаки Макоши. Ну конечно! Морок ум застит, а то сразу бы сообразила – про нее же сама всю дорогу думала. Лекарка Настена и есть, кто ж еще-то?

– Вижу, поняла… Ну, тогда еще раз: здрава будь, Аринушка! – женщина слегка поклонилась в ее сторону.

– Здрава будь и ты, Настена! – Арина ответила чуть более глубоким поклоном, но не слишком – только уважение выказала. После Турова она такие мелочи хорошо понимала. Да и эта, по глазам видно, тоже поняла правильно.

– Умница, – улыбнулась женщина. – Аннушка, я Арину сразу к себе заберу. Заодно и по селу пройдемся, пусть бабы посмотрят. Глядишь, половина языков уймется, а остальные поутихнут. А не поутихнут… – Настена чуть повысила голос, – укоротим!

Анна в ответ лишь кивнула:

– Это уж точно. Благодарствуем, мы и сами к тебе собирались, – и кивнула Арине. – Ты с Настеной сейчас и ступай, так оно быстрее получится.

– Ну так, знамо дело, быстрее, – усмехнулась лекарка. – Мы с Ариной пройдем ко мне, а потом я ее к вам на подворье сама провожу. Меня Татьяна просила зайти, – кивнула она на стоящую невдалеке невестку Анны. – Дело у нее до меня какое-то…

– Мы тебя и без дела всегда видеть рады! – с поклоном, но уже как равная равной ответила Анна. Впрочем, особого тепла в ее голосе Арина не заметила.

– Все бы так, а то в беде-то зовут, а в радости забывают, – Настена смотрела на Анну прищурившись, как купец на торгу. Арина могла бы поклясться: этими взглядами да поклонами две женщины друг другу больше, чем словами, сказали.

Молодая женщина держалась настороже. Непонятно, с чего лекарка такое рвение проявила? Надо же… сама за ней пришла, да не куда-нибудь – к церкви, потом прогуляться предложила. А перед этим то ли прощупать пыталась, то ли и вовсе себе подчинить…

«Ну, Красава-то понятно, от дури своим даром забавляется, а эта зачем? Или, как тогда сотник со старостой, меня в ведовстве заподозрила? А чего же тогда отступила? Да нет, не отступила – отшатнулась, будто ударилась обо что-то… или обожглась. Ничего не понимаю… Я же ей не соперница. Это Красаву я окоротить смогла, а с настоящей ведуньей разве сладила бы?»

Настена не спешила первой заговаривать, видно, от Арины вопросов дожидалась, да напрасно; этому уже не столько бабка научила, сколько туровский опыт и то, как отец торговать своих подручных да Гриньку обучал. Кто первый интерес проявил, пусть тот первый и скажет свое слово, а нам суетиться нечего, мы себе цену знаем!

Тем временем они неторопливо двинулись по улице, и Арина буквально всей кожей чувствовала, как скребут по ней глазами раскланивающиеся с Настеной бабы, принаряженные ради светлого воскресенья. Похоже, с какой бы целью лекарка прогулку ни затеяла, знала, что говорила Анне, и языки действительно укоротятся.

«Ни дать ни взять – хозяйка! Корней с Аристархом мужскими делами заправляют, поп здешний явно в хозяева не лезет, а в женской жизни Ратного хозяйка она – Настена! Странно, почему такая молодая, а не кто-то из старух… но им тут виднее».

– Верно мыслишь, Аринушка! – ее спутница снова по-доброму улыбнулась, только глаза на этот раз остались холодными, изучающими. Вроде и разговор первая начала, но и тут повернула по-своему. – В каждой избушке свои погремушки. У нас в Ратном – вот так. А что не закрываешься да мысли не прячешь, благодарствую. И от меня тебе тоже добро будет. Лада с Макошью, может, и не всегда дружно жили, но и не враждовали. А когда дело того требовало, Макошь Ладе в помощи никогда не отказывала!

– О чем это ты? – вскинула брови Аринка.

– О даре твоем! – словно кнутом щелкнула Настена. – Ладе ты предназначена. Ведовской силы в самой тебе нет, зато женской – через край! А эта сила – от Лады. Она тебя в обиду не дает.

– Бабку мою во мне увидела?.. – Аринка покачала головой. – Да когда это было! И не учила она меня таинствам.

– Не спорь… и не спрашивай! Бесследно такие вещи не проходят. А бабка у тебя, вижу, сильна была, надежно тебя прикрыла…[6] Интересно, Нинея справится ли?.. Я такой силы раньше и не встречала… Жалость-то какая, что так и не передала никому… – совершенно искренне вздохнула Настена. – Но и не порадоваться не могу, что не она, а ты к нам пожаловала. В тебе-то самой и впрямь ведовства нет. Может, скрыто до времени?

– Да нечего мне скрывать!

«Ну чего она привязалась-то? Аристарх вон только глянул – и без расспросов все понял. Ну да… все правильно! Понял и сразу интерес потерял, коли я ведовством не владею. А эта… Она меня не просто прозреть пыталась, а подчинить. Именно подчинить своей воле, словно опасается. Возможной соперницы испугалась, что ли? За Юльку, наверное, не за себя же. Если так, то должна увидеть, что ошиблась».

– Ладно, о бабке твоей потом поговорим. А сейчас не удивляйся, а поучись… – Настена усмехнулась, – это тебе не язвить да всяких дур лбами сталкивать. Тут похитрее будет… Михайла это циркусом зовет, говорит, за плату показывать можно… тем, кто понимает.

Голос жрицы Макоши вдруг снова сделался ласковым и певучим.

– А вот, Аринушка, такие у нас колодцы! В иных местах такого и не увидишь! Любим мы колодцы, ублажаем, обустраиваем… И вам здравия, бабоньки, и вам, хлопотуньи! А я вот Аринушке нашу красоту показываю. Тут тебе и столбики резные, и крыша шатровая… Милослава, как внучек-то? Ну и ладно, пускай бегает, миновало плохое. А кузнечную работу, Аринушка, Лавр сделал, деверь Анны. Вот дар у человека! Ты погляди, как излажено все! Лукерья, завтра за настоем кого пришли. Только со своей посудой, а то у меня горшки все перевелись, хоть сама лепи. А вот здесь, Аринушка, видишь? Голова зверя, тоже Лавром откованная, как живая! У нас колодцы по этим зверям и именуются: Медвежий, Бычий… Февронья, пошто глаза красные? Опять твой учудил? Ну, гляди, а то я его упредила: «В другой раз и разговор другой будет». Ты думаешь, Аринушка, чего она так блестит? А примета такая – потрешь его ладошкой, и муж в постели зверем рыкающим станет. Вишь, не желают у нас бабы по ночам скучать! У медвежьего-то колодца примета совсем другая… потом расскажу, посмеемся.

Так с разговорами, не пропустив ни одной бабы, Настена провела Арину вокруг колодца, а потом двинулась с ней по улице дальше.

– Ну, как? Поняла?

– Кажется… – первый ответ на поверхности лежал, и гадать не пришлось. – То, что тебе посуды натащат, понятно… – слегка усмехнулась молодая женщина.

– Правильно, – подбодрила Настена. – А еще?

– Было и еще что-то… – Арина помолчала, подбирая слова. – Нехорошо в какой-то миг стало… словно бы заплакал кто-то или обидели кого… точнее не могу сказать.

– И то уже хорошо, что поняла, – одобрила Настена. – Знала твоя бабка, кого в ученицы брать… Странно, что не стала до конца учить. Оглянись.

Арина обернулась к колодцу и сразу же поняла, что не обманулась: чуть в стороне от остальных стояла одна молодка. Вроде бы и вместе со всеми, но как чужая. Стояла понурившись и, Арина не сомневалась, глотала слезы.

– Это ты ее?..

– Слова не сказала! – Настена потянула собеседницу за рукав. – Пойдем, пойдем, не стой. Так вот: слова не сказала! Не ругалась, не грозила…да ты сама все видела. Но и вчера слова не сказала, и завтра не скажу. И вообще не скажу, пока сама не поймет свою провинность да мне не объяснит.

– Строго ты…

– Нет, не строго! Я ей только что помогла глупость свою понять! Если не дура – поймет, повинится, а дуру не жалко.

– Только что?

На душе у Арины от слов лекарки появился неприятный осадок. Но та молча шла рядом, не мешая думать.

– Ты прости, Настена, но выходит, что ты ее из-за меня наказываешь? Ты бабам свое благорасположение ко мне показала… а ее… Она что, на меня зло какое удумала или трепалась непотребно? Небось, про то, как я в одной рубашке татей завлекала? – невесело усмехнулась Аринка, еще не понимая, что же ей не нравится: вроде как лекарка ее защитила. – Ну, так про это только ленивый не болтает. Я уж думала – надоело всем.

– Если бы просто непотребно… Это еще понятно – чтобы бабы да языками не потрепали? В том греха нет, если без перебора и без злобы. Эта же… – Настена поджала губы, словно собиралась сплюнуть. – Эта о тебе как о воине рассуждать взялась! Будто бы ты топором умело рубила и в том радость чуяла, как мужи ратные.

– Да я же… ах, сука! – вспыхнула Аринка, забывая на время свою неприязнь к Настене – так ее возмутило услышанное. – А ну-ка, пусть повторит мне в глаза…

– Остынь! – рявкнула Настена не хуже десятника. – Или хочешь ее трепотню подтвердить?

– Нет, но…

– Бабка тебя воинским хитростям учила? – неожиданно спросила жрица, снова притягивая к себе взглядом. Арина почувствовала себя обманутой, и снова душу что-то царапнуло – не нравился ей этот разговор, очень не нравился. И сама Настена неприятна. Опять заходами ведовскими морочит! Пока Арина защищалась от притягательной силы глаз лекарки, та каким-то образом узнала все, что ей требовалось.

«Как девчонку провела! Я же к ней за исцелением обратилась, за помощью, а она со мной, словно лиса с подранком, играть пытается. Эх, бабка, бабка… что ж ты так поторопилась в Ирий Светлый уйти? Лучше уж не начинала бы вовсе… теперь от того недознания одна маета!»

– Что-то я никак не разберу, Аринушка, – прервала ее переживания лекарка, – почему бабка твоя все-таки никого за себя не оставила? – она казалась не на шутку удивленной. – Надо же… редкий случай.

– Не знаю я всего, – Арина не собиралась откровенничать. – Она о себе говорить не любила. Про Ладу-то мне уже перед самой смертью поведала. Ее у нас почитали больше травницей, а про ворожбу тайком поминали. Но со всякими болезнями именно к ней за помощью шли. …Священник косился, конечно, но не связывался; с нашим родом отношения портить побаивался – на церковь-то мы жертвовали поболе других.

– Угу, – Настена слушала внимательно, не перебивая, но одновременно умудрялась думать и о чем-то своем. – Андрей, значит.

– Что, Андрей? – при его имени, так внезапно помянутом, Арину в жар бросило, сердце привычно ухнуло.

– Я и говорю: Андрей Немой тебе и правда в душу запал, – Настена улыбнулась приветливо, по-доброму. – Угораздило тебя, ничего не скажешь, тяжкую ты ношу подобрала. Но все может и хорошо сложиться, недаром мне Лада привиделась: она безоглядной любви всегда защитница. И тебе благоволит. Тогда и ему поможешь. У меня же за него тоже душа болит. Матери его обещала приглядеть, но как тут приглядишь? Не дите же… Анна тебе, наверное, уже рассказала кое-что, но всего и она не знает.

Вот этими словами Настена сделала больше, чем всеми наговорами! Матери его обещала… Скажет что-то дельное, посоветует.

– За что его так? – Аринка теперь сама впилась в нее взглядом. – Я же давно поняла, что не просто…

– Все расскажу, дай до дома дойти. Посмотрю тебя, как обещала, да поговорим. Изба моя недалеко, только вот второй колодец минуем… – кивнула Настена на кланяющихся ей издалека баб. – И вы здравы будьте, бабоньки, мужей вам добрых да женихов красивых, хлопотуньи…

Дальше все пошло, как и у предыдущего колодца: лекарка вела Арину по кругу, указывая то на искусную резьбу, то на хитрую кузнь, одновременно находя какие-нибудь слова для каждой бабы в отдельности. Поведала между делом и душераздирающую историю о том, как молодка горшок огненных щей на мужа опрокинула, да тут же, на глазах у всех, кто за столом сидел, принялась с того портки стаскивать, «чтобы, значит, не сварилось все там окончательно». Да про то, как муж, за портки держась, сначала орал: «Ты что, дура, охренела совсем?», потом: «Да остыло уже, не горячо вовсе!», – а в конце: «Ладно, пойдем, поцелуями полечишь да расскажешь, каковы щи на вкус были».

Пока бабы хохотали да высказывались об услышанном, Настена склонилась к одной из них, и от ее тихих слов будто зимней стужей повеяло:

– Ворованное счастье коротко! Сама остановись – слез меньше прольешь!

Баба поперхнулась смехом и изумленно уставилась на лекарку, а та уже шла дальше показывать Арине кованую голову медведя.

Больше до самого лекаркиного дома они и словом не обмолвились. Настена молчала, и Арина с ней сама не заговаривала, но про себя отметила, что та провела ее кружным путем. Видно, неспроста – для того и сама к церкви прийти потрудилась. Знать, всерьез она отца Михаила не опасается? Ну да, любви и дружбы между ними быть не может, но тем не менее сей ревнитель христианских заповедей жрицу Макоши у себя под боком безропотно терпит. И не скрывают тут, что лекарка в селе живет – открыто говорят. Бабка-то Аринина вон как таилась от посторонних… Знать, и отец Михаил, при всей своей истовости, вынужден с волей сотни смириться: воинам целительница порой нужнее священника.

А заодно и с Юлькой ее сравнивала. Известно: хочешь узнать, какова дочь вырастет – на мать посмотри.

«Юлька по молодости не скрывается, вся на виду. А девка упрямая, глаза горят, свое никому не отдаст. Настена вроде иная – спокойная, доброй тетушкой со стороны смотрится, говорит ласково, душевно, но это на первый взгляд. Просто с возрастом мудрее стала, научилась себя в узде держать, а что у нее внутри? В глазах не прочтешь, и сама она такое умеет, что мне с ней не тягаться».

У себя в избушке Настена сначала Аринку долго и тщательно осматривала да расспрашивала, так что у той уже и терпение кончалось. Досадовала, что лекарка нарочно тянет, испытывает, но сама ее не торопила: все равно не скажет, пока свое не выспросит!

А Настена заговорила совсем о другом.

– А я тебя, Аринушка, обманула, вернее, ты сама неверно поняла, а я объяснять не стала. Там, у бычьего колодца, мне не наказание болтушки для твоей защиты понадобилось, а твоя защита для ее наказания. Непонятно? Ты правильно догадалась, что я здесь хозяйка женского мира совсем молодая. Их у нас, кстати, Добродеями величают. Эта наказанная у меня первая. По-иному уже наказывала кой-кого, а так – впервые. Тут ведь важно, чтобы другие бабы все до одной поддержали; хоть одна воспротивится, считай, пропало дело. Значит, и вина для первого наказания нужна ясная, чтобы все согласны были. Я почти год такую вину и такую виноватую искала. От рассказов этой дурищи про кровь да волосы, к лезвию топора прилипшие, да как ты на это с ухмылкой людоедской глядела, всех баб с души воротило. Мне еще долго вот такие, очевидные для всех, вины подбирать придется, пока все не уверятся, что я несправедливо или за мелочь не наказываю.

– Выходит, ты мной попользовалась? – Аринке стало, наконец, понятно, что ей тогда так не понравилось в словах Настены. Ну да, все то же самое: и тут под себя подмять пытается, подчинить.

– Не без добра для тебя, да и сама рассказала, таиться не стала. Как думаешь, почему?

– А не все ли равно? Верить-то тебе больше не могу… – дернула Арина плечом.

То, что Настена решила ее использовать, было понятно – она свою копну молотит, но позволять и дальше собой играть Арина не собиралась. Тут только коготку увязнуть, потом не отвяжешься. Раздражение на то, что лекарка опять ее морочит, пересилило желание получить помощь; стала быстро одеваться, уже жалея о том, что связалась с ней. Еще у церкви после попытки подавить Аринину волю следовало уйти, коли такую цену за помощь платить надо. Лекарка, как же! Пусть в Ратном баб пугает. Власти ей захотелось! Мало своей, от Макоши, так она вон чего удумала! Бабка никогда себе такого не позволяла, и бабы в селе к ней сами за советом шли, а эта… Арина закрутила вокруг головы косы, накинула повой и, закусив губу, шагнула к выходу.

«Не хочет добром помочь – не надо, а умолять не буду! Если уж не судьба мне… Скажу Андрею все, как есть, а там…»

– Андрей! – раздельно и четко произнес у нее за спиной голос лекарки, как хлыстом ударил. – Тебе-то моя помощь не понадобится – все у тебя в порядке, родишь. А ему помочь сумеешь?

Арина замерла, не в силах уйти, но и не желая возвращаться, а из-за спины издевательски пропел добрый и приветливый, как возле церкви, голос Настены:

– Стерпеть придется, Аринушка!

Аринка обернулась и оглядела лекарку с ног до головы, а та, словно давая себя лучше разглядеть, слегка повернулась влево, вправо. Баба как баба… на первый взгляд. А если подумать?

«Хозяйка, значит? Добродея Ратного. Воины, их семьи, христианская община, лесовики… Живут войной, живут на войне, сто лет лили свою и чужую кровь, отвоевывая эту землю, недавно, рассказывают, бунт был и мальчишки зрелых воев перебили…

Какой надо быть, чтобы решиться взять под свою руку здешний женский мир? Как он вообще-то здесь жив, женский мир? Годами и десятилетиями ждать, когда вырастут дети, ждать возвращения мужей из похода, ждать, ждать, ждать… Я всего-то ничего жду, а уже извелась».

А ведь женщинам не только ждать приходится. Им приходится незаметно, но настойчиво править здешними мужами в тех делах, где они беспомощнее младенца, но не желают этого признавать. Считать родство, устраивать браки, смирять мужей и смиряться перед ними, вести хозяйство, командовать семейными и холопами, хранить обычаи, следовать приметам, передавать дочерям и внучкам то, что невозможно описать словами, а еще искать счастья и любви, а еще, а еще, а еще…

Какой надо быть, чтобы решиться возглавить все это? Вернее, какой надо стать, ибо Добродеями не рождаются. А ведь она, эта толстушка, понимает все это! Понимает и все равно берется? Вот сейчас надо было поговорить с бабами, держаться так, чтобы ничем не уронить себя в их глазах, а потом они пойдут к ней за советом, помощью, утешением, и ни одной не откажешь.

Власть? Да, власть! Но легка ли эта ноша? Вспомнилось, что Михайла в Дубравном про отца Геронтия сказал: «Ты попробуй каждый день, каждый час, каждым словом, каждым поступком являть окружающим пример праведной жизни. Ведь со всех сторон смотрят, все подмечают, обо всем судят. И ни черта же не понимают!»

– Умница, ах, какая умница! – лекарка смотрела без насмешки, и в голосе у нее звучали искренняя доброта и поощрение. – Только вот мысли у тебя все на лице пишутся, да буквицы такие крупные! Садись, чего подхватилась-то? – Настена кивнула на лавку. – Разговор у нас долгий.

Подождала, пока Арина сядет, и сама уселась за стол напротив нее. Задумалась на миг, потом пристально взглянула в глаза.

– О том, что скажу сейчас – не болтай, а то и головы лишиться можно. Про Перуновых воинов слыхала от бабки?

– Про Перуна слышала, – кивнула Арина. – Поклонялись ему раньше мужи, просили у него воинскую силу и удачу.

– Верно, а у нас поселение воинское. Поняла, о чем толкую?

Да уж догадалась, куда попала. Конечно, понятно, почему и Корней с Аристархом, и Настена забеспокоились, только заподозрив в ней ведовскую силу, да еще как-то с Ладой связанную… В Дубравном многое из старинных преданий всерьез не принимали. Православная вера да попы вытеснили тот мир. А здесь он жив, никуда не делся. И властвует по-прежнему, хоть и тайно. Куда там попам с их проповедями убедить здешних, хоть и крещеных жителей, что светлые боги им враждебны, когда лечит их лекарка Настена, жрица Макоши. Да и волхва Велесова, бабка Красавы, под боком. У кого власти над умами больше – у них или у попа? Смешно и сравнивать…

Про Перуновых воинов лучше и впрямь помалкивать. И так понятно – мужи здешние, хоть имеют христианские имена да в церковь ходят, но живут войной, и в бою им проповедь о том, что надо подставить вторую щеку, если по одной ударили, мало пригодится.

«А все-таки в бой именем Христа идут. И не сами по себе – на службе княжьей. И Корней боярин только княжьей волей. Прознают в православном Турове про языческие обряды – что тогда? Да за такое знание, и правда, головы лишиться недолго. А Настена-то что ж? Не может такого быть, что все досконально сама знает, скорее, тоже только то, что краем уха слышала да вместе сложила… Но меня убедить пытается, что ей все тут известно – даже ТАКИЕ тайны. Зачем? Да все за тем же! Чтобы я ее власть и силу постигла и признала! Ну-ну… послушаем».

– Опять молодец, – Настена одобрительно похлопала ее по руке. – Поняла все. Да, сейчас в сотне времена не самые лучшие. И отроков толком не учили, пока Михайла Младшую стражу не возродил. А раньше иное было. Не просто отцы с сынами занимались, а старейшины за этим строго следили. С самых ранних лет примечали, кто на что способен – и не ошибались никогда. И тут недалече слобода воинская была – там только мужи жили – не постоянно, но подолгу. И отроков, как в возраст приходили, туда посылали. Догадываешься, что за слобода?

– Как Младшая стража у Михайлы? – Аринка пожала плечами. – Там, наверное, отроков воинскому делу обучали.

– Верно говоришь! – усмехнулась хозяйка. – Именно! По старому обычаю воины так себе смену готовили. Оттого и были те воины столь непобедимы и искусны. Но здешняя-то сотня княжья! И власть тут христианская! Понимаешь? Старую веру сами же повсеместно изгоняли, и в Ратном светлых богов чтить уже не так стали: христиан в сотне становилось все больше, да таких, которые от старых обычаев вовсе отказались. Только привычную жизнь вот так, единым махом, не изменить, а христиане попытались… Большой кровью обернулось, кровью между своими… Как уж остановиться сумели, не ведаю. Слободы воинской после того у нас не стало, но и полностью старый обычай не отринули… так вот и живем…

Настена встала, подошла к печи, что-то передвинула там, словно по делу, но Арина видела: лекарка о своем задумалась.

«А ведь не только Перуна изгоняют… и Макошь, и Велес, и Лада – всех нынче одной метлой… Для нее-то это, как набат. Ведь и она тут жива, пока воинам раны исцеляет, а если не нужна станет? И она, и Юлька…

Да ведь она боится! При всей ее немалой силе и власти – боится. Всех. И этих баб у колодца тоже! Потому и давит так, и наказывает – от страха. И меня, выходит? Потому и внушает, что здешний женский мир в ее полной власти и нет для нее ничего тайного – вон как уверенно о Перуновых воинах и их обычаях рассказывает, будто своими глазами все видела, а если подумать, так вряд ли она к тем тайнам допущена. Чтобы я в ее власти уверилась и впредь поперек ей не только сделать что-то не смела, а даже не задумывалась. И не потому, что я ей повод дала, а на всякий случай. Но ведь нельзя так, нельзя! Как надо – не знаю, только у бабки иначе получалось. А Юлька про материн страх знает? Ей-то самой бояться нечего – за Михайловой спиной».

Собеседница Арины тряхнула головой, словно очнувшись, вернулась к столу и продолжила рассказывать:

– Так и стали новиков сами учить здесь, в сотне. А самых наилучших все равно отправляли куда-то далеко, хотели, видно, со временем свою слободу возродить. Вот Андрюха твой таким наилучшим и получился. Его старики приметили, опекать стали особо – он же без отца рос, мать одна тянула. Гордилась… Знала бы она, что ему с той учебы выйдет… – Настена задумалась, вспоминая былое. – Когда он домой вернулся, тогда и началось все. Не приняли его у нас.

– Что-то не пойму я… – с сомнением взглянула на нее Арина. – Ведь и до него там тоже парней обучали? И потом принимали их, и чужими они не становились… Он-то чем так не угодил?

– Да он-то сам как раз и ни при чем. Не в нем дело. Или, вернее, в том, что слишком хорош оказался. Сам по себе таким уродился, оттого и наука воинская на благодатную почву легла. А прочим – живой укор, дескать, вот какого воя в слободе, а не здесь, в Ратном, воспитали.

Просто не повезло ему, понимаешь? Кабы раньше – был бы в чести, прочим в пример, позже – то же самое, дескать, вот каких ребят и без Перуновой науки выращиваем, а тут… – Настена зачем-то снова встала, подошла к двери, выглянула на улицу, постояла, глядя куда-то, кивнула сама себе и села напротив гостьи.

– Тут вот какое дело, Аринушка… Как бы тебе объяснить-то? Мужи о своем думают, о боях да победах, а бабам-то мир нужен, детей растить. Оттого и боги у нас разные. Воины Перуну поклоняются, женщины – Макоши да Ладе. И просим мы их о разном. У мужей – сила. И власть свою они являют открыто. А жены… жены свое дело тихо творят. Не криком и шумом по-своему поворачивают – так разве что самые глупые поступают, от бессилия. И мужей не переделают, и сами потом нахлебаются, – Настена поморщилась. –  Не-ет, умные бабы так повернут, что мужи и сами не заметят, как начинают по-иному на все смотреть. Вот и тогда… Старейшинам та слобода и возрождение старых обычаев одним виделась, им воев растить хотелось, а бабы хорошо помнили кровь, что один раз уже между своими пролилась. А ведь в сотне-то все давно породнились. Брат на брата пошел бы! Да и победи люди прежней веры, что бы вышло? Плетью обуха не перешибешь. Не потерпел бы князь такого, рано или поздно смели бы Ратное, как Кунье. Прежняя Добродея это хорошо понимала. Мудра была. Но выступать против мужей в таком деле бабе, хоть и уважаемой, и помыслить нельзя. Кто бы ее слушать стал? Вот она и сотворила все по-иному. Мужи и не поняли ничего, никто им как будто и не препятствовал, а все одно не по их вышло!

– Так это она нарочно все подстроила?.. – ахнула Аринка. – Баб на него натравила?! Анна сказывала – стихия, а оказывается, той стихией Добродея ваша управляла! А я-то еще удивилась, отчего она не вмешалась!

– Да нет… – возразила Настена. – Не поняла ты… Не его отторгли, а возрождение старого обычая… И не только бабы – вся сотня уже воспротивилась. Добродея-то давно к тому вела. Думаешь, само собой так случилось, что Андрей один из всего села в ту слободу попал? Когда-то и по десятку отроков отправляли, да каждый год, а потом меньше и меньше: пошли разговоры, что слобода-то слободой, а и в сотне можно не хуже новиков выучить. Мол, чем слободские наставники лучше своих? Никому даже в голову не приходило, что не сами собой они про то задумались, а бабы их тишком настроили да их же самолюбие и распалили! Вот так, помалу, не враз, не в единый год, а сумела Добродея мужей переломить! К возвращению Андрея тот перелом и вызрел. Вот и сошлось все на нем. Чужим он здесь оказался. Ты пойми, она так всех прочих спасала, – повысила голос хозяйка, останавливая вскинувшуюся от возмущения Арину. – Ну а после того, что случилось, про воинскую слободу и не заикались больше. Никто бы своих сыновей туда не отдал. Андрюхе досталось, конечно, но он-то выдержал, не сломался. Будь кто другой на его месте, еще неизвестно, как бы обернулось. Женский мир так свое слово сказал, и старейшины ничего сделать не смогли! Прочили его со временем в сотники, но бобылю-то и десятником стать немыслимо, тут хоть обвешайся княжьими гривнами. Тем более, сторонились его, многие боялись даже просто рядом с ним на поле боя оказаться. Только Корней за доблесть при себе так и держал.

– Все-таки, значит, бабы… – протянула Аринка. – Не приняли…

– Да не просто не приняли – прокляли! Но, – сама себя перебила Настена, – пока про другое послушай. Это тоже важно. Андрей ведь не в пустыне живет, вокруг люди, и с людьми теми он, так ли, сяк ли, а повязан. Он-то единственный из нынешних воинов в воинской слободе обучался… – она быстро взглянула на Арину и продолжила: – Про ту слободу, где он был, я ничего не ведаю, а вот та, что тут разоренная… Сама я не застала, а бабка моя рассказывала. Ведь раньше у нас еще и дом Лады был, и девок учили… поняла? Ну, не постоянно, как отроков, а время от времени, когда старухи видели, что срок подходит, туда их по одной или по нескольку приводили. И вы с Анной за девичью учебу взялись…

– Так ты что, думаешь, что я… – Арина аж задохнулась.

– Нет! Это я сразу увидела, – улыбнулась Настена. – Потому и говорю с тобой сейчас так. Ну не могла я сама не убедиться! С Аристарха-то не спросишь: не пристало Перуну перед Макошью ответ держать. Откуда мне знать, что он задумал и как ты с ним и с Корнеем поладила? – она невесело усмехнулась. – Корней вон как разлетелся – и то вам, и се. Вот я и хотела понять – своей ли он волей? Коли от чистого сердца, так и хорошо, а то мало ли…

«Никому она, похоже, не доверяет. Да и у богов, как у людей, соперничество идет. Аристарх-то Перуну служит, а против Перуна Макошь не властна. Да не только Макошь, и Велес от его молний змеем между камней убегал… Значит, староста и над волхвой власть имеет? Хотя тут еще важно, насколько сам жрец силен, но все-таки… А вот Лада могла бы с Перуном поспорить… Ну да! Коли Аристарх во мне жрицу Лады признал бы – не вышла бы я из той горницы. Не зря я тогда смерть почуяла – рядышком она прошла… А Настена и забеспокоилась от того, что коли Перун с Ладой договорятся, всем прочим рядом и делать нечего!»

За своими размышлениями Арина не забывала внимательно слушать лекарку. А та продолжала рассказывать.

– Вот сама погляди. Отроки-то ваши, Лютом выученные, лучше, чем те, которые здесь, в сотне остались. Мишкины сопляки бунтовщиков – взрослых воинов – побили, всего двумя десятками! А если сотней заявятся? – В Настениных глазах мелькнул страх. – Андрей свою судьбу принял, такую, как есть. Но ведь если умеючи старые обиды расковырять… А тут ты! И опять один к одному сходится… Тогда он отроком был, старшие его удержать смогли, образумить, а теперь? И отроки обученные у него под началом – далеко ли до беды? Чем вы там с Анной думаете? – теперь лекарка почти кричала. – Головами или… Одна вокруг Лешки своего вьюном обвилась, другая об Люта, как об стенку, бьется, ничего вокруг не видит… Кто мужей от дури кровавой удерживать станет? Юльке моей, девчонке, отдуваться при двух бабах смысленных?

– Я же не знала… – растерялась Аринка от такого внезапного поворота разговора. – Да и при чем тут моя любовь?

– Твоя любовь как раз и при всем! – отрезала Настена. – Один раз он уже обжегся – второго, может статься, ни он, ни окружающие не переживут. Вернулся тогда Андрей из слободы и словно в чужую весь попал. За три года, пока он учился, тут иначе на все стали смотреть. Бабы ему каждое лыко в строку ставили, да и мужам, тем, кто своих сыновей здесь учил, не нравилось, что старейшины отличают его перед их сынами. Христиане – те и вовсе носы воротили. Отроки завидовали и побаивались. А девки… девки с него глаз не сводили! – она усмехнулась, видя ошарашенные Аринкины глаза.

– Они же, дурочки, повлюблялись в него через одну, а он этого и не видел по молодости да от незнания! Не понимал, что они его потому и подначивают, и дразнят, и с парнями своими стравливают. Ну, чему их там наставники обучали? Да все тому же: невместно воину свою слабость показывать, а бабы и есть слабость мужеская; они только для одного надобны. Оттого он и держал себя с ними так…

Как-то раз кто-то из парней Люта зацепил – а он уже тогда силен был, как зрелый муж. Ну и врезал обидчику, так, что тот лег без памяти. Девица того в крик: «Убийца, зверь!» Взяла, дура, да и прокляла Андрюху при всех. Сама же до драки дело довела, свиристелка, и все потому, что он на нее не смотрел… Потом уже ее слова как только ни пересказывали, но посулила она ему одному век коротать, бесприютным и никому не надобным. И чтоб перекосило его, тоже брякнула! Вначале и внимания никто не обратил, посмеялись разве что, а потом неприятности на него как из лукошка посыпались – и вроде по мелочи, а как нарочно, все каким-то боком с девками связано. И они, дурищи, его просто со свету сживали насмешками. Не выдержал Андрюха как-то, поднял скамью с тремя такими насмешницами да и швырнул в других. Ну, тут уж взрослым разбираться пришлось – девки-то крепко побились.

«Господи, как же его допекли! Он же себя в железных рукавицах держит, а тут сорвался… Бедный…»

А лекарка продолжала, и, казалось, конца не видно страстям:

– Обошлось, Перуновы мужи его под защиту взяли. Но девки уже удила закусили, не могли они такого стерпеть! Жила тут у нас одна – померла в моровое поветрие одинокой и бездетной, а ведь по молодости не хуже Аньки-младшей… От женихов отбоя не знала и отроками крутила, как хотела. Вот ее больше всех и заело, что Лют на девок смотрит с презрением. И от великого ума, видать, да в насмешку об заклад побилась, мол, окрутит Андрюху и на сеновал приволочет… И подружек пригласила полюбоваться да посмеяться над ним, поганка. А много ли парню надо, коли взяться умеючи, особенно если он девичьим вниманием обойден? Окрутила, конечно, и приволокла, как барана на веревочке. Что-то у них там не так пошло, но когда понял он, что посмеялись над ним, чуть не поубивал всех. Хорошо, взрослые мужи поблизости оказались, прибежали, его удержали, а то не обошлось бы.

А тут новая напасть: почитай, на следующий день отроки подначили его на состязание. Да не сами! – Настена аж кулаком по столу стукнула, видно, давнее происшествие до сих пор возмущало лекарскую душу. – Новики постарше подучили, Добродея потом вызнала кто, устроила им… Они и сами испугались, когда дошло до беды. Хотели посмеяться, мол, у нас лучше учат боль терпеть, чем в слободе. А своим мальчишкам дали дурман-травы. Есть такая, не вовсе боль снимает, но легче с ней какое-то время, только голова потом не своя. По ней-то и нашли виновных. Раздразнили сопляки Андрюху, а он и так был не в себе из-за той девки. Перетерпеть-то он их перетерпел, и нет ему бы остановиться, когда соперники сдались, так пока не сомлел – не отступил! – Настена быстро глянула на Арину. – Он тогда без памяти долго лежал, а потом лицо его стало застывшим ликом. Христиан в сотне, конечно, много, но… поверья-то старые сильнее попов. Не все прежнего Андрюху признали! – она зло усмехнулась. – Шептались, что коли лицом изменился, так и сам другим стал, может, и не человеком вовсе. Потому и ни в один десяток брать его не пожелали, и страх к нему отсюда же. Он тогда враз из отрока мужем стал. А уж когда еще и голоса лишился, так и вовсе убедились, что нечисто тут дело: без голоса-то смерть ходит… По окрестным селениям потом, когда он ярость в бою показал, только про то и говорили, что в нем демон поселился.

Аринка слушала, затаив дыхание, с трудом удерживая слезы.

– А еще в подтверждение людской молвы взгляд его бешеный появился. И тоже ведь, считай, из-за девахи той, что об заклад билась… – Настена сокрушенно покрутила головой. – Андрюха ее потом где-то отловил, да первый раз тогда ударил взглядом; сам, наверное, не ожидал… Видно, крепко она его задела. Пальцем он ее не тронул, поглядел только, но трясло ее потом с неделю, кровя месячные затворились, и угол рта обвис, слюна из него все время текла. Года два я с ней маялась, рот поправился, да и кровя потом пошли, но прозвище «слюнявая» так и осталась, и замуж никто не взял! Тогда про девичье проклятие и вспомнили, решили, что из-за него все. Потом-то он этим взглядом как оружием научился владеть. Вот так и стал Андрюха твой таким, как ты его увидела.

– Ну, глядел он на меня своим тем взглядом, глядел, и что? – упрямо мотнула головой Аринка. – Он же так защищается! – она в который раз представила, каково ему с этим жить. – Затравили с отрочества парня, всего лишили… Какой демон? Или увечных в селе мало? Что, и воеводу демоном объявят, коли шрам через все лицо да ноги нет?! И не жалко мне ту девку – сама себя наказала… Но Добродея ваша и за нее в ответе! Она и ее погубила, выходит. Ведь могла остановить, знала, чем кончится!

– Ты думаешь, легко ей такое решение далось? – не согласилась Настена. – Все она понимала! И все через себя пропускала. Но она обо всей общине думала! Никак нельзя было допустить возрождения слободы… А что демоны… Для всей округи сотня демоны и есть! Не поняла еще, куда попала? – резко бросила она опешившей Аринке, перевела дух, помолчала и опять резко переменила разговор. –  Тебе бабка рассказывала о зверях, что внутри мужей живут и могут их мыслями и поступками править?

– О зверях? Нет, не говорила, но рассказывала, что человек тот же зверь и есть, и если бы светлые боги его не одухотворили…

– Ну, разница невелика… – лекарка примирительно махнула ладонью, – почти то же самое. И кто же, по-твоему, помогает мужам зверство в себе обуздать? Они же сызмальства приучены всем бедам и заботам одной лишь силой противостоять, это им и привычней, и понятней. Не говорила тебе бабка?

– Нет… – Аринка даже растерялась от столь неожиданного вопроса. Никогда она так про это не думала. – Ну, если муж воинский, то над ним начальный человек есть, а над тем начальным человеком… – не слишком уверенно начала, хоть и сама понимала: что-то не то вещает.

– Да-а, главного-то она тебе и не объяснила… или ты не поняла. Когда воинский муж в строю… верно сказала – начальные люди, а в обыденной жизни, когда воевода над ними не властен?

– Кто… староста? – Аринка пожала плечами.

– Мы! Женщины! Мы мужей укрощаем! Сеть на них незримую накидываем. Мы зачастую лучше их знаем, чего им хочется, что им надо и от чего им радость или беда будет. И мы же их зверей обуздывать должны… Некому, кроме нас!

Настена на некоторое время умолкла, словно устыдившись своей горячности, но Арина не перебивала ее, понимая, что сказано еще далеко не все.

– Для этого зверя, в каждом муже сидящего, надо знать и понимать. Вот ты трех мужей из наших уже знаешь: Андрея твоего… твоего-твоего, будь уверена; Михайлу, ну, и Алексея. У Андрея зверь обиженный, израненный, озлобленный, однако же на грани безумия удержался. Каким чудом, не знаю, но удержался. А вот у Алексея зверь через безумие прошел, но вернулся… кровью людской упился и вернулся – сильный, битый, опытный. Но самый страшный зверь внутри Михайлы сидит. Страшен он тем, что почти в полной власти самого Михайлы пребывает, а значит, человеческим умом пользоваться может. А еще там, – Настена указала подбородком куда-то вдаль, – зреет целая сотня молодых зверей, а может стать больше, и женского пригляда за ними почти нет. Но случись что, поведет эту стаю один из трех зверей: или обиженный и израненный, или пределов не знающий, или зверь с человеческим умом, – рассказчица жестом остановила уже собравшуюся отвечать Арину. – Ты понимаешь, что это значит?

Дальше Арина слушала уж и вовсе затаив дыхание. Настена сумела заставить ее взглянуть на мир совсем другими глазами. Взглянуть и задуматься. Но не согласиться! Хоть еще и не знала, как ответить лекарке, а протест в душе поднимался. Звери? В Андрее, Михайле, Алексее? Нет! Много чего она у них в глазах и душах увидела, хоть и поняла далеко не все, но не зверей, в этом она уверена была!

– Я не знаю, что может случиться, – продолжала тем временем лекарка. – Ратное ли ополчится на Михайлов городок, Михайлов ли городок из повиновения Ратному выйдет, язычники против христиан поднимутся или христиане против погорынских язычников, отдельные мужи друг на друга кидаться станут или один род на ругой, одно колено на другое… Наше дело простое – чтобы ничего не случилось вообще.

– Да уж… простое… – Аринка зябко плечами повела.

– Пока для тебя простое: Андреева зверя вылечить, утешить, подчинить и обуздать! Болезнь его тяжела, но лечится любовью. Не только твоей к нему, но и его к тебе. Его любовью даже лучше. С Алексеевым зверем справиться тяжелее, но Анюта сможет. Там надо Рудного воеводу снова в обычного мужа превращать. Она сама любого воеводу за пояс заткнет… на женской стезе, само собой. А вот Михайлов зверь не лечится, потому что не болен. Упаси Макошь врагом его иметь, другом же – удача великая.

– Так ты Юльку из-за этого с Михайлой свела?! – вместо ответа выпалила Аринка, даже не подумав, стоит ли такое говорить. Настена опешила от неожиданности и замолкла на миг.

– Юльку? – вскинула она брови и неожиданно горько рассмеялась. – Думаешь, это я нарочно? Судьба сама распорядилась; видно, так мы повязаны с Лисовинами… – добавила непонятно. Арина заметила, что ее слова задели лекарку: наверное, сама того не желая, коснулась чего-то потаенного.

– Думаешь, поженятся? – осторожно спросила Арина.

– Даже и в мыслях не держу! – решительно отрезала та. – Не позволят им этого… да и не сменяет Юлька ведовство на замужество. Сама себя с мясом из любви вырвет, а не сменяет. Так пусть хоть немного порадуется, – лекарка на миг замялась, будто что-то иное у нее с языка чуть не сорвалось, – а потом… Макошь всеблагая решит.

– С мясом из любви… – Арина оторопела. Она почему-то разное передумала, но вот о том, что Юлька сама от любви откажется…

«Боярич-то как тогда? Даже если он на другой женится по расчету, но лекарку свою отпускать не захочет, а она уйдет… Такое редкий муж примет и стерпит. Неужто Настене Андреева судьба не пример? Андрея удержали, а кто Михайлу удержит?»

Арина даже представить себе не могла, если у них с Андреем заладится, чтоб самой порвать… Как же можно любовь предать? И не выдержала:

– Да как ты можешь-то?! Дочь родную… Любовь рушить ради какого-то… какой-то… И за что Михайлу морочить? Надежду ему подать, а потом в самую душу ударить, как Андрея? Но та девка его не любила, а Юлька-то твоя любит? Скопидомство все ваше Макошино! – Аринка презрительно повела плечом. – Не понимает она: себя отдать и подчиниться мужу – не унизиться, а с ним воссоединиться и через то возвыситься! Ты вот бабку мою вспоминала… Не столько про Ладу она мне рассказывала – про любовь истинную, какую она дает! Не борется ее любовь с мужами за первенство, не укрощает их – кому они потом надобны будут, укрощенные-то? Истинная любовь не требует – отдает. Всю себя. И этим приумножается! А Макошь хочет все забрать, ничего не отдавая! Не понимает, что как только она над мужами властвовать начнет – всему конец. И мужей достойных не останется, и ей самой плохо придется! Она же своих мужей, ею сделанных, сама и прогнала. А теперь, значит, хочет и наших в рабов обратить?! И кого нам тогда любить? Кому свою любовь дарить? Ведь только истинному мужу Ладина любовь ценна, а рабам… им и Макошина без надобности. В семье муж голова, а вот сердце и душа – женщина. Сердце и душа, а не шея, как Макошь учит! Шея… вот и получают по шее, дуры! Мужи в том не разбираются, им-то кажется, что если они в доме хозяева, а бабы-дуры их слушают – все правильно! Макошь в доме хозяйка хорошая, хваткая, шустрая, мужу покорная. С ней-то проще, чем с Ладой! Только она не крылья дает, а путами на ногах становится…

Слышала я в обозе, как мужи ржали, поговорку дурацкую про жен поминали. Глаза в пол, руки на п…де, язык в жопе! – передразнила Аринка, Настена только удивленно хмыкнула. А Аринке все равно уже было – глаза горели, остановиться не могла. – С Ладой так не получится! Она всю себя отдаст, душу вылечит и от беды прикроет, но и мужи без нее потом уже не смогут!

Настена слушала, не перебивая, даже кивала иногда, не то соглашаясь, не то утверждаясь в своих мыслях, но Арина и не заметила, на каких именно ее словах глаза лекарки захлестнуло болью. Молодая женщина сбилась и умолкла, испуганно воззрившись на собеседницу. И увидела уже не тоску и застарелую муку, а острое железо Корнеева меча.

– Любовь, говоришь? Лада? А ты семерых детей из двенадцати на кладбище уносила? С голоду пухла, последний кусок детям отдавая? А ты хозяйство на себе в одиночку тащила? Муж тебя лупцевал, чем под руку попадет? Разлучница твоего единственного под венец уводила? А с постылым ты жила? Выла ты на пепелище?..

Настена хватанула ртом воздух, словно вынырнула из воды, помолчала и продолжила уже спокойнее:

– Хотя… пепелище отчего дома ты видела, родных на твоих глазах тати убили, и мужа так и не дождалась. С того, видать, и решила, что все уже про жизнь знаешь. Молодая… не в укор тебе. Но знаешь и понимаешь ты не все, уж поверь. Скопидомство Макошино? Да, собираем… не себе, а удачливым отдаем. Лада дает, дарит. Очень много дарит! Любовь горит жарко, но недолго, а жизнь… она длинная. Любовь силы дарит под такую поклажу, что без нее и не поднимешь, но угасла любовь или притухла со временем, а поклажа-то осталась. И давит, и давит. А Макошь берет все! И часть тяжести от поклажи тоже! Если любовь не угасла, если зрелый муж и на десятом, и на двадцатом году смотрит на жену так, будто краше ее на свете нет – это уже не от Лады, эта удача – дар Макоши. Лада любовь дает, Макошь ее хранит. Вот проживешь ты с Андреем лет десять…

– Это еще вилами по воде… – Аринка отвела глаза.

– Проживешь-проживешь, я знаю. Родишь ему пятерых-шестерых – непременно родишь! – отвечая на быстрый Аринин взгляд, уверенно кивнула Настена. – Не знаю, почему у вас с мужем детей не было, но не в тебе дело, и не сомневайся даже… Так вот, двое-трое выживут, а подарит Макошь удачу, так и трое-четверо. Я на то сил не пожалею, но и я не все могу. Тогда и принесешь мне подношение для Макоши, а я его у тебя не приму.

– Почему не примешь? Из-за Лады…

– Нет, с тебя другая плата будет, но перво-наперво Андрюху спаси. От самого себя и от прошлого. Он же сейчас не в тебе сомневается – в себе! Не дослушала ты меня, – укорила Настена, – а ведь так или иначе, мужи без нас, баб, никак не могут… Отроки в крепости еще щенки. С ними пока что Анна справляется, но ведь вырастут же! Каждому женщина своя нужна будет, а над женщинами теми – Добродея… или Хозяйкой женского мира зови, если тебе так сподручней. А кто? У Анны стезя боярская, не каждая баба и не с каждым делом к боярыне пойдет. Юлька… Уйдет она, тоже стезя такая. Остаешься ты, Арина Игнатовна.

Жрица удержала жестом собеседницу, открывшую рот для возражений, остановилась и, повернувшись к ней лицом, заговорила, словно читая лечебный наговор:

– Не сегодня, не сразу, через много лет, но начинать надо сейчас, чтобы не тужиться, как мне, чтобы замену мне воспитать сумела уже ты…

Всю обратную дорогу Аринка думала о разговоре с Настеной. Растревожила ее лекарка не на шутку.

«Что ж она про мужей толкует да про опасность, но не подумала, что главная опасность сейчас в ее же Юльке? Кабы им с Михайлой вместе остаться… Ой, да что ж я несу? Вместе… Вот тогда-то самое страшное и начнется! Коли они вдвоем никого слушать не станут, а меж собой сговорятся и вместе против всех пойдут? Не стерпит воевода такого своеволия. Они ведь не побегут темной ночью неведомо куда счастья искать, ой, не побегут! У Михайлы за плечами сотня отроков, а у лекарки ее сила ведовская… И на что Михайла с Юлькой вдвоем уже сейчас способны? И Андрей… Андрей же между ними не разорвется! Он и от боярича не отступится, и воеводу не сможет ослушаться. Как ему тогда быть? И про волхву с лекаркой забывать не след – что бы ни случилось, ни та, ни другая в стороне не останутся! А что там Настена-то про волхву говорила?»

Слова лекарки, брошенные в самый последний момент как будто мимоходом, Арина не сразу осознала, а вот сейчас вспомнила с недоумением:

– А ведь Нинея-то мимо тебя тоже не пройдет, – хмыкнула тогда Настена, чем-то довольная. – Не пройдет, даже и не надейся! Но ее не бойся, от нее тебя Лада защитит. Ох, и сильна же твоя бабка была!

Анна вопросов при всех не задавала, хотя и посматривала внимательно в ее сторону, а в крепости, едва разобрались с дороги с первоочередными делами, позвала Арину к себе в горницу и без лишних слов велела садиться и рассказывать.

– Даже и не знаю, с чего начать, – задумчиво проговорила Арина, усаживаясь напротив боярыни. – Наговорила мне Настена ваша… Разного.

– Это она умеет, – усмехнулась Анна. – Начни уж с самого главного. Что про здоровье твое сказала? Помочь может?

– Да, тут как раз порадовала. Сказала, что и помогать нечего, нет моей вины, что не родила… – Арина хоть и радовалась словам лекарки, но в то же время не хотела думать, что в Фоме дело, словно его это порочило. Все-таки о муже у нее только светлые воспоминания сохранились, вот пусть такие и останутся. Да и какая сейчас разница?

К счастью, Анна не стала расспрашивать в подробностях, сразу к другому перешла:

– Ну и слава богу! Еще родишь – в твои-то годы… А что плохо?

– Плохо? – не поняла Аринка. – Плохого вроде и не было…

– Ну, коли ты сказала, тут порадовала, значит, там плохо? – внимательно глянула на нее боярыня. – Говори уж.

– Да не плохо… – Арина задумалась, как высказать то, что чувствует. – Скорее… неожиданно, – и, как смогла, подробно пересказала свой разговор с Настеной.

Анна слушала внимательно, не перебивая. Только когда пошла речь про Андрея и про то, как прокляли его, а потом первая любовь насмешкой обернулась, удивленно вскинула брови.

– Надо же… а я не знала! Не любят у нас про это говорить, хоть о чем другом языками метут без устали. А ведь когда за Татьяной они с Лавром и Фролом ходили, Андрею едва-едва пятнадцать минуло, – задумчиво проговорила она. – А уже воин…

Когда про зверей и сеть, которую на мужей набрасывать надобно, речь зашла, Анна ладонью по столу прихлопнула и скривилась:

– Ну, Настена! Что значит, сама за мужем не жила… Сеть… укрощать… И не дура ведь, ума недюжинного, а главного не понимает – на стену и опору не сеть надо накидывать, а укреплять изнутри, да всеми силами поддерживать! Что им без нас несладко, что мы без них – ничто… – и хмыкнула. – Должно, она и Юльке того же наплела, про узду и укрощение мужей. Ну-ну, пусть попробует на Мишаню узду накинуть…

– У лекарки своя стезя, – Аринка пожала плечами. – Бабка мне говорила, им и нельзя иначе. Зато девок наших Юлька мигом себя слушаться заставила.

Про все прочее услышанное боярыня крепко задумалась.

– Добродея, значит? Ох, Настена… Не за свое она дело взялась, да теперь поздно ее отговаривать. Давно я видела – неймется ей. Права ты, боится она… С детства напугана: девчонкой едва от огня спаслась, а мать ее сожгли.

– Господи! Страсть какая! – охнула и перекрестилась Аринка. – Да за что?!

– А то ты сама не знаешь… За ведовство, конечно, – Анна тоже перекрестилась и понизила голос, будто их кто мог подслушать. – У нас, в воинском поселении, лекарку в обиду не дадут – скольким она жизнь спасла? Но такое бесследно не проходит. Потому и эту тяготу на себя взвалила, – Анна скривила губы. – Вот только впросак она попадает частенько. Как раз из-за того, что пытается женами мужними управлять и в семейных делах советовать. Этой науки умом не постигнешь, ее через себя пропустить надобно. Она сама это чувствует, хоть и пытается всех в ином уверить. Не знаю, как и решилась-то? Видно, оттого, что боле некому, а без Добродеи порядка нужного нет, и баб, если что, от дури некому удержать. А бабы… сама знаешь – стихия. Сами не справятся, так мужей накрутят. Вот она и хочет эту стихию в своих руках держать. Как умеет. И о нас, вишь, заботится… Ну да ладно! Нам пока с насущными бы делами разобраться.

Но происшествие, случившееся на следующий день, заставило Арину иначе взглянуть на слова Настены и крепко о них задуматься.

Глава 4

Про Млаву – единственную, кроме Мишкиных сестер, ратнинскую девицу, в крепости уже легенды ходили. Рассказывали про нее много, со вкусом и почти всегда, как это ни странно, правдиво: поводы для пересудов она доставляла чуть ли не ежедневно. Многие удивлялись, с чего это боярыня согласилась этакую неудельную дуреху принять в Академию и возилась с нею чуть ли не больше, чем с другими девками. Причиной же был двоюродный дед Млавы – Лука Говорун, питавший слабость к единственной внучке.

Вообще-то род у Луки был немалый, и многочисленными внуками он заслуженно гордился, а дочку давно погибшего племянника грозный десятник баловал с раннего детства. Мать же ее, известную всему Ратному Тоньку Лепеху, откровенно презирал за непроходимую глупость, руки, не той стороной приделанные, и скандальный нрав. Сама Тонька главу рода, а теперь еще и боярина, боялась до смерти и на глаза ему старалась не показываться, благо жили они отдельной семьей, с овдовевшей свекровью. Две вдовы ратников исправно получали свои доли добычи, да и Лука не забывал. В общем, не бедствовали. Но после отказа семьи сговоренного жениха от свадьбы, что Лука пережил как личное оскорбление, пристроить девку замуж среди своих оказалось весьма затруднительно. И когда по Ратному пронесся слух, что Анька Лисовиниха непонятно с чего вздумала собрать в строящуюся крепость еще и девок (мало ей там отроков, что ли? Ну так получит она себе головную боль – как-то расхлебывать потом станет), бабка Млавы Капитолина переговорила с Лукой, тот – с Корнеем. В результате избалованная не в меру любящей матерью девчонка оказалась среди учащихся Академии, совершенно не желая того. А Анна вместе с немалой головной болью получила твердое обещание Луки, что непутевая мамаша никогда и ни за что не приблизится к крепости.

Несколько недель Тонька крепилась: каждое воскресенье встречала свою доченьку у церкви, потом дома поспешно запихивала в нее разнообразную снедь, сокрушаясь о том, что деточка непомерно исхудала, и со слезами на глазах провожала обратно, всякий раз норовя сунуть с собой какое-нибудь лакомство посытнее, несмотря на строжайший запрет боярыни. По Ратному же стараниями самой Тоньки потихоньку поползли слухи, что злыдня Анька детей в крепости морит голодом и изнуряет непомерными тяготами.

В конце концов материнское сердце не выдержало: после очередной встречи в воскресенье Антонина решилась-таки нарушить строжайший запрет Луки и, воспользовавшись отсутствием его самого и свекрови, уехавшей за каким-то делом, приказала холопам запрячь смирную лошадку, взгромоздила немалую корзину с гостинцами на телегу (своими руками, никому не доверила!) и отправилась вызволять дитятко. Ну, или, по крайней мере, накормить Млавушку, как она дома привыкла.

Не решившись в страду отрывать от хозяйства рабочие руки, баба не взяла возницу и сама правила телегой, а потому страхов в дороге натерпелась немеряно. За каждым кустом ей мерещилась лесная нечисть да тати, а тут еще все испытания чуть не оказались напрасными: в крепость ее просто-напросто не пустили. И кто? Наглые мальчишки! К тому же пришлые, не ратнинские! Паром и не почесались за ней направить. Тонька попыталась было с того берега постращать их именем Луки, но стоявшие на страже около переправы оружные, в доспехах, отроки и в ус не дули, а на все ее негодующие крики лениво и непочтительно отвечали одно: «Не велено!»

Хорошо, на шум вышел один из наставников. Тонька с облегчением узнала по железному крюку, приспособленному вместо правой кисти, Прокопа, и воспряла духом: хоть и дальний родич, а все ж таки свой. Прокоп, присмотревшись повнимательнее, тоже признал родственницу, но что-то не поспешил отроков ругать или наказывать. Хорошо хоть велел им паром за гостьей отправить, но сам даже не подождал, пока тот реку пересечет – отдал какое-то распоряжение и ушел, не оглядываясь. А наглые мальчишки, само собой, все как есть и перепутали! Сказали, что будто бы Прокоп велел приезжую в крепость пока не пускать, а оставить дожидаться Аньку Лисовиниху прямо тут, на берегу, ровно холопку какую-то! Эту самую Аньку матушкой-боярыней величали, а ей, Антонине, мало что почтения никакого не оказывали, так еще и обмолвились, дескать, неча чужим по крепости шляться.

Тьфу, пропасть, это она-то, коренная ратнинская, чужая? Да это мальчишки тут чужие, а она самая что ни на есть своя! И дочка ее в крепости ихней учится! Только чему тут научить могут, если в воротах такая бестолочь стоит?! Старших не почитают, зубы скалят, на заветную корзину нехорошо поглядывают.

Когда самый наглый, назвавшийся урядником, попытался приподнять холстину, которой была прикрыта снедь, Тонька не стала сдерживаться, заорала уже в полный голос, вырвала из рук у охальника свое добро и, не обращая внимания на мальчишек, решительно двинулась к воротам.

Парни попробовали было остановить рвущуюся в крепость незнакомую тетку, но в этот самый миг сквозь проем, оставленный для ворот, она разглядела свою доченьку, уныло шагавшую по двору в череде других девок, и материнское сердце так и зашлось от этого зрелища. Любимое дитятко со вчерашнего дня, кажется, исхудало еще сильнее и еле-еле передвигало ноги – не иначе совсем без сил осталось.

– Млавушка-а-а!!! – от горестного вопля у дежурных заложило уши, а любящая мамаша, несмотря на строгий наказ наставника Прокопа, ломанулась в ворота. Двое отроков попытались заступить ей дорогу – безнадежная попытка! Во-первых, тетка Антонина в одиночку весила больше, чем оба отрока вместе взятые, да еще в доспехе, а во-вторых, она еще так махнула своей необъятной корзиной со снедью, что наверняка посшибала бы мальчишек с ног, если бы те не увернулись.

– Кнуты! – коротко скомандовал не растерявшийся урядник.

Двое отроков захлестнули руки вздорной бабы – по кнуту на каждую, отпрянули в стороны, растягивая ее и упираясь пятками в землю. Куда там! Антонина, похожая на внезапно оживший стог сена, обряженный в поневу, кажется, и не заметила их усилий, даже ручку корзины из правой руки не выпустила. Так бы и втащила, наверное, обоих на крепостной двор, но на помощь товарищам пришли еще двое «курсантов» Академии и только тогда, изрядно поднатужившись, остановили целеустремленное движение шестипудовой туши, удерживая ее на растяжках, как строптивого жеребца на торгу.

Картина воистину была достойна резца кого-нибудь из античных скульпторов, воплощавших в мраморе мифы о титанах: бабища поперек себя шире, выставив вперед устрашающих размеров грудь, с раскинутыми в стороны и назад руками до звона натянула кожаные кнутовища, и, казалось, вот-вот сорвет с места отроков. Возможно даже и с кусками мостового настила, в который мальчишки изо всех сил упирались ногами.

Бог миловал, мост уцелел, спасибо плотникам Сучка – прочно построили. Отроки устояли, хотя и вмиг взопрели. Но это был еще не конец! Антонина пустила в дело «последний резерв»:

– Убивают!!! Доченька-а-а-а-а-а!!! – вознесся над крепостью ее отчаянный крик, вспугнув с деревьев стаю ворон на том берегу Пивени.

– Маманя-а-а-а!!! – басом отозвалось любящее чадо, и Млава, сминая девичий строй – несколько девок, оказавшихся у нее на пути, с визгом полетели наземь – затопала к матери на подмогу.

Неповоротливую медлительную девчонку будто подменили: сейчас она, подвывая, перла вперед со скоростью и решимостью молодого бычка.

Выбор у Млавы хоть и невелик, но все-таки имелся: кинуться на отроков, оттягивавших левую руку Антонины, или на тех, кто – правую. Впрочем, на колебания Млава потратила всего лишь мгновение – дело решила корзина со снедью в правой руке матери! Повинуясь зову желудка, Млава рванула спасать самое дорогое.

Огромная, только немного поменьше мамашиной, туша с разгону буквально смела двух отроков, которые удерживали правую руку Тоньки и слишком увлеклись этим нелегким делом, чтобы вовремя среагировать на новую опасность. Один кубарем откатился в сторону, а второго унесло спиной вперед, под горку, прямо под копыта запряженной в Тонькину телегу лошади. Та испуганно всхрапнула, подала назад, одно колесо съехало с мостков, телега опасно накренилась и перекосилась, а лошадь замерла на месте, ошалело глядя на всеобщую суматоху.

Правая рука рвущейся вперед изо всех сил Антонины внезапно освободилась, и поступательное движение ее необъятных телес, остановленное было отроками, превратилось в циркуляцию – бабу занесло, как сани на крутом повороте, а увесистая корзина, описав геометрически безупречную дугу, врезалась во вторую пару отроков. Полетели в разные стороны мешочки, свертки, туески, горшочки… И отроки. Антонина тоже летела – сначала по кругу, а потом, когда пораженные корзиной отроки выпустили кнут, – по прямой, и, как на грех, аккурат на перила моста, которые, вне всякого сомнения, столкновения с Тонькиной тушей не выдержали бы.

Плавать бы матери Млавы в крепостном рву, но опять Господь смилостивился: ноги Антонины не поспели за разогнавшимися телесами, и баба плюхнулась на живот, прямо под ноги еще троим отрокам, кинувшимся наперехват. Двое споткнулись об Антонину и упали, а третий, видать, более ловкий, сумел перепрыгнуть колыхавшееся тело, но, приземляясь, наступил ногой на что-то мягкое, не иначе – съедобное и наверняка вкусное, выпавшее из корзины; поскользнулся на размазавшейся начинке и тоже упал. Баба с девчонкой в мгновение ока повергли на мостовой настил семерых доспешных отроков! Побоище, да и только!

При виде такого бедствия Млава, завывая на всю округу, с разбегу налетела на образовавшуюся кучу-малу и поперла чуть ли не по головам и телам не успевших откатиться с ее дороги мальчишек. Наступив в давке на кого-то так, что к ее трубному гласу и Тонькиному воплю добавился отчаянный мальчишеский вскрик, девка пнула, не глядя, чей-то бок, уцепила мать за руку и рванула изо всех сил, помогая подняться.

Дальнейшее более всего напоминало облавную охоту, когда псы загоняют не успевшую завалиться в берлогу медведицу и отчаянно крутятся вокруг нее, проворно уворачиваясь от могучих лап, чтобы их не подмяли в давке, пока не подоспеют на подмогу хозяева с рогатинами. Только сейчас «медведиц» было двое: донельзя разозленная, злобно пыхтящая Тонька, которой удалось-таки встать на ноги с дочерней помощью, и орущая, будто ее режут, Млава. Сама Лепеха крутилась на месте и размахивала кулачищами во все стороны, словно отгоняла мух, безуспешно пытаясь задеть вертких мальчишек. Подоспевшие к месту боя отроки мокрыми рушниками висли у нее на руках и плечах, сковывая движения хоть и огромной, но неповоротливой, как колода, бабы. Млава, переваливаясь и косолапя, на удивление стремительно металась вокруг, налетая на противников и с разбегу сшибая тех, кто не успевал увернуться.

Кто-то, то ли неудачно попав под удар хоть и бабьей, но увесистой десницы, то ли отлетев от Млавиного объемистого живота, рухнул с разгона на перила моста и, с треском проломив их, кувырнулся в старицу – хорошо, на мелкое место; кто-то воткнулся головой в сложенные для какой-то надобности жерди и обрушил их под ноги дерущимся, усугубляя потери среди защитников крепости: несколько мальчишек уже корчились в сторонке, держась за ушибленные или отдавленные места.

Вдобавок ко всем бедам сломанные перила каким-то образом нарушили хрупкое равновесие, которое до сих пор сохраняла накренившаяся телега, и она тоже стала перекашиваться. Еще чуть-чуть и рухнула бы в старицу, увлекая за собой лошадь, да спасибо, двое отроков заметили ее бедственное положение и, отвлекшись от битвы, подскочили к несчастной животине, безвинно попавшей в эту передрягу, и проворно обрезали ножами упряжь. Телега тут же ухнула вниз с моста, к счастью, никого не придавив.

С недостроенной крепостной стены за всей этой суматохой с наслаждением наблюдала чуть ли не вся артель Сучка во главе со своим старшиной. При первых Тонькиных криках плотники безошибочно определили, что у ворот намечается великолепный скандал, и, не желая пропускать такое развлечение, подтянулись поближе к месту событий. Теперь, благодаря своей предусмотрительности, устроившись со всеми удобствами, словно на представлении заезжих скоморохов, они любовались этим воистину эпическим побоищем, увлеченно комментируя происходящее и подбадривая обе противоборствующие стороны:

– Сзаду, сзаду заходите, ребята!

– Да куда ж ты бьешь-то? Ну, бабы, ничего не соображают, весь кулак о кольчугу ободрала!

– Ага! В рыло надо, в рыло…

– Ой, на пироге поскользнулась…

– А с чем пирог-то?

– Да не видно отсюда. Ничего, она, гляди, на парня уселась, щас из него тоже начинка полезет!

– Спорим на твою стамеску, что бабы одолеют?

– Ногой, ногой… Ну кто ж так бьет? Под микитки надо!

– А-а-а!

– Лови его! Щас сверзится!

– Пущай летит, веселее будет!

Арина, сопровождавшая девиц на очередной урок, в первый момент растерялась: она никак не ожидала, что вечно сонная толстуха способна на такую прыть, и не успела перехватить девку, когда та внезапно рванулась на помощь мамаше, а теперь не знала, как вытащить ее из свалки. Ясно же, что никакие слова наставницы та сейчас просто не услышит, а уж с самой Тонькой, похоже, и десятку отроков справиться не под силу.

Девки, кое-как подняв пострадавших от Млавы подружек, сбились в кучку и, вытягивая шеи, испуганно охали и ахали, но сами потихоньку подтягивались поближе к месту происшествия. И, как назло, поблизости не было видно ни одного наставника! Выходило, что кроме нее и вмешаться некому. Арина в смятении поняла, что просто не знает, как быть, но что-то делать надо, и немедленно! Она все-таки шикнула на девиц, приказав им оставаться на месте, а сама неуверенно шагнула вперед. На ее счастье с другой стороны к дерущимся уже подскочила вездесущая Верка.

– Арина! Млаву держи! С Тонькой я сама… – крикнула она молодой наставнице поверх голов отроков. Замерла на мгновение, словно оценивая опытным глазом поле боя и расстановку сил на нем, и, набрав в грудь воздуха, вдруг рявкнула во всю глотку, легко покрывая голосом шум битвы:

– Р-разойди-и-и-ись!!!

Впрочем, кричала она, оказывается, больше для разгона, так как дожидаться, пока отроки или Лепеха услышат этот отчаянный призыв, Верка не стала. С пронзительным визгом, больше напоминавшим боевой клич, она как в воду нырнула в самую середину свалки, ловко увернулась от тяжелых Тонькиных кулаков и вцепилась растопыренными пальцами прямо в красную физиономию толстухи, буквально повиснув на ней всем своим, тоже не очень маленьким весом. Взревев от резкой боли, почти ослепленная Лепеха сразу забыла про всех остальных противников и попыталась отодрать от себя новую напасть. Не тут-то было! Легче весеннего клеща от пса оторвать, чем бабу, дорвавшуюся, наконец, до противницы. Видать, крепко когда-то родственница десятника насолила жене увечного ратника.

Появление нового действующего лица не осталось незамеченным благодарными зрителями и вызвало в рядах плотников прилив воодушевления:

– Верка, дава-ай! Так ее! Знай наших! – под свист и улюлюканье артели надрывался их старшина, подпрыгивая на стене. В конце концов, неугомонный Сучок чуть не свалился со своего насеста, но в самый последний момент кто-то из артельщиков ухитрился сграбастать его за рубаху.

Тем временем благодаря такому могучему подкреплению отроки наконец-то всей кучей навалились на плечи взбесившейся бабы и повалили ее вместе с висящей на ней Веркой, прижимая к земле и заламывая руки, но Арина этого уже не видела: она кинулась к бушующей Млаве. Не придумав ничего лучшего, наставница просто подскочила сзади, поймала девку за толстую косу, накрутила ее на руку и дернула на себя изо всей силы, пытаясь хоть как-то остановить вошедшую в раж воспитанницу.

– Тпр-р-р-ру, стоять, ретивая!!!

Но та, похоже, уже ничего не соображала и даже боли не почувствовала, только басовито взревела и наклонила голову, как рвущийся с привязи упрямый бычок, стремясь на помощь к матери. Девка весила заметно больше наставницы, и хотя Арина, упершись каблуками в землю, откинулась назад, стараясь удержать ее на месте, произошло неизбежное. Почти завалившись вперед и изо всех сил помогая себе руками, Млава поднажала и под одобрительные вопли взревевших при этом зрелище плотников, хоть и медленно, но поперла-таки за собой Арину, как на салазках!

Неизвестно, чем бы это закончилось, но неожиданно перед ними откуда-то сбоку вынырнула шипящая змеей Юлька; Арина и не видела, как она подскочила. Щуплая лекарка бесстрашно преградила дорогу Млаве и резко ткнула ту указательным пальцем куда-то в горло.

Млава охнула и дернулась назад, а Арина еще и пнула ее сзади под колено так, как, она видела, на занятиях Андрей учил отроков. Правильно или не совсем у нее получилось, но девка и без того уже теряла равновесие, а тут просто со всего маху рухнула на задницу, выпучив глаза, хватая ртом воздух и чуть не придавив едва успевшую отскочить в сторону наставницу.

– Цыц, дура! – дело довершила звонкая пощечина от Юльки.

Кто-то уже тащил от реки ведра с водой – первое досталось Тоньке, Верке и все еще валявшимся на них отрокам, а второе перепало Млаве, окончательно приводя ее в чувство.

– Тихо!!! – прямо над ухом у Арины рявкнул мужской голос – это наконец-то к месту побоища подоспел Прокоп.

Что значит воин скомандовал! Над «полем битвы» мгновенно разлилась тишина, даже плотники на стене притихли, видимо, прислушивались, что скажет наставник, одна лишь Анька не сумела удержать язык за зубами:

– Тоже мне, вояки! С бабами справиться не можете!

Аринка только тут заметила, что девицы, несмотря на ее распоряжение, подошли поближе и осматривались с любопытством, а некоторые подталкивали друг друга локтями и посмеивались; наверняка над опростоволосившейся в очередной раз Млавой. Но стоящие наособицу, чуть в стороне от остальных Анна-младшая, Мария и Прасковья явно не разделяли настроения своих подружек. И глядели не на Млаву, а на растрепанных и помятых мальчишек, так бесславно проигрывавших сражение до Веркиного вмешательства.

– Куда вам воевать… Защитнички!

– Что, не угодили? – Прокоп шагнул к девчонкам и глянул в упор на Аньку. – Вот так надо было? – и неожиданно коротко, без взмаха, врезал ей по уху здоровой левой рукой.

Анька без вскрика со всего маху шлепнулась на задницу, ну совсем как Млава только что, и ошалело захлопала глазами: воин рассчитал удар точно, оглушил, но не сильно – только так, как и хотел.

«Господи! Ее-то за что?! Где его носило, когда Антонина тут всех чуть не поубивала? А теперь на девчонке срывается?!»

Арина дернулась к ним, но ее опередила Машка. Сжав кулаки, она подскочила к наставнику, загораживая от него сестру:

– За что?!

– И тебе непонятно? – Прокоп уперся своим железным крюком Машке в грудь. – Вы что ж, хотели, чтобы они баб по-настоящему били, как мужей? А?

Машка молча отшатнулась от Прокопа, но тот и не думал оставлять ее в покое:

– Отвечать наставнику! – окрик был таким, что все девки дружно попятились, даже сидящая на земле Анька заскребла пятками, пытаясь отъехать назад. – Что, языки проглотили? Или впрямь хотите, чтобы они, – ветеран качнул головой в сторону Антонины, – тут с разбитыми мордами да поломанными костями валялись? А?

– Так у нее и так вся харя… – донесся со стены голос кого-то из артельщиков.

Прокоп вскинул голову на столпившихся плотников, но обратился вовсе не к ним:

– Дежурный урядник!

– Здесь, господин наставник!

– Пошлешь на кухню, чтобы передали: сегодня и еще два дня плотникам ничего, кроме репы и воды не давать! Больно резвыми стали, видать, на стройке не утруждаются.

Со стены донесся недовольный ропот, сквозь который прорезался голос Сучка:

– Такое только боярыня может приказать, а не…

– Молчать! – взревел Прокоп. – Прочь отсюда, не то велю тупыми болтами стрелять!

Артель в полном составе исчезла с глаз, будто и не было.

– Да-а, красота! – наставник обвел глазами «поле боя».

А поглядеть там было на что: Тонька, с окровавленной физиономией, оглушенная и слегка придушенная, наконец утихла и осела, как квашня, совершенно придавив своими телесами оказавшуюся под ней Верку. Та, правда, не сдавалась и трепыхалась изо всех сил. И хотя голос Говорухи звучал сейчас приглушенно, не все слова можно было расслышать, но лаялась жена Макара с не меньшим, чем обычно, запалом и в выражениях не стеснялась.

– Еж… твою мать!!! Жопу нажрала… лахудра брюхатая… дерьма подвода… бугай тебя огуляй… Да подвиньте вы эту колоду на сносях… ща сама рожу!!!

Разломанные перила моста перекосились, по всему мосту перед входом в крепость валялись рассыпанные жерди из порушенной поленницы; несколько мальчишек помогали свалившемуся в воду товарищу выбраться на скользкий берег. Перевернутая вверх колесами телега виднелась из воды, а Тонькина лошадь все еще всхрапывала в руках своих спасителей. Драгоценная корзина, перевернутая и раскуроченная в пылу сражения, печально валялась в сторонке в окружении своего аппетитного содержимого, ныне безвозвратно погибшего, бесславно затоптанного и не поддающегося опознанию.

Арина растерянно стояла посреди всего этого погрома, не замечая, что так и продолжает держать несчастную Млаву за намотанную на руку косу. От нового возгласа Прокопа обе дружно вздрогнули, тем более что выкрикнул наставник вовсе неожиданное:

– Дежурный десяток! Хвалю за службу!

Все-таки разница между первой и второй полусотнями была очень заметна: недавно появившиеся в крепости отроки из лесных селищ еще не успели как следует обтесаться и не сообразили ответить привычным для старожилов: «Рады стараться, господин наставник!» А увечный воин, не обращая внимания на их нарушение, продолжил:

– Да, хвалю! – Прокоп обернулся к Аньке. – Защитнички, говоришь? Правильно, защитники! Мы их не с бабами воевать готовим, а с такими же воями. С бабой же только другая баба справляться должна. А вы хоть пальцем пошевелили? Вас тут десяток стоит – только рты раззявили! Одна Юлька вмешалась – пигалица против эдакой…

– Во, верно говоришь, Прокопушка! – подала голос Верка, поднимаясь наконец на ноги. – Не воинское это дело, с бабами воевать. Они ее, дуру, пожалели – любой муж на Тонькином месте и костей бы не собрал. Да и меня не особо задели… приласкали, считай. Подумаешь, пара синяков выскочит.

– А вы, вертихвостки пришлые, вот о чем подумайте, – неожиданно осклабившись, наставник обратился к девичьей стайке, окидывая ее откровенно оценивающим взглядом, да так, что девки съежились и передернулись. – Если отроков натаскивать с бабами воевать, так на ком им учиться? А ну, кто хочет, выходи! Прямо щас и начнем!

Девчонки неуверенно захихикали, на всякий случай сбиваясь еще теснее, а Прокоп упер левую руку в бок, а правой – с крюком – ткнул в их сторону.

– Вас же учат себя защищать! Почему ни одна про это не вспомнила? Куда вся ваша наука уходит? Вы что же, думаете, вас предупредят, дескать, защищайтесь? Не дождетесь – тати из-за угла нападают. Вот я велю отрокам вас за разные места неожиданно хватать: проверим, как вы к нападению готовы. А после этого и посмотрим, кто над кем громче посмеется. Парни-то вас похватать не откажутся, только рады будут…

Над Млавой смеетесь, дурищи? Да вы все ей в подметки не годитесь! Именно так – и нечего мне тут кривиться! – он погрозил крюком дернувшейся было Проське. – Кто из вас может вот так, безоглядно, на десятерых оружных кинуться? Ну? То-то! Вы, балаболки пришлые, главного не поняли: Ратное не зря воинским поселением величают, у нас не только все мужи – воины, но и бабы за себя постоять могут. И девки тоже! – Прокоп кивнул в сторону Млавы. – Вот такие, как она, несколько поколений подряд выходили в поле с оружием, каждый миг из кустов стрелу ждали – и растили ратников. Вы тут носы задираете, в новых нарядах по воскресеньям красуетесь… Да наши ратнинские девки вас сметут и не заметят!

Такая неожиданная и резкая отповедь ошарашила не только сбившихся в кучу, чуть не до слез обиженных и возмущенных девчонок, но и Арину.

«Ох ты! Все с ног на голову перевернул! Он им недотепу Млаву в пример ставит?! Это ж всем девкам оплеуха, не одной Аньке!

Да их ли одних он упрекает? Девчонок в Туров замуж отдадут, а я-то тоже здесь пришлая! Чем я-то сама таких мужей могу удивить и привлечь? Ну, не всех, одного… Зато какого! Ой, мамочки…»

Впрочем, сама Млава, кажется, и не слышала, как ее хвалят. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы и грязь, она попыталась было подняться, но снова рухнула на четвереньки. Арина помогла ей встать и удержала от попытки снова рвануться к матери, которая теперь лежала, уткнувшись лицом в землю, и только мычала что-то невразумительное. Пятеро отроков, заломивших бабе руки, сидели на ней верхом и отпускать не спешили. Впрочем, из Тоньки уже как будто воздух выпустили: она даже не пыталась дернуться. Прокоп не спеша приблизился и кивком головы велел отрокам отойти. Лепеха подняла голову, отплевываясь, и очумелым взглядом посмотрела на родственника:

– Прокоп… – жалобно пропыхтела она. – Это чего же тут у вас деется-то?

– А ты чего хотела? – ухмыльнулся Прокоп, склоняясь к ней и подхватывая ее под подбородок крюком. – Чего разлеглась-то? Вставай давай! – он потянул бабу вверх, и Тонька, охнув, невольно последовала за его рукой, поспешно поднимаясь на ноги – страшный железный крюк грозил впиться в горло. – Ты чего сюда приперлась? С соседками досыта не наругалась? Как перед Лукой оправдываться станешь, дура? Ты же против его запрета пошла! Главу рода ослушалась!

Прокоп отпустил Тонькин подбородок, брезгливо поморщился, глядя, как та размазывает по лицу грязь и смешивает ее с кровью, обильно сочащейся из глубоких борозд, оставшихся на физиономии от Веркиных ногтей, обернулся, чтобы подозвать Юльку, и тут заметил Анну, молча стоявшую у ворот.

К зарождению скандала Анна Павловна не успела – в глубину склада поднявшийся шум долетел не сразу, но слова Прокопа о ратнинских бабах и девках расслышала хорошо и сразу поняла, что наставник прав; а вот она опять недодумала, что-то упустила в воспитании девиц, и теперь придется как-то исправлять положение. Да еще и боярское достоинство соблюсти. Для начала же требовалось навести хотя бы маломальский порядок перед воротами.

– Арина, у девиц сейчас какое занятие должно быть? На складе? Вот и отправляй их на склад, нечего им тут прохлаждаться. А Марию с Анной, – Анна обернулась к дочерям, – в девичьей оставь. Пусть себя в надлежащий вид приведут, и ждите в моей горнице. Прокоп, проследи, чтобы телегу вытащили да лошадь перепрягли.

– Анна Павловна, – отозвался Прокоп – я тут велел плотникам трехдневный строгий пост устроить, а то больно резвыми стали… Одобряешь ли?

– Не только одобряю, но и велю им репу без соли варить. Для… гм, пущего вразумления.

Толпа перед воротами потихоньку начала рассасываться. Девицы отправились на склад, где отроки купеческого отделения, гордые ролью наставников, пытались объяснить им, как вести учет в большом хозяйстве. Отроки дежурного десятка суетились, доставая из воды свалившуюся с моста телегу, Прокоп отдавал им какие-то распоряжения, но Анна уже не слушала: ее занимали растерзанные, перемазанные, мокрые, поцарапанные, с наливающимися синяками мать с дочерью.

– Вишь, Анна Павловна, какая гостья к нам пожаловала-то? – ехидно пропела Верка – тоже мокрая, грязная, с синяком под глазом, но чрезвычайно довольная и собой, и всем случившимся. – Да попутала малость, не у себя, чай, в селе. Ишь ты, в воинской крепости свои порядки наводить вздумала! Или вон колодец узрела да по привычке не удержалась… Ты на кого тут хвост задрала, коровища? – развернулась Верка к сникшей Тоньке. – Тут за Варвару и ее прихлебал не спрячешься! Память теперь тебе, морда полосатая, надолго останется! И радуйся, что не всю шкуру с тебя спустила, а малым клоком отделалась на первый раз!

– Вер, ты сама-то иди, переоденься, – усмехнулась Анна. – Хороша! Макар увидит – что скажет?

– А что Макар? Я ему всякая люба! Ладно, иду-иду уже… – и заспешила, повинуясь строгому взгляду Анны. – Дел-то и правда немеряно… Некогда тут с разными…

– Млава! – Анна демонстративно не удостаивала Тоньку своим вниманием и глядела только на испуганно вскинувшуюся девку, которая даже всхлипывать перестала. Видимо, до нее наконец-то стало доходить, во что она вляпалась. – Проводи мать умыться и в лазарет. Пусть Юлия посмотрит, что там с ней, – боярыня глянула на стоящую тут же Юльку. – Ты уж там сама разберешься.

Та согласно кивнула и молча заспешила к себе.

– Себя в божеский вид приведи, – Анна брезгливо оглядела воспитанницу. – Долго не копайся: до переправы мать проводишь и бегом на занятия! Отроки лошадь перепрягут, и чтобы я ее тут больше не видела. Как она потом с Лукой объясняться будет – ее дело, – жестко проговорила боярыня.

Тонька уже было открыла рот что-то сказать, но при этих словах захлопнула его и побледнела так, что даже сквозь грязь и кровоподтеки стало заметно, да и Млава передернула плечами при напоминании о деде: он хоть и баловал ее, но и суров бывал порой так, что лишний раз вспоминать не хотелось.

– А с тобой пока так решаю… – продолжала Анна, – до конца месяца остаешься в крепости. Домой по воскресеньям ездить не будешь. Коли увижу, что ты стараешься перебороть свою лень и обжорство, оставлю тебя здесь, уж так и быть. А коли нет… ну, тогда пусть дед тебя забирает и сам дальше рассудит, наказывать или награждать… Он нам слово давал, это слово твоя мать нарушила, а значит, и я от своего обещания свободна. Поняла?

Девчонка кивнула с несчастным видом, а Тонька охнула и схватилась за грудь. Анна сдвинула брови и повысила голос:

– Как отвечать надлежит?!

– Слушаюсь, боярыня… – запинаясь, прогнусила Млава и всхлипнула.

– Сопли подбери! – рявкнула Анна. – Ступай!

– Слушаюсь, боярыня! – на этот раз Млава, выпучив глаза от усердия и испуга, выпрямилась и сделала героическую попытку втянуть живот. Не преуспела, конечно; поспешно метнулась к матери и повлекла ее за собой в сторону лазарета, пока в добавление ко всему сказанному не прозвучало самое страшное – «Без обеда останешься!»

Арина, как и было велено, привела боярышень в горницу Анны и сама с ними осталась. Ожидала она боярыню чуть ли не с той же маетой, что и сестры, и сама не знала, с чего так волнуется. Ее вины в утреннем беспорядке вроде не было, но с другой-то стороны, и умения она должного не проявила, растерялась сама, как девчонка, а еще наставница! Если бы не воспитанницы, перед которыми приходилось выказывать уверенность и спокойствие, так, наверное, заперлась бы у себя в горнице и расплакалась от обиды на свою беспомощность. Кабы не Верка, разве бы она справилась сегодня? Разве смогла бы ту же Тоньку остановить? Да что Тоньку! И с Млавой без Юльки не сладила бы! Хорошо, Андрей этого позорища не видел.

С самого первого дня в крепости Арина изо всех сил старалась не оплошать – уж так хотелось, чтобы признали ее здесь своей; все время настороже была, а после проводов еще и маету свою приходилось ото всех скрывать. Хоть и старалась держать себя в руках, но чувствовала себя словно тетива натянутая, разве что не звенела. И будто ту тетиву помаленечку, незаметно, то приотпускали, то снова настораживали, и с каждым разом натяг усиливался. А когда ослабнет, неведомо. Крепилась, конечно, сколько сил и выдержки хватало: если здешние бабы могут так жить, то и ей привыкать надо. Поход, поди, не последний, хотя вот об этом она старалась сейчас вовсе не думать – этот бы пережить. И помимо него тревог и сомнений хватало.

В воскресенье Настена сняла с души одну тяготу, успокоила ее насчет детей: твердо сказала, что рожать Арина сможет; зато другого беспокойства добавила с избытком. А теперь новая докука – слова Прокопа занозой в душу вошли. Ох, что-то Анна еще скажет! И ведь не зря же ей тоже велела быть, значит, не только для дочерей будет вещать; их бы она и наедине могла уму-разуму поучить.

Анна, войдя в горницу, где вместе с Ариной ждали ее дочери, и в самом деле с порога насмешливо оглядела их: надутую Аньку со все еще красным ухом и Машку, обиженно закусившую губу. Видно, тоже до сих пор слова Прокопа переживала.

– Ну, что, красавицы? Получили сегодня?

– Да дядька Прокоп за свою родню заступался! – запальчиво бросила Машка. – Ясное дело! Он им родич, потому и тетку Антонину велел в крепость пропустить.

– Не с того боку заходишь, доченька…

– Да к этим толстухам с какого ни подойди – все едино! Ни ума, ни ловкости!

– Зато отваги достало: против целого десятка, не раздумывая, стеной за свою кровь встали. Если бы Верка не вмешалась, неизвестно, чем дело кончилось!

Анна помолчала, давая дочерям осмыслить сказанное, а потом неожиданно спросила:

– Вы бы смогли вот так же за меня заступиться?

И девчонки, и Арина с изумлением воззрились на боярыню.

«Ох, как Анна повернула-то! Да перед кем здесь за нее заступаться? Отроки сами кого хочешь ради боярыни в клочки порвут. Хотя… мало ли как жизнь повернется… И еще неизвестно, на что боярышни в таком случае способны! Не только мать за свое дитя заступается, но и выросшее чадо за мать кинется, как Млава, не разбирая, права она или нет».

Анюта первой опомнилась, начала было что-то говорить, но мать прервала ее.

– Вы вот сейчас свою обиду на слова Прокопа тешите, а того не подумали, что он не просто свою родню, Тоньку Лепеху уважил, но вдову ратника. Вы Касьяна, отца Млавы, не помните, конечно, малы были, когда он погиб, а я-то помню. Славный воин, и с отцом вашим дружил… Вы своего отца часто вспоминаете? – под строгим взглядом матери Анна-младшая смутилась и как-то неловко дернулась: то ли кивнуть хотела, то ли плечами пожать, а Мария застыла, ожидая продолжения.

Анна подошла к дочерям, обняла их за плечи, привлекла к себе, вздохнула.

– Ах, какие вы еще маленькие дурочки… хоть и вымахали уже почти вровень со мной… – девчонки обмякли под материнской рукой, прижались к Анне; Арине даже почудился тихий всхлип. Ей внезапно захотелось тихонько выйти и, прикрыв за собой дверь, оставить дочерей наедине с матерью хоть ненадолго: появилось такое чувство, будто она в щелочку подглядывает за чем-то, что от чужих обычно прячут. Вспомнилась матушка, что частенько вот так же ее к себе прижимала, то ли утешала, то ли сама искала утешения. Даже когда Арина уже взрослой женщиной вернулась домой из Турова, она для матери все равно так и оставалась любимой доченькой.

«Как они все похожи сейчас! Обычно-то сходство в глаза не бросается: и Анютка, и Мария совсем разные, не говоря уж про Анну, а сейчас застыли и кажутся почти одинаковыми, словно чужие личины все трое сбросили. Эх, боярыня, боярыня, тебе за всеми заботами этой тихой бабьей радости – близости с дочерьми – тоже не хватает!»

– Ну, может, не часто, не каждый день, но все-таки отца вы вспоминаете, так ведь? – девчонки согласно кивнули, сильнее прижавшись к матери. – Вы у меня счастливые, девочки, вы отца помните. Хоть и редко у него за ратными заботами для вас время находилось, но он все-таки любил вас.

– Мам, вот все говорят, что отец суровым был, я слышала, и злым его называют, – нерешительно заговорила Мария, – а он ведь нас никогда не ругал, правда, Ань?

Анюта сама обняла мать, положила голову ей на плечо и мечтательно улыбнулась:

– Правда. Отец нас хозяюшками называл. Я помню, как он нас маленьких на плечи сажал и по двору катал. Подпрыгивал, игогокал, я пугалась и хватала его за волосы, чтобы не упасть. Помнишь, Маш? – все так же не размыкая объятий, Анюта наклонила голову, скосила глаза, увидела кивок сестры и удовлетворенно вздохнула. – А еще я как-то попросила его подкинуть меня высоко-высоко… чтобы улететь. Он и подкинул…

– Ну да, – хихикнула Мария, – подкинул… А дело-то не на дворе было… Ох, и громко ты тогда головой стукнулась! Слез было…

Анюта на мгновение насупилась – воспоминание было не самым приятным, но тут же засмеялась:

– Зато он потом у меня прощения просил и меду дал, чтобы не плакала, вот!

Анна Павловна молча слушала разговор дочерей, и лицо у нее было какое-то… не боярское совсем. И любовь, и горечь, и память – все в нем было.

«Ой, а ведь Анна-то мужа своего покойного до сих пор добром вспоминает. Уж как они жили… все, наверное, было. И выдали ее не как меня, не по любви, а как родители рассудили, а все одно он ее детям отец. А мой Фома сгинул, и деток после него не осталось, не с кем мне его вспоминать вот так-то. А Андрей? Он-то каким отцом будет? Ох, батюшки, размечталась, дурища! Сначала замуж за него выйди, да роди…»

Но невольно представила себе Андрея с ребенком на руках, да как он на него смотреть будет, да вот так по двору катать на плечах, и сама чуть не всхлипнула – так захотелось его увидеть! Ну когда же это ожидание закончится?!

Аринка отвлеклась на свои мысли и не сразу заметила, что разговор Анны с дочерьми повернулся от воспоминаний к делам насущным.

– Вот видите, сколько вы всего о своем отце помните. А у Млавы ничего этого нет и не было никогда.

– Как это? Почему? – хором выпалили сестры и тут же поняли, в чем дело. – Ой, она же совсем малая, значит, была, когда дядька Касьян…

– Вот именно. Ей и двух лет не исполнилось, когда она сиротой осталась, а Антонина – вдовой. Тетка Капа и сама уже к тому времени овдовела, так что с тех пор у них в доме одни только бабы. Лука их, конечно, не забывает, да и Аристарх у нас за вдовами на совесть присматривает, так что живут они справно, но ни отцовских рук, ни его заботы Млава не знает. Вы вот сызмала привыкли говорить, что живете в воинском поселении, но замечаете только внешнее, то, что всем посторонним видно: сотня, ратники, воинское учение… Но ведь это не все, – Анна взглянула на Арину, и та затаила дыхание, поняла: вот оно, вот; не зря боярыня этот разговор при ней затеяла, сейчас и станет ясно, зачем.

– Скажи-ка, Арина, когда ты замуж выходила, о чем думала, чего от Фомы своего хотела получить?

Арина даже растерялась – никак не ожидала такого вопроса, да и в одном слове на такое не ответишь. Невольно сказала то, что первое на язык попросилось:

– Да чего все хотят: любви и заботы, жизни семейной в счастье и покое… – подумала и добавила: – достатка в доме, наверное, чего еще-то?

– Ага, – удовлетворенно кивнула Анна. – А от тебя чего муж ждал?

– А чего все от жены хотят… – все еще не понимая, к чему она ведет, ответила Арина. – Любви, уважения, чтобы тепло женское в доме не переводилось да хозяйство в порядке содержалось.

– И у нас все то же самое. Только в воинском поселении этого мало – слишком мало, чтобы выжить. Потому и спрос у нас другой, больше, чем в прочих местах. Жены от мужей требуют, чтобы те живыми из похода вернулись, сами не подставились под дурной удар и своих сберегли… – Анна запнулась на миг, не иначе, вспоминая, что ее-то Фрол как раз и не вернулся.

«Говорили же мне, что ее муж Андрея собой закрыл!»

– Но чтобы больше с мужа спрашивать, надо и самой другой быть! – жестко продолжила боярыня. – Сотня в поход уходит спокойно, потому что мужи уверены: случись что, оставшиеся дома этот дом сберегут. А кто остается-то? Старики да подростки… И бабы. Прокоп правильно говорил: в Ратном бабы своим мужам под стать. Не единожды от татей да лесовиков отбивались, пока сотни дома не было. Вот как хочешь, Арина, но я уверена, что живи вы в своем Дубравном, как мы в Ратном, не ты одна за лук схватилась бы. Положили бы ваши бабоньки тех татей, как курят, и ничьей помощи не понадобилось бы.

«И Анна про то же, что и Прокоп… Не столько дочерям говорит, сколько мне: они-то сызмала растут с этим знанием. Ну, из лука я умею, из самострела тоже учиться взялась, но разве это все? Как Верка-то я не способна. И дух во мне такой есть ли? Смогу ли в случае чего вот так кинуться?»

– Ой, мам, а помнишь, ты рассказывала, был у нас случай, когда баба серпом волка убила? – загорелась Анюта. – Только я не помню, кто это.

– Ну да, было дело, давно, правда. Епифана за телка кинулась с тем, что в руках было. С какой стати тот волк на него летом бросился, кто его знает, а она рядом оказалась. Полоснула серпом так, что волку переднюю лапу да полморды срезала. Бабы ее потом долго донимали, что не рассчитала, шкуру попортила, а она только отшучивалась, дескать, все равно мех летний, шубы хорошей не получилось бы. И она не одна у нас такая.

– Мам, да ты сама-то… помнишь, с Минькой тогда топором от целой стаи волков отбилась? – с гордостью поглядывая на Арину – мол, знай наших! – вмешалась в разговор Мария.

– Помню, – Анна почему-то не стала вдаваться в подробности.

«От волков? Топором? Это Анна-то?»

Не то чтобы Арина сомневалась, что Анна на такое способна, нет, но привыкла уже: боярыня всегда чуть приподнята над повседневными заботами, а стало быть, и бедами. Невозможно было представить ее с топором или серпом в руках; у нее нынче иные хлопоты и трудности, но слова Марии лишний раз напомнили: не всегда Анна боярыней была, пришлось и ей лиха хлебнуть.

«А ведь Анна, должно быть, не только волков вспомнила, вон как сразу помрачнела…»

– Не о подвигах я, – отмахнулась Анна, возвращая разговор в прежнюю колею, – а о том, что у каждого – своя стезя, своя ответственность. И нельзя требовать от других, если свою ношу сама тянуть не готова. Поняли?

Девчонки дружно закивали, даже и легкую обиду изобразили, дескать, не маленькие, давно про то знают.

– Ну, если вы у меня такие разумницы, – ласково продолжила боярыня (обрадованная Анюта не удержалась, покосилась на дверь), – так что ж вы творите-то?

Озадаченные сестры воззрились на мать, не понимая, с чего это она вдруг так резко переменилась: у нее даже голос каким-то лязгающим стал.

– Мам, а что мы не так сделали? – осторожно поинтересовалась Мария.

– Все не так! – отрезала Анна. – Я для чего вам тут про ратнинских баб распинаюсь? Вашу гордость потешить, что ли? Так не сделали вы пока ничего, чтобы спесью надуваться! А вот Млава – сделала! И нечего мне тут губы кривить! – прикрикнула она на Анюту. – Млава такая же ратнинская, как и вы! И род ее не хуже нашего! Смеетесь над ней? Глупее себя нашли и радуетесь? Вы ее перед прочими отличать должны, а вы ее топчете! Да еще перед кем? Перед чужачками побежденными!

– Но ведь их всех в наш, лисовиновский род приняли, – возразила Машка, но мать ее перебила:

– Их – приняли! А Млава – по крови ратнинская, единственная здесь, кроме вас, из рода победителей! И она только что всем вам нос утерла!

– Так ты же ее сама… – возмущенно вякнула было Анька, но Анна аж кулаком по столу стукнула, заставляя дочь заткнуться на полуслове.

– Это мое дело – ее учить, а коли понадобится, так и наказывать! Мое и наставницы Арины! А вы с чего взяли, что и вам позволено? – она гневно посмотрела на дочерей. – Воинов у нее в роду не меньше, чем у вас! Я для чего вам про отличие ратнинских мужей и жен толковала? Выслушали, покивали, а думать за вас кто станет? Антонина много лет вдовеет – с нее нет того спроса, что с прочих баб. Млава с младенчества без отца осталась, должного воспитания не получила, но кровь-то воинская в ней сегодня как заговорила!

Да, прочих девиц всех в род приняли, они родня вам, и замуж их наш род выдаст, но кровь у них другая. Потому и требования к мужьям у них совсем не такие, как у вас должны быть! Хотите вы того или нет, но вы всегда мужей по нашей, ратнинской мерке равнять станете! Это вы сейчас о прекрасном витязе на белом коне мечтаете, – при этих словах Анюта густо покраснела, – а как до замужества дойдет, так вы от мужа еще и доблести потребуете. А прочим только покой и достаток в семье нужен! Про честь воинскую они только здесь и узнали, и что с ней делать, понятия не имеют. Млаве про нее тоже никто не говорил, но у нее воинский дух в крови. Видели ее сегодня? Вот то-то же… Так что всегда про это помните, и на поругание ее пришлым отдавать не смейте! Идите…

Арина и сама не знала, как выдержала эту пытку, хорошо еще Анна не на нее смотрела, а на дочерей.

«Ох ты господи! Это ж я опростоволосилась сегодня, а не Млава… Упустила, не смогла справиться! Потому что пришлая… И Анна это поняла и меня носом ткнула… Она же девчонкам не зря при мне сказала, что побежденные им всегда чужими будут. Не про куньевских – про меня! Да что ж я так? Нас-то ратники не победили, только помогли нам. А к Млаве надо присмотреться повнимательнее, и поласковее с ней, она же не виновата, что ее такой вырастили. Вот и тут боярыня не девчонкам попеняла, а мне!»

Когда присмиревшие дочери вышли из горницы, Анна повернулась к помощнице:

– Ну вот, не только девчонкам моим, но и нам с тобой еще один урок. Ты же слышала, что Прокоп говорил, присмотрись к Млаве… ну, как ты умеешь. Хоть она ума невеликого, и мать ее испортила с малолетства, но к Турову и из нее надобно достойную невесту сделать.

– Анна Павловна, да я-то разве смогу ей воинского духа добавить?

– Да не про то я – дух этот в крови или есть, или нету его. У Млавы вон есть – тут ей ничего и добавлять не придется. Научить ее так, чтобы не сломать – это уже наставников-мужей забота, а вот разбудить в ней наше, женское – работа уже для нас с тобой. А то получится не жена, а воин в юбке – куда это годится?!

«Не приведи господь – это ж всю жизнь и сама несчастной проживет, и мужу счастья дать не сумеет!»

Боярыня между тем пригляделась к Арине, неодобрительно покрутила головой и погрозила ей пальцем:

– А ты, душа моя, прекращай себя изводить. Не дело это.

«Мысли читает, что ли?»

Анна между тем продолжила:

– Не забывай, я тоже когда-то здесь пришлой была и прекрасно знаю, что у тебя сейчас на уме. Все образуется, если сумеешь с Андреем душа в душу зажить. А когда детишки пойдут, так и вовсе тут своей станешь. Я сумела, и у тебя получится.

«Да я-то на все готова. Но ведь Анна сама сказала: есть оно в крови или нет. А я сегодня так оплошала… Конечно, бывает, и пришлые жены тут приживаются, но ведь это не кто-нибудь, а Андрей! Понять его и сделать счастливым не просто, но иначе мне и самой счастья не видать».

Уже выходя из светлицы, Арина неожиданно вспомнила слова Настены: «Я не знаю, что может случиться: Ратное ли ополчится на Михайлов городок, Михайлов ли городок из повиновения Ратному выйдет, язычники против христиан поднимутся или христиане против погорынских язычников, отдельные мужи друг на друга кидаться станут или один род на другой, одно колено на другое… Наше дело простое – чтобы ничего не случилось вообще».

Кажется, на первый взгляд, и права лекарка – это девок пришлых здесь всего около десятка, а отроков почти сотня, есть чего опасаться. Но это только на первый взгляд. На самом же деле ничего неожиданного произойти не может: здесь, в крепости, ратнинские наставники и ратнинские жены воинов все насквозь видят, все понимают, нежелательные дела способны пресечь в зародыше, а Корней с Аристархом, даже и бывая здесь редкими наездами, обо всем происходящем в крепости, конечно же, извещены.

И тут-то Арине вдруг стало понятно: Настена и умна, и сильна, но есть у нее одно очень слабое место – незамужняя она. Никогда не ощущала себя частицей женского мира Ратного, и именно это ее подводит. Опасность понимает, а бороться с ней берется в одиночку… Ну, разве что Юльку своей помощницей сделала, навалила на девчонку неподъемную тяжесть. Видно, оттого, что сама подобные труды на себя принять не страшится, и дочку ими отягчает бестрепетно.

«Вот тут и усомнишься, получится ли у нее стать полноценной Добродеей – ведь та была плоть от плоти всего женского мира Ратного. Настена же всегда наособицу, да так и останется до конца жизни. И меня такой же сделать собирается…

Ну, нет! Нельзя так! Со стороны наблюдая, не все увидишь. Только изнутри, став частью здешнего женского мира, вместе с ним, можно любую беду заранее заметить и отвести.

Значит, даже Анна тут для меня не пример. Она хоть и часть этого мира, но уже поднялась над ним – стала боярыней, а мне только предстоит в него войти – рядом с Андреем и благодаря ему. Лисовиновский род, конечно, силен, только мне и свою собственную семью создавать надо. Именно так – женой Андрея, частью его семьи, на равных в здешний женский мир войду, чтобы вместе со всеми остальными бабами поддерживать спокойное течение жизни».

Будто мало докуки было – еще эта добавилась. Слова Прокопа и Анны в ушах так и звучали весь оставшийся день, как упрек, добавляя к привычному уже напряжению лишнее усилие. Едва удалось себя в руках держать, чтобы не показать никому свою маету. Только после отбоя, оставшись, наконец, одна, она позволяла себе сбросить личину спокойной уверенности, которую через силу приходилось носить на людях.

Особенно плохо становилось ночами – даже дневная усталость не помогала, а когда, наконец, засыпала, снилось что-то тягостное. Только один раз, после того памятного разговора с бабами на кухне, заснула сразу же, едва до постели добралась: накануне-то ведь вовсе не ложились. А уже следующая ночь принесла с собой такую тоску, что хоть головой о стенку бейся! Едва задремала, как протяжный жалобный стон выдернул ее из небытия.

Арина не сразу поняла, что на самом деле звук доносится из открытого по случаю летней духоты окна. Вначале показалось, что он прорвался сюда из ее же сна, обрывочного и тревожного, где она металась по мертвому лесу, а вокруг пронзительно завывала навь, предвещая беду. Но сон ушел, а ночной кошмар оказался пугающе живым. С трудом преодолевая панику, Аринка вскочила и, натыкаясь в темноте на углы сундуков и лавок, добралась до еле различимого в темноте оконца и поспешно прикрыла его. Звук сразу же приглушился. И только после этого до нее дошло, что воет и стонет не вырвавшийся из ее сна ужас, а щенки на псарне – собаки опричников скучали без хозяев. Понадеялась, что Прошка сумеет их уговорить: и так тошно, а тут еще этот плач собачий даже во сне забыться не дает.

Арина тогда перевела дух и зажгла свечу. Пошла наверх – проверить, не разбудили ли щенки девиц. Да и сестренки могли напугаться – они спали теперь в отдельной горнице вместе с Елькой и дочкой Макара Любавой. Анна накануне объявила, что отныне эти пигалицы тоже воспитанницы Академии и состоят в младшем девичьем десятке. Девчонки возгордились и изо всех сил подражали старшим. Арина и прочие им подыгрывали и прятали невольные улыбки при виде этой четверки, когда, надувшись от гордости, они степенно вышагивали по крепостному двору.

К счастью, уставшие за день ученицы, включая младший десяток, дрыхли без задних ног, так что волноваться тут было не о чем. Да и собаки притихли; должно быть, Прошка как-то уговорил своих подопечных.

Щенки больше не выли, но спать Аринка не могла; уж больно муторно на сердце. Странная молитва, которую вслед за Анной повторяла в первый вечер после проводов на кухне, запала в душу, и она теперь твердила ее про себя, как заклинание. Но все равно тревога не отпускала ни на миг; стоило закрыть глаза, и лицо Андрея – серое, будто неживое, всплывало из тьмы. Вот и выла беззвучно в подушку от тоски и страха за него, и молила всех богов, каких знала, чтоб уберегли его, чтоб смерти глаза отвели. Думала с ужасом: и неделя не прошла, а сколько еще ждать – бог весть…

Бывало, по нескольку раз за ночь просыпалась в холодном поту и понять не могла, то ли это звук какой-то из окна слышится, как тогда собачий вой, то ли все еще сон дурной не рассеялся. Вот так и в эту ночь, едва забывшись, очнулась от непонятного шума, доносившегося с улицы. И не сразу сообразила, что происходит, где кричат и стучат чем-то, откуда всполохи в оконце, и почему дымом тянет, а когда поняла – подпрыгнула, да так, что коленку до крови о сундук рассадила.

– Ой, мамочка-а-а-а! Пожа-а-ар!!! – раздался сверху отчаянный девичий крик, тут же подхваченный на все лады другими голосами.

Точно так же кричали тогда.

– Арина! Девок уйми, построй да выводи! – крикнула, распахивая дверь, уже одетая Анна и, даже не заглянув в горницу, помчалась к лестнице, а за ней следом спешила Вея.

И накатило… снова в ее жизнь ворвалась та страшная ночь в Дубравном, и перед глазами встал отец с щитом и мечом, прикрывающий их бегство.

«Пожар!.. Тати!.. И тут достали!.. Нашли, вызнали как-то, отец Геронтий указал, где нас с братом искать… Михайла тогда говорил – они крови не боятся, добьются своего, проклятые…

Девок же спасать надо! И их из-за нас…»

…Из настежь распахнутой кухонной двери валил дым, внутри слышался какой-то шум и голоса отроков, а перед самой дверью разъяренная Плава таскала за косы визжащую растрепанную Евдоху в одной нижней рубахе. Сидящий на земле Швырок попеременно то заходился кашлем, то утирал сопли и кровь с разбитого лица: кто-то из наставников в сердцах успел приложиться. Поднятые по тревоге отроки уже забрались по приставным лестницам на крышу и поливали кровлю водой, подтягивая на веревке подносимые ведра. Впрочем, как объяснила бабам Верка, подоспевшая со своим Макаром раньше всех, – больше для порядка. К счастью, пожар только шуму наделал. Да и пожара-то никакого толком не было, так, недоразумение сплошное.

– Вот оно, мое недоразумение! – Плава, заметившая боярыню, наконец-то отвлеклась от вразумления холопки, еще разок пнув несчастную Евдоху. – Говорила я, не будет добра с этими переделками! Придумки все какие-то измысливают! Неча было в дымоход всякую дрянь пристраивать! А теперь нате вам! А в кухне что творится! Копоть везде, из печи все прямо на пол повыгребли, страшно глянуть… – она снова повернулась к провинившейся молодухе. – Чего расселась? А ну, пошла, чтобы к утру мне все отмыла! И до хахаля твоего доберусь! Устроили!

Евдоха, всхлипывая, проворно вскочила и заспешила к кухонной двери, из которой выходили, откашливаясь и отплевываясь, отроки дежурного десятка.

– Что случилось-то? – нетерпеливо спросила Анна.

– Да вот голубки себе гнездышко свили, – хохотнула Верка, кивая в сторону Швырка. – Евдоху на ночь к печи приставили. Отроки у нас сегодня знатно промокли. Из-за Тоньки, да еще вечером на занятиях шестой десяток в болото попал. Вот и велено было печи топить, чтобы в сушилках одежа с обувкой до утра просохла. А мил своей милке печь караулить и помогал. Да чтобы не отвлекаться, дров поболе насовали, а сами за перегородкой друг дружкой занялись. И заслонка тут ни при чем, коли дрова сырые, да еще дубовые, – добавила она уже для Плавы, но та только презрительно фыркнула и отвернулась. – Дым-то весь в дверь сперва повалил, на улицу, а эти… петух с курочкой прочухались, только когда уже караульные шум подняли. И искры из трубы на крышу посыпались; хорошо, дранка заняться не успела… Выскочили, как были, прям тепленькие еще…

– Я вчера те чурбачки нарочно холопкам велела в сторону отложить – сырые же! Нет, нашли! – Плава досадливо поджала губы. – А я предупреждала! Доигрались!

Анна только рукой махнула. Эко ж Плаву разобрало! Не иначе, опять Сучок настрополил – уж больно лысый закуп непонятными для него переделками возмущался. Но разбираться со всем этим сейчас было недосуг.

Вокруг толпились отроки и наставники, плотники, холопы – угроза пожара всех подняла на ноги и выгнала на улицу. Сучок, как только выяснил, что произошло и благодаря кому все это безобразие случилось, совершенно озверел, и Швырку, и так уже получившему свою законную «награду», теперь пришлось поспешно улепетывать от своего старшины и не менее разъяренных мастеров, тут же устроивших облавную охоту на несчастную жертву любви. Судя по жалобным воплям подмастерья и ругани Сучка, вскоре раздавшимся откуда-то из-за недостроенного терема, погоня оказалась недолгой и успешной.

– Не убили бы они его… – озабоченно покачала головой Анна.

– И поделом паскуднику, – хмуро буркнул Макар, появляясь из темноты. – Вер, хватит лясы точить, пошли, днем наговоритесь.

Но поспать ему так и не пришлось…

– Матушка-боярыня! Девки с самострелами уходят!

Прямо на них выскочил отрок и, повинуясь окрику наставника, доложил уже более внятно:

– Наставница Арина их из девичьей вывела да построила. Все с самострелами, а у ней лук… И девки какие-то испуганные. Меня не видели.

– Да что она, ополоумела? Я ж ей велела их успокоить да вывести на улицу, от греха – пожар все-таки, – охнула Анна и решительно направилась за угол казармы, но ее опередили Макар и Прокоп.

– Погоди, Аня… С самострелами, говоришь?

– Ага, – кивнул мальчишка. – Уже и заряженные, вроде…

Наставники переглянулись и ускорили шаг.

Девичий десяток в полном составе – даже маленькие были здесь, в середине – и вправду шел по двору от девичьей в сторону ворот. Девки, озираясь, сбились в кучку и ощетинились самострелами. Арина стояла, наложив стрелу на тетиву. Она как будто прикрывала этот отход, развернувшись в сторону казармы. Прокоп, первым увидевший, что происходит, рявкнул, раздраженно оскалившись:

– Ты что, охренела?! – но, не договорив, стремительно ушел в сторону перекатом. Пущенная Ариной стрела воткнулась в стену рядом с головой выскочившего следом за ним Макара, а Арина уже накладывала следующую.

Резко толкнув назад за угол спешившую за ними Анну, да так, что боярыня полетела прямо на Верку с Веей, Макар тоже нырнул, словно в воду, куда-то в темноту, в противоположную от Прокопа сторону.

– Стоять! – остановил отроков, готовых рвануть следом за наставниками, Тит, переглянувшись с Филимоном.

– Да что творится-то? – Вея изумленно огляделась вокруг. – Анна Павловна?

– Тихо! – дернула ее за рукав Верка. – Не лезь!

– Когда на них напали, тоже пожар был? – спросил Анну Филимон. Боярыня не сразу поняла, про что ее спрашивает старый наставник, а когда сообразила, охнула и кивнула, озабоченно прислушиваясь к тому, что происходит за углом…

Арина потом так и не смогла явственно вспомнить, что происходило, только обрывками что-то в памяти всплывало. И словно не сама действовала и говорила, а за нее кто-то.

Наверх, к испуганно и бестолково мечущимся в темноте девицам она влетела уже собранная, с саадаком на поясе и снаряженным луком в руке. И распоряжение боярыни унять девчонок выполнила на совесть. Свой голос не узнала, когда рявкнула так, что у самой уши заложило:

– Молча-а-ать!

Девки затихли на какой-то миг, но тут же засуетились с новой силой, кинувшись к наставнице и перебивая друг друга:

– Пожар!

– Арина, что там?!

– Где горит?!.

– Мамочка! Дым тут уже! Задохнемся! – какая-то девица, кажется Манефа, кинулась с воем мимо нее к лестнице, остальные дернулись следом. Не раздумывая, наставница отвесила ей такую оплеуху, что девчонка кубарем полетела на спешащих следом подружек. Другую, подвернувшуюся под руку, за ворот рубахи рванула к себе, аж треск раздался, в темноте не сразу поняла, кто это, и рявкнула прямо в лицо:

– Кто такая?! Отвечать!

Испуганные таким напором девицы притихли и замерли, кто где, и только копошились на полу упавшие. В наступившей тишине раздался срывающийся на всхлип, но уже почти осмысленный девичий голос:

– Так я это, Ева…

– Что – я?! Доложить, как положено! Где старшая?! Почему десяток в потемках мечется, как куры полоумные? Свечи зажечь, одеться, построиться! Бе-е-егом!

– Так горим же!..

– Задницы у вас еще не горят?! Сейчас загорятся! Вы в Академии или где, вашу мать! Без разговоров! Выполнять! – Арина встряхнула несчастную Еву, чуть не оторвав ее от пола, и отшвырнула в сторону. Та засуетилась, нащупывая в темноте свечу и кресало с трутом. Арина вгляделась, но пока огонь не зажегся, различить смогла только белые пятна девичьих рубах, шагнула вперед и, не сбавляя тона, продолжила выкрикивать резкие отрывистые команды, сама не понимая, откуда те слова приходят:

– Мария! Ко мне бегом! Прекратить кудахтанье! Отвечать, как положено!

– Слушаюсь! – еще неуверенно отозвалась откуда-то из середины кучи-малы Машка и поспешно завозилась, пытаясь вскочить на ноги.

– Строй десяток, как положено! В порядок себя привести! Чтоб на три счета одеты были! Аксинья, Катерина, маленьких успокойте, соберите и в середину. Да не пугайте их!

Только когда пришедший в разум девичий десяток уже без паники и суеты при свете двух наконец зажженных Евой свечей был построен, Арина сказала, что на крепость напали тати и надо уходить. Если паром на месте, так отвязать его, по-тихому переправиться на ту сторону и идти к Нинеиной веси, а уж оттуда в Ратное гонцов посылать за подмогой. Коли не получится с паромом, так просто укрыться в лесу до утра, а там уже видно будет, что делать. Приказала зарядить самострелы и, крадучись, идти к воротам. Да стрелять, если что, не раздумывая.

Из девичьей Арина вышла первая, с луком наизготовку. Так и стояла, ожидая, пока девицы спустятся и построятся, настороженно вслушивалась и вглядывалась в сторону казармы, откуда доносились сюда шум, гам, крики и дым. В любой момент ожидала, что и сюда доберутся страшные фигуры с топорами, которые бежали в дыму к казарме и кричали, как тогда – те, что она в оконце из своей горницы успела увидеть. Сейчас, покуда там разбираются, может, и удастся девчонок увести, если не заметят их…

Пока девки строились, а вернее, сбивались в подобие боевого порядка – плечом к плечу, ощетинившись самострелами, укрыв в середину малышню, чтобы двигаться к воротам, топот и крики, и правда, стали приближаться.

– Быстро уходите! Я задержу! – коротко бросила Арина девкам через плечо, и, достав стрелу, наложила ее на тетиву. Вон из-за того угла сейчас выбегут, хорошо, ночь лунная – не промахнешься. Там проход узкий, на сколько-то да хватит ее стрел…

И когда темная страшная тень, показавшаяся ей огромной, словно медведь, действительно выскочила из-за угла и зарычала, Арина, уже не раздумывая, коротким точным движением натянула тетиву и пустила стрелу прямо в голову противника.

– Твою мать, су-у-ука, ошалела!

– Дядька Прокоп! – взвыла сзади Млава, а Арина испуганно уронила вторую, уже наложенную на тетиву стрелу; хорошо, натянуть не успела. Прокоп, ушедший кувырком куда-то в сторону за поленницу от первой стрелы, застрявшей в срубе как раз на уровне его головы, поднимался теперь на ноги, отряхиваясь и отчаянно ругаясь. Да и Анна с бабами уже спешили к месту «битвы».

И словно враз занавесь упала… И с чего ей тати померещились? Пожара, похоже, нет уже – дым и то почти рассеялся. Из-за угла казармы раздаются голоса отроков, но не похоже, что бой там идет, просто перекрикиваются, гремят чем-то; жалобные крики Швырка, которого увлеченно продолжали вразумлять плотники во главе с Сучком, доносятся от недостроенного терема, но тоже как-то… обыденно, что ли? Словом, ничего угрожающего в крепости не происходит, и на нападение татей все это не похоже ни капли. Арина вдруг ощутила слабость в ногах, бессильно опустилась на землю и с трудом удержалась, чтобы не расплакаться прямо тут, на глазах у всех, от стыда и обиды на саму себя. Надо же! Второй раз за сегодня опростоволосилась! Ну что за день такой?!

– Вот это выстрел! – усмехнулся Макар, тоже отряхиваясь и выбираясь из-за строительных завалов – успел от греха куда-то нырнуть, не глядя, когда понял, что Арина не шутит. Сейчас он с интересом разглядывал ее стрелу. – Слышь, Прокоп, а ведь опять в глаз метила! еще бы чуть-чуть… Ты бы замешкался, либо я бы поспешил – и отпевали бы…

– Мешкать не обучен, – буркнул Прокоп, поднимая и нахлобучивая на голову свалившуюся во время стремительного кувырка шапку. – Лук он лук и есть… Стрела хоть и у дуры в руках, а не спрашивает, когда летит…

– Опамятовала? – Анна остановилась над сидящей на земле Ариной, вздохнула и повернулась к девкам. – Что встали! Живо все в девичью, и чтоб к моему приходу тихо было! Устроили тут…

Девки поспешно рванули обратно, благоразумно решив, что хоть и нет их вины в случившемся, но разгневанной боярыне лучше под горячую руку не перечить.

– А неча на чужих баб на глазах у родной жены бросаться! – уперев кулаки в бока, неожиданно провозгласила Верка, насмешливо уставившись на все еще разглядывающего Аринину стрелу мужа. – Это еще Немой не видел! Нет, ну разлетелись, соколы! – громко посетовала она куда-то в сторону загона с лошадьми. – Как рванули-то к молодой бабе! Одно слово – кобели! И правильно! От вас таких только и отобьешься, что оружно! Только вот ведь непруха какая – ни поскандалить в свое удовольствие, ни в волосья сопернице не вцепиться! Не-е-ет, я так не согласная!

Общий хохот, ставший ответом на ее горестную жалобу, окончательно разрядил напряжение.

– Э-э-э, бабонька, ты чего? То прям поляница с луком тут стояла, чуть не постреляла всех… Ну-ну, тихо… – раздался успокаивающий голос наставника Филимона, склонившегося над все еще беспомощно сидящей на земле Ариной. Но она уже не слышала, что говорит старый воин, да и собой не владела, словно смяло ее. Все, что она держала в себе от того момента, когда напавшие тати растоптали ее прежнюю жизнь, и до сегодняшней ночи, и думала уже, что пересилила, перемогла эту боль, вдруг вырвалось из оков и вылилось бурными рыданиями.

– Я… я… думала – опять тати! – только и смогла она выдавить невнятно сквозь всхлипы в ответ на доброжелательные слова Филимона. – Думала, нашли нас… Они тятеньку убили-и-и-и! – и упала, отчаянно колотя кулачками по земле, захлебываясь от накатившего вдруг и ставшего острым и непереносимым чувства утраты.

– Все живы, и слава богу! – Анна повернулась к наставникам и махнула рукой. – Все. Уводите отроков, нечего им тут…

Бабы уже поднимали под руки Арину и уводили ее в девичью, за ними сунулась было неизвестно откуда появившаяся среди общей суеты Юлька, но ее остановила Анна:

– Не надо, Юль. Лекарка тут не поможет, мы сами с ней. Ты лучше спать иди.

– Заснешь тут, – обиженно буркнула Юлька, но спорить не стала, только посулилась принести успокаивающий отвар из травок и посоветовала завтра с утра Арину не будить, чтобы та выспалась. Но уж это Анна и без нее сообразила бы.

Глава 5

Анна потратила немало времени и усилий, чтобы угомонить взбудораженных воспитанниц, а младшему девичьему десятку объяснила, что все было устроено нарочно: учеба такая – как игра. Выражение «учебная тревога», которое выдумал Мишаня, вовремя всплыло в памяти, очень понравилось и польстило пигалицам, а уж когда боярыня их похвалила, дескать, сделали все правильно: и слушались, и оделись быстро, и не испугались – плакать не стали, девчонки немножко погордились, но успокоились окончательно и после этого быстро заснули.

Старшие, конечно, в такое вряд ли поверили бы, поэтому Анна даже и не заговаривала об этом. Они не расходились, а стояли в дверях своих горенок, обсуждая случившееся. Кто-то даже захихикал. Пришлось боярыне объяснить, что Арина несколько ночей не спала, а сейчас спросонья ей показалось, что и тут тати напали. Ну, и усовестила болтушек, напомнив, что наставница первым делом об их безопасности позаботилась, и очень толково; кабы и правда тати появились, так им бы не до смеха стало. Заодно и сама узнала от девчонок, что все-таки там происходило.

«И это она не в себе была? Что ж от нее ждать-то, ежели в разуме за дело примется? Ясно теперь, что Андрей в ней тогда увидел. А сорвалась… ну так не диво… Странно, как она такую боль до сих пор не выплакала, в себе держала».

Арина уже не всхлипывала, а сквозь слезы улыбалась хлопочущим тут же бабам. Ульяна старательно кутала молодую наставницу в теплое одеяло. Анна застыла на пороге, на миг удивившись тому, что почти все женское население крепости собралось в горнице, но тут ее сзади легонько подтолкнула Плава: повариха держала в руках кружку с каким-то питьем – не иначе, Юлька расстаралась, нашла в своих запасах что-то успокоительное.

Анна кивнула бабам и остановила свою помощницу, порывавшуюся встать с постели:

– Лежи-лежи. Завтра до обеда отдыхать будешь! Я тебе что давеча говорила? – повысила она голос, не давая Арине возможности возразить. – Совсем себя извести хочешь? И так уже круги под глазами, а всего-то неделя минула. Вернется Андрей – с нас головы поснимает…

– Вот-вот! – тут же встряла Верка. – Андрюха – он такой! Ты, подруга, Анну Павловну слушайся. Разве можно так изводиться? Он вернется, а от тебя одна тень осталась! А в следующий раз что? Сама себе такого выбрала, вот и привыкай теперь. Рядом с собой все равно не удержишь, через все переступит, а уйдет. А уж как – с досадой на глупую бабу или побыстрее к своей лапушке вернуться бы – от тебя зависит. Ты думаешь, не видали мы молодух, которые с воем за стремя цепляются? – Верка усмехнулась и почти слово в слово повторила то, что говорила Анна. – У нас тут и с баб спрос особый!

Аринку эти слова будто по больному ударили: застыла, даже зубы стучать перестали, а потом так на Верку глянула, словно ей невесть что наговорили.

– Так в том-то и дело! – опять всхлипнула она, утыкаясь лицом в колени. – Андрею-то баба нужна особенная! А разве ж я такая?

Анна растерялась: вот уж этого она никак не ожидала! Верка аж руками всплеснула:

– Это ты-то?! Да все Ратное языки оббило, как ты за лук схватилась да потом татя топором! Али брешут про тебя? Ха! Да и наша не всякая так-то сумела бы! А сегодня… И не сомневайся даже! Еще как сумеешь! Вон, Макара моего чуть не подстрелила!

– Ой, да как же… – охнула Арина. – И прощения у него не попросила… Ты уж повинись за меня, скажи, не со зла я… Я же думала, тати…

Сидевшая на постели рядом с Ариной Ульяна еще раз подоткнула одеяло, погладила опять задрожавшую женщину по плечу и успокаивающе, как младенцу, проговорила:

– Не тати то были, Аринушка – плотники либо холопы; видать, с топорами да баграми бежали, чтобы, значит, бревна раскатать, если что… Это ж потом поняли, что пожара нет.

– Да что же я это? Своих не признала! – продолжала сокрушаться Арина.

– Нашла о чем горевать! – фыркнула Верка. – Нешто Макар не понимает? Ты же и нашу Любаву спасала, а не дурью маялась! – она вдруг посерьезнела, встала и земно поклонилась никак не ожидавшей того Анне:

– Спасибо тебе от нас с мужем и поклон низкий за дочку нашу единственную, за Любаву; в хороших она руках. Убедилась я нынче – наставница Арина, случись что, собой пожертвует, а ее спасет. И научить может многому… – и тут же задорно подмигнула Арине. – И не кручинься, что не в себе была, с новиками случается иной раз, уж ты мне поверь.

– Разве можно за всякое дело, как пес за кость, хвататься? – поддержала подругу Вея. – Конечно, надорвалась! Поди, ночами еще и читаешь, – она кивнула на лежащую на столе книгу в запачканном сажей переплете. – За попами в книжной грамоте все равно не угонишься!

Арина удивленно взглянула на нее:

– Так я же наставница, негоже мне чего-то хуже девок уметь.

– Ну, ты прям как мой Сенька! – улыбнулась Анна, вспоминая, как однажды в ратнинской усадьбе, улучив момент, когда они могли поговорить вдвоем, без посторонних, к ней пришел со своим горем младший сын Семен. – Бог ему голоса не дал, как петь примется, так хоть уши затыкай. Ну, вы в церкви и сами небось слышали.

– Да уж, – неожиданно хихикнула Ульяна. – Отец Михаил, уж на что чадолюбив и терпелив, и то не выдержал… Сенечка-то старается изо всех сил, голосит громко, а отче аж за сердце хватается, как его слышит, и в лице меняется…

– Вот-вот, – кивнула Анна. – Отец Михаил ему петь в церкви запретил, от греха подальше, а Сенька из-за этого расстроился не на шутку. Его же Мишаня урядником поставил над такими же мальцами, обещал, как из похода вернется, и их в крепость для учебы забрать. Ну, так мой младшенький и извелся: урядник, говорит, должен лучше всех все делать, и петь, значит, тоже. А этой беде старанием не поможешь, раз медведь на ухо наступил. Прямо горе великое; жаловался, неужто ему из-за такой малости не судьба хорошим урядником стать?

Анна тихонько засмеялась:

– Вот и пришлось ему объяснить, что для воинского начальника пение не самое главное. В воинском умении всех превзойти невозможно. Вот хоть Корнея Агеича взять: есть в сотне воины, которые способнее его что-то делают. Андрей, сами видели, с кнутом мастер; Лука и его десяток – лучники знатные, а воевода тем силен, что может их всех правильно к делу приспособить.

И Мишаню Сеньке в пример привела: он же за Кузьмой в кузне угнаться не пытается или за Матвеем в лекарском деле. Хоть и важны эти занятия, но для всех, а для самого воинского начальника они не главные. Для него нужнее своих людей как следует знать, понять, у кого к чему призвание, того и определить на место, где каждый общему делу наибольшую пользу принесет. А сам если и старается быть впереди, так в том, что для воина наипервейшее – в умении сражаться.

Анна тогда удивилась, как складно она это Сеньке объясняла, а заодно поняла, что и сама о том же все время думала. Вот вопрос сына и оказался кстати: стремясь ему помочь, и для себя все по местам поставила. Только, оказывается, не до конца научилась это знание на деле применять. Вот и Аринин пример о том же говорит. Но этого Анна уже поминать не стала, а только поглядела на свою смущенную помощницу с легкой насмешкой:

– Вот уж не ждала, что ты с моим Сенькой сравняешься!

Арина только растерянно хихикнула в ответ.

«Ну, уже хорошо, приходит в себя бабонька».

– Так я же своей тут стать хочу, – совсем по-детски призналась она. – Вот и стараюсь…

– Да стараешься-то ты хорошо, – кивнула Анна. – Только торопишься больно. Время не обгонишь, как ни старайся, а тут только оно и поможет. Разве за неполный месяц можно все постичь? Ты еще не поняла толком, что надо, а уже жилы рвешь и переживаешь, что не получается! И без того больше сделала, чем любая другая на твоем месте. Так же и с умением.

Анна ненадолго задумалась, прикидывая, как точнее объяснить Арине то, что и сама до конца не понимала.

– Как Сеньке, я тебе ответить не могу, в наставническом деле и не поймешь порой, что главнее, но вот что скажу… Всем нам Господь дает какой-нибудь дар. Бывает, маленький он совсем и не заметен, но есть непременно. Скрывать его или отказываться от него – грех, но и в другую крайность впадать, жадничать и под себя все грести тоже не дело. Нельзя во всем лучше всех быть, не получится. Надорвешься. Вот у Софьи нашей, например, к шитью дар, и превзойти ее в этом даже не пытайся. Господь рассудил, что ей это нужнее, а значит, ты не с ней, а с Господом спорить берешься… Тебя-то саму Он и так уже наградил многим, чего другим не дадено. Одно то, как ты людей можешь прозревать – великий дар. Про Андрея и не говорю, но ведь и Анютку ты как увидела – я, мать, не смогла ее разглядеть! – в голосе боярыни послышалась было горечь, но она сумела ее подавить и продолжила, воодушевленная только что открывшейся ей истиной. – Вот это и есть самое ценное, этому и девиц наших надо учить – людей понимать даже лучше, чем они сами себя понять могут. Вот в чем наша главная бабья сила, а не в том, чтобы кулаками махать.

– А и правда! – встрепенулась молчавшая до сих пор Плава. – В каждом что-то свое есть… вон девчонка одна, Галка… ты, Анна Павловна… и ты Арина, – добавила она, взглянув на молодую наставницу, – приглядитесь к ней. Она у меня на кухне частенько отирается. Да не без дела – иной раз такое придумает… А если что готовит, то вроде и все, как я сама сделала бы, а вкус… словно туда заморских трав каких или еще чего насыпали – не узнать! Не поверила бы, кабы сама не видела! Как-то я соли насыпала, да закрутилась, забыла, хотела второй раз посолить, а она мне и говорит – соленое уже! А ведь только вошла – не могла видеть. Я спрашиваю, как ты догадалась-то? А она в ответ только плечами пожала: по запаху, мол…

– А у моего Стерва к лесу дар, – улыбнулась Вея. – Ну, прям, будто он с ним в родстве. Так все живое понимает и чувствует – на него у нас некоторые косились. Говорили, что он ряд с духами лесными заключил, но это все пустая болтовня, от зависти. Охотой-то многие жили, а так не могли. И старшему моему это передалось.

«Так ведь и у тебя самой тоже дар немалый – жизнью мужа, как своей, жить. Не всякой жене это дано. Вон и сейчас, кто о чем, а ты о своем Стерве вспомнила.

А у Верки тогда что? Болтушка она, конечно, каких поискать, только ведь как ее жизнь ни била, а внутреннего огня не погасила. Она и сама выстояла, и других своей живостью всегда поддержит. Как она сегодня во дворе… вмиг своей шуткой про Макара всех от мрачных мыслей отвлекла…»

Размышления Анны прервала Плава. Повариха на протяжении всего разговора поглядывала на боярыню, будто никак не могла решиться на что-то.

– Может, и не ко времени сейчас, но уж скажу… Гляжу я на девиц ваших и вот думаю, а нельзя ли и Раду мою… с младшими? – всегда уверенную в себе повариху как подменили. – Ну, выучится чему или нет – там посмотрим, но ей при девичьем десятке спокойней будет. Они всегда у вас под надзором и всегда вместе. А то она так и сидит безвылазно дома, боится без меня нос высунуть…

– Давно бы сказала, – удивилась Анна. – Чего молчала-то? Приводи, конечно.

«А ведь и остальные наставники скоро семьи в крепость перевезут… Вон хотя бы Вея своих младших. Что ж им, без призору по воинской крепости бегать? Мальцов, пока в возраст не войдут, можно, как Сеньку, учить, а совсем маленьких надо нам сюда брать. И девки с ними заниматься начнут, как в любой семье принято, и дети под присмотром будут. Надо подумать…»

Да, подумать Анне было о чем. Про Сеньку помянула, а сама-то? Давно замечала ведь, что с помощницей не все ладно, словно нарочно бабонька себя изнуряла и суетилась излишне, под глазами темные тени залегли. Пожалуй, и не спит вовсе, с нее станется.

«Эх, матушка, и тут ты проворонила! Будто не знаешь, каково пришлым поначалу! Сама же все пережила. Арине и без того столько досталось, что не всякий муж выдержит, да и тут пришлось сразу в новое, непонятное вживаться. Она в себе все держала, слезинки не уронила, а это еще хуже. Давно надо было ее разговорить; не мне, так хоть кому из баб выплакалась бы, сразу полегчало – у нас слезы лучше любого зелья душевную боль утоляют. А тебе все некогда! Дождалась, пока нарыв сам прорвался, тоже мне, боярыня! Вот чем надо озаботиться в первую очередь, а не на стену лезть. Прав Аристарх, ох, прав…»

При воспоминании о приезде ратнинского старосты Анна аж губу закусила.

* * *

Тем утром она, хоть и не без сомнений – как-то в чудных портах на люди показаться – решила не откладывать задуманный после давешнего разговора с Нилом осмотр крепостной стены. Уж чего там увидит, и сама не знала, но надо было как-то разбираться. Несколько месяцев назад, когда Мишаня рассказывал матери про новые платья, среди прочего упомянул и одежку, которая со стороны от юбки не отличалась. На самом-то деле это были просто широченные порты – такие свободные, что их складки спадали вниз, как у юбки, и позволяли бабе сидеть в седле по-мужски. После некоторых колебаний Анна сочла, что в таком наряде вполне возможно и по высоким помостам ходить, и по лестницам подниматься, не беспокоясь о том, что снизу на нее пялятся многочисленные отроки. Отчасти решимости примерить столь неподобающее бабе одеяние ей добавила Арина – младшая наставница в таких же портах бестрепетно с девками и стрельбой, и рукопашным боем занималась. Вот и Анна отважилась.

А толку-то! Не успела она от девичьей отойти, как запыхавшийся дневальный доложил, что приехал Аристарх, да не один, а с Кузькой и его помощниками. Оказывается, еще ночью племянник с четырьмя отроками переняли из ночного лошадей да погнали в Ратное за каким-то делом. Ну, поехали и ладно, мало ли что Кузьме понадобилось у отца в кузне, но то, что их назад Аристарх сам не поленился в такую-то даль сопроводить, вызывало весьма тревожные мысли. Обеспокоенная Анна и про порты, что на ней надеты, забыла. Некогда переодеваться – так и поспешила к воротам.

Аристарх же при виде ее только хмыкнул. Соскочил с коня, бросил поводья подоспевшим дежурным, взмахом руки отослал прибывших с ним хмурых отроков и Кузьму, у которого подозрительно припухла и покраснела левая половина физиономии, и одарил боярыню таким взглядом, что у той, как у нашкодившей девчонки, запылали уши – спасибо, под повоем не видно. Но пришлось стерпеть – не впервой. Взгляд – пустяк, и не такое вынесла когда-то.

Большинство ратнинцев знали Аристарха – строгого, но заботливого старосту, члены Перунова братства – своего главу Туробоя. Анне же довелось однажды узреть грозного потворника воинского бога.

Случилось это в самое тяжелое время для рода Лисовинов и для самой Анны, когда после битвы на Палицком поле она осталась вдовой с пятью детьми на руках, а свекор метался в бреду, обезноживший, с обезображенным лицом и почти ослепший. Видать, Господу показалось мало таких испытаний, и в придачу к ним ни с того, ни с сего, непонятно, а оттого и пугающе, заболел Мишаня. Уж на что Настена опытна – и то руки опустила. Пошла как-то Анна за утешением и советом к отцу Михаилу, но услышала только: «Молись, дочь моя, Господь милостив». Она совсем уж было отчаялась, но то ли молилась горячо – и сжалилась над страданиями матери Пресвятая Богородица, то ли другая сила вмешалась (Анна потом даже думать об этом боялась), но однажды Корнея навестил его давний друг, Аристарх Семеныч, ратнинский староста.

Анна тогда как раз свекра кормила – сам-то он не то что вставать, но даже и сидеть не мог; в сознании не всегда пребывал. Бывший сотник, как увидел друга, вцепился снохе в руку – откуда только сила взялась – и прохрипел, отплевываясь от мешающей еды: «Его слушайся, как меня самого!» Потом откинулся на подушку и глаза закрыл. Анна даже испугалась, что кончился железный Корней. Только у нее на глазах слезы выступать стали, Аристарх вздернул ее, как кутенка, тряханул за шиворот, рявкнул: «Сына собирай, щас телегу подгоню!» – и исчез из горницы.

Куда собирать, как, а главное, зачем? Ничего не объяснил, но в самом скором времени – Анна и опомниться не успела – к воротам усадьбы и в самом деле подкатила телега, которой правил сам староста. Опять наорал на бестолковую бабу, велел закутать Мишаню потеплее, подхватил его на руки, устроил поудобнее в повозке. У Анны в который раз сердце зашлось от горя – сынок как неживой лежал, даже глаз не открыл. Саму Анну Аристарх разве что не швырнул в телегу, дернул за поводья, и, так ничего и не объяснив, направил коня в сторону леса. Перепуганная и ошарашенная женщина пыталась было задавать ему вопросы, но он так зыркнул на нее, что чуть язык не отнялся. Потом, правда, сжалился, буркнул: «Тебе свекор что велел? Меня слушаться? Вот и слушайся! К Нинее едем – она поможет». И всю остальную дорогу молчал.

Уж лучше бы вообще ничего не говорил! Для Анны, воспитанной в строгом христианском благочестии, едва ли не лучшей прихожанки, которую отец Михаил выделял среди остальной своей паствы, само имя Великой Волхвы языческого бога Велеса было запретным, произнеси его – и уже согрешишь. А уж за помощью к ней обратиться и вовсе немыслимо.

Однако ее мнение Аристарха не интересовало, спрашивать его еще о чем-то она попросту побоялась, и так и тряслась от ужаса всю дорогу, не зная, на что решиться: то ли подхватить Мишаню на руки и бегом бежать обратно домой, то ли и в самом деле послушаться грозного мужа. А потом думать поздно стало – приехали.

Уж как Аристарх волхве весть об их приезде подал, Анна так и не поняла, только та вышла встречать их к крайнему дому языческой веси. Аристарх и Нинея даже слова не сказали, только поглядели пристально друг другу в глаза, но ей показалось, что они каким-то непостижимым образом поняли все, что так и не было произнесено.

И еще одно удивляло Анну потом, когда она изредка вспоминала об этом: ей тогда показалось, и со временем она только утвердилась в мысли, что ратнинский староста не то чтобы просил о чем-то Великую Волхву Велеса, и уж тем более не требовал, но о том, чтобы волхва отказала в помощи, и речи быть не могло. Ну, не выглядел Аристарх просителем; и Нинее, чувствовалось, не в радость его обращение к ней, а вот обязаны они почему-то друг с другом ладить, и все тут!

Анна не смела волхве не то что в глаза – в лицо прямо глянуть, но та как-то умудрилась ухватить взгляд испуганной женщины, и дальнейшее помнилось обрывками тумана. Знала только, что нарекли ей языческое имя Медвяна, что повторяла она подсказанные Нинеей слова языческих заговоров, что вглядывалась волхва в Мишаню долго-долго, кивала и чему-то улыбалась… Нехорошо улыбалась – Анна даже испугалась за сына, загородить его хотела, но Аристарх удержал, а потом все вдруг кончилось. Великая Волхва Велеса враз обернулась улыбчивой старушкой, утешила, что все с сыном хорошо, скоро в себя придет и здоровее прежнего станет. Много чего тогда волхва наговорила про Мишаню непонятного, тревожного; большое будущее пророчила, но успокоенная мать не особо и вслушивалась, радовалась только, что сына ей спасли.

И только на обратном пути она осознала, что же натворила! Отреклась от веры христианской, душу свою погубила! А может, и не только свою, но и сына? Господи, спаси Мишаню, Пресвятая Богородица, сохрани его под кровом Твоим, не своей волей он к волхве пришел, беспамятным его привезли да обряды языческие над ним творили! И ужасалась Анна своему отступничеству, и понимала, что никогда ни за что не осмелится признаться в нем на исповеди, и не потому, что боится кары, нет. Не надеялась она отмолить свой грех, не верила, что такое отмолить можно, даже и в монастыре. За сына боялась – как бы ее грех на него не пал, как бы его не сочли проклятым. И еще больше ужасалась тому, что понимала: не приведи, Господи, опять что-то с Мишаней или еще кем из детей случится, пойдет на поклон к волхве, не задумываясь, и сделает все, что та прикажет, лишь бы чадо свое спасти.

Но самый большой страх испытывала Анна, когда вспоминала жуткие глаза Туробоя, его железную волю, перед которой, казалось, даже Великая Волхва согнулась бы. Смутно помнилось, вроде беседовала Нинея с Аристархом про Мишаню, но непонятно как-то:

– Я его дух с телом примирила, теперь выживет, но…

– Уверена? Может, пока не поздно…

– Не суесловь, Туробой! Раз привез его ко мне, значит, все уже решил.

– Это ты не суесловь, не со смердом говоришь! Что я решил, чего не решил, ты знать не можешь. Чтобы что-то решать, надо знать и понимать, а я такого никогда не видывал, да и не слыхал о таком.

– Неудивительно, такого вообще почти никто не видал… А вот мне довелось, один раз всего, но довелось…

– Это где ж ты сподобилась?

– Довелось и все! Зато теперь я тебе на твой давний попрек ответить могу. Тогда смолчала, а теперь могу. Помнишь, как с лекаркой вашей меня сравнивал? Мол, от нее польза явная, и в обиду вы ее никому не дадите, а с меня то ли есть польза, то ли нет, непонятно, да и опасна я, вот вы там у себя и сомневаетесь: взять меня под крыло сотни или силой той же сотни придавить? Вспомнил?

– Я-то все помню и все вижу! Вижу, к примеру, что ты тот давний разговор переиначила. Неужто из ума выживать стала, или, как всегда, хоть в мелочи, но по-своему повернуть норовишь? И не зыркай на меня! Переиначила! Я тогда не от себя говорил, а о решении, до меня принятом, тебя извещал.

– То-то и оно, что о решении! Сам сказал: чтобы что-то решать, либо знать, либо понимать надо.

– Да не либо, а…

– Не знали, но поняли! И не тебе чета умы были! Так что исполняй их решение!

– Ты мне не указывай, баба! Если б я не исполнял, так тебя давно уж…

– Вот и ладно! То дело давнее, а сейчас я знаю и понимаю. Да не ершись ты! Одной мне не управиться, вдвоем с тобой трудиться придется, так уж сложилось. В парне этом сила великая дремлет. Не телесная – умственная. А сила, сам знаешь, и к добру, и ко злу обращается одинаково легко, да и не различишь порой… Вот… А опасность я вижу в том, что сила эта у него рассудочная, холодная, не от души и не от сердца. Ко злу такое всегда легче оборачивается.

– Не вижу я что-то в нем ничего такого…

– И я сейчас почти не вижу, неявно это пока, но сужу по прежнему разу. Там вот так и получилось, и исправлять поздно было. Так что придется нам…

– Погоди! Мать его нас не слышит?

– Нет, она сейчас вся в чадо свое ушла…

– А по-моему, слышит! Она же христианка ревностная, ее страх содеянного греха прислушиваться заставляет.

– Неужто и впрямь из ума выживаю? Крест-то с нее снять позабыла! А ты-то куда смотрел, потворник? Видишь, оплошка у меня…

– Да причем тут крест? Ее от рождения так воспитывали, что она и без креста…

– Ох, мужи… Глянешь на иного – умны-ый, аж страшно, а приглядишься – дурак дураком!

– Но-но! Ты, баба…

– Именно, что баба! Нас порой пустяк какой-нибудь… ну, к примеру, гривна новая так преображает, будто человек совсем другой, а тут крест – символ веры! А, Туробоюшка? Знаешь такое слово – символ?

– Чтоб тебя…

– Ладно, ладно, погоди чуток… Вот, сейчас засыпать начнет. Значит… о чем мы с тобой? Да! Сила холодная, рассудочная и оттого бессердечная и беспощадная. Придется нам с тобой учить его чувствам, страстям… Любви, милосердию, преданности без рассуждений, да даже и ненависти. По первости, пусть даже и с перехлестом – потом обуздывать научится, но только чувства могут противостоять рассудочности.

– Это понятно, а что получиться-то должно?

– Польза великая.

– Кхе… Польза… Для тебя или для нас?

– Для всех, Туробоюшка, для всех…

Продолжения разговора Анна не слышала – уснула, но с тех пор Аристарх стал для Анны то ли ангелом-хранителем, то ли погубителем, она и сама не ведала. И задумываться об этом не хотела. Знала только, что любое приказание старосты выполнит, не колеблясь.

И вот сегодня Аристарх ни с того ни с сего заявился в крепость.

«И ведь не поймешь ничего по его роже, вроде и не закаменевший лик, как у Андрея, а поди догадайся! Одинаково легко и улыбнуться может, и вызвериться».

Подошла, поклонилась, поприветствовала гостя, выразив подобающую радость от его прибытия. Аристарх только прищурился:

– Здрава будь и ты, Анюта. Вот, проведать вас решил, – он окинул оценивающим взглядом двор, отроков, замерших от усердия перед дорогим гостем (еще бы не замереть – сама матушка-боярыня ему кланяется, как старшему!), похмыкал опять чему-то и кивнул Анне. – Ну, пойдем, поговорим…

Да-а, не обмануло Анну предчувствие – столько всего узнала! Но начал Аристарх с того, что спросил, едва отойдя в глубь двора, где их не могли слышать стоящие у ворот отроки:

– Ну как, Анюта, тебе боярское место? Седалище еще не натерло? Ну-ка, поворотись, погляжу на тебя! Вижу, опять невесть во что обрядилась.

Спорить с ним себе дороже, так что пришлось Анне рассказать и откуда у нее новый невиданный наряд появился, и для чего он ей понадобился. Особенно старосту заинтересовала история с помостами для стрелков.

– В подробностях, значит, объясняли? – Аристарх шевельнул губами, словно произнес про себя какое-то бранное слово. – И совета спрашивали?

– Спрашивали… – по тону, которым был задан вопрос, Анна окончательно убедилась, что с этими настилами что-то не так. – Но что ж я им посоветовать-то могла?

– Вот именно, едрен дрищ! – Аристарх, похоже, уже не мог сдерживать свое раздражение. – А байку про то, как Сучковы артельщики у отца Михаила спрашивали совета по строительству нужника для девок… туды вас всех растак, неужто не слыхала? Все Ратное потешается, а ты боярыней стала и забыла?

– Что-о? – Анна с трудом удержалась от того, чтобы подобно простой бабе у колодца не упереть руки в бока. – Так они надо мной так же…

– Да, едрен дрищ! Так же! – Аристарх был не просто раздражен, он с трудом сдерживал бешенство. – А ты, дурища, им развлечение продолжаешь! Тряпки, понимаешь, измыслила, чтобы им тебя по стенам способнее таскать! Чего столбом встала?! Веди куда-нибудь с глаз людских, хватит перед всеми курицей безмозглой выставляться!

Распираемая дикой смесью стыда и ярости, Анна развернулась и, сама не понимая почему, повела старосту не в какое-нибудь строение, а на стрельбище. И весь путь в спину неслось Аристархово:

– Ну, бабы… драть вас не передрать… и так и сяк, и вдоль, и поперек… с присвистом и прибаутками… в крапивной постели да на ежовой подушке… чтоб в глаза в темноте светились…

Самым неподражаемым сквернословом в Ратном по праву считался сотник Корней, а Аристарх как раз злоязычным непотребством прославлен не был, но сейчас Анне вдруг стало понятно, что Корнеев друг детства Репейка превосходил Лисовина в сем дивном искусстве, как десятник превосходит новика: он пинал ее словами, словно сапогом под зад. То ли от этого, то ли от разгорающейся – не понять, на себя или на Аристарха – злости, которая постепенно задавливала стыд и привычную робость перед старостой, Анна все ускоряла и ускоряла шаг, а выйдя из недостроенной крепости так, что их уже не могли видеть и слышать, развернулась на каблуках и рявкнула:

– А ну, хватит! Дело говори!

И сама чуть не присела от неожиданности: никогда еще таким тоном не обращалось ни к Корнею, ни к Аристарху; даже и вообразить себе такого не могла. Староста же отнесся к ее вспышке на удивление спокойно, опять непонятно усмехнулся и заговорил, вроде бы даже чем-то довольный:

– Вот и ладно. Только остановилась ты рано, нас еще дозорный с вышки видит. Так что веди себя пристойно или давай куда-нибудь за кустики зайдем.

– Вот еще! По кустам с тобой…

Анна осеклась, в очередной раз поразившись сама себе – таким задорно-язвительным голосом она отбивалась в далекой юности от заигрываний туровских шалопаев.

«Господи, да что ж он со мной творит-то! Царица Небесная, защити и надоумь…»

– А вот это не надо! – Аристарх придержал руку Анны, дернувшуюся сотворить крестное знамение. – Себя разумеешь, ясность мыслей вернулась, того и довольно. Дела наши сугубо мирские, земные и обыкновенные, незачем Их, – староста дернул бровями вверх, к небесам, – к нашей суете обращать, сами разберемся.

Анна огляделась и указала на лежащее невдалеке бревно:

– Вон там присядем.

– Не желаешь, значит, в кустики? Ну и ладно… хотя и жаль… – Аристарх так блудливо ухмыльнулся и подкрутил ус, что куда там Глебу!

– Постыдился бы, старый… – Анна опять начала сердиться, но уже не так, как на крепостном дворе. Там были стыд и злость на свою глупость, а здесь…

«Да что ж такое-то? Леша так учил отроков противника из равновесия выводить, только он про равновесие телесное говорил, а этот меня из равновесия духовного… Да как легко-то, прям играючись! То стыд, то ярость, то в девичество вернул… Сколько всего сразу… Ох, и искусен, старый козел».

– Ну, молодость вспомнить не грех, особливо, когда страсти такие, – перебил размышления Анны Аристарх. – Ишь, разрумянилась… Ладно, ладно, все уже, а то опять от меня, как от нечистого, крестом отмахиваться станешь. Пошли, присядем.

Посидели, помолчали. Мысли Анны от старосты перешли к каре для плотницкой артели…

«Это ж, поди, и Сучок тогда утром с Плавой… С какой радости они ко мне за решением кинулись, коли Мишаня приказание и так отдал? Хотели, чтобы я, по незнанию, остановила Сучка своей волей? Не иначе, сговорились! Над боярыней изгаляться осмелились? Ну уж нет, от меня вы кротости монашеской не дождетесь! Я вам всем…»

Додумать опять не дал Аристарх:

– Ну, перво-наперво, ты, Анюта, умница. Верно суть стези боярской понимаешь.

«Издевается, что ли?»

– Ты глазами-то не сверкай, не сверкай! Я правду говорю! Ты здесь, в крепости, боярыня, значит, тебе есть дело до всего. Ничто и никак мимо твоего внимания проскользнуть не должно. И в этом ты права, хотя… Я так понимаю, в крепостное строение ты не сама полезла, а тебя туда вовлекли. Так?

– Выходит, что так…

– Вот, едрен… гм… А ежели ты не сама решила в это дело вникнуть, а тебя в него втащили, то кто ж кем тут правит? Боярыня артелью или артель боярыней?

– Да я их за это…

– Забудь! – Аристарх звонко шлепнул ладонью по колену. – О том, что над тобой посмеялись, забудь, а помни о том, что покусились на твое право повелевать! На право, которое только тебе единой здесь и принадлежит. Тебе и больше никому! А что посмеялись… это только способ. Люди придумали много способов заставить других поступать так, а не иначе, если не имеют сил принудить. Ты и сама не хуже меня знаешь, как бабы поворачивают по-своему: слезами и жалобами, криком и руганью, или нашептыванием и сплетнями… страшнее же всего – лаской, улыбками и добрыми советами. А суть одна – они за тебя решили, как ты должна поступить, и на это тебя разными способами подвигают! Посему помни, коли тебя, все равно каким способом, подталкивают к решению или поступку, о которых ты ранее не задумывалась, перво-наперво помысли: кому и для чего это надо, и надо ли это тебе?

– Что ж мне, вот так каждый раз и…

– Да, Анюта! Каждый раз. Это только попервоначалу трудно, а потом войдет в привычку, и сама замечать перестанешь.

– Ну, хорошо… – Анна в задумчивости потянулась за травинкой, сорвала ее и сунула кончик в рот. – Вот ты говоришь «во все дела вникать», а я же в крепостном…

– Вникать-то по-разному можно. Всего ты узнать не сумеешь – ни у кого не получится… Как твой Михайла говорит: «Нельзя объять необъятного»…

– Это не Михайла, это какой-то древний грек сказал…

– Неважно, кто сказал, главное, что так и есть. Если чего-то не разумеешь, ищи среди своих подчиненных людей, сведущих в нужном тебе деле. Вот скажем, не пошла бы ты сразу по зову Нила, а позвала с собой кого-то из наставников… Получилось бы у артельщиков над тобой поглумиться? Да ни в жизнь!

– Ага! И сразу показать им, что я в этом деле ничего не смыслю, за других прячусь.

– А бабе в этом смыслить и не надлежит! Урона твоему достоинству в том нет. Но если уж тебе так хочется, чтобы все гладко прошло, то могла бы сказать, что тебе переодеться вот в это надо, – Аристарх сморщился и указал носом на порты-юбку, – а пока ты ходишь, позвали бы Прокопа или Тита. Потом, когда все посмотрели бы, постояла бы какое-то время с ними на глазах у артельщиков да поговорила бы о чем-нибудь. Неважно, о чем. Главное, что плотники бы поглядывали на вас да в затылках чесали: о чем меж вами речь идет? Ведь и не усомнились бы, что о них и об их работе, а вот что именно говорите… ох и измаялись бы! Раз и навсегда у них охоту шутить с тобой отбила бы!

– Жаль, сейчас уже поздно, – Анна расстроенно вздохнула – не исправишь…

– Да ничего не поздно! – Аристарх снова шлепнул ладонями по коленям. – Нет, ну это ж надо? Я учу бабу язвить да вредничать! Треснуться можно, едрен дрищ! Неужто сама сообразить не способна?

– Да что соображать-то? – Анна досадливо поморщилась. – Крепостному строению за один день не научишься…

– Анька! – Аристарх снова то ли рассердился, то ли сделал вид. – Ты боярыня, сиречь, начальный человек, у тебя тут куча подручных, и в этом твоя сила, неужто не разумеешь?

«Ну, да – куча… Я поначалу и сама так подумала, а потом… Все же либо Корнеевы, либо Мишанины, а моих-то и нет».

Староста внимательно глянул на Анну и сам с собой согласился:

– Да, похоже, не разумеешь. Ну, ладно, по-другому поговорим. Артель над тобой посмеялась. Так?

– Так…

– Ты этого не поняла, а потому выглядишь еще смешнее. Так?

Анна лишь кивнула.

– Наказать их за это надо обязательно. Так?

– Так-то оно так, да…

– Ну?

– Наказание измыслить не трудно – такое, чтобы до конца жизни хватило! И чтоб вздрагивали, как вспомнят! – Она с усилием подавила разгорающуюся снова ярость. – Только в любом деле своя польза должна быть…

– А какая польза?

– Ну… – Анна сразу не нашлась с ответом. – Подумать надо.

– О! – знакомым Корнеевым движением Аристарх вздел указательный палец. – Подумать! То есть никакой горячности, обид и прочих страстей. Холодным рассудком!

– Вестимо, боярыне горячиться не след…

– Вот-вот! А посему берись-ка ты, Анюта, за то место, которым вы, бабы, думаете, и начинай размышлять.

– Место-то такое же, как и у вас… – попробовала обидеться Анна.

– Пока что-то незаметно, – парировал Аристарх, – но попробуй, вдруг получится? Перво-наперво, какое наказание самое лучшее? А такое, от которого твоему боярскому достоинству урона нет. Понятно?

– Да какой же урон от наказания? – удивилась Анна. – Я – боярыня, наказывать – мое право.

– Дура ты, а не боярыня! Не сметь дуться! Я тебя учу, а не обижаю! Людьми командовать – наука великая, а ты в ней пока ни уха, ни рыла. Людьми! В том числе и мужами, а не только семейными или холопами – это-то ты худо-бедно умеешь. Ты же здесь сейчас, как Корней в Ратном, но ни знаний, ни опыта его не имеешь. Ну, повезло, что молодняк на тебя чуть ли не молится, а уважением взрослых ты не столько себе, сколько Корнею обязана. Тебе сейчас хотя бы это не растерять, а уж настоящее, заслуженное, уважение годами добывать и укреплять придется.

«Вот о том-то и речь: боярыня, а своих людей нет. И уважением Корнею обязана…»

– Сейчас над тобой посмеялись, в глупом виде выставили, – продолжал Аристарх, – и если ты их за это побить велишь или еще как-то ущемишь, то уважение к тебе обязательно уменьшится. Немного, но уменьшится, а тут только дай, потом не остановишь. Раз за разом повторяться начнет, ты от этого звереть станешь, значит, новые и новые глупости творить. Глядишь, и до крови дойдет, и до полного развала дела… Мы с Корнеем, конечно, до такого не допустим, но тебе это надо?

– Так что ж делать-то? – у Анны и мысли не возникло, что Аристарх просто ее пугает. То, как он говорил, вселяло уверенность: навидался, что бывает, когда командовать берутся без умения, да какие беды от того случаются, но знает и то, как поправить дело. Впрочем, что в его знании удивительного? Сколько через его и Корнея руки прошло новоиспеченных десятников и сколько эти молодые десятники напортачили, пока не обвыклись!

– Что делать? – Аристарх задумчиво поскреб в бороде. – Да я б тебе и сказал, не жалко. Но тогда мне каждый раз вместо тебя разбираться придется. Какая ж из тебя боярыня выйдет? Нет уж, Анюта, придется тебе самой додумываться, тогда и в иных случаях не промахнешься.

– Ну, хоть намекни!

«Вот уж, вечно мужам неймется свое превосходство перед нами показать! Про кого другого так и вовсе подумала бы, что сам перед собой красуется. Ну, нет у меня твоего опыта, нет, сама знаю. Неоткуда ему взяться, все на ощупь да наобум делаю. А ты не носом меня в лужу тыкай, а подскажи по-людски… Нет, разливается соловьем, а меня дурой выставить норовит».

– Да что вы, бабы, за народ такой? Вам в лоб говоришь: «Нет», – так вы сбоку зайти норовите, а то и сзаду! Ну, ладно, ладно, намекну… даже два раза. Нет, даже три! Слушай внимательно. Первое: если кто-то в споре шутливом или в пререканиях каких достойного ответа не нашел и, озлясь, в морду кулаком двинул, это ему уважения прибавит?

– Нет…

– Ага, не прибавит. Значит, что?

– Значит, силу применять тут невместно. Отвечать надо тем же, чем тебя уязвили.

– Правильно, Анюта. Теперь второе: подчиненных у тебя много, все что-то знают и умеют, а те из них, кто в зрелый возраст вошел, отнюдь не дураки.

– Да поняла я уже, поняла, – Анна досадливо поморщилась. – Надо было на помощь призвать тех, кто в крепостном строении смыслит.

– Не только. Тебя-то злоязычием уязвили, хотя и неявно, – подсказал староста.

– Ага! Острых на язык да гораздых на разные каверзы подобрать!

– Вот-вот, да еще чтобы на плотников зуб имели. А если нет таких, то настроить их надлежащим образом. Сумеешь?

– Сумею, чего ж тут уметь-то?

– Вот именно, кто бы сомневался, – Аристарх цыкнул, будто у него что-то застряло в зубах. – Чтобы баба, да не сумела кого-то на злобный лад настроить? Чего доброго, а уж этого-то… Мда-а, ладно. Ну, и третье: вспомни-ка, как твой Лешка Просдоку на общее посмешище выставил. Вот и ты так же давай.

– Как – так же?

– Ну вот! А еще говоришь, что тем же местом думаешь. Но-но! Пообижайся мне тут, пообижайся! Я с ней почти как со смысленным мужем речи веду, а она губы надувает! А ну-ка, вспоминай, с чего все начиналась и там, и тут?

– Просдока притворилась, что сомлела и ногу подвернула…

– Значит, врала?

– Конечно!

– А Нил?

– Он сказал, что мой глаз хозяйский и совет нужен…

– Это в крепостном строении-то?

– Выходит, тоже врал?

– Ну, наконец-то, добрались до истины! – Аристарх скорчил преувеличенно обрадованную рожу. – Нашлось похожее, вот радость-то! Дальше что было?

– Алексей сделал вид, что поверил ей… А я-то на самом деле поверила!

– Да? А кто об этом знает? На самом деле поверила или притворилась, только тебе одной известно. Если все правильно повернуть, то выйдет, что и ты только притворилась. Дальше давай.

– Дальше Алексей с ней вроде как любезничать…

– Да неважно это! – Аристарх скривился, будто разжевал что-то на редкость противное. – Вечно у вас, баб, всякие охи-ахи да любезности наперед вылезают. Хотя… ладно, ты ведь Нилу не грубила, вежество блюла, всю чушь, что он нес, слушала внимательно. Считай, что тоже все одинаково. Дальше что?

– Алексей приказал отрокам ее до дому…

– Стой! Вот тут внимательно!

«Да что ж он меня все время перебивает-то!»

– Проводить-то Просдоку он приказал, – продолжал между тем Аристарх, – а что еще повелел, хотя и без слов?

«Лешка тогда много чего наговорил… без слов. Скажешь тебе сейчас, что я тогда услышала, так ведь опять бранью хлестать начнешь».

– А то ты не знаешь, как можно без слов всякое говорить! Уж кто-кто, а бабы в этом изрядные умелицы. И не лицом, и не руками подсказывать, а просто… э-э… ну, поведением или даже ничегонеделанием. Ну, поняла?

«Господи, прости мою душу грешную! Ну как тут поймешь? Он-то еще из самых мудрых мужей, а такого накрутил! Кто другой и сам себя запутал бы».

– Нет, – честно призналась Анна. – То есть, как такое делается, я, конечно, знаю…

– Хе! еще бы!

– …Но что ты мне сейчас объяснить пытаешься, никак в толк не возьму.

– Тьфу! Боярыня, разумница… А ведь пялилась тогда на своего Лешеньку, чуть до дыр не проглядела! Он отрокам поверить в Просдокино вранье приказал! Или вид сделать, что поверили. Хотя эти лопухи могли и вправду поверить.

– Так они и поверили навер…

– Да не о них речь! Просдоке же и не нужно было, чтобы поверили, ей требовалось, чтобы Лешка ее до дому проводил. А он все наоборот устроил: вроде как поверил, хоть ей это было и не нужно, а до дому провожать не стал, хоть она этого и хотела! Ну, поняла теперь?

– Мудрено тебя понять, дядька Аристарх, уж больно много ты вокруг да около ходишь…

– Ох, вздеть бы тебе, Анютка, подол да нахлестать крапивой! Настена говорит, что от этого кровь к нахлестанному месту приливает. Может, тогда тебе думаться легче станет?

– Да что ж ты все ругаешься-то, нет бы объяснить…

– Не ругаюсь, а учу! А ты старайся, думай. Чай, боярыня, не девка несмышленая. Вспоминай вторую подсказку – про подчиненных.

– Ну-у, можно приказать наставникам, чтобы вид сделали… что поверили… будто плотники без меня не знают, что дальше… Ой, нет! Приказать наставникам всерьез проверить эти помосты?

– Ну, ну, давай, Анюта, поднатужься!

– Угу… а можно еще и отрокам велеть для пробы с этих помостов пострелять.

– Так, умница, продолжай!

– А еще можно другим наставникам на все это с той стороны вала посмотреть…

– И? Ну, самое-то главное, что?

– Ага, поняла! – торжествующе воскликнула Анна. – Велеть им, чтобы ни слова в похвалу, а только в порицание… придираться ко всякому.

– О! Вот уже глас зрелой женщины, боярыни слышу.

– А еще можно заставить Сучка это все слушать, – с увлечением принялась перечислять она, – и чтоб ни слова поперек сказать не смел! А потом чтобы все, что наставники укажут, переделал по их слову. А еще приказать, чтобы, пока не переделают, Сучок не смел из крепости к Алене отлучаться! Ой, да лысый дурень за это Нилу такую же прическу, как у себя, изладит!

– Ну! Я ж говорил: что-что, а пакость измыслить баб хлебом не корми! Хорошо, устроишь ты все как рассказала, а какую пользу с этого получить можно?

– Э-э… шутковать со мной наперед заопасаются.

– Это – раз. еще?

– Прилежней работать станут, а то вдруг я опять позову наставников их работу проверить?

– Это – два. Еще?

– Ну… – Анна призадумалась. – А! Знаю! Получится, что я им тогда не поверила, а только притворилась.

– Не то! Об этом говорено уже. Дальше думай.

– А что ж еще-то?

– Думай, я сказал!

– Так, сейчас… погоди…

– А я и не спешу никуда, нам еще долго разговаривать.

«Что еще вывалит? Мне и этого-то выше маковки…»

Аристарх опять шлепнул ладонью по колену:

– Не отвлекайся! Какую еще пользу из этого случая извлечь можно?

– Да не знаю я, не придумывается никак!

– Тьфу, чтоб тебя. Самое же главное! Ну, как тебе объяснить-то… Вот, к примеру, ты с другими бабами чем-то Варвару уела… или обсмеяла… Вы как, между собой некую общность ощутите, хоть на малое время?

«Господи, да чего ж он о простом так сложно-то…»

– А-а! Если я вместе с наставниками плотников, как Мишаня говорит, мордой об стол приложу, то я для воинов еще больше своей стану!

– Ну, разродилась наконец-то! Я уж думал, повитуху звать придется. Верно, у воинов уважения и доброты к тебе, хоть и немного, но прибавится. Глядишь, и вспомнит при случае кто-нибудь: а как мы с боярыней-матушкой плотников через хрен вертанули… Гм… Да-а, едрен дрищ… еще что-нибудь измыслишь или иссякла?

– Все вроде бы…

– Нет, не все! Для себя самой, для того места, которым думаешь, что из нашего разговора добыла?

– Да я тебе все уже рассказала…

– Не все, тебе говорят!

Анна поежилась под тяжелым взглядом Аристарха, судорожно пытаясь сообразить, что же еще ему от нее надо, но он неожиданно сменил гнев на милость.

– Ну да ладно. Вспоминай-ка: с чего у нас разговор про Просдоку и про плотников начался?

– Это самое… сейчас… С того, что ничего похожего нет. Так?

– А чем закончилось?

– Что все, считай, одинаково было.

– Верно. А сейчас самое главное. Слушай внимательно да получше запоминай. Потом можешь время от времени мои слова про себя повторять, особенно когда какая-нибудь трудность у тебя объявится. Очень полезно.

Аристарх уставился Анне в глаза так, что та невольно подобралась, будто в предчувствии опасности или перед очень важным делом.

– Первое: ты на заботу с крепостным строением отозвалась так, как, в общем-то, обыкновенной бабе и надлежит – взяла и новый наряд себе измыслила, – Аристарх заговорил так, что пропустить его слова мимо ушей или усомниться в них стало невозможно. – Греха в том особого нет, ибо вы, бабы, так устроены, что, надев обновку, немного другими становитесь, не такими, как прежде. Но ты же баба не обыкновенная, а боярыня, начальный человек. Этого для тебя мало. Раз и навсегда запомни: если ты на беды, заботы и прочие неожиданности, даже радости, отзываешься, как обыкновенная баба, значит, ты либо сглупила, либо чего-то не поняла или просмотрела, одним словом, допустила леность мысли.

Ты, конечно, можешь спросить: а как боярыня на такое отзываться должна? Очень просто! Думать надо не о том, как эта беда или радость тебя, Аньку Лисовиниху, затрагивает, а о том, как это скажется на том деле, во главе которого стоит боярыня Анна Павловна из рода Лисовинов. Не бойся, это не трудно. То есть тебе не трудно, ибо ты баба зрелая, детная, большое хозяйство вести привыкла. Вот для свиристелок, мужа не познавших, это неподъемно, а тебе почти такое же делать уже приходилось. По молодости, вспомни, думала сначала про себя, потом уже про все семейство и про детей разом. Тогда ведь по-другому мысли текли? Так?

Анна только кивнула в ответ.

– А когда беда с Фролом и Корнеем случилась, тебе за весь род Лисовинов думать пришлось, пока Корней не оздоровел. И ведь про себя порой напрочь забывала? Так?

– Так…

– Ну, вот… А теперь у тебя круг мыслей еще шире раздвинулся. Это понятно?

– Понятно, только… веришь, дядька Аристарх, так иногда хочется обыкновенной бабой побыть…

Анна даже и не заметила, что, как в молодости, назвала старосту дядькой.

– Верю, Аннушка, верю. По себе это знаю, но никуда не денешься, стезя такая. Не вздыхай, не вздыхай, это – плата за власть над людьми. Плата, конечно, немалая, но и не запредельная, и увильнуть от нее не выйдет, сразу все потеряешь!

– Да это-то понятно, – отозвалась Анна, не удержавшись, тем не менее, от тяжкого вздоха.

– Это одно, – помягчавший было голос Аристарха снова отвердел. – Теперь второе. Я тебе не зря напомнил, что ты зрелая, много повидавшая и много пережившая баба. И не зря я тебя заставлял искать общее в совсем, казалось бы, разных случаях. Все, что в прошлом довелось испытать, для начального человека, ежели к этому правильно подойти, опора и подсказка на будущее. Невозможно каждый раз заново придумывать, что и как тебе делать, с ума сойдешь. Учись находить в событиях общее с тем, что с тобой раньше случалось. Как это делается, я тебе только что показал, а дальше уже все от тебя зависит. Сумеешь этому научиться – станешь настоящей боярыней. И копи, собирай, запасай способы, хитрости, навыки действий, решений, слов и поведения в схожих по сути, но внешне разных случаях. Тогда сможешь все делать и быстро, и правильно. Поняла?

– Поняла.

– Тогда повтори.

– Да что ты меня, как девчонку неразумную…

– Повтори, я сказал! – Аристарх рыкнул так, что Анна поперхнулась на полуслове и послушно пересказала своими словами то, что сейчас услышала.

– Ну… как-то так. Правильно, пожалуй. Для начала повторяй это про себя каждый день, хоть бы и перед сном. И вспоминай разные случаи из жизни, хоть своей, хоть от других услышанные; и ищи в них общую или сходную суть. Поначалу будет непросто, потом попривыкнешь, и легче пойдет, но если постараешься, то вскоре ощутишь от этого великую пользу. Обязательно ощутишь! Ты вот, поди, терзалась: как это мне боярыней быть, как все в голове держать, как всем и всеми повелевать. И не только терзалась – робела наверняка. Так?

– Так, дядька Аристарх.

– Ну, вот я тебе снадобье от тех страхов и терзаний, считай, дал. Но, если что, приходи, ни в совете, ни в наставлении не откажу.

– Спаси тебя Христос, Аристарх Семеныч.

– Гм… да… Благодарствую на добром слове, Аннушка. Жаль, ответить тем же не могу. Слово мое будет не злым, но поучительным.

«Господи, еще-то что?»

– Мы с тобой, Анюта, хоть до правильных вещей в разговоре и дошли, но одно слово ты очень и очень неправильное сказала. Я за него цепляться не стал, чтобы главную мысль не прервать, а вот теперь тебе на него укажу. Ты сказала: «Приказать наставникам». Где это ты видала, чтобы бабы воинам приказывали? Даже простым ратникам! А ведь Филимон десятник! И неважно, что увечный, от этого уважения к нему еще больше!

– Так я боярыня…

– Ты, Анька, только называешься боярыней! Пока. А станешь ли… Воинов наставниками служить прислал сюда Корней, и служат они ему, значит, и приказывать им может только он! Ты же можешь их просить. Но и приказывать тоже можешь… Сидеть!

Аристарх ухватил Анну за руку, не давая возмущенно вскочить и уйти: последние слова старосты она восприняла как нескрываемое издевательство.

– Сидеть! Я тебя учу, а не измываюсь! Ты здесь, в крепости, как я в Ратном. Поняла?

– Что-о? – Удивление было таким, что Анна даже забыла про обиду. – Как ты-ы?

– Именно! Корней в воинских делах главный, а я – в обыденных. Коли я в своем праве, то и Корнею приказать могу, но в его дела встревать – ни-ни! Так и ты здесь главная в делах обыденных, и в этих делах имеешь право приказать любому, а в делах воинских… Леха твой, хоть и называется старшим наставником, но против Филимона… иногда и вовсе никто.

– Как это иногда?

– Заставить тебя снова самой додумываться, что ли? – Аристарх скривился и поскреб в бороде. – Не-а, ну его на хрен, так расскажу.

«Вот радость-то! Ну, прям одарил!»

– Ты, Анюта, конечно, можешь меня спросить: «А строительство – дело обыденное или воинское?» А я отвечу: это как посмотреть! Вот нынешний случай с помостами… Ежели ты скажешь: «Приказываю проверить, верно ли артель помосты для стрельбы поставила?» – будешь не права! Это – дела воинские. А вот ежели скажешь: «Приказываю с плотниками посчитаться за то, что меня, боярыню, дурой захотели выставить», – в самый раз! Корней наставникам твое достоинство блюсти наказал… Если и не сказал о том напрямую, то все и так все правильно поняли, не отроки, чай. И получается, что ты приказываешь исполнять волю воеводы – раз. А еще приказываешь покарать за пакость в обыденной жизни – два.

– И что ж, мне всякий раз так?

– Ага! Я ведь тоже все время по тонкой грани хожу: вот тут я могу приказать, тут не могу, а вот тут зависит от того, как дело повернуть. Это тоже тягота начального человека, и никуда от нее не денешься. И не говори мне, что это трудно; бабы, почитай, всю жизнь этак извиваются: детям можно приказывать, мужу – нет, но бывают случаи, когда можно. Что, не так, скажешь?

Возразить, в общем-то, она ничего не нашла, разве что опять вспомнить, как ошибочно посчитала наставников своими людьми, но… Неожиданно, начисто порушив нравоучительность разговора, Анна хихикнула.

– Ты чего? – удивился Аристарх.

– Так стена-то… хи-хи-хи… стена-то недостроенная! Хи-хи-хи!

– Ну и что?

Анна и сама не понимала, с чего это ее разобрало при таком серьезном разговоре, да еще при Аристархе! Но остановить смех не могла и заливалась, как девчонка, только что не заикалась от хохота.

– Так ведь… хи-хи-хи, ой, не могу… так говорят же… хи-хи-хи… Полра… полработы дуракам не показывают! Хи-хи-хи!

– И что?

– Так выходит… хи-хи-хи… я ум… я умная… хи-хи-хи… в крепостном строении умная… о, Господи, лопну сейчас… хи-хи-хи… они мне сами это, считай, сказали… хи-хи-хи… ой, мамочка!

– Гы… ну, Анька… гы-гы-гы… ну, зараза… это ж… это ж надо придумать! Гы-гы-гы!

Смеялся, впрочем, Аристарх недолго. Примолк на короткое время, расправил усы, глянул на собеседницу очень серьезно и заговорил спокойно, не повышая голоса:

– Ну ладно, повеселились и будет. До сих пор я тебя, Анюта, учил, а теперь ругать начну.

Анна насторожилась: стало понятно, что ничего хорошего от продолжения беседы ей ждать не приходится, хоть и говорил староста негромко, неторопливо, не употребляя бранных слов.

– Стезю свою ты, боярыня Анна Павловна, на нынешнее время правильно поняла: все свои силы, умения и разум употребить на благо крепости, Академии, Младшей стражи и всего, что им сопутствует. Решение твое правильное, но выполняешь ты его нерадиво, а от этой твоей нерадивости прочие беды проистекают. А коли не одумаешься, то будут и далее проистекать. Сама ты этого, конечно, не замечаешь; люди многое сами за собой не замечают, а со стороны видно очень хорошо. Вот я тебе об этом сейчас и поведаю. …А если станешь в заблуждении своем упорствовать, то и иные средства, окромя словес, для твоего вразумления найдутся.

«Эх, дядька Аристарх, дядька Аристарх… Если бы не замечала! Не в нерадивости дело. Да я об эти беды, как об стенку, колочусь, а не знаю даже, с какого боку к ним подступиться. Все на ощупь».

Аристарх замолчал, в упор глядя на Анну, но та не сочла нужным что-либо говорить, лишь слегка кивнула, показывая, что внимательно слушает. Было понятно: приятель свекра не угрожал, не пугал, а лишь показывал собеседнице, что случившееся для него не новость, не неожиданность, а нечто вполне ожидаемое и понятное, и средства исправления сложившегося положения и ему, и Корнею давно известны. А уж сомневаться, что они готовы при нужде эти средства применить, не приходилось, особенно после поучения о поиске общего в разных событиях.

– Сильно надеюсь, – ехидным тоном продолжил Аристарх, – что дураками ты меня и свекра своего не почитаешь, а потому и не думаешь, что мы не понимаем, какая взбаламученность мысли проистекает от беременности Листвяны у людей нам близких, дальних, да и вовсе посторонних тоже. Опричь того радуюсь, что не представляемся мы тебе и слепцами, не видящими неспособности Татьяны заменить тебя на месте большухи в лисовиновской усадьбе. И уж вовсе в несказанном счастии пребываю от мысли, что не держишь нас с Корнеем за сопляков-девственников, не подозревающих о тихой, но свирепой бабьей грызне среди вашей куньевской родни.

«Ну, прям, говорит, как пишет! Этакие кружева словесные только на пергаменте и узришь… А ежели вы не дураки, не слепцы и не сопляки безмозглые, так какого ж рожна ждете, пока я приеду и порядок наведу? Корнею один раз только рявкнуть и пришлось бы…»

Аристарх выставил вперед ладонь, останавливая собравшуюся вставить слово Анну, досадливо поморщился от того, что приходится отвлекаться от главной мысли, но говорить продолжил все так же негромко и неторопливо:

– Знаю, что хочешь сказать. Мол, многое в бабьих делах мужам незаметно, а недоброе копится-копится, а потом прорвется, а ты это все видишь и понимаешь… Пустое! Да, видим и замечаем не все, так нам мелочи и не надобны – главное-то понятно. И что копится, тоже не страшно. Пусть прорвется, мы тут же и задавим. Задавим безошибочно, понеже все наружу выставится, и уже ни одна зараза не сможет невинные глазки состроить и спросить: «А что я такого сделала?» Да и спросить не осмелятся, а если осмелятся… Поняла, надо думать?

«Пустое, как же! Все бы вам давить… Ну да, это ж проще, чем упредить и предотвратить…»

– Поняла… – негромко, в тон старосте, проговорила Анна. – Пожалеют, что на белый свет родились…

– Ну… как-то так. Да. А теперь молчи и слушай! Ты уже решила положить все свои силы на дела здешние, – Аристарх повел головой в сторону крепости, – и все-таки, вопреки своему решению, лезешь в дела ратнинские. Причин тому я вижу две. Первая – твоя уверенность в том, что мужи в бабьих которах не разберутся и доведут до беды. Зря так думаешь. Чего-то мы действительно не видим и не понимаем, ибо то дела бабьи, и встревать в них нам не след. Чего-то замечать не хотим, ибо мужам зазорно в то влезать.

«Зазорно им… А до крови доводить не зазорно!»

– Но главное зрим, понимаем и знаем, как пресекать либо поддерживать, но действия наши уже вам, бабам, либо не видны, либо непонятны. Так себе впредь и мысли. Таинства ваши… гм… есть ведь и такое, что мужам и впрямь знать не надобно. Так ведь?

– Так, но…

– Никаких «но»! Если мы с Кирюхой не тычем пальцем и не кричим, аки молокососы: «А я знаю! А я видел!» – еще не значит, что мы слепые, глухие и из ума выжившие. С первой причиной – все. Теперь вторая. Она хуже первой, ибо если первая причина более от ума проистекает, вернее, от его недостатка, то вторая – от того, что не удержалась ты, в бабьи дрязги влезла да себя над всеми остальными бабами поставила! Тоже мне – боярыня! Не стыдно? А? Свекровь-то хоть свою покойную вспомни: она себе такое позволяла? Ведь и по уму, и по силе, что телесной, что духовной, ей, почитай, равных в Ратном не было. Да она ту же Варвару могла бы мордой по грязи возить, как угодно, но хоть раз ты что-то подобное за ней замечала? А теперь помысли: какова доля такой жены в Корнеевом сотничестве? Более половины или менее? И какова должна быть твоя доля в будущем Михайловом боярстве?

«А я что делаю? Ведь изо всех сил стараюсь! Кто бы еще подсказал – как надо. В кои веки раз приехал, наорал… «Мордой по грязи возить»… А ты сейчас что делаешь?..

…Но про Мишанино боярство – тут Аристарх прав: думать надо, и думать крепко. Не приведи господи, ошибусь, да так, что исправлять потом большой кровью придется. Так что лучше сейчас промолчу, чтобы потом слезы не лить».

– Таковы, значит, причины… М-да… – Аристарх покривил рот в усмешке. – Да знаю я, знаю, что ты со мной не согласна! Тьму слов найдешь, чтобы мне возразить, а на кой они мне? Мне от тебя мысль требуется! Пусть хоть одна, но дельная. И пусть она с моими в чем-то разойдется – не можем мы с тобой думать одинаково – однако быть та мысль должна боярской, а не бабьей. Так что держи язык на привязи, а мысль выпускай на волю, только не сейчас, а потом. А сейчас слушай меня дальше.

Теперь, значит, о последствиях твоей нерадивости и бабьей… нет, не дури, конечно… скажем так: неуемности. Последствия уже есть, и они скверные. Если бы я случайно, – Аристарх жестом подчеркнул случайность события, – совершенно случайно не вмешался, все было бы еще хуже. Кузьма… Ты знаешь, зачем он в Ратное ездил?

– А разве не по кузнечным делам? – искренне удивилась Анна.

– Не знаешь! То-то и оно! Он взял с собой четверых отроков, что половчее с кнутами управляются, заявился в Ратное, нашел тех дур, которых Демьян намедни кнутом попотчевал… Дальше рассказывать?

– Погоди-погоди, Аристарх Семеныч, в самом деле Кузька? Мой племянник?

– Нет, мой! Не перебивай, тебе говорят! – рыкнул староста, потом с досадой покрутил головой, махнул рукой, дескать, что с бабы возьмешь, и продолжил: – Так вот, узрел я на берегу Пивени интереснейшее действо. Дуры те по горло в воде сидят, а Кузьма, коня в реку загнав, кнутом над самой водой – вжик, так что тем нырять приходится, а как вынырнут, опять – вжик, да еще, да еще! Правда, ныряли только трое, а четвертая… У одного отрока кнут в волосах четвертой запутался. Он кнутом дергает, а у молодухи уже и рожа посинела. Каково?

– Господи, Пресвятая Богородица! – Анна не удержалась-таки от крестного знамения. – Да что ж это деется-то? Ну, Кузька…

– И это еще не все! Кузьма там еще и слова говорил. Какие? А вот такие: «Не бойтесь озябнуть! Сейчас еще поныряете, а потом отроков моих плотским радостям обучать начнете. Тем и согреетесь. Вам же мужей недостает? А у нас с Михайлой их много, всем хватит!»

«У НАС с Михайлой? Ну-ну, племянничек…»

– Ты понимаешь, что это было? Он ВЛАСТЬ почуял! Полную и безраздельную! И не только упивался ею сам, но и отрокам являл! Даже больше тебе скажу: он сам к тем молодухам, скорее всего, и не притронулся бы – мальчишкам бы их отдал, и для этих сопляков тем самым вровень с Михайлой встал. Вот так, Анюта.

– А ты…

– А что я? Ты думаешь, с чего у Кузьки ухо райским яблочком цветет и чуть не вдвое распухло? Назидающей дланью, так сказать… А у отроков его, ежели под рубахи заглянешь, следы от их же собственных кнутов узришь. Повезло им, что жала железные из кончиков выплели, а то бы… Я ведь тоже не каменный и погорячиться могу, как и всякий другой. Но ты вдумайся: жала выплетены. Значит, не по горячности это все Кузьма сделал, а обдуманно! Демьян, говорят, зол и жесток… а Кузьма? Да не менее брата, только по нему не видно! И не горячится, как Демка, с холодной головой творит. Куда же ты смотрела-то, Анюта?

– Так я думала: он к отцу, в кузню зачем-то…

– Да не об этом я! То, что без твоего разрешения коней берут да уезжают, тебе, конечно, упрек, но дело-то не в том! Проглядела ты внутреннюю суть племяша, проглядела, а ведь должна же была и сама догадаться, не ждать, когда мы с Корнеем тебе укажем… Хотя, наверное, указать следовало бы. Понадеялись, что баба сердцем чует. Зря, выходит.

«Ну да, дядька Аристарх, сейчас ты мне выговаривать вправе. Только вот что хошь со мной делай, не поверю я, что все это ты заранее знал, а не там же у реки понял, а по дороге сюда обдумал».

Вслух же сказала другое:

– Да что чуять-то? Не выказывал он ничего такого…

– Не выказывал… А голова тебе на что? Михайла – Корнеев внук, а Демьян с Кузьмой?

– Тоже…

– А еще они Славомировы внуки! Позабыла уже, что Славомир творил и как смерть принял? Ведь на глазах же у тебя все происходило!

– Ох… – Анна прижала ладонь к губам. – Это же…

– Вот именно! Понимаешь, какая кровь им от двух таких дедов досталась? Что у них в жилах намешано?

Только было собралась сказать старосте, что она с чересчур прытким племянником сделает, да как сына о такой беде упредит, а он огорошил:

– Значит, так, Анюта. Михайле о внутренней сути Кузьмы ни слова.

– Почему?

– Потому, что ни ты, ни я, ни Корней не знаем, как Михайла поступит и что придумает. Он, конечно, парень необычный… смысленный, но все же еще отрок, доверять ему исправлять внутреннюю суть другого отрока нельзя.

– А как же тогда?..

– Не бойся, есть средство… Есть, и вполне надежное. Подождать немного надо, чтобы в возраст парни вошли, а потом я все улажу.

– Да как же ждать-то? Ведь в любой миг…

– Не в любой! И время еще есть: Михайла пока для Кузьки чуть ли не светоч. Потом восторга, конечно, поубавится, но и мы в нужное время кое-что подправим. Сейчас рано, сейчас это для Кузьмы только детские страхи, от которых со зрелостью мужи избавляются. Нам же нужно, чтобы у него не страх был, а невозможность даже помыслить о нанесении вреда Михайле. Это уже в зрелый разум вбивать надо, отроческое, знаешь ли, при переходе во взрослую жизнь сильно выветривается. В общем, Михайле ни слова, и сама не бойся. Однако помни и присматривай, Михайла подле Кузьмы не один, всякое случиться может.

«Ну вот, опять наговорил, и все загадками. Ладно, спасибо, предупредил, с Кузьки я теперь глаз не спущу».

– А теперь, Анюта, давай-ка вернемся к тому, с чего начинали: поищем в разном одинаковое или очень похожее. Ты решила, что мы с Корнеем ничего не видим и не понимаем, и вознамерилась дела в Ратном вершить наездами по воскресеньям. Кузьма же вообразил, что лучше взрослых знает, что делать надобно, и тоже, понимаешь, наехал… Ну, и как это все понимать? Кузьма с тебя пример взял, или ты, аки отроковица горячая да неразумная, себя повела?

Поглощенная мыслями об открывшихся пугающих чертах характера племянника и о той опасности, которая из-за этого грозила ее детям, Анна не сразу отреагировала на последнее обвинение Аристарха. Когда же до нее дошла его суть и она, в который уже раз за эту беседу побагровев, открыла было рот, тот опять рявкнул:

– Не сметь перебивать! Мне твои оправдания без надобности, да и нечем тебе оправдываться! Сути ты не поняла. Не брал с тебя Кузька примера, и не впадала ты в детство! Не в том дело! Вы все здесь, – Аристарх сделал круговое движение рукой, как бы охватывая и крепость, и окрестности, – пребываете в заблуждении, будто, строя новую и необычную жизнь, лучше нас, стариков, все понимаете, а мы там, в Ратном, мхом заросли, головами ослабли, ничего уже не хотим и не можем. Возомнили о себе, понимаешь… А вот хрен вам! Видим, понимаем, хотим и можем!

Более того, все здесь у вас происходит так, как нами задумано. Не веришь? А ну-ка припомни: отроков в прежние времена в отдельности от обыденного жития воспитывали? Воспитывали! Воинским умениям всех одинаково обучали? Обучали! Дев перед замужеством в учение мудрым женщинам отдавали? Отдавали!

Да, не стало тех обычаев, отказались от них, и сотня начала хиреть, того гляди и вовсе сгинула бы. Но мы прежний обычай восстановили! Немного по-другому, но восстановили, а оттого появилась надежда… да даже уверенность, что сотня не только возродится, но еще и усилится. И что здесь нового, чудесного? Что вы здесь такого знаете, что нам недоступно? Да что вы вообще знать можете, если даже не поняли, что сами по себе есть не что иное, как возрождение прежнего – доброго и правильного?

«Все ты вроде так говоришь, все складно, но что-то мне душу царапает, согласиться не дает… И ведь не соображу сейчас, тут думать крепко надо. Ладно. Подумаю еще, непременно подумаю».

– И не кривись мне тут, баба, а то я те рожу-то выпрямлю да в другую сторону загну! – вошел в раж Аристарх. – Да, старое возрождаем, но в христианском обличии и под сенью креста! Или у тебя в том сомнения есть? Ах, нету? Так чего ж тебя перекособочило? Неужто почитаешь зазорным по предначертаниям старших жить? Или срамно сделалось от того, что сама о том не догадалась? Так молода еще умом с нами равняться, тем паче, что и дури бабьей не поддаваться еще не научилась! А Михайла твой понял: «Новое есть хорошо забытое старое». Каково сказано! Истинно мужеский ум, куда вам бабам… гм, да… Я же упредил: ругать буду. Так, значит, сказанное и понимай. Да все, все уже. Поняла, я думаю, не дура. А теперь слушай наказ.

Аристарх, не вставая с бревна, подобрался, отвердел лицом и заговорил таким же тоном, как Мишка перед строем стоящих навытяжку отроков. Анне даже захотелось подняться и встать точно так же, хотя сама она никогда такого и не делала.

– За нерадение твое, боярыня Анна Павловна, за попущение неверным поступкам и мыслям людей, тебе подчиненных, от воеводы погорынского боярина Кирилла тебе укор. Исправляться начинай прямо сегодня, а мы проследим. Урок же тебе будет таков. Первое: в дела ратнинские впредь самой не встревать и других от того отвращать, при нужде не смущаясь самыми суровыми мерами. Ибо там не дурнее вас, а наездами раз в неделю пользы не принесешь, вред же сотворишь.

Второе: утвердись сама и других утверди в мыслях, что не Ратное для вас, а вы для Ратного. И стезя Академии перед Ратным есть стезя новика перед зрелым воином. Значит, разумение, что вы тут самые умные и новую небывалую жизнь строите, есть не что иное, как заблуждение новика, возомнившего, будто все уже знает и понимает.

И напоследок добрый совет. Иных боярынь, кроме Гредиславы Всеславны, здесь пока нет, а тебе учиться надо. Мы с Корнеем сами боярами не были никогда, а уж боярынями… хе-хе… понятно, значит. Изволь найти средство боярскую науку у нее… Молчать! Подумаешь, волхва языческая! Я тебе в язычество впадать не велю и ничего богопротивного совершать – тоже. И она не станет, на сей счет уговор с ней есть. Древнюю же… да, древнюю науку повелевания людьми и событиями… а ты как думала? И событиями тоже! Так вот: древнюю науку сию преподать нам здесь больше некому. Даже Корнею у нее поучиться не зазорно, и он этим не пренебрегает, хоть и не явно; а уж тебе-то сам Бог велел. Да, именно так! Ибо знания и умения, хоть и языческие, в христианский разум вложены будут, а уж как ими пользоваться, ты сама решишь, как истинная дщерь Православной Церкви.

М-да… Благословения на то у отца Михаила, конечно, испрашивать бесполезно… Но ты, Анюта, пойми: есть такое слово «преемственность». Землю пахать, мечами звенеть, детей растить надо было всегда, и впредь тоже всегда надо. А кому при этом люди требы кладут… по-всякому жизнь складывается. Но за жизнью этой всегда нужен пригляд и наказ. Править – такое же ремесло, как кузнецкое, плотничье или лекарское, и учатся этому так же, как и другим ремеслам. Если же править берется неумеха… да что там, сама все понимаешь. Так что учись. Учись править, править по-бабьи у той наставницы, которая есть – других-то нет и не будет.

Вот и весь тебе мой сказ, Анюта. И не для того я тебе это говорил, чтобы ты зазубрила и исполняла, а для того, чтобы у тебя мысли появились, новые и много. Думай, матушка боярыня; думай, мысли, воображай и представляй, а то, что я сказал… Ну, вот как Михайла вешки для определения расстояния вокруг Ратного натыкал. Стрелку они, конечно, помогают, но стреляешь ты сам, и результат зависит от тебя самого. Так и сказанное мною – лишь вешки для помощи. Ну, вот и все. Надо будет, потом еще поговорим, да и не один раз, я думаю.

Аристарх поднялся, расправил рубаху под поясом и явно собрался уходить.

– Погоди, а…

– Чего еще?

– Я Листвяне велела с тобой переговорить. Она не ослушалась?

– А-а, вот ты о чем! А я-то все думаю, когда ты об этом речь заведешь?

– Так ты ж слова вставить не давал! Все: «Молчи и слушай».

– Это чтобы баба да слова вставить не сумела? Ты мне еще расскажи, что коровы летают!

– Да что ж ты меня все время сутью моей бабьей попрекаешь? – не сдержалась все-таки Анна. – Что, если баба, так и не человек уже, не душа христианская?

– А для того, чтобы не забывала, кто ты есть! – Аристарх набычился и заложил руки за пояс. – А то ты постоянно в мужа оборотиться пытаешься.

– Я-а? В мужа?

– А кто себе дружину оружную завести собрался да воеводу над той дружиной поставил? Я, что ли?.. Молодец! Хвалю!

– А… А?

Аристах словно задался целью удивлять свою собеседницу и добился-таки своего, на какое-то время лишил Анну дара речи.

– Хе-хе… Вот так-то вас, шибко умных! – староста молодцевато расправил усы, подбоченился и отставил ногу в сторону, словно новик, заигрывающий с девицами. – Но поступила ты правильно! Ты – боярыня! И не просто боярыня, а высшая в Погорынье, правильно ты Дарене сказала. Женам воеводских бояр с тобой не равняться. А коли ты боярыня, то должна у тебя своя сила быть, чтобы при нужде употребить власть, оружием подкрепленную. В этом ты и на мужскую стезю порой вступаешь, но власть над людьми и событиями – это такое дело, что только бабой или только мужем на этой стезе оставаться невозможно. Приходится и за чужую межу заступать.

– А… – Анна попыталась задать вопрос, но никак не могла подобрать слова.

– Угу, – Аристарх кивнул, будто знал, о чем она хочет спросить. – Невнимательно ты меня слушала. Что я про бабьи извивы говорил, когда объяснял, как решить – приказывать или нет? Что вам это изначально присуще. Но ведь и нам с Корнеем так же частенько извиваться приходится, так что же мы – бабы? И ты дружину себе завела, так что ж ты – муж?

И еще одно. Ты, когда себя боярыней всего Погорынья величала, про Нинею вспомнила? А ведь она Погорынье себе подвластным считает! Все, кроме Ратного и других христианских селищ, да и там… еще как посмотреть. Хе-хе, вижу, что и не вспомнила про Гредиславу Всеславну. Как же это ты так?

– Так что же, выходит, все…

– Ага, все зыбко, ненадежно, непонятно! Запомни, Анюта, чем выше во власть, тем меньше остается чего-то такого, что раз и навсегда! Что просто и понятно: вот это так, а вот то эдак. Все время приходится думать, решать, находить способы… Одну заботу избыл, а глядь, уже другая навалилась, да еще и не одна. И опять все по кругу, чтобы держать эту зыбкость и непостоянство в том виде, как тебе надо. Все время, каждый день, каждый час, без отдыха!

А еще нужно терпение, надо уметь ждать, да и не просто ждать, а быть постоянно готовым к тому, что представится наконец случай повернуть все по-своему; и случай тот не упустить, вдруг не повторится? Ну, вот, к примеру, про Нинею. Не сравниться тебе сейчас с ней в умениях боярских – а ты учись и жди. Жди, ибо она не вечна, когда-то придет и твой час, но ты должна к тому времени выучиться и быть готова принять, а доведется – и примучить Погорынье под свою руку. Вот так-то.

А насчет бабьей дружины… Я решил так: когда сотня уходит в поход, я остаюсь править в Ратном и округе. Под моей рукой новики, отроки, что постарше, старики… хе-хе, что помоложе, и бабы, к обороне способные. Теперь же бабы под тобой будут. Вот и станет, значит, в Ратном аж две дружины. Эх, хоть на Царьград войной иди! Красота!

С Листвяной же ты все верно сделала… жестоко, но верно. Корнею она жаловаться не станет, а если он сам чего-то пронюхает… Ну, это уже моя забота, ты не встревай. И думай, Аннушка, изо всей мочи думай! Я тебе для размышлений сегодня достаточно пищи дал. Вот и питай разум свой.

Ратнинский староста махнул рукой, дескать, «сам дорогу найду», и Анна осталась сидеть на том же бревне, провожая его невидящими глазами.

«Что Дарену чуть не ногами топтала, ни словом не помянул, как и нету ее, а с Листвяной, говорит, жестоко… А что такого-то? Она жива, здорова, благополучна. Дети ее при ней и под защитой рода. Подумаешь, под свою руку ее приняла и впрямую сказала, что своевольничать не позволю! Можно подумать, она раньше по своей воле поступала! Это мужам нестерпимо, а мы всю жизнь так живем, и ничего. Вон, я боярыня, только воли у меня еще меньше, чем раньше, даже бабьи чувства под запретом теперь… Да еще неизвестно, как оно с Нинеей обернется, сам же сказал, что все зыбко и ненадежно…

Ой, мамочка, это что ж выходит: если ненадежно ВСЕ, значит, не только с Нинеей, но и с Листвяной тоже? И я для нее то же, что и волхва для меня? То-то она меня глазами поедала, каждое слово впитывала… Я-то у Нинеи учиться еще и не начинала, а Листвяна у меня уже учится? Воистину все зыбко… но я так и поняла, что веры ей нет и быть не может, оттого и к Аристарху ее отправила… Вот так-то, матушка-боярыня, придется тебе всю жизнь за Листвяной строго приглядывать, да чтобы она в этом не сомневалась. И с Кузьмой разбираться надо немедля, тут откладывать никак нельзя. Славомиров внучок, говоришь, дядька Аристарх? Ну-ну…»

Наконец встала, тщательно отряхнула порты, с грустной усмешкой вспомнив, какие надежды она на них возлагала и что получила, и направилась к крепостным строениям. Как бы Аристарх ее ни ругал, как бы ни стыдил, какой бы неумелой она себя ни чувствовала, но все равно сейчас никого выше нее в крепости просто не было. Вдруг совершенно неожиданная мысль заставила ее остановиться, поражая своей необычностью и новым пониманием всего только что тут произошедшего.

«Ну да, изругал… Чего только ни наговорил, как только ни полоскал, НО! Ведь коли подумать – сколько его знаю, козла старого, ни разу ни с одной бабой ТАК не говорил! Да и со мной раньше тоже. Это что же получается? Даже такую брань сначала заслужить надо? Выходит, он меня ругал, но тем самым и хвалил?»

И ни раздражения, ни зла на ратнинского старосту не осталось и следа. Мимо отроков дежурного десятка боярыня прошла со словами: «Оружейного мастера Кузьму ко мне в горницу! Немедля!»

Глава 6

«Нет, все-таки Аристарх прав: о пустяках беспокоилась, о тех же портах, а главную опасность для Мишани проглядела. Славомиров внучок, значит… Ну, это мы еще посмотрим! Корней с дедом справился, а внучок против меня не устоит! Мало ли что Аристарх сказал, в таком деле лишнего пригляда не бывает. Тем более, для Кузьки я не только боярыня, но и тетка. Вот и разберусь по-родственному».

С такими мыслями Анна металась по горнице в ожидании племянника: помимо беспокойства о неожиданно обнаруженной угрозе сыну ее грызла досада из-за того, что ей об этом сторонний человек сказал, а не сама она заметила изменения в Кузьке. То, что он у нее на глазах вырос и, почитай, каждый день рядом вертелся, а перемены-то как раз со стороны лучше видны, боярыня извинением для себя не сочла. Ничего удивительного, что Кузьму Анна встретила совсем неприветливо; не то что по-боярски – по-бабьи уперев руки в боки, чуть ли не визгливым тоном вопросила:

– Ну что, доигрался? – и тут же сама сморщилась – до того неприятным показался ей свой голос.

«Кончай дурить, возьми себя в руки… тоже мне, боярыня!»

Кузьма уставился на тетку, изумленно хлопая глазами:

– А что случилось, теть Ань?

Ну прямо-таки ангел во плоти. Точно так же он смотрел после любой из своих каверз, и обычно взрослые покупались на невинную мордашку пацана или просто махали рукой, дескать, что с постреленка взять.

«Вот и доотмахивались, приучили его к безнаказанности. Ну уж нет, племянничек, в этот раз ты у меня так просто не отделаешься!»

Анна потянулась рукой ухватить его за ухо и удивилась – высоковато тянуться пришлось, вымахал былой постреленок. Вцепилась, защемила пальцами, крутанула… Мальчишка ойкнул, дернул головой, смахивая выступившие от неожиданной боли слезы, и вдруг так глянул, что у Анны пальцы сами собой разжались. И тут же, как ничего и не случилось, снова явил обычную в таких случаях смиренную кротость. Коли ни вглядывалась бы в его лицо пристально, могла бы и не заметить.

«Господи, сохрани! Точно – бешеный зверь! Двух таких дедов внук, прав Аристарх… Надо же, как личины меняет! Или то не личины, а в нем две разные сущности живут?»

Правая рука сама собой дернулась было перекреститься, но женщина сдержалась, не стала выказывать свой испуг. Да и то, что заметила она что-то у мальчишки в глазах, показывать не стоило. Вот обдумать да решить, как вести себя с новой, совершенно непонятной и очень опасной ипостасью племянника требовалось срочно. А пока сочла за лучшее притвориться, что ничего необычного не случилось:

– Кузьма, ну куда это годится? Последних коней без спроса взял, куньевский курятник переполошил, старосту заставил вас сюда самолично… сопроводить, – Анна все-таки не сдержала усмешки, но тут же посерьезнела. – А еще и меня, и Михайлу под гнев Аристарха Семеныча подвел.

– А Минька-то здесь при чем? – немедленно вскинулся Кузька.

«Хм-м… Мишаню, значит, защищаешь… Ну, хоть это радует».

– А при том, Кузенька, что он начальный человек в крепости и за все тут отвечает, даже когда его здесь нет. А ты этаким своевольством показал, что порядка у нас не соблюдают; стоило Мишане в поход уйти, как тут же сущее безобразие приключилось. Знаешь ведь, как в Ратном к вам относятся!

Запачканная въевшейся грязью рука отрока («Господи, еще немного, и такая же, как у Лавра, лапища вырастет!») по детской еще привычке утерла нос, виноватый взгляд скользнул по лицу рассерженной боярыни и уткнулся в пол.

– Ты ведь тоже Лисовин, Кузя, должен понимать: все, что делает один из нас, другим немедленно аукается. Что-то еще дед скажет, когда вернется?

Парень тяжело вздохнул, опять исподлобья виновато глянул на тетку, но Анна не могла отделаться от мысли, что раскаяние это напускное, привычно наигранное.

– За то, что без спроса отроков с места сорвал, коней увел, никому не сказавшись, крепость покинул, наказание тебе наставник Филимон определит. А я тебе напоминаю, что Мишаня тебя в крепости как старшего Лисовина оставил, доверяет тебе. Негоже брата подводить.

– А у меня и еще один брат есть, и то, что он не доделал, доделывать мне! – Кузька все же сорвался, и хоть зыркнул не так яростно, как только что, но благость из взора и голоса напрочь исчезла.

– Не доделал? – взъярилась Анна; непочтительность и своеволие племянника требовали немедленного ответа. – НЕ ДАЛИ доделать! Отец родной не дал! Ты что же, поперек отца…

– Я за мать! Кто ее еще защитит?! Коли вы все не хотите… Тогда мы с Демкой… Сама сказала – Лисовины мы…

– Умнее старших себя возомнил? Сам решать вздумал? – сейчас перед отроком стояла не боярыня, а разозленная мальчишеской наглостью сильная взрослая тетка.

Анна размахнулась, и если бы Кузька не успел поднырнуть под ее руку, влепила бы племяннику такую оплеуху, что могла и с ног сбить, а уж ладонь-то себе отбила бы непременно. Но недаром наставники гоняли отроков все это время. Кузька не задумываясь ушел от затрещины, как на занятиях. Только положенный при этом ответный удар «в душу» сдержал – все-таки не противник, а тетка родная. Однако это его не спасло: Анна сама хоть и не участвовала в занятиях рукопашным боем, но насмотрелась на них достаточно, а искренняя ярость, накопившаяся еще с разговора с Аристархом, придала ее движениям небывалую доселе быстроту и точность. Она и сама не поняла, как у нее получилось так ловко врезать ногой под зад упрямого мальчишки. Тот пытался увернуться от карающей длани, а в результате рыбкой долетел до стоящего прямо на пути стола и с маху приложился к нему лицом.

Неизвестно, кто из них больше удивился: то ли племянник, с очумелым видом сидевший на полу и хлюпавший кровавыми соплями, то ли сама Анна, ни разу в жизни не видевшая такого внушительного результата своего рукоприкладства. Одно дело – раздавать подзатыльники набедокурившим детишкам или, уж в совсем давние времена, еще до замужества, вцепляться в волосы подружкам, и совсем другое – вот так повергнуть, да еще с кровопусканием, хоть и мальчишку, но ведь воинского ученика, почти новика! А еще больше ее поразило то, что первым чувством стал не испуг от вида окровавленного племянника, не христианское раскаяние от собственной несдержанности, а почти сладострастное удовольствие от мысли: «Вот бы еще и Нилу так же влепить!» И словно не она, а кто-то другой рявкнул прямо в растерянно испуганные глаза Кузьмы:

– За Демьяна доделывать взялся? Ну, так я за Лавра доделаю!

Судя по выражению лица мальчишки, у него мелькнула мысль, а не забраться ему ли под стол? Все то скрытое, что так пугало Анну в племяннике, не просто спряталось внутрь, а вообще исчезло, как и не было его. И опять (ну куда от этого денешься?) вспомнилось Мишанино: «Удивить – значит победить!» Кузьму явно удивили и победили безоговорочно.

– Встать! – Анна словно всю жизнь командовала стоящими в строю отроками; Корней бы точно сказал в адрес невестки что-нибудь язвительное, но в то же время и одобрительное. – Ты как своих придурков от опричников защищать собираешься?

– А с чего от опричников-то? – Кузька изумленно вытаращился на тетку.

– А с того, что вы над родственницами опричников изгалялись! Думаешь, они вернутся из похода, узнают про ваши дела и смолчат? Стерпят? Ты-то вот не стерпел, а они чем хуже?

– Мы – Лисовины! – Кузька набычился. Ну, ни малейшего смущения или страха у поганца! – Не им нас судить!

– Это ты своему подмастерью скажешь, когда его с перерезанной глоткой в каком-нибудь закутке найдешь!

– Не посмеют! – уверенности в голосе враз поубавилось, за свое «не посмеют» Кузька схватился, как утопающий за соломинку.

– Это новики-то, из похода вернувшиеся, не посмеют? И чем же ты их так устрашишь?

Вот на это у Кузьки ответа не нашлось, и взгляд у него наконец-то стал таким, какого Анна и добивалась – испуганным и растерянным, но она не ощутила в себе даже намека на сочувствие или жалость. Наоборот, ясно понимая, что и зачем делает, принялась добивать племянника:

– Лисовин, говоришь? Дед куньевских в род принял, а ты их под кнуты подставил? Родню чужакам отдал? Демка хоть сам, один кнутом орудовал, а ты?! Что тебе на это дед скажет?

– Я не это хотел… я не знал…

– Не знал он… – проворчала Анна и вдруг, словно освободившись от каких-то пут, чуть ли не с радостным облегчением заорала в полный голос. – А как мне резню промеж отроков не допустить?!! Тоже не знаешь?!!

В мах, что называется, от души, залепила племяннику пощечину, потом другую, потом еще… Кузька уже не уворачивался, а лишь, втянув голову в плечи, неловко заслонялся руками, всхлипывал и, кажется, даже поскуливал. А Анна била – за то, что племяш сунулся разбираться вместо нее, так же, как она сунулась вместо Корнея и Аристарха, за свой испуг, когда увидела Кузьку без привычной маски, за выволочку, полученную от Аристарха, за то, что придется-таки учится у Нинеи, за… За все, одним словом!

Прекратила, только когда слегка запыхалась. Кузька, закрываясь руками, присел на корточки, а бить нагнувшись неудобно. Пнула разок ногой, но уже без удовольствия, уж больно поза у парня была удобная, тыльной стороной руки отмахнула выбившуюся прядь волос, как делала, когда стирала, и снова рявкнула:

– Встать! Я кому говорю? Встать!

Кузька с опаской поднялся и на всякий случай маленько отшагнул от грозной тетки. Вот теперь он выглядел, как надо – заплаканный, встрепанный, испуганно ошарашенный – впервые от тетки Анны этакую взбучку получил, зато и вид правильный: не ангелочек невинный, не ощерившийся звереныш, а провинившийся мальчишка, получивший по заслугам.

– Дерьмо ты, а не Лисовин! Сопляк! Щенок нагадивший, а мне за тобой убирать! Чтоб не слышала больше от тебя: «Мы – Лисовины», – не дорос и не заслужил! Услышу – вылетишь из Младшей стражи с драной жопой, а дед с отцом еще добавят! Пошел вон! Умываться, приводить себя в порядок, а потом идти к наставнику Филимону и доложить, что я приказала примерно тебя наказать! Что молчишь? Как отвечать положено?

– Слушаюсь… матушка-боярыня. А как же…

– Во-он!!!

И уже в спину выходящему племяннику добавила:

– И тех придурков, которых ты с собой в Ратное таскал, ко мне пришли.

Прислушиваясь к быстро удалявшимся шагам Кузьмы и машинально поправляя сбившийся головной убор, Анна начала вспоминать и разбирать свое поведение при разговоре с племянником.

«Поначалу-то на Кузьку озлившаяся баба орала, а потом откуда-то воинский начальник появился: и оплеуха, и пинок к месту оказались. И начальственный крик мне вспоминать не стыдно – не то, что тот первый визг.

И тут Аристарх прав оказался! Не бабой я должна себя являть, а начальным человеком, а значит, и что-то от мужеского поведения мне не только дозволено, но и пристало… Не иначе, нарочно он меня на это настраивал! Вот козел старый, вечно все по-своему повернет. Но ведь не поспоришь – прав! Боярство – начальствование, а у кого мне это перенимать, как не у воинов? Не все, конечно, а то и женскую суть растерять недолго. Но надо… никуда не денешься, надо. Или я не боярыня?

А Кузька-то, ишь… «Кто ее еще защитит?! Коли вы все не хотите…» За старших решать вздумал, поганец! Ну, да ничего, я его в правильный вид привела… как батюшка Корней слишком борзых приводит. Уй, ладонь больно, об племянника отбила. Господи, да ты ли это была, Анюта? Я! И все я правильно сотворила! Вот так!»

Тут Анна чуть не прыснула, сообразив, что совсем недавно сама точно так же негодовала на Корнея с Аристархом, посчитавших неуместным ее вмешательство в ратнинские бабьи разборки. Припомнила разнос, устроенный ей старостой, и то, что сама только что выговаривала племяннику.

«Все повторяется. Любопытно, а что про Кузьку думает… ну, скажем, Сенька?»

Кузькины «подельники» долго себя ждать не заставили, правда, у двери в горницу боярыни задержались. Анна, слушая приглушенное шарканье ног, шушуканье отроков, которые явно не решались войти к ней, представляла себе, что они пережили, увидев вылетевшего на крыльцо встрепанного, с окровавленной физиономией Кузьку. «Это от матушки-то боярыни в таком виде? От ласковой, милосердной, почти святой?»

«И какими же словами их Кузьма ко мне отправлял? Мишаня-то непременно бы воспротивился, все наказание на себя принял, а отроков мне на расправу не отдал бы: мол, я приказал, мне и ответ держать. Да-а, слаб племянничек, ой, слаб… против Мишани-то. Что бы там Аристарх про кровь двух дедов ни толковал, а Мишаня-то духом покрепче брата будет. Да и кто против моего Мишани не слаб?!»

Наконец шушуканье за дверью утихло, раздался робкий стук и не менее робкий голос:

– Матушка-боярыня, дозволь войти.

– Заходите.

Исподтишка подталкивая друг друга, мальчишки один за другим переступили порог боярской горницы и сгрудились, не смея пройти дальше. Они являли собой настолько напуганный и несчастный вид, что Анну укололо жалостью, но характер приходилось выдерживать, к тому же очень захотелось проверить только что пришедшее знание о воинской основе боярства, пусть даже и женского. Она пометалась мыслью, пытаясь представить себе, как на ее месте повел бы себя Алексей или кто-нибудь еще из наставников. В памяти неожиданно всплыло, как Корней вразумлял молодого, еще не ставшего в ту пору десятником Фрола: «Заруби себе на носу раз и навсегда: если воин один, то он один, сам себе командир, сам себе подчиненный. Но если их хотя бы двое, то кто-то из них обязательно старший и должен командовать, а второй ему подчиняться. И совершенно не важно, что они равны по возрасту, воинскому умению или знатности рода – все равно, коли воинов более одного, кто-то из них начальник. Основа воинского дела – приказ, и никаких споров, скандалов, рассуждений, что лучше, что хуже, что правильно, что неправильно… Командир может быть только один! А без командира любое число воев – толпа, ни на что не пригодная».

Анна окинула совсем оробевших мальчишек грозным взглядом и, стараясь как можно точнее изобразить тон воинского начальника, спросила:

– Кто старший?

Отроки ждали чего угодно, но только не такого вопроса.

– Да-а-а, и это будущие воины! – боярыня саркастически ухмыльнулась, про себя тихо поражаясь, что для этого ей не потребовалось никаких усилий: все происходило само собой. – Кто спрашивал разрешения войти?

– Я, – еле слышно отозвался тот, кто вошел в горницу первым.

– Кто – «я»? Представиться, как положено!

– Отрок шестого десятка Киприан.

– Ты привел сюда остальных! Значит, ты взял на себя командование! Так почему они у тебя как овцы в стаде? Строя воинского не знаете? Забыли все с перепугу? Ну, мне долго ждать?

Киприан нерешительно потоптался и очень неуверенно, похоже, делая это впервые, скомандовал каким-то блеющим голосом: «Становись!» Правда, вытянуть руку, указывая, с какой стороны от него должны выстроиться отроки, не забыл.

Анна некоторое время помолчала, оглядывая получившийся куцый строй, потом продолжила теми же рублеными фразами:

– Ну и? Построились. Дальше-то что? Совсем все позабыли?

– Э-э… Эта… Матушка-боярыня, отроки по твоему приказанию построены!

– Да уж, построены. За такое-то построение вас бы… Но сейчас речь не о том. Вы хоть понимаете, что натворили? Молчать! Ничего вы не понимаете! Вы подняли руку на свободных женщин из чужого рода! Что мужи этого рода обязаны с вами сделать? Объяснить или сами сообразите?

На отроков словно бревно упало. Они мгновенно сделались как будто ниже ростом, а в глазах… да что там говорить – смерть у них в глазах застыла. Обычаи дедовские всем хорошо ведомы, просто не успели еще вчерашние лесовики на свое действо с такой стороны посмотреть, а сейчас до них дошло…. У Анны дыхание перехватило от их вида, но она сделала над собой усилие и продолжила тем же тоном:

– И что мне теперь прикажете с вами делать? Выдать вас головой лисовиновским мужам? И не сметь даже думать, – Анна притопнула ногой, – что если вами отрок из Лисовинов командовал, то с вас и взятки гладки, дескать, вся вина на нем. Кузьма не зрелый муж, а сопляк, голоса в роду не имеющий! Или, может быть, вернуть вас боярыне Гредиславе Всеславне? Мол, негодных прислала, не надобны нам такие.

Казалось бы, сильнее, чем уже есть, напугать мальчишек невозможно, но упоминание Нинеи оказалось для них даже страшнее казни. Хоть и стращала их Анна намерено, но такого она не ожидала. При ее последних словах из мальчишек, и без того уже до синевы бледных, словно жизнь ушла: не люди перед ней стояли, а каменные идолы.

– Смилуйся, боярыня… лучше казнить вели… – просипел, наконец, Киприан, один за всех.

Боярыня поняла, что невольно подвела отроков к тому краю, за которым для них даже не смерть стояла. Сама-то она и понятия не имела, чем им угрожало ее возможное обращение к Великой Волхве, но парни, видимо, прекрасно знали и явственно себе представили, что их ждет. Анна тут же вспомнила, какой беспомощной и ничтожной она сама когда-то чувствовала себя, стоя перед Нинеей. Вспомнила и вместе с жалостью к до смерти перепуганным детишкам навалилась такая тяжесть, такая невозможность и дальше изображать из себя грозного воеводу, что она, едва не падая, отшагнула назад, тяжело опустилась на скамью и ссутулилась, опершись локтями о колени. Дальше ее устами продолжила говорить женщина, мать, но никак не воинский начальник.

– Но я же для вас матери вместо, сами меня матушкой величаете, разве ж могу я своих детей такой участи обречь? Что ж нам с вами теперь делать, мальчики мои?

В ответ послышались только тяжкие вздохи и всхлипывания на грани откровенных рыданий. Даже и смотреть не надо: щеки у ребят наверняка мокрые, у всех до одного.

– Ладно, не стойте, присядьте вон, – Анна кивнула на лавку. – Думать будем. Не бросать же вас в такой беде.

Пока мальчишки на негнущихся ногах проковыляли несколько шагов до лавки и обессиленно рухнули на нее, Анна, все так же тяжело опираясь локтями на колени, не произнося ни слова, внутренне давила в себе женский протест против того, что она только что проделала с ними. Да, душа не принимала, все ее естество восставало против этого.

Впрочем, не все – разум твердил: «Так надо! Жалей, оберегай, будь ласкова, справедлива – все это не помеха боярству. Но внутри будь тверда. И когда потребуется, спуску не давай – это сейчас они пока мальчишки, а пройдет несколько лет, и станут войском. В том числе и твоим, если сумеешь все правильно сделать. А начинать надо вот с этих четверых. Напугать ты их уже напугала, в горнило смертного ужаса опустила, и сейчас ради любой, даже призрачной надежды они готовы на что угодно, только скажи. Дай им эту надежду – и они станут твоими всецело и бесповоротно».

– Вот что, ребятки. Есть у нас с вами один выход, да только не знаю, справитесь ли вы…

– Ты только скажи, матушка-боярыня, все что угодно… – Киприан окончательно принял на себя роль старшего среди провинившихся. – Приказывай, все исполним!

– Я ведь тоже из рода Лисовинов и могу вас ни мужам, ни волхве не выдавать, а сама все решить, – голос у Анны сейчас звучал совсем иначе, не так, как в начале разговора; не лязг железа в нем слышался, а боль и тревога за детей. – Непросто будет, сами понимаете: придется мне перед мужами свое право на такое решение отстаивать и доказывать, что вы в моей, материнской власти. Неизвестно еще, согласятся ли со мной, но постараюсь – какая же мать детей на казнь выдаст.

– Матушка, по гроб жизни рабами твоими будем! Всем богам… – Киприан запнулся, но тут же поправился, – каждодневно Господа о здравии твоем молить станем…

«Верно я его старшим назвала: быстрее всех соображает, и соображает как нужно. Остальные еще и мысли собрать не могут, не то что сказать хоть слово. Видать, не случайно именно он стучался в дверь и первым вошел».

– Да о чем ты? – Анна всплеснула руками. – Детей защищать – материнский долг. Но если уж беру все на себя, то и вы теперь мои и только мои… – Она помолчала, лицо ее построжало, и отроки опять затаили дыхание. – Знаете, наверное: есть у старшины Михаила опричники, коих особо учат, из остальных отроков выделяют, но притом и спрос с них особый. Так вот, быть вам моими опричниками. Это значит, что приказы наставников и начальников вы должны исполнять так же, как и остальные отроки. Но превыше всего для вас должно стать мое, материнское слово. Поняли, что сие значит? – Анна оглядела сразу подобравшихся отроков. Смотрели они сейчас на нее как завороженные, у двоих и рты приоткрылись.

Первым, как она и ожидала, отреагировал Киприан – толкнул локтем в бок своего соседа и негромко скомандовал:

– Встать! Смирно! – потом повернулся и уже совершенно бодрым голосом рявкнул: – Приказывай, матушка-боярыня!

– Ну что ж, – Анна тоже поднялась на ноги. – Слушайте мой первый приказ: урядником моих опричников назначаю отрока Киприана. Подчиняйтесь ему так, будто я сама велю. Но виду, что он ваш начальник, не подавать нигде, никогда и никак! О том же, что здесь говорилось, не должен знать никто! Единственное, что вам дозволено – рассказать об этом на исповеди отцу Михаилу. Любой, кто проболтается, немедленно лишится моей материнской защиты и благоволения, а также благословения Божьего! – После краткого молчания боярыня жестом подчеркнула чрезвычайную важность предстоящего действа. – На колени! Целовать крест на соблюдении тайны и повиновении мне и только мне!

Приказ отроки исполнили, но, боже, как непривычно им, недавним язычникам, вставать на колени даже не перед Богом или его изображением, а перед смертным человеком, бабой! Как путались они, вылавливая из-за ворота нательные кресты, но не было ни малейшего сомнения, что клятвы их искренни и будут исполнены даже под угрозой смерти.

– В ближайшее воскресенье поедете со мной в Ратное, к отцу Михаилу. И там, благословением Божьим, освободит он вас полностью… повторяю, пол-но-стью от власти Великой Волхвы. Отныне вы уже не ее, а мои и Божьи. Запомните раз и навсегда и помните это всю жизнь: опричные труды ваши угодны Господу, и Он способен защитить вас от любого волхвования.

Анна ждала чего угодно: взрыва радости, слез облегчения, недоверия, в конце концов, но ответом ей было полное молчание; лица отроков даже приобрели какое-то туповатое выражение, и боярыня испугалась:

«Не поверили! Не убедила я их! Или… может, боятся поверить? Ждали-то другого…»

Ей было невдомек, что испытанные отроками облегчение и радость от ее слов вошли в противоречие с тем, что вложила в их головы Великая Волхва, и разум их просто не успевал справиться с такими сложностями.

«Ладно, остальное отец Михаил по своим местам расставит, слово Божье все преодолеет».

Так и не дождавшись внятного ответа на свои слова, она продолжила:

– А сейчас ступайте. На все расспросы отвечайте, что гневалась я на вас, но не так чтобы очень сильно, потому как вина ваша намного меньше вины Кузьмы: он для вас начальный человек, а вы всего лишь ему подчинились. Ваше дело теперь хранить тайну и продолжать учебу, но так, чтобы стали вы самыми лучшими, самыми умелыми. Все, ступайте.

«Вот этому все охотно поверят: Кузька-то от меня с расквашенной физиономией выскочил, а вы целехоньки.

Хорошо, что их несколько человек. Один бы не выдержал, хоть с кем-то, но поделился бы, тяжело в их возрасте тайны хранить. А так они друг с другом шушукаться смогут. Лишь бы не подслушал никто. Ну да ладно, я с ними о том еще не раз поговорю».

И опять Анна сидела в своей горнице, прислушивалась к удаляющимся шагам, обдумывала только что произошедшее и прикидывала, как ей теперь поступать с поверившими (поверившими ли?), но почти незнакомыми ей мальчишками. Снова и снова вспоминала, как помертвели лица отроков, когда она про волхву заговорила, сравнивала с тем, что сама когда-то испытала, взглянув в глаза этой ведуньи, и через это страх мальчишек становился ей чуточку понятнее.

Снова и снова боярыня натыкалась в своих воспоминаниях на глухое молчание и туповатое выражение лиц отроков. Непонятно. Она не этого ждала, не этого добивалась. Когда Кузька понятно и ожидаемо превратился в испуганного заплаканного мальчишку, Анна этого и хотела, этим и удовлетворилась – внешний вид и поведение племянника стали такими, какими в ее понимании и должны были быть. И Дарену, и Листвяну она тоже привела в тот вид, которого ждала и добивалась. Про девиц уж и говорить нечего – по нескольку раз в день в надлежащую ипостась приводить приходится, а по внешнему виду и поведению прекрасно видно, удалось это или нет. А вот с этими мальчишками…

«Опять ты, Анюта, сама перед собой неумехой выставилась! Да сколько ж можно-то? А как было не выставиться? Девиц-то как облупленных знаю, по малейшей мелочи понимаю их настроение и мысли, племянников тоже – с колыбели их во всяких видах видывала, даже и подкармливала, когда у Татьяны на двоих близнецов молока не хватало. И с бабами вроде Дарены и Листвяны… всякое случалось, иной раз, не то что без рукоприкладства, а даже и без слов схватывалась, но всегда могла поражение от победы отличить. А вот с отроками, в языческих обычаях взращенными…»

Муж, особенно воинский, словами Киприана: «Встать! Смирно! Приказывай, матушка-боярыня!» – наверное, удовлетворился бы, а вот Анне этого не хватало. Дело в том, что все эти слова, движения и вообще весь воинский настрой мальчишки выучили совсем недавно, а вот что у них лежит в глубине, Анна себе представляла очень плохо, а потому не знала, в какой вид они должны прийти после ее слов и действий.

Что под бравым видом и заученными словами воинских команд и обращений можно спрятать какие угодно чувства, она знала прекрасно. Для женщины вполне привычно с покорным видом выслушивать то, что ей говорят муж или старшие, кивать, когда хочется возражать, и соглашаться, даже если так и подмывает взяться за скалку. И не менее привычно, выслушав все, поворачивать дело по-своему, порой так, что никто и не поймет, почему так вышло. А и поймет, так все равно уже поздно что-то менять.

Вот и старалась Анна понять, чего от этих, пока еще совсем чужих для нее отроков можно ждать, чтобы знать, чего от них надо добиваться.

* * *

Когда-то только привезенная Фролом в Ратное Анна буквально наткнулась на то, что не знает, как правильно вести себя с холопами. Нет, подневольные-то люди у батюшки Павла Петровича были: закупы, еще чем-то обязанные ему, но сами людишки вольные, да и наемных работников отец Анны умел держать в кулаке. Порой и не угадаешь, кто закуп, а кто нет. А вот холопов у себя купец Павел не держал – невыгодно, кормить надо, как всех, а работают из-под палки, своего интереса в работе не видят. Если и попадались холопы – жизнь купеческая по-всякому поворачивается, то проще их продать, чем морочить себе голову такими хлопотами.

Да и с закупами не все так просто было. Батюшка Павел Петрович твердо поставил раз и навсегда: бабы закупами не повелевают! Так и говорил: «Они у меня работают, а не в услужении пребывают. У меня, а не у баб и девок моих! Не справляетесь сами с домашними делами, скажите – я прислугу найму, а увижу, что работниками распоряжаетесь, враз отучу!» И отучил – даже подружки-соседки шушукались: «Полон двор закупов, а Анька сама половики выбивает. Хи-хи-хи». Матушка сказывала, что обычай этот у них в семье еще от деда Петра Афиногеныча пошел. Она как-то по молодости сунулась к свекру с «…и отпусти нам долги наши, яко же и мы отпускаем должникам нашим…», да так получила! А потом еще и муж добавил.

Так что пришлось Аннушке, молодой невестке Корнея, учится людьми повелевать. Потом не раз то учение вспоминала, да с благодарностью. Когда наставляла Аньку-младшую и Машку: «Сами ничего руками не делайте, а сумейте приставленным к вам девкам все объяснить, да без крика, ругани и рукоприкладства» – слова свекрови Аграфены повторяла.

Вот и сейчас вспомнила, да только мальчишки-то не холопы, вряд ли та наука пригодится, а Аристарх велел искать в жизни похожее…

«Где искать-то? Отроки, отроки… какие у нас здесь отроки есть? Эти-то из последнего набора, а началось все с того, что Корней о Младшей страже вспомнил. Сначала Мишаня, Демьян и Кузьма, а потом… Ага, вот – крестники! Роська, Дмитрий, Артемий, Матвей. Можно сравнивать? Они ведь тоже где-то обретались до того, как с нами встретились, и жизнь у них ох какая непростая была, а к нам через святое крещение… Да, похоже.

А что именно похожего? Артемий искусник изрядный, по сравнению с ним мои опричники простоваты, да и по сравнению с Дмитрием тоже – он прирожденный воин. Матвей? Тут и сравнивать нечего, Матвей ото всех наособицу, а вот Роська… Да, Роська! Вот у парней сейчас лица туповатые – не смогли сразу осмыслить свалившуюся на них беду. И у Роськи, когда его в Турове судили, точно такое же лицо было! А потом он через крещение волю получил, и ребяток я с Божьей помощью силой креста животворящего из-под власти волхвы освобожу!

Значит, так и надо поступать: смотреть на них так же, как я на Роську смотрю… То есть теперь уже не на Роську, а на Васеньку, конечно… С такими же чувствами, с такой же любовью, и если они начнут становиться похожими на него, если и я для них стану такой же, как для Василия, тогда, значит, я все делаю правильно!»

Однако радость от найденного, наконец, решения довольно быстро сменилась тревогой:

«Но я же их у волхвы отнимаю! Неужто за мальчишек с Нинеей тягаться придется? С ума сошла, Анька, да она тебя… А что она меня? Не-ет, против Корнея и Аристарха она не пойдет, не посмеет, тем более, всего из-за четырех отроков из семидесяти четырех. Или она за каждого драться станет?»

По давней привычке она потянулась было за рукоделием, но, словно ожегшись, откинула шитье в сторону.

«Опять по-бабьи за тряпками тянешься! Нет уж, коли взялась за дело не женское, так надо с малого начинать: за рукоделием и мысли будут привычные, бабьи, а мне теперь по-иному надо думать!»

Боярыня усмехнулась своему внезапному порыву, встала, прошлась по горнице.

«Как же мужи в таких случаях поступают, коли руки нечем занять? Не за оружие же и не за кувшин с бражкой мне браться?!»

Сама не заметила, как ладонь легла на плеть, символ боярства, что ей Мишаня подарил. Ни разу еще ею никого не приласкала, просто за поясом носила, а тут на тебе – пригодилась. Развернула кнутовище и щелкнула им пару раз от души: не боевой кнут, но все ж таки… И сразу полегчало, и мысли потекли более плавно.

«Не по-бабьи надо, говоришь? А почему это? Для начала можно и по-бабьи рассудить. Все отроки тебя, душа моя, матушкой-боярыней величают! А уж этим и подавно ты матерью станешь: от настоящих-то матерей их Нинея оторвала».

Анна передернулась, пытаясь представить, чего же так боялись ее новоявленные опричники, что даже лютая смерть от руки лисовиновских мужей показалась им милостью. В который раз задалась вопросом, чем Нинея запугала, заворожила, заставила слушать себя не только отроков, но, почитай, все языческое население Погорынья. Да и не только языческое, чего уж перед собой лукавить.

«Сама же ее боишься! А чем она тебя таким пугала? Не угрожала ведь ни разу, напротив, ласково говорила, но ты и сама ни капельки не усомнилась, что она имеет над тобой полную власть. Но ведь и мальчишки не сомневались! До сегодняшнего дня мысли не допускали, что из-под ее власти выйти могут, а сейчас, выходит, поверили? Тебе поверили, что ты их от ее власти оградишь! И этого хватило, чтобы ТОЙ власти конец пришел? Ты-то про себя все знаешь: ведь никаким ведовским даром не наделена, а тут пересилила?

Это что же получается? Если человек верит, что ты можешь с ним сделать все, что угодно, то ты и в самом деле с ним все, что угодно, сделаешь? То есть это не твоя сила власть над ним обретет, а его вера сама его в твои руки отдаст? Не в этом ли и скрыт источник ведовской силы?»

Когда-то давно Настена, тогда еще подружка совсем молодой Анны, обмолвилась, что лекарка, которой не верят, никого не вылечит, потому и делает она все для того, чтобы ей верили. Иной раз для этого и туману нарочно напускала. Да и сейчас, судя по тому, что Арина рассказывает, не унялась: что когда-то на самом деле происходило, лекарка разве только догадываться могла, а вещала так, будто сама все задумала и сделала. Ну, сколько она про Перуновых мужей знает? Поди, столько же, как и остальные бабы. А Нинея не просто лекарка – она волхва, боярыня древнего рода, науки постигла, Мишаня сказывал, потому людьми и крутит, как хочет. Вон как отроки ее боятся: стоило только ее имя упомянуть, чтобы они чуть не лужу под себя напустили.

«Над всеми власть имеет, говоришь? А над батюшкой-свекром? А над Аристархом? Не похоже, ой, не похоже! Аристарх-то, помнится, тогда с ней на равных держался, с уважением, но твердо; даже язвили слегка, будто давние соперники, но не враги. Хоть Аристарх и намекнул, что без согласия с ним Нинее не выжить, а она про какой-то давний попрек вспомнила и будто бы доказывала свою нужность и полезность. Но не могла же она не попробовать и над ним верх взять. Значит, не вышло? Чем же он тогда защитился? Божественной силой или своим знанием о ЕЕ умении? Может ли такое знание ее силу уменьшить? Хотя бы уменьшить, если уж не вовсе избыть?»

Всплыли в памяти слова Арины, что бабка ее многому обучила как раз без всякого ведовства; не забыть бы помощницу расспросить при случае.

«Арину бабка учила, а как же Мишаня? Его же ни Настена, ни Нинея зачаровать не могут… Откуда у него такая сила противостоять ворожбе, а то и вовсе ее лишать власти над собой? От нас, от Лисовинов? Или…»

Внезапно Анну бросило в жар – так явственно услышала, словно кто-то в ухо ей прошептал: «Вера, говоришь? А ведь Мишаня-то в одной вере тверд – христианской! Его отец Михаил так выучил. Вот почему Мишане все подчиняются – на нем благодать Божья! Потому и Великая Волхва с ним ничего сделать не может, при всем своем могуществе. А ведь отец Михаил вроде бы ничего такого и не делал, не ворожил – одной только верой и себя, и своего ученика уберег! Душа у него чистая, вера крепка, и обмана в нем нет».

«Значит, не предала я тогда Мишаню Волхве Велесовой, не загубила его душу! Просто отвезла сына к знающей лекарке, а та вылечила! И все это по воле Божьей свершилось! Не для того ли, чтобы он веру Христову восславил и превознес?

А ведь поверила я тогда Нинее, что теперь я в ее власти, а не в Божьей, испугалась… Обмана ее испугалась, заморочила она меня! Не Велес моего сына спас, а умелая лекарка. Настена не смогла, ну так у Нинеи знаний всяко побольше, да и старше она, опытнее… и рода она древнего… Не вере я изменила, а на ведовскую уловку попалась! Значит, и греха на мне никакого нет!

…А кто меня сейчас перед мальчишками подтолкнул? Не сам ли Господь подсказал мне эти слова про освобождение их от власти Великой Волхвы?»

Анна охнула, осознав вдруг, что столько лет тяготеющий над ней ужас вечной погибели и вины перед Богом отступил благодаря открывшемуся ей совсем иному смыслу случившегося тогда; кинулась на колени перед иконой, исступленно благодаря Господа за то, что он избрал ее своей десницей, обещая сделать все, что от нее зависит, дабы исполнить волю Его.

«Царица Небесная, благодарю тебя за то, что надоумила и направила! Не грешница я! Вероотступнице не дал бы Господь разум и силы, не направил бы вызволять души отроков!»

* * *

То ли Арина наконец-то выплакалась, то ли Юлькин настой на травах подсобил, только на следующий день после пожара она спала почти до обеда и вышла из своей горницы хоть и бледная, но совсем с иным настроением, чем накануне: тревога в глазах не пропала, но маеты заметно убавилось. Впрочем, как оказалось, не осталось у них больше времени на терзания и метания: после обеда пришли первые вести из-за болота.

Хоть и ждали их, готовились, но в этот раз все необычно получалось. Не случалось раньше такого, чтобы раненых вперед сотни отправляли – их с собой в обозе везли. Правда, и в походы ратнинцы всегда далеко ходили, по крайней мере, на памяти Анны, а сейчас, почитай, к соседям отправились. В таком случае, конечно, никакого резона раненым обходными дорогами со всем обозом на телегах трястись; чем быстрее к лекарке доставят, тем быстрее и легче исцелятся. Так и получилось, что раненые мальчишки стали заодно и гонцами – первые известия от ушедшей рати привезли именно они. Ну, или обозники, которые их доставили.

Когда Анна чуть не бегом добралась до ворот, там уже толпились девицы с Ариной и Веей. У них как раз проходило очередное занятие с Юлькой в лазарете, но молодая лекарка тут же его прервала и чуть ли не первая оказалась у ворот, пока Арина старалась придать хоть какое-то подобие порядка толпе гомонящих девчонок. Правда, непонятно, чего Юлька ждала больше: новостей от Михаила или все-таки первых в жизни её раненых, тех, за кого она сама отвечала, а не помогала матери.

Девицы тянули шеи и, нетерпеливо перебивая друг друга, переговаривались, не забывая махать сразу всем мальчишкам на пароме.

– Ой! Дударик вон… неужто и его ранили?

– Да ну тебя… Просто назад отправили – он же без разрешения утек…

– Вон Ленька сидит… нога торчит… в лубке, что ли?

– Ой, Тимоха!!! Тимоху привезли! Мань, видишь? Рука у него, кажись…

– Где? – вскинулась, хватаясь за грудь Манька, Тимофеева старшая сестра. Увидела брата, подпрыгнула, замахала руками с отчаянным, то ли радостным, то ли испуганным криком:

– Тимоха-а-а! Я тут!

– И Евлампий там? Маришка! Тебе оттуда виднее… Евлампий? – продолжали узнавать прибывших девицы, с надеждой и страхом высматривая родичей. Но, кроме Тимофея, родни на телеге не оказалось.

– Вон Евлампий. И Терентий сидит… Лежит кто-то еще, не видно. Погоди, щас я… – Маришка взобралась на бревно, вгляделась и сообщила подругам имя последнего из прибывших:

– Ефим вроде бы… Ага, он!

Анна вглядывалась в мальчишек и чувствовала облегчение от того, что не видела среди прибывших ни сына с племянником, ни крестников. И одновременно – стыд за такие чувства.

«Эх, ты, боярыня… а ведь говорила, что они все тебе как сыновья. Что ж теперь-то радуешься? Отрокам вон не до радости, хоть и вернулись домой живыми. Этих-то привезли, а сколько там уже осталось? Да и еще останется…»

Серьезная, враз повзрослевшая Юлька что-то негромко втолковывала своим помощницам. Девчонки, для которых наконец начиналась настоящая работа, озабоченно кивали.

«Мальчишки непременно бы хорохорились друг перед другом, а эти свой страх особо не прячут. Ничего, насмотрятся еще всякого, привыкнут».

От кого первого они услышали, что в первом же бою полусотня потеряла шестерых убитыми, в том числе и наставника, Анна потом вспомнить так и не смогла, да и не до того ей стало.

– Кто? – спросила одними губами, сжав до боли руку оказавшейся внезапно рядом с ней Арины – и не поняла, когда они за руки взяться успели, словно хотели найти опору друг в друге.

– Наставник Анисим да отроки Сильвестр, Питирим, Онуфрий, Антоний и Георгий, – хмуро перечислил возница, крестясь и стягивая шапку. – А Первака… Павла во Христе в Ратное Силантий хромой повез – к Настене… Совсем плох, в себя вовсе не приходит…

– Анисим… – вздохнула Анна, кусая губы. – Что же он так?

– Зарубили. Говорят, знатный воин попался, хоть и старый совсем. Он еще потом Алексея…

– Что?! – боярыня рванулась было вперед – схватить возницу за грудки и вытрясти из него все, что он знал, но Арина уцепилась за ее локоть и удержала на месте, продолжив вместо нее расспросы:

– Ранен? Где он? Почему не привезли? Да не тяни ты!

– Ранен, да вроде как и не шибко… – возница сообразил, видно, что ляпнул что-то не то, и зачастил: – Даже через болото не переправили. Там, сказали, отлежится и дальше воевать пойдет… Да не знаю я! Ежели там остался, значит, ничего страшного. А то бы непременно привезли. Да обойдется все, сама знаешь – в бою всякое случается, вон и Глеба задело, говорят, а он уже воюет…

– А… остальные?

– Мальцов всех отправили. Больше никого, вроде… Не знаю я больше, я ж там не был! – в сердцах махнул рукой обозник. – Мне еще в Ратном с матерями говорить… – вздохнул он.

Анна наконец оставила его в покое, повернулась и увидела, как Аринка подтащила к себе за рукав спрыгнувшего с телеги Дударика:

– Любим, как там наставник Андрей? Ты его видел?

Переполненный впечатлениями Дударик тут же высыпал целый ворох новостей:

– Он-то хорошо, не ранен совсем. Да с ним и не сладит никто!.. Хоть дядьку Михайлу воевода от старшинства и отрешил, но все равно дядька Андрей при нем все время. А… это ты ему оберег дала, да? Такой, в мешочке кожаном? Я видел – он его, когда никто не глядит, рассматривает или просто рукой за него возьмется и думает чего-то свое…

– Все-то ты видишь, – успокоенная Арина заулыбалась и тут же спохватилась. – Как это Михайлу от старшинства отрешили? За что? Кто же теперь старшина?

– Дмитрий, кажется… – Дударик нахмурился. – Да не знаю я! А потом, все равно дядька Михайла главный, кто же еще?!

– О, Господи! – Арина встревоженно обернулась к боярыне. – Послушай, что Дударик говорит: Корней Агеич Михайлу от старшинства отрешил.

Анна не успела прийти в себя от известия, что Алексей ранен, а тут новая напасть! Она постаралась собрать разбегающиеся мысли, расспросить парнишку, выпытать хоть какие-то подробности, но не тут-то было: на Дударика с разбега налетела Плава. Порывисто обняла сына, прижала к груди, потом отодвинула от себя, внимательно оглядела с ног до головы и вдруг отвесила ему такую затрещину, что тот едва устоял на ногах и попятился. Плава же, не обращая внимания на окружающих, опять подлетела к сыну и ухватила его за ухо.

– Мужем себя смысленным вообразил, паршивец?! Воем?! Давно ли порты надел, сопляк! Я те покажу походы! Сесть у меня не сможешь… – Повариха решительно зашагала в сторону кухни, волоча за собой взвывшего Дударика.

– Плава, погоди! Он ведь у нас в Академии учится, так что и наказывать его положено… – попытался было остановить разъяренную женщину Филимон, но она решительно отстранила старого наставника:

– Извиняй, дядька Филимон! Вначале я, как мать, душу отведу за те ночи, которые я из-за этого паскудника без сна промаялась, а потом сама тебе его приведу! Тогда и наказывай, а пока лучше мне не мешай! – и решительно продолжила свой путь. Филимон только хмыкнул и развел руками ей вслед:

– Ладно, уж уважу… Только смотри, не переусердствуй.

– Не боись! И тебе останется, – не оборачиваясь, пообещала Плава.

Раненых отроков между тем разместили в новеньком лазарете, и Юлька решительно выгнала рвущихся внутрь девиц, только Манефе позволила остаться с братом:

– Идите-идите! Хлебнете еще… А пока мы и сами тут справимся!

Девки, огорченные тем, что их желание помочь осталось невостребованным, растерянно топтались у крыльца.

– Ну вот, мы готовились-готовились… – расстроенно шмыгнула носом Лушка, – а она нас гонит…

– Дурочка, – вздохнула Арина, ласково притягивая к себе обиженную девчонку. – Нашла о чем жалеть! Радуйся, что их так мало привезли!

– Да… – всхлипнула вдруг Ксенька, – а Сильвестра уби-и-и-или… И Питиримку… а мы с ним соседями были-и-и-и-и!

– И дядьку Анисима… – трубно всхлипнула Млава. – А он добрый был… Как теперь тетке Дарье скажут?

«Господи, ведь до них только сейчас дошло, что отроки на смерть уходили… А поход-то не окончен – скольких еще ранеными привезут? Или как Анисима…»

– Молчать! – рявкнула Анна, видя, что и у остальных девиц глаза на мокром месте. – Не сметь мне тут слезы лить, пока остальные в походе! Занятия в лазарете у вас на сегодня окончены, Арина, а ну-ка, веди их…

Арина воспользовалась заминкой боярыни и подсказала:

– Рукопашным боем заниматься, Анна Павловна?

За время занятий с воспитанницами она уже поняла, что девчонок, в отличие от нее самой, стрельба от ненужных мыслей не отвлекает. Слишком много времени они предоставлены сами себе: пока до каждой очередь дойдет, десять раз успеют перебрать воспоминания, переживания и страхи, а потом не то что на деле сосредоточиться не сумеют – не приведи господи, болт не туда направят или тетивой себя поранят по невнимательности. А вот во время рукопашного боя, даже с такими «противниками», как подруги, о постороннем думать чревато: только зазеваешься, тут же приложат, а уж если в напарницах Млава окажется…

Анна согласно кивнула, и Арина скомандовала, нарочито подражая наставникам отроков:

– Десяток, стройся! В девичью переодеваться ша-агом ступай!

Девки привычно построились и старательно зашагали, но кое-кто под строгим взглядом боярыни еле сдерживал подступающие слезы.

Анна проводила их глазами и остановилась перед дверью в лазарет, на миг задерживая дыхание и набираясь решимости. Перед другими она сколько угодно могла выказывать уверенность, но себя-то не обманешь. Однако то, что задумала, сделать необходимо, тем более что и отроков надо навестить, лично с каждым поговорить и ободрить.

Мальчишки, хоть и раненые не слишком тяжело, все как один выглядели испуганно и как-то… обреченно, что ли? С приходом боярыни они немного оживились, даже дернулись было встать при ее появлении, но она с мягкой улыбкой остановила эту попытку:

– Ну, куда вам сейчас тянуться, ребятки, лежите, сил набирайтесь!

Подошла к каждому: кому одеяло поправила, кого за руку взяла или лба коснулась, потом села на постель к Тимофею, баюкающему свою перевязанную кисть, и только тогда попыталась расспросить подробнее о походе.

То, что Анна смогла понять из маловразумительных и бессвязных реплик парней (не считать же, в конце концов, внятным рассказом: «А я его… А он меня… А потом… бац! Ну и… того…»), не только расстроило ее, но и разозлило. Так и тянуло или выругаться неведомо в чей адрес, или кулаком от досады и отчаяния себя по коленке стукнуть, хоть отроки тут были ни при чем; не на них досадовала. Мальчишки-то изо всех сил старались угодить боярыне, в глаза заглядывали, но больше невнятно мычали, чесали в затылках или оглядывались друг на друга, отчаянно робея перед Анной.

Из их сбивчивых ответов получалось, что первый поход полусотни оказался не то что неудачным, а просто разгромным. Наставник Анисим убит, Глеба стрелой посекло, Алексей… Она не смогла сохранить на лице спокойное благожелательное выражение, когда выяснила, что Тимофей, единственный оказавшийся здесь куньевский родич, сам все видел; еле сдержалась, чтобы не схватить парня за плечи и как следует тряхнуть его. То ли он так боялся расстроить грозную родственницу, то ли еще что, но каждое слово будто клещами выдирала, недоговоренное сама додумывала, и выходило еще страшнее.

Старший наставник ранен мечом: старый воин, убивший перед тем Анисима и отрока Георгия, рассек на нем кольчугу и поддоспешник, Алексей упал, а потом унесли его куда-то и что с ним – неведомо.

«Вавила сказал, видать, не сильно Леша ранен, раз сюда не повезли, но так ли? Может, оттого и оставили там, что боялись – не довезут? И свекор опять начудил, дурак старый. Хорошо, конечно, что ратнинская сотня туда подоспела, не приведи господи, вовсе мальчишки сгинули бы, но за что он Мишаню-то так? Сам же этот поход измыслил… Хотя Корней ничего зря не делает. Но что там у них на самом деле произошло?! Хоть бы один понятно изъяснился! Все только мнутся!»

Ее беспокойные мысли неожиданно прервал голос Филимона, а она даже не заметила, как он в лазарет зашел.

– Анюта! Вот ты где… А тебя там по всей крепости ищут!

– Что еще случилось? – раздраженно вскинулась Анна, с неохотой отвлекаясь от разговора с отроками.

– Да Арина там твоя мечется… Девки что-то начудили, – озабоченно покрутил головой старый наставник, но когда Анна поспешила наружу, он, выйдя следом, задержал ее на крыльце, придержав за локоть.

– Не лети, Анюта, не горит.

– Да как же не горит, сам говоришь – Арина… – досадливо отмахнулась было Анна, но, встретив насмешливый взгляд Филимона, с подозрением взглянула на старика. – Дядька Филимон! Никак ты меня морочишь?

– Угу, морочу, твоя правда, – старый воин усмехнулся в бороду. – Надо ж было тебя оттуда как-то вызвать! А то сидишь там и сидишь, ребяток расспрашиваешь.

– Кого же еще расспрашивать? – Анна вздохнула. – Мнутся они, не говорят ничего толком… Ой, чую, беда там…

– Вот потому я это и прекратил. Чует она… – ворчливо передразнил Филимон. – Ты чего от них услыхать-то хотела? Они же мальчишки совсем и ранены в первый раз! Им пока ни до чего дела нету, все помыслы только о своих болячках. Они тебе сейчас таких ужастей нарасскажут – в пяти походах столько не соберут, но все крест целовать готовы, что так и было. Расспрашивать тоже уметь надо… – Указательный палец скрюченного старика чуть не уткнулся Анне в живот, но в последний момент тот спохватился и махнул рукой. – Ты, я видел, Тимоху там пытала, а с него сейчас толку чуть: он стрелой ранен, да еще пальца лишился – это, конечно, беда невеликая, но для опытного воина. А мальчишка, в первый раз железом в бою уязвленный, в себя до сих пор не пришел просто потому, что его вообще задело. Да к тому же не забывай, он же недавний язычник…

– А причем тут вера? – удивилась Анна.

– Ну да, ты же и не знаешь… Об этом уже многие и позабыли, но ты имей в виду, что это у нас, христиан, увечный – божий человек. Его жалеют, ему помогают. А для язычника получить рану, тем более увечье, значит нарушить свою телесную оболочку и через то позволить навьям завладеть собой. Были времена, когда таких вообще изгоняли из рода… Сейчас-то все меняется, не так строго стало…

Старый наставник помолчал, покивал своим мыслям, покряхтел, пытаясь хоть чуть распрямить согбенную спину, потом пробурчал:

– Ну вот, с мысли сбила… О чем это я? А, ну да… Вам, бабам, невдомек: рана – это не чирий на заду… У Леньки нога в лубке, Евлампий с поломанной рукой на перевязи, им легче обвыкнуться. Перелом – дело знакомое и привычное, вот и они не так шуганые, как прочие, их-то и надо расспрашивать. Да не при всех, а с каждым по отдельности. А для начала дать и им про свое выговориться, чтоб оно их не распирало да от расспросов не отвлекало. Так что ты иди, у тебя, чай, дел и без того хватает, а я с мальчишками посижу, послушаю, сам, глядишь, чего вспомню да им расскажу… В общем, иди, мы тут сами… – Филимон, даром что с виду немощный, ловко направил Анну к ступенькам, слегка подтолкнул и, пока она спускалась с крыльца, добавил ей вслед:

– А еще подумай, как девок будешь настрополять, чтобы вечером они тут непременно крутились, да и днем к отрокам непременно забегали…

– Так Юлька же разогнала всех, сказала, пока мало раненых, они там сами управятся! – Анна развернулась на нижней ступеньке. – Беспокоить не велела…

– Дура она, твоя Юлька, одно слово – соплячка! – старый воин досадливо поморщился. – Лекарка-то она хорошая, а на это у нее соображения по малолетству недостает. Девки там нужны не горшки выносить, а от мыслей мрачных отвлекать, показывать: не растяпы они, что по-дурному под удар подставились, а раненые воины, уважения и заботы заслуживающие. Да твоя Анютка в новом платье, со своими глупостями и хиханьками-хаханьками сейчас для них целебнее всех лекарских отваров и мазей! Это Настена поняла бы, а у этой соплюхи пока одни только знания, понимания же никакого. Ладно, и с ней разберемся, а ты настрополяй своих девиц. Пусть причепуриваются и не нюни там распускают, не причитают, а хвостами крутят да глупости всякие щебечут… полную чепуху какую-нибудь.

М-да… Мальчишки-то по первости и злиться будут… Ну, к примеру, обязательно же кто-то из девок от великого ума спросит: «А что ты чувствовал, когда увидел, что в тебя стрела летит?» А он-то наверняка и не видел! Да даже и когда попало в него, то не сразу понял, что случилось! Ну, и неважно, пускай спрашивают.

– Что ж им, нарочно дурами выставляться?

– А зачем выставляться? Они дуры и есть, а отроки ничем их не умнее, да только… Как бы тебе объяснить-то, Анюта… – Филимон в задумчивости ухватился за бороду. – Понимаешь, сейчас в их жизни как бы межа прошла: до и после. Еще вчера они были просто отроки и отроковицы, смеялись, болтали, подшучивали друг над другом, ссорились, мирились, но в общем-то одинаковые были. Всего и разницы, что одни мужеского пола, а другие женского, да и то не вызрела пока разница. А теперь отроки познали нечто, чего девицам узнать не дано и никогда не придется. Боль, страх, кровь, смерть… и одоление, и смерть врага… всего и не перескажешь… да и слов таких нет.

«Ой, дядька Филимон, тебя послушать, так девки наши все поголовно от бед и забот заговорены, ничего не видели и не слышали. Ну, насчет куньевских не скажу, но мои старшие уже столько пережили, что иным отрокам из лесных селищ и в страшном сне не приснится. Отца на кладбище проводили, деда безногого выхаживать мне помогали, над беспамятным братом слезы тайком утирали… Слава богу, обошлось… А ты говоришь, узнать не дано…»

Анна хотела было предложить собеседнику сойти с крыльца да сесть на лавке поудобнее, если уж настроился на серьезный разговор, но решила, что по лестнице вверх-вниз ходить ему труднее, чем просто вот так стоять, опираясь на клюку. Сама спустилась на одну ступеньку вниз, чтобы ему не приходилось неловко выворачивать голову, глядя на нее. Филимон двинулся было за ней, но понял, что она хочет сделать, благодарно кивнул и продолжил:

– Мальцы пока об этом не знают, но как послушают всякую чепуху девичью, начнут понимать. И загордятся, обязательно загордятся. Ничего, это не страшно, мы из них эту гордыню быстро вышибем, хотя и не всю… но не суть, не об этом речь. Девицы эту гордыню почуют, не сразу, но почуют, хотя причины не поймут. Обидятся, конечно же, но если хоть чуть-чуть ты им ума вложила, виду не покажут. А дальше уже твоя наука понадобится. Ты, да Арина, да и остальные бабы тоже… сами там смотрите, у кого лучше выйдет, объясните девкам, что они тоже сейчас познали такое, чего отрокам, да и некоторым зрелым мужам невдомек. Познали они, что значит провожать, ждать, встречать… Обихаживать раненых, оплакивать убитых… Опять же, слов таких нет, чтобы рассказать, но вы уж по-своему, по-бабьи им это растолкуете как-нибудь.

«Растолкуем, дядька Филимон, никуда не денемся… Ох, и тошные же это разговоры… Легче мешки таскать, чем вытирать девчачьи слезы и отвечать на их “почему так?..”»

– Вот, значит, Анюта, такая межа промеж наших воспитанников нынче пролегла. Были отроки и отроковицы, а стали будущие мужи и жены. А для того чтобы это побыстрее проявилось, как раз и требуется девичье чириканье – вроде бы и бестолковое, а на самом деле необходимое. И для тех, и для других. Оно, хошь верь, хошь не верь, а порой даже беспамятного на ноги поднимает.

Оба собеседника на некоторое время умолкли. Анна пыталась осмыслить услышанное, одновременно удивляясь тому, как в совершенно новом свете предстал перед ней старый увечный воин, а Филимон вглядывался в боярыню, словно вопрошая: «Поняла ли?» Потом, видимо получив ответ на свой невысказанный вопрос, старик спохватился:

– Да… а про Михайлу не волнуйся, – Анна встрепенулась, раскрыла было рот, но он и слова не дал сказать. – Сотник знает, что делает. Он Михайлу твоего давно себе в преемники готовит, нешто теперь все порушит? Так что все там ладно будет. Поняла? Ну, так ступай себе. А я с нашими страдальцами сам уж побеседую, да после все тебе и обскажу.

Незадолго до ужина Филимон через холопку вызвал боярыню из девичьей. Очень вовремя: взбудораженные приездом раненых девицы до сих пор не могли успокоиться и то и дело ошибались, нещадно перевирая слова при чтении. Даже Мария, которая давно и хорошо знала грамоту, отличилась, прочитав вместо «сущий на небеси» – «сучий», да сама подобного святотатства испугалась едва не до обморока, а Светлана, Лукерья и Ева так и вовсе чуть не все буквы позабыли. Анна уже еле сдерживалась, раздражаясь от их бестолковости; еще немного, и досталось бы девчонкам не только словесно – даром, что ли, розги в бочке замочены?

Наказав воспитанницам продолжать чтение, Анна оставила с ними Арину, а сама нарочито неспешно спустилась по лестнице, чтобы хоть немного успокоиться. Не хватало еще при старом наставнике сорваться на крик; волнений и переживаний для одного дня хватало с избытком. Филимон поджидал ее у входа. Даже сидя на лавке, он опирался на свою клюку, не в силах разогнуть спину и прислониться к нагретой за день стене. При виде согбенного старца Анна было остановилась, но тут он повернул к ней голову и тягостное наваждение рассеялось: перед боярыней опять сидел не немощный старик, а крепко битый жизнью, но острый умом и богатый опытом муж. Мало того что он не собирался рассыпаться от дряхлости, так еще и задорно, почти по-мальчишечьи улыбался, приглашающе похлопывая ладонью по лавке.

– Ну, говорил же я тебе: не так уж все там и плохо… – Анна облегченно перевела дух, садясь рядом с ним. – Обычное дело: у страха глаза велики. Как мальцы выговорились да спрос воинский почуяли, так и заговорили внятно. А некоторые, оказывается, так даже и думать способны.

Наставники наши, правду сказать, наломали дров: Алексей видел же, что супротивник серьезный попался, а все одно сам на него дуром попер, да не рассчитал. Но кабы основательно ему живот распороли, не поднялся бы, а он уже вечером по нужде сам выходил, без помощи посторонней – значит, нет большой беды. Потому и оставили его там, а не сюда отослали, видать, на что-то еще годен и для чего-то нужен. Ну, а Глеб и вовсе одну лишь красоту свою писаную потерял, а так ничего страшного. Да и на пользу ему, если подумать здраво; вовремя по морде схлопотать – тоже дело великое, мозги от дури знатно прочищает.

Ты запомни, не единожды еще убедишься: раненые, даже и взрослые, все в черном свете видят. Опытные мужи, кто к ранам привычный, и то не всегда себя сдерживают, а тут сопляки совсем. Что же до Михайлы, так не переживай ты, Аннушка, зря – ничего пока не известно, – Филимон успокаивающе похлопал ее по сжатым в кулаки рукам, лежащим на коленях. – Отроки только краем уха слышали что-то, да и не запомнили толком, им уже ни до чего дела не было. Все в свое время разъяснится. Сотник у нас мудр и хитер, аки старый лис – недаром ваш род так прозывается. Наверняка и ныне какую-нибудь хитрость измыслил. Да и роду он никогда и ничего во вред не сделает. Так что не морочь ты себе этим голову, лучше вон девкам своим вели в лазарете отрокам их кружить. Все больше пользы.

* * *

Когда слухи, сплетни и прочие перешептывания, возбужденные появлением в крепости первых раненых, малость поутихли, в один из вечеров холопки накрыли стол у Анны в горнице: ничего особенного, так, ягоды с молоком, несколько оставшихся от ужина ломтей хлеба. А потом боярыня приказала позвать отроков, которые вместе с Кузьмой отличились в Ратном – тех, кого она назвала своими опричниками.

В этот раз за дверью они не перешептывались: Киприан сразу постучал и спросил дозволения зайти.

– Заходите, ребятки, заходите! – Анна сидела за накрытым столом и ласково улыбалась вновь заробевшим при виде столь радушного приема мальчишкам. – Не надо мне сейчас ничего докладывать, – отмахнулась она от урядника. – Лучше за стол садитесь. Знаю, старается Плава, кормит вас на совесть, да только не видела я еще сытого отрока. Да садитесь же!

Парни переглянулись, и Киприан – опять первый! – сел на скамью напротив боярыни, а за ним и остальные. Анна приподнялась, разлила по кружкам молоко, подтолкнула в их сторону накрытый полотенцем поднос с нехитрым угощением.

– Угощайтесь, детушки.

Времени после ужина прошло всего ничего, проголодаться мальчишки не успели, но принять угощение из рук боярыни – честь немалая! Степенно поклонившись хозяйке, они поначалу старались блюсти вежество и чинно отхлебывали молоко, заедая его хлебом, но скоро здоровый молодой аппетит пересилил, и миски с ягодами опустели на глазах. Анна намеревалась за угощением выспросить у отроков то, что ее интересовало, но неожиданно для себя самой расчувствовалась и сидела в извечной женской позе, подперев кулаком щеку, и умиленно наблюдала, как они едят.

«Много мне всего правильного Аристарх наговорил, но вот этой бабьей радости ни одному мудрецу не понять. Эх, мальчики мои, мальчики, сидеть бы вам сейчас за родительским столом да наворачивать краюху, матерью испеченную. Не судьба. Стану я когда-нибудь грозной боярыней или нет – посмотрим, но вот мать им заменить и в самом деле должна. Иначе грош цена моему боярству, и никто мне тут не помощник. Трудно будет? Конечно. А у какой бабы жизнь легкая?»

Скажи кто Анне, что она сейчас нащупала самое действенное оружие, которое поможет противостоять неизвестной ей ворожбе Великой Волхвы, она бы только плечами пожала, но в глубине души… Нет, не знала она – чувствовала, понимала, хоть и не нашла бы правильных слов, что именно так должна себя вести, что именно такой разговор нужен оторванным от рода и семей мальчишкам. И что только так она сможет накрепко привязать их к себе, ибо видели они перед собой не боярыню из сильного и страшного рода, а Мать.

Когда-то точно так же она сидела, глядя, как ест вернувшийся из похода муж, потом точно так же кормила старшего сына, племянников, крестников. Скоро придет очередь младшего. Вечная бабья доля: сидеть напротив своих мужчин, с любовью смотреть, как они едят, и с тоской ждать, что вот сейчас встанут и опять уйдут. И неизвестно, вернутся ли. Только и останутся потом драгоценные воспоминания об этих горьких и счастливых мгновениях за столом.

«И ничегошеньки они не понимают. Только бурчат: «Не смотри на меня так!» Вот еще – не смотреть! А что тогда нам вообще останется?»

Мальчишки тоже что-то почувствовали, расслабились, ибо понимали, что видят сейчас тот лик боярыни, который она являла разве что самым близким, и от ощущения причастности к сокровенному у них перехватывало дыхание. До сыновней любви, конечно, еще далеко, но восторг и преклонение они испытали в полной мере.

– Ну что, насытились, детушки? – заботливо поинтересовалась она. – Или кликнуть холопке, чтобы еще принесла?

Назарий кивнул и открыл было рот – добавки попросить, но Киприан пихнул его локтем в бок, и парень только сглотнул, дожевав последний кусок.

– Устали, поди, за день-то, намаялись, – Анна все так же опиралась щекой о кулак, внимательно вглядываясь в сидящих напротив нее мальчишек. – Привыкли уже здесь?

Киприан пожал плечами, Гавриил вздохнул, а Илья и Назарий переглянулись и решительно кивнули.

– Привыкли, матушка-боярыня. Мы же не поодиночке здесь, а с братьями да соседями, – подал голос Илья.

– А потом – здесь столько всего… и наставники рассказывают много, – подхватил разговор Гавриил.

– Значит, не скучно вам здесь?

– Да некогда скучать, матушка-боярыня. Первое-то время и опомниться не могли… Глаза разбегались! – отроки наконец-то разговорились и теперь торопились высказаться, перебивали друг друга, начисто позабыв про вежество и степенность. В общем, мальчишки как мальчишки. – Думали, аж в самый Киев-град попали! Дома да усадьбы… а еще казарма… таких и не видывали! И вокруг народу – ну прям муравейник… Мы и не были до того нигде, кроме соседнего селища, а тут и людей много, и богато как, и кормят сытно…

– А главное, придумок сколько! Мы сказок столько не слышали, сколько тут былей навидались! А уж в кузне-то… – природная смекалка Киприана и Назария и тут дала о себе знать. – Вот хоть болты самострельные мастер Кузьма при нас на ножном станке точил… Диво-то какое!

– Это да, Кузьма у нас горазд на выдумки. Он и мне работу облегчил – утюг сделал, а с ним шить гораздо способнее, – Анна поделилась с ними и своей радостью. Парни на миг примолкли: видно, в их понимании хитроумные новшества кузнечных дел мастера и обыденные бабьи дела не особо сочетались, но, поразмыслив немного, решили, что боярыне виднее. А раз уж она в подобном разбирается, с воодушевлением продолжили:

– И еще винт какой-то сделать хочет, чтобы воду из колодца не ведрами поднимать… – тут Назарий с горящими, как у Кузьки, глазами начал было объяснить Анне устройство необыкновенного винта, но Киприан пнул его под столом ногой и уже более солидно подвел итог.

– Всем мы довольны, матушка-боярыня.

«Эх, мальчишки-мальчишки, вечно бы вам с железками играться… Ну да ладно, все равно их не переделаешь. Да и не надо оно мне – пусть со своими придумками возятся… рядом с Кузькой. Заодно и присмотрят за ним, сами того не подозревая».

– Только вы? Или и другие тоже? – озаботилась Анна.

– Ну-у, про всех мы не скажем, но с кем говорили – ни один не жалеет, верно тебе говорю, – Илья, разгорячась, даже кулаком по столу пристукнул, но тут же спохватился, спрятал руку под стол и слегка сгорбился.

– Порадовал ты меня, Илюша, ой, порадовал! А других я и сама потом расспрошу, – она чуть помедлила, так, чтобы отроки заметили, и продолжила: – хотя… забот-то у меня много… помощников, конечно, тоже немало…

– Матушка-боярыня, ты только скажи, что надо, мы враз все выполним!

– Ну, моих дел вам не переделать, – усмехнулась, ласково оглядела всех четверых, покивала своим мыслям. – Но помочь мне вы и вправду можете. Со всеми отроками я, пожалуй, скоро-то не переговорю, а знать, если что не так, мне уже сейчас надобно. Так что вы уж, ребятушки, будьте моими глазами и ушами, присмотрите, кому какая помощь нужна или еще что. Знаю я вас, мужей – женщине пожалуетесь, только когда совсем край придет, а помогать уже поздно.

– Сделаем, матушка-боярыня, – степенно кивнул за всех Киприан. – Прямо нынче вечером и начнем.

– А вот торопиться не надо, ребятки. И упаси вас Господь сказать кому, что вы по моему указанию стараетесь – нипочем ведь не ответят, сами знаете. Вы впрямую-то не расспрашивайте, лучше прислушивайтесь, кто что говорит да на что жалуется. И докладывайте мне потом так, чтобы никто не видел и не слышал.

– А про что докладывать-то надобно? – наморщил лоб Гавриил.

– С каждой мелочью ко мне бегать, конечно, не надо. Нет у меня времени выслушивать их, да и у вас лишнего тоже нету, учебу-то вам никто не отменял, – построжала боярыня. – Только если что важное случится… беда у кого какая, или задумает кто какое-нибудь непотребство, а вы про это дознаетесь. Вот тут не медлите – упредить всегда проще, чем потом расхлебывать. По себе знаете, что порой из сугубого озорства вырастает.

Мальчишки разом поскучнели: кто за ухо непроизвольно схватился, кто спину потянулся почесать. Аристарх не особо разбирал, когда хлестал их кнутом; только силу сдерживал, а так – куда попадет, туда и ладно.

«Как бы так извернуться, чтобы никто не заподозрил, что они мне наушничают? Ой, да что это я? Сама же только что сокрушалась, что с остальными отроками тоже побеседовать должна, а времени мало! Вот и выход!»

– И будете вы у меня опричными прознатчиками, но только тайными! Секреты-то хранить умеете?

Мальчишек хлебом не корми – дай к тайне прикоснуться. Вот и у этих глаза тут же разгорелись.

– Умеем, матушка-боярыня! Вот увидишь!

– Полагаюсь на вас, ребятушки, – Анна как-то умудрилась придать лицу выражение одновременно серьезное и ласковое. – А чтобы никто и не заподозрил вас, сделаем мы вот что… Вы сидите, сидите…

Она поднялась из-за стола, прошлась взад-вперед по горнице, выглянула в окошко: несколько человек уже устроились на лавке около входа в девичью, дожидаясь начала посиделок. Обернулась к отрокам:

– Вы ведь сейчас на посиделки собрались, так? Вот и передайте остальным, что отныне после ужина я буду приглашать к себе на беседу по двое-трое. Ну, а потом – только тех, кто в чем-то за день отличится, в награду за прилежание, ну, как в церковь нас в воскресенье девиц десяток лучших отроков провожает. Пусть стараются.

«А уж кого я отличать стану – мое дело. Никто мне не укажет».

Нет, не зря Анна выделила Киприана в урядники: сразу ухватил, в чем тут суть; приподнялся, чтобы ответить боярыне, но тут из-за окна раздалась песня. Девчонки, на радость второй полусотне отроков, по-прежнему рассаживались на лавках около крыльца девичьей и пели – и знакомые старые песни, и те, которые выучили уже здесь, в крепости. Сидящие перед Анной парни непроизвольно заелозили на скамье, с тоской поглядывая на окно. Вообще-то посиделки в любой деревне дело обычное, но в Академии это было единственное время, когда можно не стоять навытяжку и не идти строем. Ну, и девичье пение привлекало, как же без этого.

– Вижу, вижу, – засмеялась она, – не терпится вам. Ну, ступайте. Наговоримся еще.

«Что, матушка-боярыня, довольна? Тоже мне, подвиг великий – мальчишек из лесной глуши к себе привязать… Да они, после того как я их от власти Великой Волхвы освобожу, за мной куда угодно пойдут!.. Ой, Анька, не заносись! Не ты сама их освободишь, но по наущению Господнему попросишь отца Михаила лишить языческую волхву власти над христианскими душами! Нинее-то они едино из страха повиновались, а мне не за страх, а из благодарности и почтения служить станут.

Ну, и у меня много чего найдется, чем отроков к себе привязать… Вон как они на посиделки рванули, к девкам».

Глава 7

Бу-бу-бу, бу-бу-бу… Голос наставника Тита, если не вдумываться в смысл произносимых им слов, легко превращался в монотонное бормотание, отчего переносить его становилось несколько легче. Во всяком случае, желание взвыть в голос, а то и спихнуть говорившего с недостроенной стены, чтобы свернул себе шею или утоп во рве, делалось менее острым. Ну, кто бы мог подумать, что самый невидный, обычно не привлекающий к себе внимания наставник Тит обладает таким могучим даром занудства, что даже собаковеду Прошке до него еще расти и расти! Правда, Прошка таким уродился, а Тит, похоже, в искусстве пустоговорения совершенствовался намеренно.

Старшина плотницкой артели Сучок, выслушивающий на пару со своим помощником Нилом замечания по устройству временных помостов для стрельбы с недостроенных стен, уже успел дойти до белого каления, остыть до ледяной звонкости, поочередно побагроветь, побледнеть и позеленеть лицом. И теперь, похоже, медленно сатанел до такой степени, что того и гляди, из-под губ полезут наружу звериные клыки. Мастер же Нил имел вид приговоренного к смертной казни, дожидающегося своей очереди к неторопливо работающему палачу – никаких сомнений в том, что устроит своему помощнику старшина Сучок после проверки, более похожей на издевательство, не было не только у самого Нила, но и у остальных присутствующих. Клыки-то у Сучка «росли» на Тита, а достанется все Нилу!

– Так что, матушка-боярыня, – кажется, к всеобщему облегчению, Тит подошел к завершению своего пространного повествования, – ежели обмыслить и припомнить все, что я до этого сказал, и отнестись к делу без легкомыслия и нерадивости, а дело это вельми и вельми важное, ибо от него не только успешность стрельбы, но жизни человеческие зависят, кои нам Богом и людьми оберегать доверено, и обмануть сие доверие нам никак невозможно, понеже ответ за то держать нам предстоит и на этом свете, и за гробом, не обинуясь чьими-то обидами или же иными неудовольствиями, а также переступая через присущее тебе, матушка, яко жене благонравной, мягкосердечие и христианское смирение…

«Господи, да как он сам помнит-то, с чего начал? Я так уже и позабыла. И ведь даже дух перевести не остановится, журчит, как струйка в нужнике…»

– …Того ради, – все так же монотонно журчал Тит, – приняв на рамена свои обязанность даже и в самой малости не отступать от истины, как бы тяжко это мне ни давалось, обязан я признать, и в свидетели себе в том призываю Господа Бога нашего Иисуса Христа и Пресвятую Богородицу…

«Да что ж ты в младенчестве-то не помер? Господи, прости меня грешную, сама же эту напасть говорящую на нас навлекла».

– …и впредь на том стоять буду нерушимо, ибо сказанное мной сказано не с намерением кого-либо уязвить или же опорочить, но лишь в желании принесть посильную для меня пользу православному воинству…

«Но шутковать со мной, дурень лысый, ты отныне заречешься! Ради такого и Тита потерпеть можно… О! Кажется, все!»

– … Для стрельбы из самострелов как отроками, так и отроковицами вкупе со зрелыми женами, а также и для стрельбы из луков воинами в сем деле даже и весьма искусными, сии помосты неудобны, а потому надлежит их переделать. О том же, какие именно переделки необходимы, поговорим и посоветуемся в иное время, а сейчас, для краткости, разговор о стрельбе прервем и поговорим о том, как устроено сообщение воинства, на сих помостах находящегося, с внутренностью крепости.

– Что?!! Это еще не конец?!! – чуть не выкрикнула вслух Анна.

Старшина Сучок издал что-то вроде сдавленного рычания и нехорошим взглядом уперся в шею Тита, мастер Нил тоскливым взглядом проводил пролетающую мимо ворону и трубно высморкался ей вслед, наставник Прокоп почесал железным крюком себе между лопаток и огляделся – не то в поисках места, где можно было бы присесть, не то просто отворачиваясь от боярыни, чтобы та не расслышала вырвавшегося у него ругательства. Один только Кузьма не только не огорчился, но наоборот, слегка оживившись, предложил подойти к краю помоста, чтобы хорошо видеть то, о чем Тит собрался говорить.

– Погоди, – остановил Кузьку Тит, – до внутреннего края у нас разговор еще дойдет… чуть позже, а пока давайте заглянем за наружный край.

Да, наказание плотников оказалось даже более жестоким, чем предвкушала Анна. Прокоп, конечно, предупредил ее о способности Тита монотонно говорить на любую тему сколь угодно долго, даже рассказал, как однажды Тит, побившись об заклад, непрерывно и не повторяясь, красочно описывал оторванную подметку на протяжении всего того времени, которое понадобилось, чтобы закипела вода в подвешенном над костром котле на десятерых едоков. Однако одно дело – выслушать рассказ, и совсем другое – испытать это на себе! Даже привлекательнейшее поначалу зрелище – терзания Сучка и Нила, причем совершенно заслуженные, успело наскучить. Уже и что-то похожее на сочувствие шевельнулось было в душе, но как шевельнулось, так и пропало, задавленное мыслью о том, что именно из-за этих паскудников приходится терпеливо сносить Титову говорильню.

Боярыня, по возможности незаметно, вздохнула, по-воински расставила ноги на ширину плеч, заложила руки за спину (ну, ни дать ни взять воевода Корней) и подставила лицо свежему ветерку (хоть не жарко, и то слава богу). Ветер тут же бесстыдно облепил тканью юбки-портов колени и голени, не прикрытые короткой, как у воинов, рубахой. Анна уже собралась изменить позу и вдруг краем глаза уловила заинтересованный взгляд Нила, прилипший к ее ногам.

«Ох, мужи! Вот только что терзался самыми мрачными предчувствиями, и на тебе! Коленки бабьи увидал! И Прокоп туда же! Ну, кобелины… Нашли спасение от Титова бормотания.

А с другой стороны, почему бы и нет? Не старуха, чай! Хоть и лестно, конечно, себе-то можно и не врать».

И как-то само собой получилось – не иначе, черт попутал – Анна, нет чтобы смутиться под откровенными мужскими взглядами, так еще и слегка прогнула спину, позволяя ветру обтянуть тканью грудь.

«Ой, бесстыдница ты, Анька! Правда, от Титова занудства еще и не на такое отчаешься! Знали бы мужи, о чем мы думаем, когда стоим перед ними со смиренным видом, небось, половину слов проглотили бы! Это перед Аристархом я ни за что не осмеливалась, а здесь… Попробовать, что ли? Ну, держись, кобелины, сейчас вам и вовсе тошно станет! Али я не боярыня?»

Она, не скрываясь, уставилась на стоящих бок о бок Нила и Прокопа и, презрительно искривив рот, перевела взгляд на вдрызг изруганный Титом помост, дескать, вам ли, неумехам (один криво сделал, другой не уследил), на боярыню заглядываться?

Опаньки! Нил мгновенно – будто краской плеснули – побагровел, даже шея в вырезе ворота сделалась красной, а Прокоп поперхнулся и снова полез чесать спину своим крюком, но внезапно замер, словно прислушиваясь к чему-то, и испуганно выпучил глаза.

«Ага! Рубаху крюком прорвал! Придется тебе к Верке на поклон идти, чтобы зашила, жена-то в Ратном пока. А Верка не хуже Тита заговорит».

Еще совсем недавно Анна поражалась и завидовала тому, как Арина походя отшила грозу девиц и молодух – Глеба, а сейчас… сейчас у нее самой получилось нечто более сильное. Если Глеб, получив отлуп от Арины, был удивлен, растерян и, наверное, обижен, то Нила Анна буквально повергла, считай, сапогами потопталась! И ведь ни слова не произнесла, не сделала почти ничего, а как ударила! Вот она – власть над мужами, которой тем противопоставить нечего. Вот оно – женское оружие!

* * *

Женская власть… На днях у Анны случился любопытный разговор с лекаркой Юлией. Та принесла боярыне два небольших мешочка, тонко пахнущих травами, и сказала, что это обереги для отроков, которые дежурят возле парома. Мол, по первому требованию Красавы они перевозят ее на другой берег, когда бы той ни понадобилось, начисто забывая спросить на то разрешения старших. Как их за это ни ругают, как ни наказывают, отказать малолетней ведунье отроки не в состоянии.

– Вели, Анна Павловна, дежурным у парома эти обереги при себе всегда держать и скажи, что силу Красавы они отбивают начисто, вот и не понадобится отроков больше наказывать, ничего эта гадюка мелкая им сделать не сможет.

«Да что ж вам всем свет клином на Красаве сошелся?! Давеча Арина про нее заговаривала, теперь вот ты».

Анна хотела просто отмахнуться от лекарки с ее оберегами, но вспомнила слова Аристарха: «Коли тебя, все равно каким способом, подталкивают к решению или поступку, о которых ты ранее не задумывалась, перво-наперво помысли: кому и для чего это надо, и надо ли это тебе?

«Ладно, Арина про Красаву и не знает почти ничего, видать, искренне беспокоится, а вот с тобой, девонька, дело нечисто».

– А что за обереги-то? – осторожно поинтересовалась боярыня. – Не волхвование ли языческое?

– Хочешь, перекрести или святой водой побрызгай, – Юлька равнодушно пожала плечами. – Главное не в том, что я в эти мешочки положила, а в том, чтобы отроки поверили, что это от Красавы помогает.

Так и сказала: «от Красавы» – будто от простуды или поноса.

«Ага, так я твоему равнодушию и поверила. Чтобы ты да про Красаву спокойно говорила? Не смеши! Про ваши стычки, почитай, все отроки шепчутся. Как там Аристарх наказывал? Искать общее? Вот оно общее и есть: Сучок с Плавой хотели, чтобы я Мишанин приказ отменила, в споре с ним на их сторону встала. А ты хочешь показать, что я, боярыня, не просто на твоей стороне, но даже и по твоему слову поступаю. А вот это уже, голубушка, не дело».

– Ну, так и отдай им сама. Они за такую защиту тебе в ножки поклонятся и впредь уважать еще больше станут.

– Я нарочно тебе принесла, мне-то оно зачем? – Юлька поначалу удивилась, а потом едва заметно скривила губы. – Мне власти над отроками и без того хватает.

«Власти, значит… Что такое настоящая власть, ты, соплюха, и понятия не имеешь; своей у тебя пока нет, только заемная, от Настены да от Мишани. А сейчас ты все это затеяла, чтобы, пальцем о палец не ударив, теперь уже по моему слову еще ломоть власти отхватить. Смотри, милая, поперхнешься…»

– Та-ак, тут дело серьезное, я гляжу. Давай-ка присядем, – боярыня кивнула лекарке на лавку и сама устроилась поудобнее.

Юлькино обыкновение – чуть что ей не по нраву, вскочить и уйти – Анна знала, но сейчас ей требовалось, чтобы юная лекарка сидела и слушала, а потому боярыня начала издалека:

– Для начала подумай-ка, достанет ли у тебя терпения выслушать то, что тебе покажется неприятным или обидным?

Юлька вскинулась с возмущенным ответом, но Анна, не давая ей и слова вставить, продолжила говорить, только слегка голос повысила; не посмеет девчонка старшую перебивать. И сама не заметила, что в ее речи уже не Корней чувствовался, а Аристарх.

– Я сказала: подумай! Мне сейчас не слова твои нужны, а чтобы ты думала! Разумом, а не возмущением или обидой. А чтобы думалось тебе лучше, напомню кое-что. Ты знаешь, что мы с твоей матерью еще смолоду подружились?

«А то, что наша дружба истаяла, когда Фрол к Настене… гм… тебе знать незачем».

Насупленная Юлька кивнула.

– Значит, понимаешь, что если ты сейчас терпения не наберешься, то я в ближайшее же воскресенье Настене передам все то, что ты выслушать не захотела, и она тебе все это перескажет, да еще и от себя добавит. Так?

Девчонка сидела молча, уставившись глазами в пол, только ухватилась руками за края лавки так, что кулачки побелели.

– Так? – с нажимом повторила Анна, и Юлька, все так же молча, кивнула. – Про свою власть над отроками ты самим отрокам и рассказывай, а мне не надо, потому что именно мы с Мишаней большую часть этой власти сотворили и сберегаем, а остальное – от матери твоей да от воеводы Корнея. Ну-ка, представь себе, кем бы тебя считали отроки, если бы не сила ведуньи Настены, приказ Корнея и наши с Мишаней старания? Возьми любую твою ровесницу, пусть даже и с лекарскими умениями, как у тебя, и приведи ее в крепость – кто ее слушать станет, не говоря уже обо всем прочем? Кто дозволит ей свои лекарские умения показывать и как она их показать сможет, если без веры в ее искусство почти бессильна? И где бы ты эту веру взяла?

Угу… вижу, что представила, но не согласна – ты-то о себе больше знаешь, чем остальные, и сравнение с обычными девчонками тебе кажется обидным и несправедливым: как же, куда им всем до тебя, разумницы! Каждая из нас о себе много чего знает и представляет, а еще больше воображает, и, почитай, каждая не согласна с чужим мнением о себе, и для каждой оно несправедливо и обидно! Но смотрят-то все не на то, что ты сама о себе мнишь, а на то, как тебя другие люди видят! – припечатала Анна. – И так почти всю жизнь! Бывает, конечно, что находится кто-то один, кто вдруг увидит в тебе… иногда даже и больше, чем ты о себе думала. Это великое счастье, и не каждой оно ведомо, а уж как коротко-то! Но ты, по молодости лет, этого пока не разумеешь…

– Неправда! Минька…

«Ну, что ж замолкла? Вот именно, никак слов не найдешь. А ты их искала, слова эти? Подбирай не подбирай, бесполезно, конечно, но ты ведь даже и не пыталась, для тебя Мишаня… как дождь, как ветер, как солнышко – всегда был и всегда будет. Дите ты еще, хоть и лекарка!»

– Думаешь, навсегда? – Анна сочувственно улыбнулась. – А как вы расстались в последний раз? По-доброму? Ты своего… своего мужчину в поход проводила? Он тебя там добром вспоминает, вернуться к тебе стремится? Как встретитесь, когда он назад вернется?

– Мне мама… – Юлька снова попыталась вставить свое слово, и опять Анна не дала ей сказать: и так понятно, что услышит. Мелькнуло в голове мимоходом язвительное «Ну-ну, Настена насоветует… Слышали мы про сеть и узду, как же! Самое оно для Мишани…», но сказала, разумеется, не это. – Ну, конечно! Мама объяснила, как себя с ним вести надо! Мы-то все дочкам и объясняем, и советуем, самые разумные к тем советам даже и прислушиваются… А сколько уговоров рушится, сколько свадеб не сбывается? А сколько разочарований вскорости после свадеб наступает, да еще каких горьких? Ну, ходят же к твоей матери с этими бедами? Ведь ходят?

– Дуры они, зелье приворотное просят… – пренебрежительно махнула рукой Юлька.

«Ага, они дуры, а ты раскрасавица-разумница никогда такого не хлебнешь… Ох, погляжу на тебя, когда припечет!»

– А ты уже знаешь, что приворотное зелье – женское поражение, проигранная битва за любовь? – Анна внимательно поглядела на девчонку. Хоть и фыркает сейчас презрительно на «дур», но у них того зелья нет, а у нее – только руку протяни. Неужто не воспользуется, коли припечет?

– Угу… мама объясняла.

«Опять мама… своего-то понимания нет! И не разумеет пока, что не от дури за зельем приходят. От смертной тоски за последнее средство хватаются, хоть и оно им не поможет…»

– А к себе это знание приложить не пробовала?

– К себе?

– Да. Если ведовство в этом деле не требуется… даже хуже – оно как знак бессилия… то чем же таким особенным ты Мишаню до сих пор возле себя держала?

– А я и не держа… Ой!

– Вот-вот: ты ничего не делала – он сам. А если он вот точно так же сам вдруг перестанет, то не знаешь, что и делать. И никто, девонька, не знает, и мужей спрашивать бесполезно – не смогут объяснить, даже если захотят.

– А как же тогда?..

– А никак! То есть средств-то много разных, и все вроде бы проверенные… Только коли нет любви, то и они не помогают, а порой даже хуже делают. Зато испортить все и ту любовь убить – это запросто! И не заметишь, как. Средства для любви, что решето для воды: зачерпнуть зачерпнешь, а унести не сумеешь. Вот такая она, девонька, жизнь бабья.

Тут и кончилась ершистая и не по годам твердая характером лекарка Иулия. Рядом с Анной оказалась разом впавшая в отчаяние и беспомощность девчонка, потерявшая то, чего, по сути, и не имела, ибо даже не представляла себе, какой драгоценностью владела. Анна и сама не ожидала такого и сейчас вопреки своим недавним мыслям смотрела на лекарку с искренним сочувствием.

«Поверила – и сразу хоть в петлю! Ну да, для нее сейчас словно мир рухнул. То, что почитала незыблемым, оказалось мороком, а самое страшное – вдруг увидела край пропасти, по которому бестрепетно шла все это время в полном неведении. Увидела и обмерла от близости этой жути… Так-то, девонька, в женский мир без боли не входят, и боль эта вовсе не от потери телесной девственности!»

Анна обхватила Юльку рукой за плечи, притянула к себе и тут же подосадовала: хотела ведь строго побеседовать, а вот поддалась жалости. Но что ж тут поделаешь?

– Ты, девонька, не пугайся и не отчаивайся… Ну-ну, поплачь, если хочется, это не страшно. Плохо тебе сейчас, невыносимо, да только не думай, что ты одна такая несчастная. Все через это проходят, обязательно, и никак этого не миновать. И на меня не обижайся, что я тебя так… Вы же, лекарки, тоже людям больно делаете, но когда надо, для их же пользы. Мне Настена сказывала, что больные пуще боли телесной не любят, когда им про них же самих лекарка правду рассказывает. Но ведь тот рассказ тоже лечит.

И не думай, что вот, мол, я лекарку лечить взялась. Да, взялась, потому что о болезни твоей я больше тебя знаю, да и побольше матери твоей. Сама переболела…

– Ну да, у тебя вон дядька Алексей… От него все девки млеют… и молодухи в Ратном…

Юлька шмыгнула носом и шевельнулась, умащиваясь у Анны под мышкой, отчего у той аж слезы подступили.

«Царица Небесная, ну прям как с матерью! Как же ты, деточка, лаской обделена! Ведь никого, кроме матери… и отцовской руки не знаешь. А перед остальными держать себя приходится в железном кулаке! Один только Мишаня… Чего ж ты только не сотворишь, чтобы его возле себя удержать? Господи, и обычная-то девица на все пойдет, а уж дочь ведуньи, да еще человеческим теплом обделенная! Каким чудом Красава-то еще жива? А все тем же – девчонка ты пока, баба убила бы и не задумалась… тем более ведунья! А что ж тогда Настена-то меня из-за Фрола?.. Или напраслину я на них возводила?»

Подумалось об одном, а сказалось почему-то совсем другое, но Анна не почувствовала никакого внутреннего сопротивления – сказалось и сказалось:

– Девки, говоришь, млеют? А с чего млеть-то? Он же ко мне измученный приполз – беглец, без дома, без семьи… Схватился за меня, как утопающий за ветку над омутом.

– Так и хорошо, никуда от тебя не денется.

«Эх, лекарка, лекарка… Умная ты, умная, но тут дура, как и все в твоем возрасте. А чему удивляться-то? От молодости это… Хотя некоторые, и повзрослев, о ту же дурь себе головы разбивают: лишь бы никуда не делся, лишь бы мой был и ничей больше. Да только радости с того…»

– А ты хотела бы, чтобы Мишаня за тебя, как за ту ветку, держался, чтобы возле тебя был лишь потому, что больше деваться некуда? А?.. Вот то-то и оно. А что млеют, так ему-то что с того? На кой они ему сдались?

– Значит, и так нехорошо… другое что-то надо…

Юлька тяжело вздохнула, а Анна чуть не ойкнула, как недавно ойкнула юная лекарка – нет, все-таки необыкновенная сидела рядом с ней девчонка!

«Другое что-то надо…» Как лекарство подбирает. Одно не помогло, значит, другое ищет, а того не знает, что нет от этой беды снадобья, и быть не может! А главное-то она поняла? Коли любой ценой при себе держать, то оно и не надобно – самой поперек горла встанет. Хотя этого и взрослые бабы не все разумеют, пока сами носом не ткнутся, да и то, бывает, не догадываются, что не счастье так свое сберегли, а пытку – и себе, и любимому…»

Анна покосилась на Юльку. Та что-то сосредоточенно обдумывала, словно Машка, когда трудную задачку на уроке по счету решала. И снова боярыня подивилась непохожести лекарки на прочих девиц.

«Иная бы сейчас на ее месте вся в слезах да в соплях… а эта… Не успела понять, что чего-то не знает, и тут же принялась выспрашивать, знания готова прямо из горла вырвать. Моим мямлям вдалбливаешь-вдалбливаешь, а все в одно ухо влетает, в другое вылетает. Хотя вон Арина что-то такое с Анютой сумела сотворить; заставила думать, на окружающую жизнь не только через себя смотреть… я так не смогла. А вот с Юлькой почему-то легко получается…

Получается ли? Понравится мне, если и мои так же рассудочно о чувствах рассуждать начнут? С одной стороны, вроде бы и хорошо – голов не потеряют, а с другой? Юлька же все страсти, которые нас бабами и делают, пытается понять и оценить холодным рассудком… Но все равно, неужто чужих детей учить легче? И Корней для этого и задумал учебу вне дома? Мудр, батюшка свекор, ох, мудр! Точно, аки лис старый!

Кстати о мудрости: разговор-то у нас с чего начался?»

– А теперь давай-ка с оберегами твоими разберемся. Ты для чего их мне принесла?

– Так я же…

– Хочешь со мной по-доброму, так не надо врать, – Анна напрягла руку, не позволяя Юльке вывернуться из ее объятия. – Я ведь не ругать тебя собралась – думать вместе будем.

Мать тебе много лет повторяет, что лечение только тогда успешно, когда больной лекарю верит. А что с этой верой станется, если хоть один из твоих оберегов, – Анна кивнула на лежащие рядом с Юлькой мешочки, – не поможет? Если хоть один из отроков испугается? Непременно кто-нибудь да найдется, потому что не они сами захотели от своего страха избавиться, а ты им про него напоминаешь.

Оберег просто так в руку не сунешь – его с надлежащим обрядом отдавать надо, а кто этот обряд проводить станет? Уж точно не я. Во-первых, я их не знаю, во-вторых, с чего ты вообще взяла, что я, христианка, дозволю проводить языческий обряд с отроками, которые только-только святое крещение приняли? Чтобы и мне, боярыне, тоже веры не стало? Значит, придется тебе, но тогда зачем ты обереги мне отдаешь? А еще отроки у парома меняются каждый день. Ты со всеми сразу обряд проводить собираешься? А Великой Волхве противостоять хватит силенок? Ну-ну, тихо, тихо, не ругаю я тебя – учу. («Опять Аристарх! Ну что ты поделаешь!») Ты учиться любишь и умеешь… ты у нас вообще разумница, а потому слушай бабью науку.

Я же тебе ничего нового про обереги, обряды и прочее не сказала, все это ты даже лучше меня знаешь. Так почему же ты за один раз столько глупостей натворила? Никто ж тебя не подучил, все сама измыслила. Так?

– Угу, – Юлька еще раз шмыгнула носом.

– И куда ж твоя разумность да знания подевались? Не отвечай ничего, я сама тебе сейчас про тебя расскажу, как лекарки больным про них самих рассказывают, а тебе неприятно будет, так же, как вашим больным. Но это лечение, а еще – новое для тебя знание. Сказку Мишанину про то, как баба с разбитым корытом осталась, помнишь?

– Помню.

– А когда слушала ее, думала, поди: «Вот дура-то, все ей мало было! Осталась бы царицей, да и жила бы себе припеваючи». Думала?

– Угу.

– А вот теперь на себя оглянись. Все у тебя хорошо: в крепости тебя уважают, в лазарете ты полная хозяйка, взрослые тебе всячески помогают; за то, что порой не по-христиански, а от Макоши что-то творишь, никто ни разу не попрекнул. Мишаня с тобой… хочешь обижайся, хочешь нет, а как дурак с писаной торбой носится на зависть всем девкам Ратного. Чего ж тебе еще-то? А вот захотелось! Захотелось, чтобы боярыня твои обереги от Красавы отрокам раздавала и тем самым в твоей войне с ней явственно, напоказ всем, на твою сторону встала.

Считай, пожелала ты, как та старуха, стать владычицей морскою, и чтоб золотая рыбка была у тебя на посылках. А война-то ваша – девчачья, взрослые на вас смотрят да усмехаются. И ради победы в этой войне, от которой у взрослых смех один, ты чуть не порушила все, что твои мать и бабка десятилетиями создавали и копили! Веру в ваше лекарское искусство! Это, пожалуй, похлеще расколотого корыта будет? А?

Юлька передернула плечами – проняло, видать. Анна, не дожидаясь ее возражений, поплотнее притиснула девчонку к себе:

– Ты молчи, не отвечай. И не казнись. Не в чем тебе каяться, девонька. Каждая… запомни, каждая женщина хоть раз в жизни такую глупость совершает: про все ради любви забывает, а потом удивляется, какой же дурой была! Вот и твое время пришло… взрослеешь, значит. Так что не казнись, а просто запомни, чтобы больше тебе повторять не пришлось. Хоть и бесполезно это все… – махнула рукой боярыня.

– Как это бесполезно? – лекарка извернулась и недоумевающе уставилась на Анну. – Я же теперь знаю!

– А толку-то? Случится опять подобное и… Врут мужи, что у баб ум ущербен, мы ничуть не глупее их, только сердце у нас порой намного сильнее ума оказывается… вместе со всеми его знаниями.

Анна замолчала и вздохнула намного тяжелее, чем недавно вздыхала Юлька. И неудивительно: у взрослой женщины причин для вздохов куда больше, чем у девчонки. Помолчала еще, послушала, как сопит где-то под мышкой Юлька, и спросила:

– Ты думаешь, мне Красава нравится?

Спросила и задумалась, а с чего вдруг так тяжело дались ей эти слова? И в самом деле, как она относится к внучке Нинеи? Почему-то раньше такой вопрос ни разу не приходил ей в голову; вот и сейчас будто что-то мешало. То ли сама Великая Волхва, то ли ее внучка. Анна отогнала непрошеные сомнения и вернулась к разговору, не совсем понимая, кого она сейчас обманывает, Юльку или себя:

– Так и мне она не очень-то по душе. А что делать – Саввушку-то лечить надо! Ни Настена, ни ты ничего сделать не смогли, так чего ж ты теперь-то мешаешься?

– Да она не лечит, она его своим рабом делает! – все-таки не выдержала Юлька.

– А ты матери об этом говорила?

– Не-ет…

– Что ж ты так? Обязательно скажи, ей это, наверное, надо знать.

«Да и проверить, верно ли ты говоришь, тоже не помешает, а то мало ли что в твою голову взбредет, со зла-то на Красаву».

– Скажу.

– А теперь о власти над отроками… – боярыня вернулась к началу разговора. – Вот ты говоришь, что ее тебе хватает. И опять врешь, хотя сама об этом не знаешь. Во-первых, власти никогда много не бывает… ну, это ладно, рано тебе еще об этом задумываться. А во-вторых, не знаешь ты еще, что такое женская власть, но вот-вот об этом задумываться начнешь, подходит твоя пора.

Видела, как отроки на мою Аньку пялятся? Видела, видела! Ей стоит только бровью повести, и они про все забудут: и про приказы, и про наказание, и про… про все, одним словом. Она еще и сама толком в этом не разбирается, но уже чувствует; ей это любопытно, порой страшновато, но притягательно. И ты это скоро почувствуешь… – Анна опять вздохнула, – и захочется тебе такого, знаешь ли… такого… ну, вот идешь ты по улице… краси-ивая! А мужи да вьюноши на тебя так и смотрят, так и смотрят… ни на кого больше, а только на тебя одну, и аж постанывают… от восторга. И молодухи тоже смотрят и тоже постанывают, но уже от зависти. А ты вроде бы и не замечаешь – идешь себе и идешь, а сама знаешь: стоит тебе только желание какое-нибудь высказать или хотя бы намекнуть слегка… и любой в лепешку для тебя расшибется!

– Да ну, не бывает так… чтобы все сразу…

– Не бывает… – Анна не удержалась и вздохнула еще раз. – Но ведь хочется!

– Не-а, мне не надо, чтоб все, мне надо, чтоб Минька.

«Не понимает. Не доросла еще. Ну, ничего, все еще впереди… а может, и нет».

Анна вдруг потеряла интерес к разговору.

– Теть Ань, а правда, что Минька тебя просил мне платье сшить, как у твоих дочек?

«Ну, вот тебе и вся лекарка-ведунья от косы до пяток. Платье ей… А Мишаня-то и правда просил… Надо же, запамятовала. Ладно, сошьем… Софье задание дам, пусть порадуется!»

– Просил. Будет тебе платье. Посмотрим с Софьей ткани, посоветуемся…

– А когда? Завтра?

«Ну, дите дитем. Поманили игрушкой…»

– Если в крепости ничего не стрясется, то завтра. Ну, так что? – Анна попыталась взглянуть в лицо Юльки. – Договорились мы с тобой насчет Красавы?

– О чем?

– О том, что войну вашу девчачью пора заканчивать. Объяснить тебе, как это сделать легко и просто?

– Ага.

– Хочешь, чтобы я только объяснила или на самом деле хочешь прекратить? Да ладно, не задумывайся ты так натужно. Сейчас расскажу тебе один секрет, и ты, хочешь не хочешь, но войну прекратишь. Просто не сможешь больше воевать. Слушай внимательно. Ты же себя на место больного поставить умеешь? Ну, представить себе, что он чувствует, о чем думает… и все такое прочее.

– Ну… иногда получается.

– Вот и представь себе, как взрослые на ваши с Красавой рати смотрят и усмехаются. А потом и сама на нее взгляни глазами взрослых. Насколько получится, конечно, но ты уж постарайся. И увидишь, какая она смешная! А коли ворог смешон, то он не только не страшен, но еще и бессилен против тебя. Так что постарайся. И Красаву победишь, и на будущее, ты уж мне поверь, тебе пригодится. А сейчас ступай, недосуг мне. И мешочки свои забери.

Насколько Юлька поначалу настороженно отнеслась к затеянному Анной разговору, настолько же неохотно она его заканчивала. Поднялась с лавки, забрала обереги (Анна было решила, что та выбросит их в ближайшую канаву), потом вдруг обернулась и спросила:

– А с Минькой… ну, когда он вернется…

– Да делай все, как мать учила, – Анна небрежно дернула плечом. – Бог милостив, да и Мишаня не дурак…

То, что ей было недосуг, Анна не соврала. Ну, почти не соврала – идти ей никуда не требовалось, а вот подумать… Что-то такое зацепило ее в разговоре с Юлькой, что-то важное, просто нестерпимо важное, но понять и обдумать, что же именно, лучше в одиночестве.

«Как она сказала-то? «Мне не надо, чтоб все, мне надо, чтоб Минька». И Арина… только Андрей и больше никто… как она Глеба тогда… А ты, матушка-боярыня? Ну, наедине с собой-то можно, никто не слышит, только Господь, а Он и так все видит и знает… Знает, что грешна ты и деянием, и умыслом…»

Ощущение греховности давно точило Анну изнутри. Она честно поведала о своем прегрешении на исповеди, приняла и исполнила наложенную епитимью – истово, даже с некоторым перебором, а чувство очищения все не приходило. Да и не могло прийти, потому что не хватало самого главного – раскаяния!

Ее дружба с Настеной дала трещину, когда у Анны возникло подозрение, что есть у лекарки что-то с Фролом. Было на самом деле или нет, так и осталось неизвестным, Фрола уже несколько лет как похоронили, а сомнение, разочарование и обида остались. Вроде и отболело уже все давно, но именно эта неизвестность не давала забыть и успокоиться. И в то же время Анна не чувствовала никакой вины перед Татьяной! Покаялась, наказание приняла, а вот вину свою… Умом-то понимала, а стыд и раскаяние не приходили, и все тут! Как будто свое походя взяла.

А в тот день, когда Никифор привез в Ратное Алексея, сразу, еще на берегу, Анна поняла, что Фролов побратим приехал к ней, и… все будет. Понял это и Лавр и напился тогда, как свинья, а она все видела, все понимала и…

С одной стороны – жалость и нежность к так жестоко побитому жизнью Леше, с другой – чего уж там, лестно было от переживаний Лавра, с третьей… да, Господи, сколько этих сторон у бабы сыщется, и не сочтешь!

И вот сейчас открыто живет с Лешей в блуде, почитай, у всех на глазах… Но нет раскаяния, хоть ты что делай! Вместо него незаметно усиливалось ощущение какого-то непонятного права на содеянное: вроде и не признает никто этого открыто, но все молча соглашаются, что она берет свое по праву. Непонятно, неправильно, греховно, но по праву!

И вот Юлькино «только Минька» зацепило, дернуло, словно рыболовным крючком, за сердце. Сначала не поняла, а потом, когда подумала об Арине с Андреем, чуть не взвыла – не было у нее такого никогда! Четвертый десяток идет, пятеро детей, третий мужчина, а НЕ БЫЛО! Не взвыла только потому, что как удар пришло понимание: в этом-то и есть ее право! Коли в одном обделена, так другим удоволится!

«Вот, значит, как, Анюта. Неужто Царица Небесная по-женски поняла беду твою да ниспослала утешение… хоть и ущербное, но все-таки утешение? Потому-то и нет искреннего раскаяния, нет несомненного чувства греховности? Нет, не грех, не распутство благословила Матерь Божья, но даровала мне свободу выбора: решай сама, дозволяешь себе или не дозволяешь?

Нет! Нет! Не может быть такого! Наущение диаволово! Змий Эдемский нашептывает! Молиться, каяться, крестом лежать пред ликами святых, плоть истязать… Так ведь не поможет… Господи, я же знаю, что не поможет! За что испытания такие, Отец Небесный?!

Но ведь живут же как-то другие, не всем же выпадает такое счастье, как Юльке с Ариной… Как-то ведь обходятся… Кто-то, конечно, свое в грехе ищет, но не все же? Как жить? Что придумаешь, боярыня-матуш… Боярыня?

Боярыня! Ведь боярыне отчасти и мужеское пристало! А мужи-то… То полонянок в походе… да и так на сторону сходить… и никто особо зазорным не считает, кое-кто и гордится. И не осуждают… ну, разве что жена поскандалит, да и то сочувствуют не ей. Боярыня… от чего-то женского приходится отказываться – нельзя, невместно, а что-то мужеское дозволено…

Что ж, значит, Анюта, стезя у тебя такая? Предначертано, вот и сбылось… начало сбываться, еще когда о боярстве и не задумывалась? Оттого и ощущение своего права? Неужто и впрямь воздается тебе за то, что во имя боярства, во имя ДЕЛА пришлось пожертвовать частью женской сути?

А ведь полегчало на душе-то, полегчало! Знак свыше? Да! Да, боярыня Анна Павловна! Вступаю на стезю боярскую и принимаю на рамена свои обязанности, тяготы и ПРАВА! В том числе и это право, и да не будет мне сие в укор! На тя, Господи, уповаю!»

* * *

И вот сейчас, здесь, на недостроенной стене, поддавшись соблазну подразнить мужей, Анна поняла: вовсе не требуется быть такой уж раскрасавицей, чтобы на тебя смотрели все. Надо просто быть кем-то. Не обычной бабой, которых полно рядом, а чем-то отличной от них, ну вот хотя бы как она – боярыней. А если при этом еще и собой хороша – просто хороша, а не какая-то краса ненаглядная, то все: мужи не только других баб замечать перестают, но и о деле забывают.

«Так вот в чем секрет покойной свекрови Аграфены Ярославны! Идет, бывало, по улице, и рядом с ней все разговоры умолкают, глаза у мужей масляными делаются, а у баб – гадючьими. Как же – сотница княжьих кровей, и стать до последних дней сохраняла, а шла-то как, а глядела!.. Она ж не только в убранстве понимала – она СЕБЯ понимала, и остальные это чувствовали!»

– Анна Павловна! Матушка-боярыня, изволь подойти к этому краю!

«Ну вот, и сама о деле позабыла!»

Задумавшись, Анна упустила момент, когда все перешли на другой край помоста, чтобы смотреть внутрь крепости. Вернее, туда, куда требовалось, смотрел один лишь Кузька. Сучок с Нилом пялились на Тита еще кровожаднее, а Прокоп умоляюще – на Анну. Похоже, наказание плотников затянулось сверх всякой меры, пора его как-то прекращать. Но как? Тит токовал, как глухарь на токовище:

– …А вот теперь сравните: ворог, значит, лезет по лестнице только с оружием, считай, налегке, хотя, конечно, всяк защитник его норовит железом уязвить или какую-нибудь гадость на голову скинуть. Оно и понятно: кто ж спокойно смотреть станет, как ворог к тебе подбирается? В таком разе бревно в него метнуть али смолой горячей полить – самое то: и сам удовольствие получаешь, и польза прямая и несомненная, считай, богоугодное дело сотворил, даже если ведро дерьма кому-то в морду выплеснул. Но сейчас у нас речь не о том. С обратной-то стороны уже не вороги, а наши люди по точно такой же лестнице карабкаются, да не налегке, а с грузом каким-нибудь! То ли воинский припас волокут, то ли вниз раненых спускают, то есть руки-то заняты. А ты попробуй с занятыми руками да еще с грузом по этой лестнице вверх-вниз побегай, хоть тебе на голову ничего и не сыплется. Да и то неизвестно – случается, что по нерадивости или второпях и уронят, да не что-нибудь, а как раз то, что ты сейчас только в поте лица на стену вознес, да тебе же на голову. Вот и сравните, кому легче – ворогам или своим людям?

«И впрямь получается, что с обеих сторон на стену полезут – одни со злом, другие с добром – и неизвестно, кому труднее придется. Что-то мастера тут не додумали. Погоди-ка, матушка! С двух сторон вроде бы одно и то же делают, но с разными устремлениями… А не так ли и у нас: вроде бы учим одних и тех же – младую поросль, но устремления-то у девиц и у отроков разные, да и мы как наставники разного достичь желаем.

Не о том ли Аристарх мне давеча толковал – искать общее, похожее? Ведь и верно, цель-то у нас у всех одна – вырастить новое поколение погорынского… как же Мишаня-то это называл? Слово какое-то… это часть народа, призванная повелевать… нет, не вспомнить. Да и неважно! Если цель у нас одна, то нужно понять, как это умудренные мужи с отроками делают, а потом приспособить то же самое для воспитания девиц. Да что ж я, не разберусь, что ли, в чем отличие девиц от отроков?

Филимон как раз об этом сказывал, но на свой лад. Значит, надо с ним подробно потолковать… может, и не раз… и Арину тоже позвать – что-то же из бабкиных уроков она помнит. Ой, Господи, да она это уже применяет, вон как на Аньку подействовало!»

Пришедшая в голову мысль показалась такой важной, а немедленно поговорить с Филимоном захотелось так сильно, что занудство Тита стало уж и вовсе нестерпимым, да и наказание плотников за попытку посмеяться над боярыней вдруг представилось такой мелочью…

– Так, господа наставники и господа мастера, – прервала Анна монолог Тита, – вижу, что друг друга вы поняли и общим умом во всех недоделках разобрались.

– Да уж! – каркнул Сучок и многозначительно поправил заткнутый за пояс топорик.

– Во-во, общим… – согласился Прокоп таким тоном, будто сбрасывал с плеч невесть какой груз.

– Так не все еще, теть Ань! – обеспокоился Кузька. – Наставник Тит обещался рассказать…

– А дальше вы уж и без меня управитесь, – не дала договорить племяннику Анна. – Мне недосуг, да и не пристало в подробности крепостного строения вникать.

На первых ступеньках лестницы Анну настигло «журчание» Тита:

– Отрадно зреть внимание и прилежание отрока Кузьмы к столь важному делу! Иным, даже и зрелым мужам не грех бы с него пример брать…

«Ага, прилежание… Поди, угадай, то ли Кузьке и впрямь так интересно, то ли он развлекается, продлевая мучения Сучка? По нему нипочем не поймешь».

А когда боярыня сходила с лестницы на утоптанную землю крепостного двора, над недостроенной стеной уже разносился скандальный вопль Сучка:

– Да что ж ты въелся-то, короед зловредный?!! Всю шкуру уже ходами своими источил!!!

«Поори, поори… Нилу потом меньше достанется, хотя такого крикуна не то что на двоих – на пятерых хватит, и еще останется».

Анна огляделась в поисках дежурного десятника. Тот оказался рядом и, разинув рот, внимал страстным речам плотницкого старшины. Звать голосом, впрочем, его не пришлось: уловив повелительный взмах руки боярыни, отрок подскочил и заученно затараторил:

– Матушка-боярыня! Дежурный по крепости урядник восьмого десятка Иона! За время моего дежурства…

– А скажи-ка, Иона, где сейчас наставник Филимон?

– В учебном подклете, грамотой с отроками занимается.

– Долго им там еще?

– Так до обеда, матушка-боярыня. Старшина Михаил говорит, что перед обедом ум и память лучше всего работают, а сытое брюхо к учению глухо.

– Да? Ну, ладно… а наставница Арина?

– Там же… с девками, – Иона вдруг насупился и отвел глаза в сторону. – Изгаляются…

– Что значит изгаляются? – Анна попыталась вопросить грозно, но сказанное Ионой прозвучало неожиданно и для нее самой.

– Дык это… наставник Филимон, значит, измыслил… чтобы тем, кому грамота плохо дается… ну, или нерадивым… девки, значит, помогали. Они-то, почитай, все грамоте разумеют, а мы перед ними дурни, выходит…

То, что девицы так уж умудрены грамоте, дежурный урядник явно преувеличивал: образованность в девичьем десятке, по правде сказать, была очень и очень разнообразной, но в глазах совершенно неграмотных отроков… Да, нашел-таки старый воин, чем прилежание парней подхлестнуть, кому же захочется перед девицами дураком выглядеть?

– Добро… а какие занятия у отроков после обеда?

– Шорничать будут или сапожничать… это уж как наставник Тит скажет. Нам велено в обед все нужное в учебный подклет принести.

– Ага, значит, наставник Филимон освободится?

– Дык… матушка-боярыня, – Иона опять смутился, – он после обеда, обычно… это… вздремнуть слегка…

– В его годы это не в упрек, – назидательно поведала Анна. – Как освободится, передашь ему, чтобы ко мне зашел. Да не сразу после обеда, а как освободится. Уразумел?

– Так точно, матушка-боярыня!

– Ну, ступай тогда.

– Слушаюсь, матушка-боярыня!

Однако ждать, пока старый наставник отдохнет после обеда, не пришлось: когда Анна вышла из кухонной двери на крепостной двор, Филимон ее уже поджидал – значит, пренебрег ради боярыни послеобеденным сном.

– Что ж ты, Филимон Савич, сразу-то пришел? – ласково попеняла ему Анна. – Вздремнул бы после трапезы, спеху-то никакого нет.

– Э-э, какая там дрема, – отмахнулся тот. – Прокоп уже по второму кругу рассказывает, как вы с Титом из Сучка душу вынимали, да заставляет Тита целые куски своей речи повторять. Народ веселится аж до икоты, весь обед в брюхах уже растрясли. Разве ж тут вздремнешь?

– Ну, коли ты, дядька Филимон, так весело настроен, может, и наш разговор легче пойдет… Только надо девиц к чему-то пристроить, чтобы и Арина с нами посидеть могла да свое слово в разговор вставить – она же тоже наставница, а как раз об учении я и хочу с тобой совет держать.

– А чего тут думать-то? – Филимон будто бы заранее знал, чем озаботится боярыня. – Отроки с девицами грамотой занимались уже, так пусть и продолжат совместные занятия.

– Так они же сейчас с Титом шорничать должны, – усомнилась Анна, – что там девицам-то делать?

– А! – Филимон отмахнулся от возражения, как от ничего не значащего пустяка. – Ну, не шорничать, так портняжничать. И опять, хе-хе, под девичьим приглядом. Наставники сейчас больно уж в игривом настроении, не стоит их к отрокам подпускать, а Ульяна, я видел, как раз высохшие после стирки рубахи собирает. Зашивать там, штопать… Воин в походе сам себя обихаживает, вот пусть девы и поучат парней, как способнее зашивать то, что сами же и порвали. Согласна?

– А что? Верно! – согласилась Анна и тут же принялась распоряжаться. – Кто у нас сегодня старшая? Ева? Ведешь девиц сначала в пошивочную, там берете швейную снасть, потом идете в тот же подклет, где грамотой занимались.

– Слушаюсь! Десяток, равняйсь! Смирно! Нале-во! В пошивочную шагом ступай!

– Ишь ты! Ну, прям воины! – ненатурально восхитился Филимон.

Анна, отметив про себя просквозившую в его словах насмешку, продолжила все тем же командным тоном:

– Дежурный урядник, ко мне!

– Здесь, матушка боярыня!

– Пошлешь отроков к жене обозного старшины Ульяне и к жене наставника Макара Вере. Ульяне пусть передадут, чтобы рваные рубахи несли в учебный подклет, а Вере – чтобы устроила совместные занятия шитьем для девиц и отроков. Пусть отроки учатся сами себя в походе обихаживать.

– Слушаюсь, матушка-боярыня! Только… – Иона в очередной раз засмущался.

«Да что ж он застенчивый-то такой? Прямо красна девица…»

– …Только… матушка боярыня, у отроков же там шилья шорные да дратва. Разве ж можно этим рубахи?..

– Ничего, – успокоил урядника Филимон, – девицы им найдут… и чем уколоться, и в чем запутаться. Авось насмерть не заколются и в нитках не удавятся.

Пока Филимон отдал необходимые распоряжения отрокам да проследил за началом нового занятия, у Анны как раз нашлось время подумать, как обставить беседу со старым наставником. Казалось бы, о чем там думать: обычаи и традиции славян веками выковывали ритуалы взаимоотношений старших с младшими, мужчин с женщинами, хозяев с гостями, начальных людей с подчиненными – по любому поводу, на все случаи жизни. Вроде бы все ясно, а вот поди ж ты… Ну, не лежала у Анны душа к тому, чтобы посадить перед собой Филимона, как недавно Илью, поставить перед ним угощение, свидетельствующее об уважении к его годам и опыту, и, пусть и соблюдая вежество, вести разговор самой, задавая вопросы и вставляя к месту свои слова так, чтобы направить беседу в нужное русло.

Самое главное, Анна не очень-то хорошо представляла себе, о чем надо спрашивать старого воина. Да и не стоило сравнивать бывших обозника и десятника первого десятка: не годился Илья Филимону в ровни, хоть и поднялся в обозные старшины. Кроме того, слишком уж велика разница даже не в возрасте, хотя Анна и годилась Филимону в дочери, а в жизненном опыте. Ну и, наконец, наставник по нынешним временам мог считаться одним из старейшин Ратного, а Анна – женщина возраста не сказать чтобы преклонного, так что даже при своем нынешнем положении никак не могла считаться мудрой старухой.

Значит, никаких сомнений, вести себя, как младшая при беседе со старшим? Но с другой-то стороны, Анна – боярыня, а Филимон – всего лишь один из наставников в крепости, где она хозяйка! И не сама она пришла к Филимону с просьбой о помощи, а призвала его для совета. Да еще и Арину надо как-то пристроить к этому разговору, ведь по всему получалось, что младшая наставница тоже призывалась боярыней для совета. Вот и ломай голову! Выходило, что освященные веками обычаи мало того что не давали ответа на стоявшие перед ней вопросы, так еще и мешали, вязали по рукам и ногам, не давая выстроить разговор так, как хотелось бы.

Посадить Филимона и Арину перед собой? Получится, что боярыня призвала двух равных между собой подчиненных для расспросов. Да и неприлично как-то сажать молодую вдову рядом с умудренным старцем, не говоря уже о том, что Арине непривычно такое соседство и, скорее всего, ничего путного из-за этого от нее не услышишь.

Выставить Филимону угощение? А Арина просто так сидеть рядом станет? Вот уж нетушки! Обязательно сунется подливать старшему да подавать заедки, а вежество требует от молодой женщины делать это стоя… Получится, что она прислуживает седобородому воину. И какой тогда из нее «второй советник»?

Анна прикидывала и так и сяк – не получалось ничего! Попробовала представить, как это сделал бы Корней, и от нарисовавшейся в воображении картины стало совсем тошно: сидят за столом степенные мужи (морды красные, ибо уже употребили и закусили), перед ними, вежливо потупившись, стоит Арина, а Корней вопрошает: «А скажи-ка нам, вдовица… Кхе!»

А как бы поступила Добродея? Да никак! Она и без того прекрасно знала то, что сейчас пытается понять Анна. Ну, в крайнем случае, не торопясь, сколько бы времени это ни заняло, тихо и ни для кого не заметно, вызнала бы все, что ей требуется, а потом… Увы, для этого надобно иметь ее опыт. Ну, и никуда не спешить.

Кто еще? Настена? Да, эта бы вызнала, причем за один раз! Дождалась бы, когда Филимону спину опять прихватит, разложила бы того на лавке, да под растирания, разминания, мази да травки… А может, и еще проще – усыпила бы, и Филимон сам рассказал бы ей даже такое, о чем в ясном уме и под пыткой не признался бы. Так что же, обратиться за помощью к Настене? Не хочется, потому что стыдно выпытывать что-то у обеспамятевшего старика против его воли, к тому же надо знать, о чем спрашивать, а Анна сама не знает и объяснить лекарке не сможет. А та, скорее всего, тоже не знает. Ну, и… ну, не хочется у Настены одалживаться, хоть ты тресни!

Кого бы еще для примера взять? Аристарха? Тут никакой разницы с Корнеем нет. Луку Говоруна? А этот и вовсе ни о чем серьезном разговаривать не станет, с бабой-то. Отца Михаила? Даже представить себе такое невозможно, не повернется язык такой вопрос ему задать!

Почувствовав, что начинает злиться неизвестно на кого, Анна заставила себя сесть на привычное место и взяла в руки рукоделие, но почти сразу обнаружила, что руки сами делают привычное дело, а мысли успокаиваться не желают, еще и рукам мешают. Притянула к себе шкатулку с украшениями, открыла… Успокаивающие любую женщину блеск и тихое побрякивание в этот раз оказались бессильны, до них дело просто-напросто не дошло: оказалось, что она так и сидит с раскрытой шкатулкой на коленях, не притронувшись к содержимому, уставившись глазами в поднятую крышку. Вроде бы вернейшие бабьи средства успокоения, а бесполезны!

Оставалось только одно – пойти и устроить кому-нибудь скандал. Успокоиться-то, глядишь, и поможет, но вот умных мыслей наверняка не добавит. Что ж делать-то? Анна беспомощно огляделась и зацепилась взглядом за висящие на стене самострел и пояс с кинжалом. Мишаня своим ближникам для раздумий всегда советовал обихаживать и точить оружие… Самой попробовать, что ли? Боярыне вроде не зазорно…

«Мишаня, когда надо, не только против обычая поступает – он новый обычай создает! Взять хотя бы его Совет Академии. Где это видано: мальчишки, аки седобородые старцы, на думу собираются, друг друга господами советниками да по отчеству величают? Мишаня во главе восседает, хоть Илья ему по возрасту в отцы годится, если не в деды. И ведь не выглядят при этом смешными: серьезные дела обсуждают, решения принимают разумные. Говорят, что новый обычай, настрой… как же это Мишаня называет? Во! – обстановка – тому способствует!

Значит, обстановку надо создать подходящую… Чтобы и Филимон, и Арина ощутили себя равными советниками, которые друг друга дополняют… Чтобы и старому воину это не в обиду, и молодой вдове не стеснительно. Что-то такое, что они оба одинаково не знают – и тогда оба станут приспосабливаться. Глядишь, и друг к другу как-то притрутся, да и к боярыне, которая у них обоих совета испрашивает, но притом остается начальным человеком…»

Так вот и получилось, что Анна решила вести Филимона и Арину не в свои боярские покои (хотя какие там покои – горенка да уголок, выгороженный в общей девичьей светлице), а в светелку, которую Мишаня устроил себе для умственной работы в казарме отроков. Уж очень удивила эта светлица Анну, когда она туда впервые зашла. Более всего поразил стол, который сын именовал письменным – большой, опирающийся не на ножки, а на два… сундука, что ли, в которых были хитро упрятаны выдвижные ящики. А на самом столе береста в свитках, береста разглаженная и придавленная гнетом, вощанки, аспидная доска, стило костяное для вощанки, стило железное для бересты, мелки для аспидной доски, угольки, еще что-то непонятное… Да не навалом, в беспорядке – для всего нарочитые короба малые, шкатулки, подставки… Один такой стол уже обстановку создавал!

Вот на этот-то стол, со всем, что на нем находилось, да и на все обустройство светелки (каким-то словом сын ее называл… не припомнилось) Анна и рассчитывала. Ни Филимон, ни Арина туда не заглядывали, значит, обстановка для обоих одинаково непривычна. А уж когда представила себя на Мишанином месте… Сидит этак с печатью раздумья на челе, перебирает какие-то записи, щелкает на счетах, тычет малым железным циркулем в какой-то чертеж… да уж, воистину премудрая боярыня! Вот Филимон-то с Ариной рты раскроют!.. Или, не дай бог, рассмеются, узрев корову под седлом… Корней, к примеру, от необычности обстановки и незнания, как при этом себя правильно вести, сразу же начинает злиться, но Филимон вроде бы не таков…

«Что делать? Решайся, боярыня!»

Давая Филимону и Арине оглядеться и освоиться, Анна прошла за письменный стол, не садясь, взяла в руку навощенную дощечку, вроде бы читая нечто, записанное для памяти, а потом, словно спохватившись, приглашающе повела рукой в сторону второго стола, приставленного торцом к письменному.

– Располагайтесь, господа советники, – и, отвечая на недоуменное молчание, пояснила, – я же вас для совета по важному делу призвала, значит, сейчас вы советники боярские.

– Гм… – Филимон с сомнением оглядел короткую, всего на одного человека, скамью со спинкой. – Ишь ты, как хитро! – осторожно уселся, прислушиваясь к ощущениям, медленно разогнул больную поясницу и оперся на спинку. – Гм! А что? Удобно!

– Ну, коли понравилось, – тут же подхватила Анна, – так велим плотникам и для тебя стул изготовить. Да по мерке, и чтобы было куда локтями опереться.

– О-хо-хо… а и вели, Анюта, – Филимон глубоко вздохнул и расслабился. – Баловство, конечно, но удобно, ничего не скажешь. Стул, значит, говоришь? Хе! Придумают же…

– И ты присаживайся, Арина, Филимон Савич не обидится. О девичьем воспитании думать станем, и ты к его советам что-то по-женски добавить сможешь. Все на пользу пойдет.

Арина взялась за спинку стула, чуть помедлила, дожидаясь, пока усядется Анна, и почтительно взглянула на Филимона, как бы спрашивая его разрешения. При этом она и не замялась, но в то же время умудрилась задержаться ровно настолько, чтобы дать время старому наставнику поощрительным кивком одобрить такое нарушение обычая. И только после этого опустилась на предложенное ей место за столом.

С улыбкой, вроде бы свободно, а на самом деле натянутая внутри, как тетива, Анна подхватила с маленького низкого столика (и зачем такой Мишане понадобился?) небольшой кувшин с медовухой, выставила его перед Филимоном и присовокупила объемистую чеканную чарку.

– Угощайся, Филимон Савич.

За медовухой последовал кувшин побольше, с квасом, две глиняные кружки и блюдо с заедками. Анна сама налила медовухи Филимону и звенящим голосом (все ж таки на попрание обычаев решилась!) добавила:

– Ну, а уж мы с Ариной по-бабьи кваском прохладимся. Плесни и нам, Аринушка.

«Не приведи господи, мимо кружек сейчас прольет! Хоть бы не сильно плеснула, чтобы до Филимона не дотекло!»

Аринино волнение от непривычного для любой бабы положения если что-то и выдавало, так разве что спина: хоть Сучку вместо отвеса ставь ее к стене – мерить, ровно ли построено. Однако и тут молодая наставница сначала взглядом испросила у Филимона одобрения и, словно они с Анной вдвоем привычно о делах разговаривают, разлила квас. Только рука чуть дрогнула, но каким-то чудом не расплескала.

– Ну, – Анна подняла кружку, – за умудренность твою, Филимон Савич! Она нам сейчас столь необходима!

«Ой, Анька, мало ты, что ли, уже обычаев порушила? Ну, давай, еще один шажочек… Корнея-то окорачивала, тогда, поди, пострашнее пришлось – и то ничего, управилась. И Филимон не съест!»

Однако сейчас Анне мешали не страх и не робость, а, скорее, уважение, которое она испытывала к старому наставнику; уж очень не хотелось его обидеть. Поймет ли правильно такое нарушение устоев? Да и сомнения одолевали: все казалось, что какую-то пакость старику делает, голову ему морочит, вроде как глаза отводит светелкой этой (да как же Мишаня ее называл-то? Вот напасть, привязалось!). И вроде на пользу делу, а все же неловко как-то. И, зажмурившись, будто в воду прыгала, отпила первой, ожидая сама не зная чего: то ли ругательного окрика от старого воина, то ли насмешки от него же… Да хоть грома небесного.

«Бабы за одним столом со смысленным мужем, да еще и застольные здравицы произносят?! Что деется?! Но с другой-то стороны, Аристарх же прямо говорил, что боярыне пристало мужеское».

Открыть глаза удалось не сразу – так слепо и сунула кружку на стол, а открыв, наткнулась на хитро-веселый прищур Филимона, более уместный для наблюдения за детскими игрищами, и, не удержавшись, перевела дух.

– Умаялась? – сочувственно поинтересовался Филимон.

– Что? – ошарашенно отозвалась Анна, ожидавшая чего угодно, но не таких слов.

– Вот видишь, – обратился Филимон к Арине, – вроде бы простейшее дело: налили, вежливые слова сказали да выпили. Но это для мужей, а для бабы… Ну прям как воз вместо лошади на горку втащила. А все почему? А потому, что супротив обычая пошли! Ну, чего напугались-то, пичуги? Или мне не ведомо, что иные дела женам даются вчетверо, ежели не вдесятеро тяжелее, чем мужам? Ну чо ты квас за щекой держишь? Глотай уж, наконец, да заешь! – Филимон подтолкнул блюдо к Арине. – Не стану я вас убивать-калечить, даже не укушу ни разу!

Анна и Арина потянулись к блюду, но Арина задержала свою руку, уступая первенство боярыне. Филимон, глядя на них, хмыкнул и продолжил ворчливым тоном:

– А еще за умудренность мою пили! Неужто разницы между мной и десятником Лукой не зрите? Ладно, слушайте и мотайте на… хе-хе, куда хотите, туда и мотайте, вам виднее, куда там чего. Обычай – он, конечно, важен и полезен для сохранения порядка и благолепия, но… Вслушайтесь: о-бы-чай, следственно, для о-быч-ной, обыденной жизни. А случиться, хоть и не часто, может всякое, даже и такое, чего никогда раньше не случалось, или не помнит о таком никто. Откуда ж для такого случая обычаю взяться? Чего уставились? Непонятно? Хорошо, расскажу для понимания один случай. Я в то время совсем молодым еще был… даже и неженатым. Хе-хе, прям и не верится…

Филимон призадумался, на лице появилось мечтательное выражение.

– М-да, рассказал эту историю один… да неважно кто, главное, что это все взаправду было. Случилось так, что одному ратнику пришлось зазимовать на лесном хуторе с четырьмя малыми детишками. Старшему огольцу годов пять, младшей девочке то ли два годика, то ли меньше, а еще двое – промеж них. И детишки-то чужие, никакой родней тому ратнику не приходились, но не бросишь же сирот, и через зимний лес с такой мелкотой никуда не уйдешь. Вот и пришлось ему и обстирывать детишек, и обшивать, и обмывать, и за скотиной ходить… в общем, всякую бабью работу справлять. Даже косы девчонкам заплетать выучился, хотя намучился – страсть!

А по теплу уже заглянули на тот хутор люди из его села и подивились: думали, там и живых-то никого нет, а тут дом обихожен, скотина присмотрена, детишки не только здоровы, но даже и опрятны… более или менее. Думаете, хоть кто-то посмеялся, что воин бабью работу полгода справлял? Наоборот, хвалили и благодарили, хотя все вроде бы и против обычая делал.

Вот так и ты, Анюта, нынче: пошла против обычая, вроде бы как мужеское дело на себя приняла, но права, ибо боярскую обязанность справляла. Пересилила себя, поняла, что случай не обыденный… Одним словом, хвалю! Молодец, Анюта!

«Ну-у, похвала любому человеку приятна. А дальше-то что?»

– Ты на пустом месте обычаи рушить не станешь, значит, случай из ряда вон, и нужно тебе помочь.

Филимон ухмыльнулся и неожиданно скомандовал:

– Так что кончай трепыхаться да давай излагай, чего тебе надобно.

Анна набрала в грудь воздуха и… вдруг поняла, что не знает, с чего начинать, а привычно занять руки и при этом подумать не получалось. Ни рукоделья, ни посуды, ни чего-то еще из домашнего обихода под руками не оказалось – как-то не было места для этого в Мишанином кабинете.

«Вот! И слово вспомнилось!»

Хотя нет, посуда-то была – кувшины, но тянуться подливать медовухи в чарку Филимона почему-то показалось неуместным… обстановка не позволяла!

«Да что ж ты, как баба нелепая?.. еще платок теребить возьмись или платье оправлять! Али ты не боярыня?!»

Знакомая присказка помогла успокоиться, руки нашли себе занятие сами: Анна переложила с места на место вощанку, которую в начале якобы читала, развернула один из берестяных свитков, глянула в него и, кивнув, словно соглашаясь с чем-то, плоским концом костяного стила замяла на вощанке несколько слов, будто сочла их неверными.

Проняло!!! Даже не поднимая глаз на собеседников, только по мертвой тишине и отсутствию всякого движения Анна уловила: Филимон и Арина смотрят на нее, как на диво дивное – так же, как она в свое время смотрела на сына, впервые увидев его за умственной работой.

– Случился у меня намедни разговор с Аристархом Семенычем, – теперь речь полилась легко, и голос звучал так, как надо, спокойно и уверенно. – Раскрыл он мне глаза на то, о чем я сама помыслить не догадалась… – Признание в своем неразумении далось легко, будто само собой, без всяких опасений, что собеседники что-то там не то подумают. – Поведал же он мне вот что: не на ровном месте наша Академия создана, не впервые. Учили и раньше отроков и девиц, забирая их из дому на какое-то время. Учили всех одинаково. После от того обычая отказались, ибо языческий он. Однако по прошествии времени поняли, что учеба в семьях получается у кого-то лучше, у кого-то хуже, а случается – и вовсе плохо, и решили старый обычай возродить, но в новом виде. Для того тут и Младшая стража, и девичий десяток, и крепость, в которую молодежь для учебы из дому уводят. Похоже на прежние времена, только ныне мы это обучение под сенью православной веры устраиваем.

Анна оглядела собеседников. Филимон сидел спокойно, на лице никаких особых чувств – просто слушал. Арина же подалась вперед, забыв о зажатой в пальцах, так и не надкушенной заедке, вся превратилась в слух. И неудивительно: перед ней сейчас открывалась еще одна тайна жизни воинского поселения.

«А может, вспоминает, что о такой учебе от бабки слышала. Ох, дай-то Господи!»

– Сказанное я поняла, – продолжила после паузы Анна, – и душой приняла, и посчитала правильным. Однако и трудность для себя узрела великую, потому и призвала вас, Филимон Савич и Арина Игнатовна, на совет.

– И в чем же трудность сия, Аню… Анна Павловна?

«О как! Уже и Анна Павловна! Что обстановка даже с умудренным мужем творит!»

– Отроков-то у нас учат те, кто еще и старое учение помнит. Вот ты, хотя бы, дядька Филимон. Небось, и сам через то учение прошел?

– Ну… гм, было дело.

– А девиц кому учить? Умудренных старух в Ратном-то не осталось, а бабы, что постарше, прежнее учение уже не помнят и в наставницы не годятся.

– Это с чего ж ты взяла, что не годятся?

– А иначе мне Корней или Аристарх хоть одну-две назвали бы или просто прислали бы в крепость, как тебя, Тита, Прокопа, Макара. Однако ж не назвали и не прислали. Или, может, ты кого-то из ратнинских баб, в наставницы годных, назовешь?

– Гм… вот, значит, как ты повернула… А вот и не скажу сразу, может, и есть такие. Надо же понять сначала, чему учить, а потом уже и решать, кто учить сможет.

– Не получается, дядька Филимон! Не знаю я, чему здесь девиц старухи прежде учили, я же пришлая. Даже не знаю, кого и спрашивать об этом. То есть мне, конечно, известно, кто из баб пришлые, а кто природные ратнинские, да только… как-то не вижу я среди этих природных наставниц. Вроде бы и всех перебрала, а не вижу.

– Ну и неудивительно, что не видишь, – Филимон сбросил руки со столешницы себе на колени, примолк и, совершенно неожиданно для Анны, пригорюнился. – Съедает обыденность бабьи способности, съедает без остатка. Иная в молодости пела изрядно, другая мастерством каким-нибудь всех изумляла, третья… да мало ли искусниц разных по молодости бывает. А годы прошли… Хлопоты, дети, муж, хозяйство – глядь, и нет уже прежней искусницы – баба и баба… Как все. Жизнь… она такая… – Филимон вздохнул, вспоминая о чем-то навеки ушедшем. – А мужи… Чему они в… гм, в воинской слободе обучались, в том и новиками совершенствуются, а после, заматерев, сыновей потихоньку учат, а потом и новиков. Кто-то, высот воинского искусства достигнув, и зрелых воинов поучает, и молодых десятников. В общем, почитай, всю жизнь все тем же занимается.

Старый воин говорил не спеша, уверенно, как будто высказывал давно обдуманное… пожалуй, даже и выстраданное:

– Нет, и мужей тоже обыденность к земле гнет, очень немногие, как Корней, над ней воспарить способны, но так, как баб, их не засасывает. Хотя, есть, конечно, и такие – обозники, скажем, вовсе уж беспутные или те, кто слишком хозяйством увлекается да службой начинает тяготиться. Но баб жизнь укатывает га-араздо сильнее, с мужами и сравнивать нечего. Съедает обыденность баб, Аннушка, съедает.

– Ну, вот потому-то я и не могу…

– Да погоди ты! – Филимон досадливо отмахнулся. – Ты вон хотя бы на Ульяну глянь. Как преобразилась баба в крепости! Не узнать! Оживилась, помолодела даже! Откуда что и взялось-то? Глянешь на такую вот бывшую обозницу и поймешь: не у всех баб дар, которым в молодости народ удивляла, угас, тлеют, тлеют угольки под пеплом обыденности! Раздуешь ненароком, и такое откроется! А ты: «Не могу». Не можешь, потому как не видишь тех угольков, а вот Добродея, царствие ей небесное, прозревала. И другие старухи… Эх, так тебя… а старух-то у нас и не осталось! Вот ведь…

– К тому и речь веду.

– Да понял я! Ну, и надумала чего? Или только заботу свою обсказать нас позвала?

– А скажи, Филимон Савич, – неожиданно подала голос Арина, – что же с тем ратником потом стало?

– С каким ратником?

– Ну, с тем, который зиму с детишками на хуторе пережил.

– А-а… Да ничего особенного. Гм, ратник и ратник… дальше жить стал, как все.

– Как все? Неужто на нем та зима потом никак не сказалась?

«Да что она прицепилась-то? Разговор-то совсем о другом. Или есть какой-то смысл, который я не заметила? Ладно, не буду мешать, может, знает что-то, что мне неизвестно, или углядела, что я пропустила».

– А как сказаться-то? – удивился Филимон. – Ну, спас детишек, ну похвала ему за то была, а чего еще-то?

– Да я не про похвалу, – принялась терпеливо растолковывать Арина. – Как он потом-то жил? Ну, я не знаю… Может, жене с ним потом трудно пришлось, потому что он в бабьих делах лучше других понимал да указывал или попрекал… или же в воинском деле… ну, не то чтобы обабился, но менее тверд сделался… или еще чего. Я к чему спрашиваю, – заторопилась молодая вдова, заметив, что Филимон уже открыл рот для того, чтобы прервать ее. – Ведь он совсем молодым был, значит, недавно из воинского учения. И вот так вышло, что из сугубо мужеского бытия в бабьи заботы… ну, как в прорубь ухнул. Разница-то какая, да вдруг, неожиданно. Неужто все так бесследно и прошло?

– Гм… да… Вот, значит, как, – Филимон поскреб в бороде. – Да нет, не обабился и твердости воинской не утратил. Я бы даже сказал, что наоборот. Десятником стал со временем, да и поболее, чем простым десятником: когда сотнику приходилось куда-то два или три десятка отдельно послать, его старшим ставили. В сотне тогда народу хватало, мог бы, наверное, и полусотником сделаться.

И с женой тоже… тут ты и вовсе пальцем в небо попала. От того, что муж тяготы бабьей стези понимает, совместной любви только польза. Хорошо они жили, аж семерых детей вырастили. Хотите верьте, хотите нет, а за тридцать с лишним годов он на жену ни разу руки не поднял, да и ссорились не часто и не сильно… – Лицо у Филимона стало удивленным. – Хм-м, знаешь, бабонька, а ведь права ты – сказалась на нем та зима, еще как сказалась, но не в худшую, а в лучшую сторону. Почитай, последующая жизнь ему наградой за спасение детишек стала… Ну, не вся, но большой кусок жизни.

– Не вся? А что приключилось-то?

– Схоронил он жену… болезнь какая-то, лекарка не справилась. Так честно и призналась: готовься, мол, до осени не дотянет. Так и угасла…

– А потом?

– А что потом? Нету в сотне больше того ратника. Убили его в бою.

В кабинете разлилась тишина. Филимон сидел нахохлившись, и чувствовалось, что мыслями он сейчас витает где-то далеко. Арина тоже уставилась в стол и, видимо, сама того не замечая, крошила в пальцах маленький кренделек, от которого так и не откусила.

«Ну вот, собрала совет… думу, понимаешь, думать, ядрена матрена… Один жалостливую бывальщину поведал, другие носами хлюпать собрались… Нет уж, матушка, давай-ка разговор на прежнюю стезю возвращать. Или ты не боярыня? Ну-ка, сопли в сторону, спина прямая, голос тверд, собралась…»

Собраться-то Анна собралась, и голос тверд был, а сказала вовсе не то, что задумала:

– А ты, дядька Филимон, видать, с тем ратником дружил?

– Угу… дружил.

– И бесед у вас с ним о бабьей доле много было…

– С чего ты взяла?

– Ну, как же… видно же… ты так женщин понимаешь и всякие…

– Дура ты, Анюта, хоть и боярыня! Баб понять нельзя! – неожиданно рявкнул Филимон и добавил уже спокойнее: – Они и сами себя не понимают.

Анна вздернулась, собираясь возмутиться, но привычно окоротила себя. А потом Филимон ошеломил, будто обухом по голове:

– Женщин не понимать – их любить надо! Всех! За то, что они женщины. Всех до одной сначала любить, а потом… Ну, всякие вы бываете: и дуры непроходимые, и язвы зловредные, и неумехи косорукие и… всякие, одним словом. Но это – потом, а сначала вы женщины, кои любви, ласки и сочувствия достойны по сути своей, от рождения и до последнего мига! Вот так! Тогда и понимать ничего не нужно – само все понятно. Тогда и зла на вас меньше бывает, тогда и правоту вашу видно становится, тогда и помочь вам, защитить или просто приятное сделать, слово доброе сказать – в радость.

«Батюшки-светы! Вот это да! Это ж сколько лет он в себе такое хранил?! И ведь не расплескал!»

– Любая, слышишь, – Филимон хрястнул по столу кулаком, – любая… самая злыдня, самая уродина, самая… да что хочешь, хоть немного, но любви достойна. Не плотской, не… как и сказать-то? Не обыденной, а такой… Ну, любви и поклонения, как продолжательница рода, как хранительница очага, светлыми… гм, да! Светлыми богами на стезю сию направленная, для того и созданная! Любить… Да подите вы все! – Филимон вдруг озлился. – Все, Анька, заботу я твою понял… Подумать надо, хоть до завтра. Пошел я.

Филимон, тяжело опираясь на столешницу, с кряхтением поднялся, простучал клюкой к выходу и хлопнул за собой дверью так, словно тут его незнамо как обидели. Арина вздрогнула и принялась сметать ладонью в горсть крошки от разломанного кренделька. Потом замерла и, уставившись на Анну, почему-то шепотом, сказала:

– А ведь он про себя рассказывал. Ну… про ратника-то того.

– Да догадалась я! У него четверо старших явно не от одной женщины родились, больно разница в возрасте маленькая.

– А как же он женился-то, с четырьмя-то?

– На вдове с двумя малышами… один, правда, помер потом. Она ему еще троих родила, но один тоже помер. Так что своих у него только двое из семерых.

– А как же… он сказал, что убит в бою…

– А и убит. Был десятник из лучших, в полусотники прочили, а теперь калека с клюкой, даже в обоз негодный. Человек выжил, а ратник умер.

– Рассердился-то как… Мы же ничего…

– Не на нас. На себя. Заветное вырвалось, сам, видать, не ждал… Мужи от такого не то что сердятся – звереют, случается. Как же, слабость явил, душа обнаженной предстала. Ох, мужи, мужи…

– А…

– Хватит! Ступай!.. Да обижаться не вздумай, не до разговоров мне… И упаси тебя бог кому-нибудь про сегодняшнее…

– Да что ж я, не понимаю…

– Вот и ступай.

Арина ушла, унося в горсти крошки кренделька, а Анна еще долго сидела, навалившись локтями на столешницу.

«Вот и поговорили. Хорошо, если обойдется, а если нет? Боятся мужи такой откровенности, слабостью считают: не дай бог, потом кто-то напомнит, злым, грязным или просто равнодушным к сокровенному притронется – убить запросто могут. Придет ли Филимон на совет в другой раз? Теперь точно знаю: именно такой муж мне для совета и нужен. А вдруг испугается, что мы бабьем языками… Ведь и вовсе из крепости уехать может. Или нет? ТАКОМУ мужу бабьи языки не страшны, да и бабы с ним будут… не знаю… бережно, как с младенцем, чтобы ничем и никак… Вот ведь, кто бы мог подумать – воин седобородый, а такое…»

В дверях Анна запнулась, остановилась, развернулась назад и оглядела светелку.

«Кабинет… Чертог волшебный, что преображает и хозяина, и того, кто к нему зашел. Будто бы и жизнь здесь другая, не такая, как за стенами, и люди тут иными становятся. Эх, Анька, чудеса, да и только!

Нинея Мишаню зачаровать не может… Да он сам кого хочешь, даже если и нет его рядом, одной только обстановкой, которую создал… А вот завести себе такой же кабинет, да привести туда Нинею, а самой сидеть за таким вот столом, грамотки читать, что-нибудь еще такое же делать… А не развеются ли чары волхвовские? Икону бы еще вон в тот угол, да лампадку затеплить… И приходи, Великая Волхва, с боярыней говорить! Нет тут твоей силы, иная здесь жизнь!»

Глава 8

– Чудные дела у нас в крепости творятся, бабоньки, ей-богу! – Верка привычно перекрестилась и устроилась поудобнее на скамье, придвинув к себе кружку со взваром и захватив в горсть несколько орешков.

Памятная ночь после проводов, когда женщины, живущие в крепости, собрались на кухне и заучили берущую за душу странную молитву, положила начало новому обычаю. Время от времени, завершив ежедневные труды, они заглядывали на огонек к Плаве. Как правило, Анна с Ариной подходили позже всех, удостоверившись, что все воспитанницы либо уже спят, либо засыпают. Что уж там на самом деле в девичьей творилось после их ухода, обе наставницы примерно представляли (сами-то небось тоже когда-то в девках с подружками шептались), но вреда в том не видели; пусть себе хихикают, пока возможно. Замуж выйдут – заботы навалятся, не до смеха станет.

Арина такие посиделки полюбила как раз за то, что там она себя снова чувствовала такой вот девкой: можно было неспешно что-нибудь обсудить с бабами, между делом и посмеяться, слушая Верку; да просто отдохнуть от постоянного напряжения и забот. Словом, почувствовать себя спокойно, ведь все немногочисленные пока что здешние свободные женщины стали ей уже своими, и она воспринимала их почти как родных. Впрочем, если строго судить, Анна, Вея и Ульяна могут стать ей и настоящей родней… через Андрея.

«Пусть и дальняя родня, но все-таки… Не одни мы теперь, есть к кому прислониться. Ведь всего ничего времени прошло, как ехала сюда и дрожала: с чем встретят, как-то примут… А сейчас как будто не месяц, а целый год прошел.

Надо же, в Турове тогда и то дольше обвыкалась! Первые полгода, помнится, вечностью показались, не летели дни, а жерновами на шее висли. Только и отходила душой, когда с Фомой вдвоем оставалась. Хоть и не сказать, что так уж все плохо было – непривычно, скорее, чужое все. А здесь-то? Тут, пожалуй, нового побольше, чем в Турове, а уже своим стало!»

Ну, а Верка… Эта, с ее нравом, похоже, где хочешь, освоится, оглянуться не успеешь. Плава пока немного наособицу держалась, но тоже заметно привыкла. Уж как оно дальше устроится, когда новые бабы появятся, неведомо, но, похоже, так и пойдет: Анна – боярыня, вроде большухи, только в очень большом роду, они сами постепенно наладили тут женскую сторону жизни так, как им самим удобно; стало быть, всем остальным, кто позже переедет в крепость, придется как-то к уже заведенным порядкам приноравливаться.

К появлению боярыни и ее помощницы на столе уже обычно стоял кувшин с квасом или взваром и несколько кружек, а рядом – глиняная миска с нехитрыми заедками, оставшимися от ужина. Верка, Вея и Ульяна сидели на скамьях с трех сторон стола; места на лавке по молчаливому уговору оставлялись для Анны и Арины. Плава по большей части устраивалась на небольшой скамейке в стороне, около печи (то ли сожалела о своей откровенности в ночь первых посиделок, то ли еще по какой причине), но иногда, когда разговор уж очень душевный получался, не выдерживала и присаживалась к столу, присоединяясь к остальным.

Уставшие после дневных хлопот среди стука топоров, криков, лая, ржания, воинских команд, лязганья железа и прочих крепостных шумов, женщины не спешили заводить беседу, наслаждаясь тишиной и покоем. Потихоньку, постепенно расслаблялись, сбрасывали накопившуюся усталость, вспоминая случившееся за день – а происшествий в крепости хватало.

То на лесопилке пилы в бревне зажало, и от Сучковой ругани аж солнце за тучу скрылось, а когда все исправили, один из артельных плотников умудрился свалиться прямо внутрь водяного колеса. Пока воду перекрыли, его там с десяток, если не больше, раз провернуло, и как только все кости не переломало?

То Роськин Ворон, злодейски проникнув на кухню, умудрился опрокинуть лохань с рыбьими потрохами и попытался утащить часть их, да ладно бы на улицу, а то ведь в девичью трапезную! Пока ловили злодея и отнимали добычу, пока потроха, растащенные по всей кухне, собирали, кто-то, конечно же, на них поскользнулся и упал в самую грязь, да не единожды… Такой дух потом на кухне стоял!

То на занятиях по шорному делу один отрок, от излишнего усердия, конское оголовье себе к подолу рубахи пришил…

Иной раз и до серьезного доходило: отроки, увлекшись, носы друг другу разбивали, несколько раз кнутом по неумению или неосторожности тело рассекали или еще как-то кровь пускали. Юлька только зубами скрипела: лекарка не могла спокойно смотреть на те увечья, что мальчишки причиняли сами себе. Впрочем, и Арина с трудом привыкала к той легкости, с которой, как ей казалось, тут относятся к таким вещам. Она-то выросла с тем, что пролить кровь своих считалось тяжким грехом, и если уж доводил кто-то дело до такого, то виру платил немалую. Или виновного по-иному наказывали, не доводя до княжьего суда (слухов про такие случаи в Турове немало ходило).

А тут… И братьям ее не раз доставалось, а они не то что не жаловались – внимания не обращали, разве что та же Юлька замечала да тычками в лазарет гнала, раны обработать, чтобы не загноились по недосмотру.

К наставникам с таким вопросом и не подступишься. Но однажды во время очередного занятия в лазарете такого вот пострадавшего Юлька на глазах у девиц осмотрела, а рану ему перевязывать девчонок заставила. И ничего – ни отрок, ни девки на кровь даже не поморщились, а про виру и подавно никто не вспомнил. Тут уж Арина не утерпела, спросила вечером у баб, отчего так. Оказалось, Вея и Плава тоже не могли понять, в чем дело, и так же, как и она, до сих пор не решались спросить. А вот Ульяна, Анна и Верка только переглянулись, и Верка, удивившись вопросу, ответила:

– Ну, ты спросила! А как еще воинов воспитаешь-то? У нас и в Ратном так испокон веку заведено. Привыкнут в учебе – и в бою не станут вида крови пугаться. Им там и так… хватает!

В общем, было о чем посудачить. Поэтому слова Верки вызвали всего лишь ленивое любопытство: «Ну что там еще стряслось?» А она отхлебнула из кружки, кинула в рот орешек и продолжила:

– Вот сказал бы мне кто весной, что я сама, по своему желанию буду поздно вечером рваться на кухню, чтобы с бабами посудачить… Я бы и смеяться не стала – кто ж над убогими смеется? За день на той кухне натопчешься, наслушаешься, что зудят снохи, огуляй их бугай… Нет, иногда я им и отвечала… ла-асково так, душевно…

На этих словах ее слушательницы захмыкали: что в Веркином понятии значит «ласково», все хорошо себе представляли, но бойкую бабу такое недоверие не смутило. Она, не вставая, привычно утвердила кулаки на боках:

– А что? Я ж не свекрови оговаривалась, а только снохам. А то, ишь, хозяйками себя почуяли. Раньше времени!

О неурядицах в семье покойного ратника Кирьяна – отца Макара – население крепости узнало во всех подробностях чуть ли не со дня появления там Верки. Нисколько не смущаясь, она вываливала все новые и новые подробности своих взаимоотношений с братьями мужа и их женами всем, кто имел неосторожность попасться ей на глаза. Правда, деверей, не говоря уж о свекрови, она благоразумно не хаяла, ограничиваясь снохами.

– Ну, где же это видано, бабоньки? При живой свекрови за место большухи чуть не драку затевать?! Ну и что, что она после морового поветрия так и не оправилась, почитай, все время лежит? Ну, потихоньку бы разобрались между собой, нет – разорались! «Мой Карп – старший сын, значит, мне и быть большухой!» – «Вот еще! Ты младше меня!» – умела Верка передразнивать других, бывало, бабы у колодца со смеху покатывались, до того похоже получалось. Но сейчас она только сплюнула с досады. – Тьфу! А свекровь-то все слышит… будто заживо ее хоронят. И мужей своих перессорили… Ну, дуры, одно слово.

– Вер, а что это ты про чудные дела в крепости сказала? – не желая в который выслушивать про надоевшую всем до полусмерти Веркину злосчастную родню, Вея вернулась к началу разговора.

– Ну так я и говорю: в Ратном-то и слыхом не слыхивали, чтоб бабы так сумерничали, не заведены у нас такие вот бабьи посиделки, так ведь? – ожидая подтверждения, Верка требовательно уставилась на Ульяну, и той ничего не оставалось делать, как кивнуть. – Это пока в девках, с подружками собираются. Ну, они по молодости все больше хихикают да песни поют, с парнями перемигиваются. А как вышла замуж – все, отрезало. Каждая своими заботами занята, в своем доме хлопочет… Свои беды избывает… Добродея жива была – все видела, про всех знала. И помогала многим – ее ведь даже мужи слушались. А сейчас… – махнув с досады рукой, в которой была зажата кружка, разошедшаяся баба выплеснула недопитый взвар. Ладно хоть, ни на кого не попала, только пол забрызгала. Ойкнула и виновато глянула на Плаву. Та только хмыкнула:

– Хорошо, не горшок держишь. Потом вытрешь, перед уходом, сейчас договаривай уж.

Арина невольно закусила губу при упоминании Добродеи. Хоть и понимала, что права Настена – за всю общину Добродея переживала, но одно дело умом понимать, а другое, когда оно вот так тебя касается… Михайла-то тоже ей про отца Геронтия объяснил, что он о благе Дубравного пекся, но любить она попа больше не стала. Вот и Добродею эту их – тоже.

«Да уж… Андрею она так помогла, до сих пор аукается… Конечно, ее бы совет здесь пригодился, а то вон пришлось нам с боярыней про бабьи дела наставления Филимона выслушивать… Хотя такого мужа и послушать не грех.

А Верка-то словно мои мысли прочитала…»

От этих раздумий Арину отвлекла Вея.

– Про вашу Добродею мне много рассказывали, только я и другое слышала, – подмигнула она Верке. – Говорят, ты вместо нее однажды…

– А-а, да, было дело… Ой, да ну ее, от греха подальше! – Верка отставила кружку, утвердила локти на столе, подперла кулаками подбородок и приподняла брови в изумлении. – Знаете, бабоньки, вспоминаю и сама себе не верю. Чтобы я да с Варькой заодно? А ведь случилось же! Чудны дела твои, Господи!

– С Варварой? С той самой, которая на меня тогда у лавки?.. – Арина удивилась не меньше рассказчицы. – Ты же говорила вроде, что вы с ней не ладите?

– Ну, «не ладим» – это ты ласково. Мы с ней, чтоб ты знала, друг дружку терпеть не можем, чуть не с детства… есть за что. Только в тот раз я ее от души поддержала, да. И не жалею.

– Да что случилось-то, Вер? – нетерпеливо спросила Анна. – Хватит уж туману напускать, говори, коли начала.

Все так же не снимая подбородка с кулаков, Верка повела глазами по сторонам, убедилась, что ее готовы слушать, и приступила:

– Значит, так… Как-то раз иду я это по проулку… Как раз к колодцу и шла…

История эта потрясла тогда все село; правда, бурные события, связанные с разорением Куньего городища и восстановлением Корнеева сотничества, сначала заслонили ее, а потом и вовсе заставили забыть. И сейчас Верка, довольная, что представился случай напомнить о своем участии в таком необычном деле, с наслаждением просветила новых благодарных слушателей. Тогда она и предположить не могла, что обычное ее любопытство и неугомонность приведут к хоть и временному, но перемирию с Варварой.

Когда Говоруха издалека увидела, как язва Варька в дальнем конце проулка проворно ныряет в приоткрытую чужую калитку, то не удержалась и сама свернула вслед за своей извечной соперницей в тот же проулок, где ей, правду сказать, совершенно нечего было делать. Единственное, что пришло ей тогда на ум: Варька Чумиха, известная проныра, узрела что-то столь любопытное, что рискнула тайком пробраться на чужую усадьбу, подслушивать или подглядывать. А зачем иначе в дальнюю калитку тишком лезет, а не в ворота, как все добрые люди ходят? Оно бы ей и ближе от своей усадьбы, между прочим…

Упустить представившийся случай Верка никак не могла. Во-первых, коли Варька туда поперлась вот так внаглую, стало быть, и впрямь что-то эдакое происходит; а во-вторых, воспользовавшись этим, можно и самой узнать-подслушать что-то новенькое, и вечную соперницу уесть и ославить – мол, вот же заноза! Нос сует в чужой дом, а она, Верка, и полезла-то едино из чувства справедливости – непотребства какого не допустить…

И правда, еще на подходе Говоруха услышала раскаты замечательного скандала, доносившегося из-за тына, и поднажала. В так и не прикрытую калитку она ворвалась, уже не таясь, с коромыслом аки копьем наперевес – в одной руке и ведрами – в другой. И неожиданно обнаружила, что крик и шум доносятся из двух разных мест. Откуда-то из-за дома – голоса здешних баб, а из притулившегося в уголке заднего двора покосившегося сенного сарая – раскатистые Варькины проклятия, да такие, что у иных ратников уши бы в трубочку свернулись. Верка замерла на месте, решая, куда в первую очередь следует метнуться, да тут дверь сарая распахнулась от пинка, и в проеме показался обширный Варькин зад. Чумиха, пыхтя, пятилась и что-то волокла. При этом она, не снижая голоса, продолжала поносить здешних хозяев, с завидной выдумкой применяя все известные ругательства и рожая на ходу новые.

– Вот ведь баба чумовая, – завистливо вздохнула Верка, – это ж надо так уметь! К ее словам даже Корней, бывает, прислушивается! Оно и неудивительно, ей же за двоих ругаться приходится: сам-то Чума, ежели что, почти ничего сказать и не успевает, у него кулак впереди слов летит. Но таких речей я до сих пор от нее и не слыхала, огуляй ее бугай! Сейчас уж всего и не повторю, но дристогрызихами мы с ней этих дур потом до-о-олгонько у колодца величали! Так и прилипло…

– Ах вот ты про кого! – заулыбалась Вея. – А я-то слышала да дивилась – чего их так…

– Да вот так! А неча… – тут рассказчица примолкла, перевела дух, налила себе взвару и выпила на этот раз все. Оглянулась на Плаву, показала ей перевернутую вверх дном кружку – дескать, смотри, пустая. Та только рукой махнула:

– Давай дальше! Не томи душу, зараза языкатая!

– Да че ты опять у печки, как сверчок, притулилась? Иди к нам, щас самое интересное расскажу! – Верка приглашающе махнула рукой, подвинулась на скамейке, освобождая место для старшей стряпухи. – Давай-давай, иди сюда, а то на всех оборачиваться – я себе шею отверчу.

«Верка-то специально тянет душу – интерес подогревает. Илья вон тоже мастак, как тогда в дороге-то он меня разговорами развлекал, правда, он-то попутно и сам выспрашивал, будто мимоходом».

Дождавшись, пока Плава нехотя устроится рядом с ней, Верка не стала больше тянуть.

– В общем, повернулась Варька, гляжу, а у нее на руках Палашка, молодуха ихняя, только осенью за младшего сына замуж вышла. Чумиха ее еле держит, того и гляди, уронит. Увидела меня, как рявкнет: «Чего стоишь, помогай!» Я до того обалдела, что подскочила, руки подставила, подхватила с ней на пару. Смотрю, батюшки-светы, а у бабоньки на шее веревка! Ну, думаю, довела Варька, щас я ее… А эта корова пыхтит и мои слова с языка снимает: «Ну, я им щас всем… довели бабу!»

Тут уж Верке стало не до того, чтобы старые счеты сводить – Палашку-то Варька в самый последний момент успела подхватить да веревку обрезать, а то бы не миновать беды. То, что в этой семье старшие снохи изводили младшую почитай с первого дня, все и раньше догадывались. Та вроде и не жаловалась, но разве в селе что-то утаишь от соседей? Правда, того, что дело так далеко зайдет, не ожидали…

Молодуху эту взяли где-то у лесовиков, увозом, но потом, на радость отцу Михаилу, окрестили Пелагеей, и родне выкуп заплатили, как положено, никто в обиде не остался. Уж из каких соображений исходил при этом глава семьи – неведомо, но женам старших сыновей, как нарочно – всем ратнинским, да еще и родне между собой, такой выбор пришелся не по нутру: они прочили и младшему брату пристроить в жены какую-то свою девку. Вот и принялись вымещать свое разочарование от несбывшихся надежд на несчастной Палашке.

А уж коли бабье кого допечь возьмется, то и рукоприкладства не понадобится, одними языками справятся. Дело же усугубилось тем, что свекровь, хоть и не старая, померла в поветрие, а жена старшего сына, принявшая на себя обязанности большухи, еще молодая да не шибко разумная, сама остальных баб и подзуживала. Как выяснилось позже, в то утро именно Палашку угораздило поставить горшок со сметаной на плохо державшуюся и давно требующую приведения в порядок полку в погребе, когда той пришло время упасть. Полка оборвалась со стены и рухнула вместе со всем, что на ней стояло. Крынки и туеса посыпались вниз, и убыток получился немаленький. Набежавшие снохи всем скопом накинулись на молодуху, которую и без того привыкли во всем виноватить. Неизвестно, что там они ей наговорилинапророчили, но бедолага, заливаясь слезами, кинулась в сарай, вешаться.

Бабы к тому времени уже переключились на брань друг с другом, так как, по-хорошему если, то та полка давно укрепления требовала, но прошлепали и хозяйки, и хозяева, вот и выясняли теперь, кто в убытке больше виновен. Про Палашку и забыли в суете. И коли бы не Варькина привычка из-за тына не только подслушивать, но и подглядывать, случилась бы непоправимая беда. Как уж она догадалась, что дело плохо, и сама, наверное, не смогла бы пояснить. Догадалась – и ладно. Потому и ринулась на чужой двор: щеколду на калитке ножом через щелочку поддела и прямиком в сарай, следом за прошедшей туда белой как полотно и заплаканной молодухой. Пока с калиткой возилась, едва успела – та уже и веревку привязала и на чурбачок влезла. Вот Варвара и подхватила ее в самый последний момент, да обрезала петлю – благо нож у каждой бабы на поясе завсегда найдется.

– Нашли себе забаву – молодку изводить! – Верка и сейчас заходилась от возмущения. – А она мало того что робкая, так и муж у нее тюха-тюхой, бабам в рот смотрит да поддакивает, жару поддает. Довели Палашку до греха… Ох, мы ж с Варькой на пару там душу-то отвели!.. – Верка с плотоядным видом потерла руки, потом мечтательно закатила глаза. – Как мы орали!!!

– Да как же так? – перебила рассказчицу Арина. – Ну, понимаю – свекровь заест, все они по первости невесток строжат, а тут снохи… Неужто сами не были на ее месте?

– Были, конечно, – вмешалась Ульяна. – Да тут, вишь, почуяли слабину… Бабы, если защищаются, то каждая наособицу, а вот нападают – стаей. И коли в такую стаю собьются – беда. Любого заклюют.

«Ну да – стаей… Андрея-то тоже вот так, стаей травили. И ведь не все из них, наверное, злые и безжалостные, а в стае как будто разум теряют».

– Повезло ей, что вы попались! У нас в Дубравном еще вмешались бы, наверное, а вот в Турове… смотря какие соседи попадутся, в городе-то жизнь другая. Иная усадьба стоит, и будто мир иной, отдельный от всего остального.

– Да уж, – вздохнула Анна, отзываясь на Аринины слова про Туров. – Это верно, там так: всякая баба свою беду сама избывает, а сор из избы не моги выносить – и чужие посмеются, и свои заклюют. Здесь-то у нас чужих вовсе нет, там, бывает, поселится рядом новый человек, пока разберешься, кто, да что, да как. Вон, через два дома от нас хозяин сменился, так с ним познакомились, только когда он по пьяному делу ворота перепутал и к нам ломиться начал. Батюшка все потом поминал, что сначала глаз тому подбил, а потом уж имена друг друга узнали.

– Да что ж это за соседи, прости господи! – ахнула Верка.

– Это еще ладно, – отмахнулась от нее Анна. – Братцу моему уже после смерти батюшки другого соседа крепенько отлупить пришлось. Ну, не сам Никифор там кулаками махал, а двоих работников послал, с дубьем. Ох и отходили его… – Верка заинтересованно подалась вперед. – А и за дело! Повадился людишек наших расспрашивать: что за товар привезли, да сколько, да откуда, да почем брали, ну, и прочее про торговые дела. Окарачь уполз соседушка, а когда матушка Никешу взялась попрекать, он и объяснил, что тот не просто так любопытствовал, а для Никешиного торгового соперника. То ли нашего соседа за серебро наняли, то ли еще как-то, но убыток в торговых делах мог великий приключиться. Потому и к себе лишних глаз не допускали, и сами к другим не совались, чтобы на нас чего не подумали. Никеша часто повторяет: «Мой дом – моя крепость».

– Так это что ж, и к соседям не заглянуть, выходит? – удивилась Вея. – Да ну! Как же жить-то?

– А вот так и жить, – Анна пожала плечами. – Тебе это странно, а мне в Ратном поначалу странным казалось. Все все видят, все про тебя знают… как голая. Потом уж пообвыклась.

– А мне, наоборот, в Турове поначалу странно было, даже жутковато как-то, – подхватила Арина. – Фома-то мне сразу сказал, что о делах семейных болтать невместно, но я не то чтобы не вняла – не поняла просто, о чем речь. А потом случай один произошел. Как-то в воскресенье у церкви муж отлучился ненадолго, а ко мне его знакомец подошел и так, между делом, спросил: скоро ли Фома уезжает и куда? Ну, я по нему видела, что он обмануть хотел, но вроде ничего сам не говорил, а меня расспрашивал. А я же только-только в город из села приехала и не знала, что обмануть и расспросами можно. Да и вежество блюла – как старшему не ответить? Вот и выложила ему все: и когда, и куда, и с каким товаром. Он еще, поганец такой, похвалил, что, мол, дела мужнины хорошо знаю.

Потом муж подошел, на другое отвлеклись, я и забыла про тот разговор. Но съездил тогда мужнин приказчик почти в убыток, еле-еле затраты оправдал: кто-то опередил его. Приказчик товар привез, а он уже и не нужен – чуть раньше другая ладья с тем же самым приходила. Ну и пришлось часть дешевле продать, а часть и вовсе назад вести. Это мне уже потом Фома объяснил. А тот купец потом ко мне еще подходил, но расспросить не успел – муж помешал. А дома и спрашивает: «Чего он от тебя хотел?» Я все как на духу и выложила. Ох, и было мне!.. После, правда, Фома мне растолковал, как много для торгового дела всякое знание значит и какой убыток может случиться, если язык за зубами не держать. Одного раза хватило, чтобы глупость не повторять.

– Ну, ладно, это понятно, – Верка все никак не могла представить себе жизни со столь ужасными ограничениями, – но в Турове же не одни купцы живут! Есть же и другие люди.

– Есть, – согласилась Анна, – но ремесленнику тоже надо тайны своего мастерства беречь, а то завалят торг таким же, как у него, товаром.[7] Ну, а куда и зачем княжья или боярская дружина отправляется, и вовсе никто языком не треплет. Это вы и сами понимаете, чай, жены воинов. Да и боярам туровским не по нраву, когда об их домашних делах судачат. Вот и считайте, – Анна принялась загибать пальцы, – бояре, купцы, воинские люди, ремесленники и все, кто с ними хоть как-то связан, – это же половина населения Турова, а то и больше. Им всем есть что оберегать от чужого глаза, пусть и не злодейского, а праздного. Не угадаешь же, просто так любопытствуют или с каким умыслом. Это у нас тут одна община, все про всех знают. А там у ремесленников община своя, да не одна: гончары, скажем, или кожемяки от кузнецов наособицу живут. У купцов своя община, у воинов… Про бояр и вовсе молчу. У нас со всяким делом к старосте идут, а там одного Аристарха на всех не напасешься.

– А князь тогда на что?

– А что князь? Он до каждого двора не дойдет. Да и не пойдет, у него других дел хватает. А еще – права Арина – у них всех полно родни, и ее к правильному поведению тоже приучают… когда словом, а когда и дланью карающей. Арине-то еще повезло. И остальной люд ухватки и обычаи у них перенимают. Вот и сложился обычай.

– Нет, ну нельзя же так! – Верка все никак не могла успокоиться. – А вот если приключится такой случай, как с Пелагеей?

– Ну, тут ты смогла бы оправдаться, дело-то очевидное. Но скорее всего, влипла бы ты, да не одна, а вместе с мужем.

– Погоди-погоди, Анна Павловна, а Макар-то тут каким боком?

– Ну, так вы с Варварой не могли заранее знать, что там случилось, просто на шум склоки полезли. А если бы там просто бабы лаялись? Во-первых, в Турове ты так просто калитку не откроешь, там люди привыкли от татей беречься. А во-вторых, припрись вы на чужой двор без приглашения, что было бы? Собак бы на вас спустили или ребра пересчитали! Хозяева в своем праве, вас никто не звал. А еще хуже – выставили бы вас вон, а потом пожаловались и пришли бы за твоим Макаром оружные люди, привели бы в детинец, да начали бы расспрашивать: «А с чего это твоя жена повсюду шляется, да везде нос сует? Ей что, дома заняться нечем? И нет ли у нее умысла на татьбу или иное непотребство, и не по твоему ли наущению она ходит и вынюхивает?» И не ответишь: «Знать не знаю, ведать не ведаю», – в детинце спрашивать умеют. Даже если удастся оправдаться, и виры или иного наказания не приговорят, как ты думаешь, похвалит тебя Макар, когда домой вернется?

– Да это ж не жизнь а… ну, я прямо не знаю… – Верка от возмущения не находила слов. – Да как там люди-то живут?

– Обычно живут, – Анна снова пожала плечами. – Не нараспашку, как у нас, вот и все. Нос в чужие дела не суют и своими делами соседей не беспокоят. Там такое почитается вежеством.

– И ты в это… в этот… в ужас такой, прям как в темницу, собираешься девчонок замуж отдать?

– Да никакая там не темница! – Анна с Ариной дружно заулыбались. – Я вон в Ратном не зачахла, и Арину в Турове никто не сожрал. Так и девы наши обживутся, привыкнут, чай каждой мужней жене к чужому дому привыкать приходится.

«Ох, не привыкли наши девчонки к такому! В селе – община, соседи не постесняются вот так, как Варвара, влезть и чересчур ретивых окоротить, а у нас тут и вовсе живут единой семьей. А в Турове-то все по-другому. И некому пожаловаться, душу отвести, разве что друг другу. У них же там родни не будет, кроме как их самих, значит, пусть уже сейчас привыкают друг друга поддерживать. Но все равно каждой к новой семье придется самой приспосабливаться. И не только к семье – с соседками тоже предстоит как-то отношения налаживать. Тут уж я все, что смогу, им передам, чтобы впросак не попадали».

– Вер, признавайся, одним криком ведь не обошлись? – подначила тем временем Вея. Она частенько поддразнивала Верку, а та и рада была, не раз говаривала: язык – что оружие, постоянной заточки требует. В крепости совершенно неожиданно Верка ближе всего сошлась именно с Веей. В отличие от шумной жены Макара, сестра Татьяны казалась скорее спокойной и рассудительной, голос повышала редко и только по делу, но вот надо же! Они поддевали друг друга при каждом удобном случае, но делали это обе с таким нескрываемым удовольствием, что раздоров промеж них не случалось.

– А то! Там большуха-то их поначалу ерепенилась, дескать, не твое дело, в чужую семью не суйся, да еще попробовала нам в нос той доской ткнуть! – усмехнулась Верка. – Орет: сколько годов держалась, пока, значит, Палашка ее не поломала! Как же! Варька у нее ту доску из рук выхватила, да давай ею эту горлопанку охаживать! А доска-то вся уже трухлявая – так и рассыпалась в руках. Ну так ей это не помогло, – Верка погрозила кому-то кулаком, не иначе, той самой большухе. – Варька-то не растерялась, у таких хозяев неудельных много чего в сенях валяется, живо замена нашлась. Ну, мож, им наука будет – порядок блюсти!

– А ты чего?

– А чего я? Я ничего… я в дверях встала… с коромыслом в руках… И никого внутрь не пускала, пока Варька там баб уму-разуму учила.

«Разъяренная Верка в дверях с коромыслом… ну-у, легче, наверное, крепость на щит брать».

– И долго так стояла-то?

– Ну, как сказать… пока не объяснила ихним мужам, какие они остолопы, чуть смертоубийство не прозевали… Ибо это самое что ни на есть убийство и получилось бы… весь грех на них бы пал, а не на Палашку, – твердо ответила Верка, – что бы там отец Михаил ни говорил.

– А потом? Что потом-то?

– Ну, потом Варька баб на улицу выгнала, мы с ней им еще… всякое обещали. Палашка-то уже тогда в тягостях ходила, а эти кобылы будто и не замечали, что молодуху цельными днями мутит. Вот что значит – злоба глаза застит!

Тут и Настена как раз подоспела: кто-то из баб, что на нашу потеху из-за тына смотрели, догадался за ней сбегать. Мужья, когда разобрались, что к чему, женам добавили… а потом еще раз, после того как Аристарх с ними переговорил. И еще много раз, когда Бурей про то узнал, – осклабилась Верка. – Он у нас зверь зверем, конечно, но убогих всяких, а пуще всего – беременных баб и сам не трогает, и другим не позволяет. А Палашка с тех пор на Варьку разве что не молится. Родить вот скоро должна. Настена говорила, ребеночек вроде не пострадал тогда.

– Бурей?! Это чудище? Надо же…

– Ну да! Помнишь, Арина, тогда у лавки он бабью драку вмиг прекратил? – Ульяна глянула на потемневшую Плаву, слегка развела руками, дескать, ничего не поделаешь, что есть, то есть. – Я ему тогда сказала, что в толпе беременную бабу с ног сбили, не ровен час затопчут. Вот он и…

«Эх, попался бы ему кто-то, не теперь, раньше, кто бы ему душу отогрел, глядишь, и он таким зверем не стал бы… Хотя Настена, вроде, говорят… Но ведь она в мужах зверей видит и все их укрощать пытается. Доукрощалась, зверя вырастила. Себе подчинить смогла, а душу человеческую так и не возродила… Ох, нет, лучше не судить… мало ли… Про Андрея-то что мне говорили?..»

– Надо же! А я-то вашу Варвару просто вздорной бабой сочла, – Арина поспешила увести разговор от Бурея. – Еще удивилась, что такая верховодит и бабы к ней прислушиваются. Ну, понятно теперь, почему…

– Ну-у, подруга, меня вон половина Ратного тоже вздорной бабой считает! – Верка состроила донельзя глупую физиономию, потом не выдержала, фыркнула. – А ведь я не просто так болтаю, а все со смыслом… бывало, цельный день трудишься, аки пчелка…

– Ага, и все в дом, как в борть, – опять поддела Вея.

– А как же! Тока вот добрая пчела не только в дом носит, но и отдает…

– Угу… кому медом, а кому и ядом, – голос недавней лесовички прямо-таки сочился сладостью.

Верка не выдержала и захохотала первой, сгибаясь над столом и вытирая концом повоя выступившие от смеха слезы.

«Ох, и хороша парочка! Нашли друг друга! А Анна-то тоже вон сидит, хохочет с нами запросто. И ей в радость хоть изредка просто бабой побыть, а не боярыней…»

– А у меня все эта ваша Палашка из головы не идет… – неожиданно вздохнула Плава, нарушая веселое оживление остальных. – Вот же попала бабонька! Ну, я тоже по молодости натерпелась обид; оно понятно, что с моего-то взять, и обижаться грех; такой разве защита? А тут вроде мужи смысленные, воины. Разве не видели?

– Да какой там воины! Обозники они! – пренебрежительно бросила Верка. – От ратников я бы коромыслом не отмахалась. Да и потом, мужи, даже самые разумные, иной раз слепые и глухие, право слово! Любой бабе понятно, а они очевидного не зрят! Уж сколь разов убеждалась: на что мой Макар не дурак, и то умаешься, пока ему самое простое растолкуешь. А намеков так и вовсе не понимает, я и рукой давно махнула.

«Чтобы баб понимать, надо их жизнь изнутри прочувствовать, а не со стороны смотреть, как большинство мужей. Филимон вон как-то сумел…»

– Да уж, – улыбнулась Арина, вспоминая, как порой недоумевала, замечая, что ее Фома уж на что умен, а не понимает того, что и ей, и свекрови яснее ясного. Даже иной раз подозревала, может, притворяется? Но убеждалась не единожды: и правда, не понимает, пока не растолкуешь! Даже недоразумения из-за этого между ними случались. Бывало, бросит несколько слов, обидит, сам не заметив. А потом, когда она ему объяснит, как эти слова ей слышатся, даже и пугался: «Да что ты! Я же не то совсем хотел…» Но бабам сейчас другое сказала, то, что ей самой помогло когда-то то непонимание преодолеть:

– Бабка мне частенько говорила: мужи и половины женского мира увидеть не способны. Потому они нам бесчувственными и бестолковыми чурбанами и кажутся иногда! – она немного помолчала, подбирая слова. – А я вот, когда к вам сюда попала, подумала: а может, и мы для них так же? То, что им всем понятно, нам неведомо? От этого и они нас порой бабами-дурами величают…

– Ну, умная жена со временем и сама во всем разберется… если захочет, конечно. Мне вон Стерв лесные тонкости сколько раз объяснял, а пока сама по лесу не походила, все мимо пролетало.

– Э-э, нет, подруга, не скажи! – посерьезнела Верка. – Ты воинские тайны с лесными хитростями не равняй! У нас умная баба сама знает, что есть дела, в которые нос лучше не совать – прищемят. А то и оторвут. Наша старостиха про то хорошо знает.

– Беляна, что ли? А она тут каким боком? Ее муж – староста, не ратник! – не поняла Вея.

– Аристарх Семеныч – лучший мечник Ратного. Даже сейчас, – наставительно сказала Анна. – Как старостой выбрали, он от воинских дел отошел, но все равно… Корней Агеич не раз говорил, что и в лучшие свои времена он Аристарха на мечах победить не всегда мог.

«Ох, Верка, похоже, чуть лишнего не сболтнула, то-то Анна вмешалась… Вея-то с Плавой про те тайны и не ведают… и не надо… Это я в них сразу с головой окунулась, хоть и не по своей воле…»

– Ну и ладно, не больно-то нам ихние тайны нужны! – бодро заявила Верка, поворачиваясь всем телом к боярыне. – Анна Павловна, ты вот лучше скажи, когда смотрины устраивать станем? Меня ж бабы ратнинские скоро совсем со света сживут, хоть у колодца не показывайся! Ну, куда это годится?!

– Пусть они сначала промеж собой разберутся, – неожиданно подала голос Ульяна, – да со своими же вдовицами. Продькин-то урок даром не прошел.

– А че там вдовы-то? – заинтересовалась Плава. Она единственная из женщин бывала в Ратном как можно реже, и Анна пеняла ей на пренебрежение воскресными службами далеко не каждый раз – знала, как тяжело поварихе проезжать мимо места казни дочери.

Верка с Веей переглянулись и опять засмеялись, да и Ульяна улыбалась во весь рот, пересказывая Плаве, что случилось около церкви в прошедшее воскресенье.

– Ну так, две вдовицы, Анфиска и Глашка, подружки закадычные, после службы подошли к Филимону, скромно так… Поклонились, глаза в землю… сами ро-обкие, говорят тихо. Спрашивают наставника, не может ли он им, сиротам, подсобить: по хозяйству мужские руки позарез надобны, а почитай все мужи с сотней ушли… Ну нету в селе ни одного рукастого, – с растерянным видом развела руками Ульяна, передразнивая кого-то.

– И что Филимон? – заинтересовалась Анна. Они с Ариной этого разговора не наблюдали, занятые с девицами и их матерями.

– А что он? Пригорюнился, дескать, не помощник я вам, бабоньки, стар да немощен, не разогнусь никак… Куда уж мне по хозяйству…

– Ага, ну я прям чуть не разрыдалась, – не выдержала и вмешалась Верка. – Бе-едненький… А у самого глаз блестит… Вот же хрыч старый!

– Глашка на это аж руками замахала: да что ты, дядька Филимон, да разве ж мы не понимаем, и в мыслях не было тебя самого трудить! Нам бы кого из отроков, да хоть бы и вот этих, постарше да посильнее, – и указывает на двоих наших парней. И не прыщавые они уже, почитай, – добавила Ульяна, хмыкнув. – Дескать, дело им как раз под силу, да там и работы-то не так много, быстро управятся. Это нам, бабам, несподручно, а отрокам что – они молодые, ловкие, вон каких молодцов ты, дядька Филимон, выучил!

– Угу, и все так робко, глаз от земли не поднимают… Ну, прям скромницы первостатейные! – Вея покрутила головой, непонятно, осуждая расторопных вдов или восхищаясь ими. – Мне потом на лисовиновской усадьбе бабы все уши прожужжали; в мелочах обсказывали, которая что говорила да как выглядела. И то усмотрели, чего и вовсе не было, вертихвостки.

– И как, помог Филимон?

– Ой, Плава, а то ты его не знаешь?! Проникся, старый охальник! Усы подкрутил, отроков оглядел – а те аж дыхание затаили, паршивцы… – опять встряла Верка, да Ульяна и не возражала, ибо рассказывала Говоруха всегда занятно. Ну, кроме тех случаев, когда поминала своих снох. – Покосился на баб и велел тем, на кого они указали, сделать, что их попросят, да чтобы к отъезду не опоздали. Бабоньки, не медля, подхватились да чуть ли не бегом помчались, парни еле за ними поспевали.

– Ну, торопиться-то они торопились, но на Продьку обернуться успели, да чуть не в голос засмеялись, – дополнила рассказ Вея. – А она стоит, им вслед пялится, ну прям березка по весне.

– Да она разве ж стройная? Вы же говорили, что она того… в теле… – удивилась Плава.

– Не-е, не стройная – такая же зеленая!

– А мамаши, у кого дочки на выданье, и вовсе, что твоя роща в грозу: мало того что позеленели, так и загудели еще…

«Ой, шустры бабоньки, ничего не скажешь. И не мне их судить, вон сколько в Ратном вдов молодых. Бог весть, какие у них мужья были, может, и не успели их толком узнать, как потеряли… Не все же себя похоронить заживо готовы, как я тогда, после смерти Фомы… Только ведь и мою боль время исцелило, кто знает, что бы дальше сталось, не встреть я Андрея? Жизнь, она ведь все равно своего требует… А так и они довольны, и мужей у соседок в грех не вводят…

И Продьку они знатно уели, молодцы! Нашла, на кого глаз положить! Вот дура – с Анной тягаться вздумала! Потому и осталась ни с чем… А ты не наглей! Ну, и остальным урок: бабьи-то дела не таской, а лаской гораздо быстрее решаются».

* * *

Шутки шутками, но ситуация с женихами в Ратном в самом деле сложилась аховая. Причем сложилась уже давно. Не первый год матери девок на выданье ломали головы, где бы найти мужа для дочки, ибо постоянные походы и стычки регулярно прореживали мужскую часть села. Иных девиц, вполне даже и завидных по ратнинским меркам невест, уже и вековухами примерялись называть, а женихи им все не находились.

Нет, отроки, конечно, в селе исправно подрастали и женились. Вот только за много лет жизни тесным сообществом во враждебном окружении семьи перероднились, и теперь, чтобы подобрать новую пару, да так, чтобы молодые не приходились друг другу хотя бы близкой родней, родители перебирали не один вариант. А их-то как раз и не хватало.

Выдавать же дочек не за ратнинских, а за лесовиков-язычников… Даже и думать-то о таком невместно, не то что вслух произнести! В другие христианские поселения? Ну, из семей обозников можно, а ратникам вроде бы и зазорно: воинские семьи ставили себя очень высоко, простые поселяне, даже и зажиточные, им не ровня.

С парнями-то легче, им не только из христианских селищ можно жену взять, а даже и из языческих – подсоблял обычай лесовиков уводом брать, а вот с девицами на выданье прямо беда. Оттого-то в свое время и смотрели волчицами матери созревших девиц на жен, привезенных сначала Корнеем, а потом Фролом из Турова: такие женихи пропали! Была надежда на Лавра, так и тот себе лесовичку скрал! Но вот подоспели младшие Лисовины: Демьян, Кузьма и самый сладкий кусок – Михайла. Два поколения женились на чужачках, так что теперь совсем уж близкого родства можно не опасаться.

Сборы ратников в поход – пустяки и игрушки по сравнению с тем, как ратнинские матери готовились к схваткам за женихов с воеводского подворья! Еще вроде и не началось ничего, еще ждать два-три года, а девки уже подкованы, взнузданы, оседланы и бьют копытами. Да и попробуй тут не бить, если матери не просто гремят боевым железом, а уже обмениваются ударами! Каждая в одиночку против всех, каждая безжалостна и беспощадна, и для каждой в этой войне нет правил и запретных приемов!

Для тех же мамаш, которые не осмеливались или по положению своему не могли замахиваться так высоко, Господь свой подарок припас: сотню с лишним отроков, никак не связанных родством с ратнинцами. Не иначе, Божья благодать осенила старого Корнея, когда он сподобился возродить Младшую стражу! Именно так считали про себя многие потенциальные тещи, рассматривая по воскресеньям ладных да статных отроков, что в боевом доспехе сопровождали на службу девиц из крепости. Конечно, само присутствие этих выскочек ратнинским девкам настроение портило, но их матери на такие пустяки внимания не обращали. Все прекрасно знали, что Анька Лисовиниха, неизвестно с какого перепугу называвшаяся боярыней, готовит этих лесовичек (подумаешь, родня! седьмая вода на киселе, а не родня!) замуж в Туров. Ну вот и пусть их учит – ратнинским невестам больше женихов достанется! В Турове, чай, и своих девиц хватает, кому там эти сдались… Прокатаются только туда-обратно зазря, спесь с Аньки собьют, все польза. Вот тогда и посмотрим, какая она там боярыня. А мы-то не гордые, пока они не спохватились да о туровских женихах мечтают, этих приберем.

Такие или очень похожие мысли приходили в голову не одной ратнинской бабе. Приходили и поселялись прочно, хуже иного сорняка – никакими силами не вытащить. Но не все и не сразу сообразили, какие перспективы перед девками открываются, иные мамаши и рожи кривили – куда там Бурею! Приблуды, понимаешь ли, им не нравятся! Неизвестно какого роду-племени, вишь, женихи! Да какая разница, раз теперь при воинском деле состоят?! Все остальные соображения тускнели перед извечным женским стремлением к продолжению и укреплению рода.

Те мужья, которые неосторожно попытались высказать свои возражения (дескать, никогда не принимали в сотню со стороны, да и отдаст ли Корней своих волчат в примаки?), быстро пожалели о своей опрометчивости. Ибо неизвестно кем и когда пущенный слух о том, что на посаде около крепости уже ставят усадьбы для семейных, укоренился в бабьих умах моментально, и многие мамаши не сомневались, что дочка, выйдя замуж, поселится неподалеку. Возражения мужей воспринимались при этом как личное оскорбление и помехи для счастья дитятка. Со всеми вытекающими последствиями.

Нет, ну в самом деле: семью отрока, погибшего при подавлении бунта в Ратном, хозяйством наделили? Наделили! Усадьбы для семей наставников Младшей стражи строят? Строят! А какую долю Корней выделил Андрюхе? Да все Ратное гудело, обсуждая размеры этой доли! Правда, справедливости ради стоит заметить, что основывались эти слухи по большей части на возмущенных рассказах новой, куньевской родни Лисовинов, а не на конкретных фактах, но когда это отсутствие точных сведений мешало перемывать косточки и мечтать о лучшей доле для детей? А своя голова на что?

Так что большинство заинтересованных глаз каждое воскресенье внимательнейшим образом следило за кандидатами в мужья и зятья, во всех подробностях рассматривая их и придирчиво оценивая. А уж когда по селу прокатился слух, что сопровождают боярыню и девок только наилучшие отроки, заслужившие это право в жестоком соперничестве с остальными, бабье любопытство и вовсе ключом забило! Старших женщин, естественно, больше интересовало здоровье и сноровка (в том числе и воинская) потенциальных зятьев, ибо чем лучше воин, тем больше добыча, тем богаче живет его семья. Девицы же, как им и положено, предавались мечтаниям, и матери им в том не препятствовали (когда и помечтать, как не в девичестве!), только следили, чтобы самые резвые не слишком уж спешили претворять мечты в явь. Хотя не так уж и редко приходилось прикрывать глаза на резвость дочек, если их выбор совпадал с родительским; невелика беда, коли и родит в девках, но зато уж тогда жених точно не отвертится – с этим дело обстояло строго.

Ох, уж эти девичьи мечты! Если бы мужи да отроки знали, какие мысли крутятся в головках, пока глазки стреляют, а пальцы перебирают косу! Самое интересное, что если бы кто вздумал расспрашивать девок, о чем они мечтают, то вряд ли бы услышал что-то вразумительное. Большинство сельчанок твердо стояло на земле и особо мыслями не воспаряло, твердо зная, что замуж выходят, потому что «надо», потому что в противном случае проживут жизнь девками-вековухами, никому не нужными и никакого веса в семье не имеющими. А когда состарятся, чужие матери судьбой таких неудачниц дочек станут стращать: «Смотри, и ты пустоцветом останешься!»

С другой стороны, многодетная мать, а если повезет, то и большуха уважением пользовались немалым, порой и не только в женской среде. В редкой семье бабы не вспоминали с сожалением про Добродею: «Рано померла». И растолковывали девчонкам, что мудрую старуху, бывало, и воины слушались. И воспитывались новые поколения невест в твердой уверенности, что нет завидней доли, чем родить и вырастить как можно больше детей, чтобы род процветал и богател. Больше детей – больше почета и уважения, значит, не зря жизнь прожила. Ну, и к старости в одиночестве не мыкаться, само собой.

Но, несмотря на все эти, усвоенные с самого раннего детства, вполне практичные соображения, нет-нет да и замирали девичьи сердца в ожидании чего-то такого… волнующего… непонятно чего, но сладкого. Хоть и знали прекрасно, что выйдут замуж за односельчанина, а то и вообще ближайшего соседа, но мечтали порой о чудесном витязе на сказочном коне… Вот проедет он мимо, увидит девицу-красу, подхватит на седло и повезет с собой… далеко-далеко. И все. На дальнейшее, как правило, воображения (или, скорее, жизненного опыта) не хватало.

Но витязи – они где-то там, за морями, за долами, никто их и не видел-то воочию, а тут вдруг будто сказка сбылась: почитай такие же, в блестящих кольчугах, нарядные – отроки Младшей стражи. Вот они, рядышком. Стоишь за калиткой и не насмотришься! Выбирай любого, кто по сердцу придется. Что у старших на этих отроков свои виды, девицам и в голову не приходило, а если бы и пришло, то все равно не помешало бы делить парней, кому какой достанется.

Вот тут начинались сложности. Кто ж с самого начала знал, что они такими соколами в крепости обернутся? Пока те отроки в Ратном обретались, на них никто и не смотрел – мало ли холопов в Куньем захватили, вот еще, запоминать их! А сейчас…

Во-первых, почему-то почитай каждое воскресенье новые приезжают, не успеешь их толком разглядеть, не то что словом перемолвиться, а они уже обратно в свою крепость уезжают и неизвестно, когда вернутся. И имя не узнаешь – про кого в другой раз спрашивать-то? Да и у кого? У этих лисовиновских задавак – Аньки с Машкой, что ли? Вот еще, кланяться им! Или у Млавы? Да что она там расскажет, толстуха несчастная, только и может, что жрать! Вот и приходилось ловить отголоски слухов да выпытывать, словно невзначай, у оставшихся в лисовиновской усадьбе молодух или младших девчонок, тем более что у многих из них родня в крепости тоже обретается. Но и это не мед: что девки, что бабы все как одна вредные, языкатые, даром что из милости в род приняты, а туда же! Носы задирают, друг с дружкой перешептываются да знай себе хихикают! У-у, змеищи!

Во-вторых, раз за разом оказывалось, что один и тот же отрок неизвестно почему приглянулся сразу нескольким девкам! Господи, Пресвятая Богородица, что тут начиналось! Хорошо, девицы волос не закрывают, за косы друг друга таскать сподручно – кто больнее дернет. Пусть отроки боевым оружием хвалятся – у девок свое есть, не такое заметное, но в драке незаменимое: почитай, у каждой в кисти пояса пряслице спрятано. Невелик камушек, но с размаху ка-ак ударишь им сопернице промеж глаз… а потом за косу да об тын! Матери за такими девичьими потасовками следили сурово: не приведи господи, в раж войдут, покалечат друг друга, а ведь им, дурехам, рожать! Совсем драться, конечно, не запрещали: в Ратном издавна воинский дух ценился, и боевитых девок замуж брали охотнее, чем тихих скромниц. Другое дело, что счастливой семейной жизни это не обещало. А у какой бабы она, жизнь эта, легка да сладка? Да и у мужей порой тоже не проще: берут-то замуж бабу, а получают божью кару.

У матерей же своей головной боли хватало: отроки-то не сами по себе приезжали! Они в той крепости под рукой Аньки Лисовинихи обретаются. Она там большухой, значит, с ней и вести предварительный разговор – иначе никак! А ведь она, змея туровская, наверняка все обиды помнит; в свое время ратнинские кумушки немало ей крови попортили. И зачем, спрашивается, тогда усердствовали? Вот и отдувайся теперь за давнишнее злоязычие, ломай голову, когда просто улыбнуться, а когда и о подношении пора задуматься. И никуда ведь не денешься, жених дочке нужен, да не абы какой, а справный. Потому и кланялись бабоньки Анне, и улыбались ласково (а у самих от той ласки скулы сводило), и говорили приветливо.

Анна цену этой приветливости прекрасно знала, но обычай ломать не собиралась; в конце концов, не она к ним на поклон шла, а они к ней. Вот и пусть кланяются. Ну, и она в ответ… нет, не кланялась – боярыне не пристало, но с достоинством кивала; иным и улыбалась. А бабы потом подолгу спорили, из вредности Анька улыбнулась или с каким другим смыслом. Каждая, как водится, свое доказывала, свою выгоду видела.

Мало ратнинским бабам лисовиновской боярыни, так угораздило Корнея еще бояр наплодить. Ну, какой из Лехи Рябого боярин, скажите на милость? А из Игната? Ладно бы еще Лука – так заговорит, не только боярином его признаешь, а и воеводой назовешь, лишь бы умолк. А ведь у каждого из них свои боярыни есть с боярышнями, чтоб их… Им теперь с простыми ратниками родниться не с руки, они выше нос задирают. А выше в Ратном – только Корней со своим выводком. Правда, внуки его всем этим новоявленным боярам родней приходятся, а жаль! Забрали бы себе этих внучков, во главе с Бешеным, так нет – на крестников Корнеевых нацелились, а это уже совсем другая песня! Мальчишки хоть и приблуды туровские, но сотник понапрасну в род не примет; выходит, виды на парней имеет.

Ну, приблуды или нет – это для мужей причина весомая, для баб же самое главное: никому в Ратном эти отроки родней не приходятся, кровь в них свежая, сторонняя! Значит, и волноваться надо только из-за того, чтобы никто парней из-под носа не увел. Две ближайшие лисовиновские соседки чуть не насмерть переругались, когда оказалось, что их дочки обе положили глаз на Роську. И чего они в нем нашли? Сам-то он о таком «счастье» и не подозревал, на службах аж светился, из церкви выходил благостный, умиротворенный… То-то девки таяли!

Красавец Артемий, напротив, не терялся, подмигивал всем подряд, с самыми смелыми перешучивался, но… и только. Осторожен, поганец, никому его на сеновал заманить не удалось, хоть и пытались не раз. Учен уже, не иначе. Но и драк из-за него случалось чуть ли не больше, чем из-за всех прочих вместе взятых…

Вечно строгий Дмитрий, по всему видать – из потомственных воинов, ратнинским кумушкам особенно по сердцу пришелся, да и мужи его от остальных лисовиновских крестников отличали. Что он по дуре Аньке сохнет, никого особо не заботило – родня по крещению, все равно жениться не сможет, а об остальном пусть у ее матери голова болит. Глава рода прикажет – женится как миленький.

Некоторую настороженность у бабьего общества вызывал четвертый из приемышей – Матвей. Мало того, что парень явно чем-то в жизни ушибленный (как оно потом аукнется?), так еще и у Настены обретается, вроде как приемный сын. А с лекаркой шутки плохи: попадешься ей не с тем вопросом под горячую руку, не приведи господи, заворожит, с нее станется. С другой стороны, лекарское ремесло в Ратном бо-ольшим уважением пользовалось, такой зять в любой семье к месту. Лекарю же в бой не ходить, значит, при обозе ему обретаться; вот жены обозников и зашевелились. До сих пор им такие сладкие куски не обламывались, а тут мало ли… Им своих дочерей тоже как-то пристраивать надобно.

К Настене подкатывались не только из-за Матвея. Наиболее предприимчивые обозницы здраво прикинули свои возможности и решили, что к лисовиновской родне лучше и не моститься – не по чину, но когда прошел слух, что в крепости появилось еще множество совершенно чужих парней, вот тут бабоньки всерьез задумались. Уж как там они между собой договорились, доподлинно неизвестно, но только как-то раз застала Настена у одного из колодцев собравшихся тесным кружком обозниц. Или это они ее там подкараулили? Ну да не суть.

Страшен воин, готовый на все, умелый, опытный, беспощадный, но многократно страшнее мать, нацелившаяся на поиски жениха для своей кровиночки. Смертельно опасно для сколь угодно сильного воина, если противник уворачивается и удар приходится в пустоту, но неописуемо и невообразимо чувство матери, когда вдруг сотня… Сотня!!! Даже чуть больше сотни отроков! Крещеных! Будущих ратников!! Выученных так, что выживут в первых боях – если не все, то большинство!

Но как узнать, который лучше? Ведь ничегошеньки ни про родню, ни про характер, ни про то, что нравится, что не нравится, ни про остальное, такое важное – да что там, наиважнейшее! – неизвестно. Господи, за что муки такие?!

С опасливыми заходами, издалека, чтобы, не приведи господи, не разгневать лекарку неосторожным словом, бабоньки принялись выпытывать, а не сможет ли она предупредить их, нет ли у кого из тех чужих отроков какой тайной хвори?

Лекарка успокоила их по-своему:

– Больного отличу, а вот наверняка сказать, что во всем здоров, никто не сможет. Тут надобно про родню все знать.

Пришлось озадаченным матерям утешаться самостоятельно:

– Уж совсем-то негодящих Великая Волхва не прислала бы, бабоньки. Она-то наверняка знает.

– Да и женить их не завтра… наставники-то присмотрятся, кто на что горазд.

– А что нам наставники? Ты, что ли, пойдешь Филимона допытывать? Или вон Прокопа? Он тебе попытает… крюком своим.

– Макара разве что.

– Ох, нет, бабы, только не Макара!

– А чем он тебе не угодил? Мне мой сказывал – с понятием он, хоть и бывший ратник. Нос никогда не драл.

– Да я ничего про него самого и не говорю. Ты лучше про его бабу вспомни!

– Ой-й-й-й… Язык, что шило, глаз, аки наконечник бронебойный, а норов… убить, оживить и еще раз убить…

– И все равно мало, Говоруху так просто не укатаешь! Снохи ее до сих пор своему счастью не верят, что она в крепость эту перебралась.

– Да толку-то, что перебралась – все равно их в покое не оставляет. Как приедет, так и норовит пыль в глаза пустить да уколоть побольнее. И не спроси ее ни о чем – такого наговорит!

И в самом деле, переселившись в крепость, Верка в самый краткий срок прониклась ревностным отношением ко всему, что происходило в Академии и вокруг нее, словно жила там с рождения. Приезжая в воскресенье на службу в церковь, просто не могла не улучить время дойти до колодца, хоть и без дела, да пошуметь там с бабами в свое удовольствие. Всякое отличие крепостного порядка от привычного быта Ратного преподносилось ею в сопровождении неизменного полупрезрительного комментария: «У нас-то в крепости все с самого начала продумано, не то что тут у вас… как придется!»

Бабы, само собой, молча это слушать не могли, и из таких рассказов неизменно вырастал громкий и продолжительный скандал. Особенно если при этом присутствовали ненавистные снохи – жены Макаровых братьев. С ними жена «господина наставника» тем паче не церемонилась. Одна из них как-то брякнула в перебранке, что Верка-де губы раскатала жениха своей Любаве хоть так найти: тут никто не возьмет, так, может, там подберут. Верка в ответ, не растерявшись, охотно согласилась:

– А что ж? И возьмут! Мала еще, да пригожа. И в обучении теперь как дочь наставника. Из таких, как моя Любава, жен отрокам в первую очередь приискивать и станут, это не ваши кулемы! Я женихов-то еще перебирать буду, Макарушка-то их всех в деле посмотрит да оценит глазом воинским; кто чего стоит, определит. Нам негодные да трусы в родню не надобны! Девицы-то из десятка, что боярыня Анна Павловна с наставницей Ариной в Академии обучают, замуж в Туров пойдут, а парней надо женить? Надо! Только не на первых попавшихся. И решать это Лисовинам.

Буйное Веркино воображение с каждым приездом подсказывало ей все новые и новые потрясающие подробности:

– А Михайла-то сказывал: кто женится, как велено, ему Академия и дом справит, и хозяйством поможет обзавестись. Место на посаде самим выбирать позволит. И у первенца непременно кто-нибудь из Лисовинов крестным отцом будет, чтобы, значит, породниться. Уж такую семью всяко не оставят! Да и потом, когда выучатся отроки, каждого справой наделят, да конем, да еще чем пожалуют непременно. Корней Агеич прямо так перед строем и пообещал. Он-то давно этим озаботился, как он им отца вместо.

Только упреждал, чтобы с перебором себе жен выискивали, и прежде с боярыней Анной Павловной да с ним советовались: не каждую ратнинскую дуру там примут. Уж лучше откуда из похода привезти, не раз еще случаи подвернутся. Али в том же Турове присмотреть себе девок справных, чтоб грамотные были! Вот так! – беззастенчиво врала Верка, нагнетая нешуточные страсти. И хоть ее вечная соперница Варвара не удержалась, выказалась, дескать, кому они, те приблуды, нужны, но слова ее на этот раз звучали не слишком уверенно – у самой-то старшая дочка Дуняша, считай, на выданье, а сговоренного жениха пока нет.

Заполучить любого из Лисовинов в крестные – это да-а… Да за такое половина баб в Ратном готова если не сама удавиться, то соперниц удавить запросто. Господи-и-и!!! Да как же страсти такие в себе удержать? Разорвет же пополам на двенадцать кусков мимо шва! На ком душу-то отвести? Так вот же он, ирод, кобель блудливый, сидит, ложкой машет, и в мыслях нет, как его жена насмерть бьется! Ну, погоди, радость ты моя ненаглядная, сейчас я тебе остатки прически-то…

Тяжкие и грозные времена надвигались на мужскую половину с неотвратимостью морового поветрия, лесного пожара или наводнения. Кто-то из отцов заневестившихся девок только предчувствовал грядущие испытания, а кто-то уже и успел получить первые удары. Недаром так споро и радостно собирались иные ратники и обозники в поход за болото! Да лучше уж на войну, чем так…

Сколько языков бабы оббили, завидуя непутящему обознику Илье – балагуру и выпивохе! Обменялся крестами с раненым пацаном (небось тот не в себе был!), а теперь нате вам – обозный старшина Младшей стражи! И как только Бурей такое стерпел?! Ох, чтой-то будет!.. Вот обозницы и надеялись – а вдруг и им счастье улыбнется?

– Да ладно вам, бабы, Илья хоть и трепло, но не вредный. И раненые у него всегда как у Христа за пазухой. Корней-то небось не зря внука к нему в сани устроил.

– И не похваляется он, не чинится. Всегда на телегу готов подсадить да подвезти, будто и не старшина.

– Во-во! Гурьяна Драного, поди, не допросишься, хоть сам такой же обозник, как и наши! И Лизка его вечно с синяками, а Илья свою Ульяну ни разу пальцем не тронул, даже когда и пил.

– Ага. Или вон Оська Ботало… – бабы дружно хихикали, вспоминая неугомонного болтуна и бабника. Зацепишься с ним языком или, не приведи господь, подвезет на своей телеге – считай, скандал с мужем обеспечен. И свекровь с потрохами сожрет.

– Не-е, бабоньки, точно вам говорю – Ульяну просить надо. Она своя, обозная, не то, что эта Говоруха. Макар, как его покалечило, хоть и ходил с обозом, а баба его все равно вечно нос задирала, дескать, из ратников они.

– Это ты верно говоришь. Ульяна баба добросердечная, с понятием насчет материнских тревог. Она и про отроков все что надо приметит, и нам расскажет…

Вот так и стали Верка и Ульяна для ратнинских матерей основными источниками необходимых сведений о возможных женихах. К Анне-то с такими вопросами, понятное дело, бабоньки пока опасались соваться: а ну как сразу надежды лишит? Нет уж, лучше для начала разузнать все в подробностях, вызнать, кто там из отроков пока не пристроен, а там уж и сговариваться можно.

* * *

Разговор на посиделках тек самым причудливым образом: то без всякой связи перескакивал с одного на другое, то кружился вокруг какого-то события до тех пор, пока его разве что не оближут со всех сторон. Бывало, и молча сидели – оказывается, это так здорово, когда можно посидеть и помолчать всем вместе. Есть о чем. Порой в такие мгновения вспоминалось что-то, ускользавшее от внимания в ежедневной суете и суматохе, всплывало на свет Божий и оказывалось важнее всех остальных дел.

– Знаете, бабоньки, а у меня все из ума не идет то, что Филимон давеча говорил… – Анна откинулась на лавке, прислонилась затылком к стене и сидела с закрытыми глазами.

– И чего он? – встрепенулась Верка.

«Ну что за баба! Она хоть когда отдыхает или нет? Глухая ночь на дворе, а ей все неймется…»

– Ну, Филимона грех не послушать, – откликнулась Ульяна. – Илья сказывал, он не глупее сотника или старосты нашего, только помягше малость. Ну, и не лезет никогда со своими советами, коли не спрашивают. Это он здесь развернулся.

– Жалко только его – больной весь, скрюченный, иной раз и ходит-то еле-еле. А посидит на лавочке, погреет спину об нагретые бревна, и опять глаз горит, – Плава поставила на стол очередной кувшин со взваром и опять устроилась на скамье. – Видно, что человек на свое место попал – как для него создано.

«А что, может, и создано… Корней Агеич сюда и не показывается, почитай, староста только один раз приезжал. Неужто без пригляду крепость оставили? Ох, непохоже… Как раз для старого воина дело…»

– Ну, так чего Филимон-то? – напомнила Ульяна.

– Да разговор у нас с ним зашел… про то, как раненых подбадривать надо, – Анна открыла глаза, оглядела сидящих вокруг нее баб и с серьезным видом продолжила: – Он мне присоветовал чуть позже, когда очухаются они с дороги, девиц к ним подпустить…

– Это чего он, старый хрен, удумал?! – Верка немедленно уткнула кулаки в бока и начала приподниматься, но Анна досадливо оборвала:

– Да сядь ты! Дослушай сначала!

– И правда, Вер, не кипятись! Филимон зря не скажет, – Ульяна ухватила Верку за рукав и потянула вниз. – Дай договорить. Так чего он, Анна Павловна?

– Присоветовал, значит, мне Филимон напускать на раненых наших девок – в новых нарядах, – Анна укоризненно глянула на Верку, – да с наказом глупости всякие говорить. От боли и тяжелых мыслей отвлекать, зубы им заговаривать.

– Ну-у, вообще-то оно и в самом деле… – выражение озадаченного лица Ульяны, слова, сам голос настолько напоминали Илью, что казалось, вот-вот она потянется бороду чесать. – Чтобы стаю девок в горницу к раненому запускали, я никогда не слыхала, а так… в каждой семье по-своему за ранеными ходят… И веселить приходится, и чушь нести… иного и разозлить полезно… Лучше пусть на кого другого злится, чем себя жалеет не в меру.

– Ну, а ты чего ему на это ответила, а?

«Ух ты… Это ж мне надо продумать, как девкам объяснить, чтоб все ладно вышло. Такое на их разумение не оставишь – суета начнется, бестолковщина, вначале и растеряются запросто и только друг на дружку коситься станут… Научить их, как себя вести, чтобы само собой получалось».

– Сказала, через день-другой, как можно будет, непременно так и поступим. Да не в этом дело, меня другое в его словах зацепило. Он много чего говорил, про разницу между отроками и девицами…

– Тоже мне новости! – буркнула себе под нос Верка. Анна, не обращая на нее внимания, продолжила:

– Дескать, вернулись отроки из-за болота совсем другими, потому как познали что-то, что и словами описать нельзя: страх, кровь, смерть – своих и врагов… А девицы про то и не ведают. Потому и пролегла между ними межа, которую не переступить… Ну, и еще, дескать, надо нам растолковать девкам про нашу, бабью грань жизни. Заковыристо говорил, конечно, я не все запомнила, но суть, кажется, ухватила.

– Эк его понесло! – неугомонная Верка неодобрительно покрутила головой.

– Ну да, любят мужи словеса красивые, – перебила ее Вея. – Нагородят семь верст до небес, а станешь разбираться… Батюшка покойный тоже, бывало, как начнет говорить – ну прям звери лютые в Ратном собрались, а копнешь чуток поглубже… А-а, да что там! – она махнула рукой и замолкла.

– Никогда я не слышала, чтобы муж так про… – Арина замялась, подыскивая подходящее слово, чтобы высказать то, что еще во время разговора с Филимоном ее поразило. – Ну, про бабью сторону жизни, что ли, говорил.

– Неонила, покойная жена его, – пояснила Ульяна для чужих в Ратном Веи, Арины и Плавы, – не раз хвастала, что лучшего мужа и не сыскать: ни разу пальцем не тронул, ни разу на сторону не глянул; и родных, и приемных детей людьми вырастил.

«Да-а… Хоть мужская и женская стороны жизни рука об руку идут, но каждый их со своего бока видит и чувствует. А отроки с девицами тем более друг друга не понимают: в юности даже в голову не приходит, насколько они разнятся… Вон, Филимон прошел через испытания в молодости, познал бабью жизнь изнутри, выходит, оттого и баб теперь лучше понимает? А сам при этом ничуть не обабился… Значит ли, что и баба, пройдя через мужское испытание, сумеет мужей лучше понимать, не теряя свою бабью сущность? Может, и я так смогу, после того как сама через смерть и убийство прошла?»

– Правильно ты, Арина, сказала про бабью сторону жизни, – вернулась к разговору Анна. – Вот я и думаю: Филимон-то говорил про то, что сейчас, после боев и ранений, отроки в мужскую жизнь входят, а девки в бабью – после проводов, ожидания… после встречи с ранеными… после плача по погибшим.

– Много мужи про это знают! – фыркнула Верка. – Спроси кого, так небось любой скажет, что бабами они нас делают… А без них ну прям никак!

– Конечно, все мы бабами после свадьбы становимся, – чинно продолжила Анна, но Верка и тут не смогла промолчать:

– Па-адумаешь, свадьба… Сеновалов на всех хватает…

– Ну, девичество потерять – дело нехитрое, да не самое важное. Это только один, даже и не первый шажок в женский мир… так, телесное изменение. Главные же перемены вот тут и тут, – Вея постучала согнутым пальцем по лбу и левой стороне груди. Бывает, иная и родит, а матерью не станет… Не дано!

– Только вот даются все изменения не просто, – тихо, как будто про себя проговорила Арина, все еще обдумывая ту мысль, что ей в голову пришла. – И начинаются с боли и крови рождения, а потом боль почти каждый шаг сопровождает… телесная либо душевная – неважно.

– Да и кровь тоже… частенько, – согласилась с ней Вея. Помолчала, а потом повернулась к задумавшейся Анне. – У нас рассказывали про давний обычай… Раньше считалось, что девка, чтобы бабой стать, должна прежде испытание пройти. Ну, как отроков в воины готовили, испытывали где-то на капищах, так и девиц перед замужеством старухи в лес уводили. И пока они те испытания благополучно не проходили, невестами не считалась. И не шить-готовить, а иное что-то, да не простое, не каждая могла осилить, бывало, что отвергали после этого девку, а то и убивали. Но это совсем в давние времена, потом-то помягче стали обходиться, но замуж таких не брали, так пустоцветом и оставалась до старости, а коли случалось, что рожала, так дите родня забирала, ибо считалась не годна к материнству.

Так что правильно Филимон сказал: наши девки на бабью дорожку уже вступили. Только зря он говорит, что первый шаг в женский мир девчонки только-только сделали! Они все уже столько пережили и столько потеряли, что этим, – Вея кивнула в сторону двери, – в их глуши и не снилось. Ты уж прости, Анна, но то, что ваши ратники с Куньим сотворили, и поживших баб ломает.

«Ох ты, ведь и Вея через то же прошла, о чем мне тогда Плава рассказывала! Да уж… весь не пощадили, и самих в полон угнали – такое не забудется. Конечно, сейчас для них оно вроде и неплохо обернулось, а какие раны на сердце остались? Хотя… Ничто даром не дается и не проходит бесследно. Надо думать, и Ратное с тех пор переменилось… К лучшему или худшему – бог весть».

– Каждой женщине своя доля испытаний отмеряна, – примирительно сказала боярыня, будто отвечая на Аринины мысли. – Но если хватит сил не испугаться, вынести то, что нам Господь посылает, то и награда может быть велика.

– А не хватит духа все вынести, так и не жалуйся потом, что жизнь не задалась, – подхватила Арина. – Бабка мне говорила, что боль и девственная кровь сродни той первой крови, когда пуповину обрезают. Это не жертва и не плата, а лишь напоминание нам, что все ценное в жизни даром не дается.

– Вот-вот! – оживилась Верка. – Я давеча так и сказала Акулине с Клавкой: хотите и ежа родить, и в девках остаться? Теперь и нечего мне тут ныть – «Везет тебе…» Тому везет, кто сам едет! Ага! А то разнылись они…

– Выходит, они с тебя начали, – понимающе хмыкнула Ульяна. – То-то они ко мне подкатывались, выспрашивали про наше житье да про то, как мужья тут устроены… – и пояснила для недоумевающих Арины и Плавы с Веей. – Это Тита с Прокопом жены. Все примериваются, как им – перебираться в крепость или погодить… Боязно.

– Боязно им, вишь! – возмутилась Верка. – То-то и оно, что боязно! Ну, так я им и сказала: давно собрались бы да приехали. А они губы поджали: «Хорошо тебе – приехали… Вам-то с Макаром дом уже готов!» – скривилась она, передразнивая слезливо-завистливые причитания неведомых Арине баб. – Ага! Мне завсегда лучше всех! Ну, я им и выдала! А вам, говорю, кто мешал? Мы с Ульяной, небось, на телегу погрузили, что поместилось, да и поехали к мужьям без долгих разговоров! Вея вовсе добралась, когда Стерва унесло невесть куда – что, ей не страшно, что ли? Сами же мне в спину шушукались тогда: поди, под телегой ночевать придется, либо с отроками в одной землянке!

Мы с Макаром до сих пор без своего угла перебиваемся, он в казарме, я в девичьей! Зато мы здесь вместе! У меня телега со скарбом так и стоит под навесом! Что ж мне теперь, удавиться, что ли? Зато и дом нам в числе первых… А они приехать боятся, вишь ты! Бросили мужей на чужих баб и сидят там, как смолой юбки намазали! И еще завидуют мне, что дом нам первее их, да что в поле не убиваюсь. Мало я здесь с починкой на всю ораву уламываюсь? Что ж им-то тогда в этот мед боязно?

– Ну, жизнь менять завсегда боязно, да еще вот так резко, – вздохнула Ульяна. – Я ведь тоже перед переездом три ночи не спала, все переживала – как тут и что…

– Так и мне боязно! – Верка всплеснула руками. – Кто ж говорит, что нет? И посейчас боюсь! Но переехали же, решились. Зато теперь и сливки нам, а уж кто после – объедочки… Вот так оно всегда и во всем. Я им это и объяснила: ничего даром не дается, за все расплатиться чем-то надобно. А не хватает духа… ну, ной… толку-то? Ни нытьем, ни карканьем жизни не поправишь. Ты свое дело делай потихоньку – оно и сладится.

– Да они бабы-то неплохие… – Ульяна покачала головой. – Вот увидишь, переедут непременно, и тут к месту придутся. И Акулина, хоть и ныть горазда, а тоже не белоручка – обвыкнется… Страда уже, почитай, закончилась – куда им деваться?

– Да теперь-то уж непременно переедут! – неожиданно заржала Верка. – Бегом прибегут, вот увидишь! Уж я их так обнадежила, так обнадежила…

– Чего ты еще отчудила? – вскинула брови Анна, а остальные с любопытством воззрились на Верку, не сомневаясь, что неспроста она так заливается.

– Да чего я? – отдышавшись, она состроила невинную физиономию, но не удержалась и снова захохотала. – Говорю им: а вы, бабоньки, можете и не спешить, чего уж теперь? Мужи ваши присмотрены да ухожены, Плава их кормит, Ульяна обстирывает, я – если что зашить, а остальное… В крепости холопок молодых да пригожих мно-о-ого… А вот еще скоро молодухи лисовиновские приедут, Анне Павловне в помощь, те и вовсе пропасть не дадут! Ох, они подхватились-то! Не иначе прямо от колодца и рванули добро собирать…

– Ну, ловка! – отсмеявшись, восхитилась Анна. – Похоже, и впрямь скоро пожалуют… Вот и ладно, и им дело сыщется. А пока… – она задумалась, оценивающе глядя на своих ратнинских помощниц. – Значит, так, бабоньки. Есть у меня для вас важное поручение.

Верка с Ульяной переглянулись, недоуменно пожали плечами и уставились на боярыню.

– Посмеялись мы с вами про жениховство-то, а ведь и впрямь пора на будущее присматриваться к ратнинским девкам. Обнадеживать их пока рано, но самим прикинуть уже не мешает: у кого в роду бабы плодовитые, кто в родне чем болел… Ну, это я у Настены… Не белоручки ли, какого нрава… В общем, все, что сами знаете и что выспросить сможете.

От нового поручения Верка пришла в такой восторг, что ее еле угомонили:

– Да я!.. Да будь в надеже! Всех переберем, самых справных невест сыщем! Не сомневайся даже!

«Ей волю дай – она и сама сутками спать не будет, и нам не даст! Вот только не присочинила бы лишку… Ну, да Анна ее лучше меня знает, разберется. А Ульяна-то почему притихла? У нее ведь тоже сыновья, их рано или поздно женить все равно придется…»

Анна, видимо, тоже что-то заподозрила, потянулась к жене обозного старшины, сжала ее руку и сказала ободряюще:

– Ты теперь не обозница, ты – моя помощница, из первых. Если кто перед тобой нос задирать станет, ко мне со своими дочками может и не подкатываться! Где хотят пусть себе женихов ищут, хоть у половцев!

– Так их, Анна Павловна! – громогласно согласилась Верка. – Мы своих в обиду не даем. Ульяниным мальчишкам я самолично наилучших невест подберу!

«Что-то незаметно, чтобы Ульяну это порадовало!»

– Да ты, подруга, не спеши, – остудила Веркин пыл Вея. – Им до жениховства еще дорасти надо.

«Не завидую я ратнинским бабам, ой, не завидую… Анна сейчас все равно что хоря в курятник запустила!»

Глава 9

Продолжить совет с Филимоном не удалось ни назавтра, ни даже через день: то Анну срочные дела на части рвали, то сам Филимон из-за занятий с отроками не мог найти времени, а то у него спину прихватило, да так, что Юлька растерла его какой-то мазью и строго-настрого велела лежать, накрывшись теплым. А потом из-за болота снова прибыла телега с ранеными. По их словам выходило, что Михайла все равно командует отроками, хоть старшиной назначен Дмитрий. Анна наконец-то начала понимать, чего добивался Корней: он не столько будущего сотника себе на смену растит, сколько наследника-боярина.

Мало того что и за сына, и за раненого Алексея у Анны сердце болело, а тут еще Юлька не выдержала, примчалась с разговором про Мишаню. Боярыня лекарку, как могла, успокоила, но когда разговор стал слишком уж напоминать беседу с будущей невесткой, а Юлька, увлекшись, принялась задавать вопросы, которые ее никоим образом не касались, пришлось это дело хоть и мягко, но прекратить. Не ее забота в дела Лисовинов нос совать! Пусть считает пока, что Анна их любви не противится.

А тут еще Анюту при Юльке будто кто за язык дернул! Ну, надо ж было до такого додуматься: спросила, поедут ли они в Туров, если с Мишаней что случится. Дуреха! О таком не то что говорить – даже думать нельзя, а она вслух брякнула! И тут Анна лишний раз убедилась, что влюбленная лекарка иной раз хуже змеи подколодной, никогда не угадаешь, что в следующий миг сотворит: руку вперед выбросила, как будто ударить хотела, и тут же на Аньку заклятие наложила. Прошипела, что если Мишаня не вернется, то сестре его тогда Турова не видать. И женихи тамошние не понадобятся.

И мать, и дочь от таких слов оторопели. Анька, конечно, в слезы и убежала, а боярыня хочешь не хочешь принялась Юльку успокаивать да уговаривать. Дескать, что ж ты такое говоришь, девонька, нельзя такими словами сгоряча разбрасываться… А у самой аж пальцы сводит – так эту соплячку придушить хочется, прости Господи.

«Сейчас она одной Аньке угрожала, а завтра кому? Поругаются с Мишаней, а она возьмет и на него самого сгоряча неведомо что напустит! Или на жену его – ведь не на этой же ему, в самом деле, жениться!»

Нет, Анна и сама дочь за такие слова не пожаловала бы; за то, что рот открывает, не думая, не миновать бы Аньке розог, но понять, чем ей Юлькины слова грозят, в первую очередь надо.

Рыдающую дочь боярыня нашла в горнице у Арины. И не скажешь сразу, чего девчонка напугалась больше: Юлькиного пророчества или своей же глупости. Понятно, что зла брату она не желала, просто ляпнула, не подумав, как сказанное со стороны слышится. Арина ее уже отчитала, но и пожалела, а подробности, что и как там получилось, уже у Анны стала выпытывать: что и в каких именно словах Анюта сказала и что за заклятие Юлька в ответ сотворила. Встревоженная и обеспокоенная не на шутку, мать отвечала подробно и обстоятельно; понимала, что помощница выспрашивает ее не из пустого любопытства. Арина же, выслушав, вздохнула:

– Юлька ее просто испугала. Заклятие не так накладывают, но коли Анютка сама в это поверит, оно может и силу обрести. Правда, Юлькины слова на Анюткины завязаны – лекарка сама, похоже, ее речей испугалась, оттого и ударила в ответ, не подумавши. В общем, хорошо, что сейчас обе девчонки маху дали, не одна твоя Анюта.

– Это я и сама понимаю! – Анна досадливо передернула плечами. – Что делать-то теперь?

– Примирить их надо.

– Аньку с Юлькой? Да как их примиришь? Юлька не дитя, которая из-за куклы обиделось, даром, что бабьего ума нет и не будет, – боярыня не скрывала своего раздражения. – Она с детства не такая, как все. Девчачью дурость и беззаботность, я думаю, мать из нее выбивает, но девки-то наши понять этого не могут. Для них она сопливка зазнавшаяся. Вот и мири их после этого…

– Но жить-то ей среди людей, – покачала головой Арина, – так что мудрости и терпения набираться придется.

– Ничего, Настена ей это еще объяснит, и не раз, – с некоторым злорадством отозвалась Анна. – А понадобится, так и вобьет. Но пока что Юлька не разумеет, что девки наши, при всей их дурости, своим женским чутьем улавливают многое, что ей не доступно.

– Женское в ней лекарским забивается, так?

– Так.

– Ну, не совсем же она дурочка малолетняя, поймет, что с Анюткой погорячилась. Твоя дочь, не подумав, ляпнула, Юлька ей сгоряча и по глупости же напророчила. Вот пусть теперь сама и исправляет, разумница, – Арина отвела взгляд, прикидывая что-то, потом нерешительно взглянула на боярыню. – Есть один способ, только… Не разгневаешься ли на меня?

– А что такое? – насторожилась Анна. – Говори, что придумала?

– Ты понимаешь, Юлька ведь не просто лечит, – Арина теперь не сводила глаз с Анны: то ли убедить пыталась, то ли уловить момент, чтобы свернуть разговор, если та осерчает. – Она же Макоши служит… Вряд ли она прошла жреческое посвящение, не думаю, что мать допустила, но есть один обряд, древний очень… как раз для того, чтобы ушедших воинов охранить и защитить.

«Господи, Пресвятая Богородица, да что же это такое?! За что раз за разом испытываешь? Соглашусь сейчас – против Тебя согрешу, а откажусь… Кто, кроме меня, моих детей защитит? Я себя пожалею, а с ними беда какая случится?.. Нет уж – мой грех, сама перед Господом и отвечу, лишь бы с ними ничего не стряслось!»

– Юлька про него должна знать, Настена не могла такое пропустить. Нам-то с тобой на этот обряд и смотреть нельзя, для девиц он. Вот и пусть лекарка его с нашими проведет. Тут сразу одним махом нескольких зайцев убьем.

– Ну, что сама она для них сразу же станет не просто Юлькой-лекаркой, а чуть ли не посвященной жрицей, это я понимаю. Только вот не знаю, к добру это или к худу: девчонки-то почти все недавние язычницы. Они в вере христианской еще не утвердились, а тут такое…

– Вот и я про то же думаю… только ведь тут выбирать придется, что для нас сейчас главнее… – Арина отвела глаза.

«Ну да, кто о чем: я о своих детях, а она об Андрее печется. Не станет его – и рожать ей не от кого… Так что и она тоже о детях, только о не родившихся пока».

– А какая еще польза от этого обряда? – после паузы поинтересовалась боярыня.

– Так ведь перед этим Юлька всех очистить должна – мало ли что… Свое заклятие с Анюты сама и снимет.

«И я еще сомневалась, дозволять или нет? Да пусть делает, что хочет, лишь бы помогло!»

Юлька согласилась сразу же, аж глаза вспыхнули. Сказала, что такое лучше не откладывать, но Анне показалось, что девчонке просто не терпится попробовать свои силы на новом поприще. Ну и пусть – чем больше уверенности в себе, тем лучше получится. В подробности подготовки к обряду Анна встревать не стала, опасалась ненароком помешать таинству. Да и отцу Михаилу врать меньше придется: и в самом деле ничего не видела и не слышала. Не признаваться же священнику в том, что сама, собственными устами разрешила, да что там разрешила – прямо-таки заставила вверенных ее попечению девиц вернуться в языческое прошлое, вместо того чтобы всеми силами наставлять их в христианских добродетелях.

Правда, ей тут же выпал случай убедиться, что не так уж и плохо она со своими обязанностями справляется.

Ближе к ужину Анну нашла встревоженная Арина.

– Анна Павловна, с Евдокией у нас беда… Спряталась ото всех на складе у Ульяны, насилу отыскали ее. Ревет, на вопросы не отвечает. Ульяна хотела за тобой бежать, так еще хуже стало. Взвыла не своим голосом: «Только боярыне не говорите!»

– Ох ты господи! – Анна в досаде всплеснула руками. – Да что с ней такое?

Арина только вздохнула:

– Из-за обряда, я думаю…

– А что не так с обрядом? – тут же насторожилась Анна.

– Да нет, не с обрядом, а с самой Евдокией. Похоже, не девица она уже. А обряд только для девственниц, вот она и трясется.

– Уф-ф, а я-то испугалась, думала, и в самом деле с ней что-то…

«Вот так-то, матушка-боярыня, тебе наставления в вере аукнулись».

– Она и признаться боится – думает, ты ее из десятка выгонишь, и обмануть не решается, чтобы воинам своей нечистотой не навредить – у нее братья там, в полусотне. Сейчас ее Ульяна успокаивает, а я за тобой пошла. Язычники это за грех не считают, но тут-то девчонкам про христианские добродетели да смертные грехи и ты объясняла, а пуще того – отец Михаил. Вот она и страшится… – Арина вздохнула. – Что решишь-то? Что мне ей говорить?

– Что-что… мало мне было заботушки, – проворчала Анна. – Пусть умоется да остальным девкам не мешает… Успокойте ее там как-нибудь, не до нее мне сейчас. Нас с тобой сегодня Филимон ждать будет – не забыла?

– Разве ж такое забудешь? – усмехнулась ее помощница. Анна, несмотря на всю свою маету, тоже не смогла сдержать улыбки. Впрочем, относились их смешки не к старому наставнику, а к тем событиям, что его приходу сопутствовали. Уж такой, видно, день сегодня выдался – все один к одному складывалось!

Всего пару дней назад (или уже больше? Господи, как дни-то летят!) Анна, по совету Филимона, разрешила девицам помогать отрокам с грамотой и прочими науками, вроде аккуратной починки собственных портов. Того, что получилось из этого разрешения, не ожидал никто.

После очередного занятия Анна за обедом обнаружила, что весь десяток чрезмерно оживлен и, похоже, настроен на игривый лад.

«Да сколько же их одергивать можно! И какие мухи их всех покусали? Как будто с отроками ни разу в жизни не разговаривали! Ладно уж, если никак не угомонятся, так пусть хоть застольную беседу учатся достойно вести».

– Ну и как вам с отроками совместно грамотой заниматься?

Боярыня обратилась с этим вопросом ко всем сразу, а то, что при этом глянула на Млаву, вышло совершенно случайно. Однако толстуха решила, что боярыня спрашивает именно ее, и пробурчала с набитым ртом:

– Штаваютша…

Раздавшийся следом хохот был таким дружным и внезапным, что Анна вздрогнула. Девиц колотило, ложки горохом сыпались на пол, а в мисках плавали рукава. Даже тихоня Ксюша сотрясалась от смеха, закрыв лицо ладонями и пылая мгновенно покрасневшими ушами. Даже Арина фыркала, закусив нижнюю губу и уставившись глазами куда-то под стол.

Анна сначала растерялась – больно уж все неожиданно началось; потом сама на себя за эту растерянность разозлилась, и лишь после сообразила, как прекратить это вопиющее непотребство. Высмотрев, кто из девиц смеялся меньше остальных, боярыня ткнула в ее сторону черенком ложки и выкрикнула, перекрывая шум:

– Ты! Встать!

Манефа послушно поднялась, но вместо того, чтобы принять приличествующую скромной девице позу, принялась отряхивать кончик косы, который умудрилась окунуть в миску со щами.

– А ну, тихо всем!!!

Полной тишины, конечно, не наступило, но, по крайней мере, стало возможно просто говорить, а не кричать.

– Ну-ка! – Анна грозно сдвинула брови. – Объясняй: в чем дело?

– Так наставник Филимон… нам велел… хи-хи-хи… велел самым глупым помогать, а она… ха-ха-ха!

Манька, не в силах говорить дальше, просто махнула рукой в сторону Млавы и согнулась в новом приступе хохота, опять окунув в миску кончик косы. Примолкшие было девицы снова дружно грянули смехом. Анна глянула на побагровевшую, с щекой, раздутой от набитой пищи, Млаву, затравленно поводящую выпученными глазами, и поняла, что сейчас не выдержит и сама. Грохнула по столу кулаком и заорала:

– Встать!!! Выходи строиться!!!

Не удержалась и принялась подталкивать столпившихся у выхода девиц в спины, а последней даже поддала ногой под зад, благо юбку-порты все-таки оценила, время от времени ее надевала и ногами в ней махала свободно. Еще не выйдя на улицу, прямо из дверей кухни прорычала:

– Р-равняйсь! Смир-рно! Нале-во! Вокруг казармы, направляющая Мария, бегом!!!

Девчонки рванули как кнутом нахлестанные, а Анна, глядя им вслед, притопнула ногой, досадуя сама не понимая на кого: то ли на девиц, то ли на себя – за несдержанность.

«Да что ж такое-то! Думать надо, матушка-боярыня! Ну, хоть бы Арину при себе оставила, расспросить».

– Ну? Проветрились? – Анна обвела грозным оком строй запыхавшихся девиц. – Тогда попробуем еще раз, а если не сможете, то опять побегать придется. Манефа! Докладывай.

– Наставник Филимон велел нам помогать самым глупым отрокам, а Млава Федьке пообещала, что когда он сможет без ошибок свое имя и звание написать, она ему даст себя за титьки потрогать.

Только открывшийся сам собой рот не позволил Анне переспросить: «Что-о?»

– А чего ж еще делать, – возмущенно возопила Млава, – если он не слушается, а драться дядька Филимон запретил?

Нового взрыва хохота Анна уже не услышала: на ослабевших ногах еле добралась до завалинки и уселась, опустив голову и, по-мужски оперевшись локтями, свесила ладони между колен. Сквозь смесь слез и смеха из памяти выплыла Мишанина присказка: «Широка земля-матушка! Каких только дурней не рождает!»

Кое-как успокоившись, Анна утерла выступившие слезы и глянула на девиц. Глянуть строго не получилось, пришлось глядеть весело и спрашивать вроде бы шутливо:

– А скажите-ка, девицы-красавицы, кто из вас отроку Федору крестной доводится?

Когда Мишка вынудил отца Михаила крестить вторую полусотню Младшей стражи, из-за нехватки женщин в крестные матери были поверстаны и ученицы девичьего десятка. Причем каждой досталось не по одному крестнику, а по двое-трое. Девицы, большинство из которых сами еще совсем недавно были язычницами, нервничали во время обряда чуть ли не больше отроков, а потому почти не запомнили имен своих крестников. На возникшие родственные отношения молодежь внимания как-то не обращала – не привыкли еще, да и других забот хватало, поэтому теперь ответом на заданный Анной вопрос стало гробовое молчание.

– Та-ак… А ну-ка вспоминайте: кто на рубахе имя Федора вышивал?

– Я-а… – проблеяла Аксинья, самая тихая и скромная из девиц.

– И как же ты допустила, что чужая тетка твоего крестника грамоте учить взялась, да еще… гм, такое пообещала?

Ксюха мгновенно покраснела и, кажется, готова была провалиться сквозь землю, но Анна смотрела не на нее, а на Млаву: та от подобного именования даже слегка пошатнулась – впервые в жизни ее назвали теткой! Пусть и чужой, пусть и в ругательном смысле, но теткой!

– Впредь приказываю, – Анне, наконец, удалось вернуть в голос строгость, – при совместной учебе с отроками заниматься только со своими крестниками, а не с кем попало. А ты, Аксинья, раз уж проворонила крестника и допустила такое… такое, в общем, – Анна не сумела подобрать нужные слова и, махнув рукой, свалила решение задачи на голову несчастной девицы. – С обещанием, данным отроку Федору, разбирайся сама.

Из-за истории с Млавой девицы с окончанием обеда припозднились, а когда, наконец, вышли из кухни, то на той же завалинке, где она давеча хохотала, боярыню поджидал Филимон. Наставник окликнул ее и кивнул на бревно рядом с собой:

– Садись, Анюта… Я слыхал, весело вы сегодня пообедали?

Анна даже и не подумала удерживать наползающую на лицо улыбку.

– Да уж… Рассказали мне, какое у вас сегодня занятие грамотой получилось. Весело учеба идет.

– А и впрямь не скучно было! – Филимон с ухмылкой окинул взглядом девиц, со смешками выходивших из кухни. – Как Млавушка придумала каракули, что Федор на аспидной доске нацарапал, об его же вихры стирать, а остальные девы ее пример подхватили, такой стук получился – куда там Артюхе с его музыкой! Я прям заслушался.

– Но драться-то все-таки запретил?

– А как же? Народ все молодой, горячий, глядишь, увлекутся да либо головы поразбивают, либо аспидные доски попортят. Головы ладно – заживут, а досок-то где новых набрать?

Анна попыталась представить себе, как девки лупят нерадивых отроков учебной снастью по головам…

«М-да… благонравные отроковицы, примеры христианского смирения и девичьей скромности…»

Не удержавшись, фыркнула, едва успев отвернуть лицо от девичьего строя.

– Однако же женская мудрость и терпение и не такие преграды преодолевать способны! – прочувствованно вещал Филимон, повысив голос так, чтобы воспитанницы его хорошо слышали. – Млавушка-то, почитай, вмиг Федьку усмирила… И то сказать, я и сам у такой наставницы поучился бы с удовольствием!

Он подмигнул навострившим уши отроковицам и молодецки расправил усы. Млава шумно выдохнула и метнулась растерянным взглядом с Анны на Арину, потом на соседок по строю, потом снова на Анну. Арина тоже уставилась на боярыню, но не растерянно, а обеспокоенно, как бы вопрошая: «А надо ли позволять воспитанницам слушать такое?» Строй девиц зашевелился, и почти все головы повернулись в сторону уж и вовсе потерявшейся Млавы. Филимон же, не обращая внимания на впечатление, которое произвели его слова на слушательниц, уверенным голосом подвел итог:

– Хорошо учишь, девок, Аннушка. Правильно! Только вот давай, пристрой их сегодня еще на какие-нибудь занятия, а я попозже подойду… Не добеседовали мы с вами прошлый раз, а дело серьезное…

На этот раз Анне не пришлось притворяться, что занята чтением каких-то записей, все получилось само собой. Придя заранее в кабинет сына, она принялась перебирать берестяные грамотки, пытаясь понять, чем же таким умственным занимается здесь Михайла, что порой там чуть не по полдня проводит.

Записи можно было разделить на две главные части. Первая – хозяйственные заботы: сколь чего есть на складах, чего еще недостает, на какое время хватит имеющихся запасов и прочее в том же духе. Насколько поняла Анна, это были грамотки, писанные не самим Михайлой, а отроками из купеческого десятка, помощниками Ильи.

Вторая – перечень занятий, которые проводились в Академии. Вот тут писал сам Михайла, и, просмотрев грамотки, Анна поняла, что сыну явно не хватает времени, слишком уж многому хотел он обучить отроков. На эту мысль ее натолкнула вощанка, которую она якобы читала, когда впервые пригласила Филимона и Арину на совет. На той дощечке сын составлял расписание на несколько дней сразу и исправлял написанное множество раз.

Тут же Анна увидала сразу несколько непонятных слов: физра, полит., маск. Это, впрочем, ее не особенно удивило – новые книжные слова в устах сына давно стали делом привычным. Такие же непонятные пометки, только в гораздо большем количестве, увидела Анна и на списке отроков, обнаруженном в верхнем выдвижном ящике стола. И не только слова – напротив имен стояли разные значки: крестики, галочки, стрелки, еще что-то, чему она не могла подобрать названия. Она решила, что сын таким образом помечал особенности характера или какие-то способности у отроков. А вот еще одна вощанка…

Знакомыми литерами в разных углах дощечки Мишаня написал четыре имени: Корней, Аристарх, Настена, Нинея. От каждого имени прочерчены стрелочки к надписям… То, что это именно надписи, Анна поняла, а вот прочесть… Округлые литеры почти сплошь состояли из кружков и крючков, и не стояли отдельно, а этими самыми крючками цеплялись друг за друга.

«В слова так соединяются, что ли? А почему слова все отдельно друг от друга[8]? Что за письмо такое?»

Анне в юности приходилось видеть у отца записи, сделанные на греческом языке, а однажды батюшка для интересу показал детям грамотку с арабской вязью – ни то, ни другое не походило на слова, что Михайла начертал на вощанке.

«А может, это глаголица? Батюшка сказывал, что славяне писали ею до того, как святые Кирилл и Мефодий измыслили нынешние литеры. Или это нурманские руны? Кто же выучил Михайлу этому письму? Отец Михаил? Нинея?

Если писал, значит, размышлял о них… а ведь это, наверное, самые влиятельные люди не только в Ратном и окрестностях, а, пожалуй, во всем Погорынье. Трое – язычники, а четвертый – Корней… И зачем здесь стрелки?»

За этими раздумьями и застали Анну пришедшие Филимон и Арина. Она даже почувствовала досаду из-за того, что от интересного дела оторвали.

– Поразмыслил я, Анюта, над тем, о чем давеча толковали, – после того, как все расселись по местам, Филимон заговорил первым. – Да, поразмыслил… и выходит, что и впрямь нет в Ратном нужных нам старух. Тут ведь какое дело… суть бабья, самая глубина ее, для нашего дела помехой оказывается. Я, бабоньки, может, сейчас и обидное что для вас скажу, но вы сдержитесь. Для дела надобно обиду сдержать, иначе ничего путного у нас не выйдет. Согласны?

– Конечно, согласны, Филимон Савич… – отозвалась Анна и тут же спохватилась: посуда с медовухой и квасом так и осталась стоять на маленьком столике – Мишанины загадки отвлекли.

– Арина, налей-ка нам кваску, а наставнику Филимону – медовухи…

– Медовухи не надо! – остановил боярыню Филимон. – Не празднуем мы ничего, да и не в гостях собрались, а на совет. А вот кваску поставь, мало ли, от разговоров в горле пересохнет.

Филимон помолчал, пока на стол выставлялись кувшин и кружки, потом продолжил:

– Да… без обид, значит. Так вот: я давеча не прав был, когда говорил, что сначала надобно знать, чему учить, а только потом решать, кто учить будет. Не так все! Нам главное – наставников дельных сыскать! Вот тут у нас с вами трудности и начинаются. Из отроков мы ратников готовим, стало быть и учить их должны ратники. Наилучшие. А из девок вы хотите баб вырастить, тоже наилучших. Но тогда учить девиц должны такие же бабы, а где ж их взять-то? – Филимон пригорюнился, а потом взглянул насмешливо на наставниц. – Ну-ка, назовите мне самых лучших баб в Ратном!

Анна с Ариной переглянулись и… смолчали. Просто не нашлись с ответом.

«Загадки загадывает старый. Вопрос вроде бы и понятный, простой совсем, но поди ответь на него… Ну, потребовал бы он назвать самых красивых, или самых хозяйственных, или… еще что-то такое же – поспорили бы, но назвали. Как определить, кто из баб лучше, кто хуже? И в чем? А лучшие ратники – они в чем лучшие? Вон Фрол – из лучших ратников был, а мужем… Ладно, не надо о покойном».

– Молчите? – судя по тону, Филимон был доволен тем, что не услышал ответа на свой вопрос. – И правильно молчите! Невозможно лучших баб назвать никому и никогда! Вот так! Спросите: почему? Отвечу! Потому что бабы строем не воюют!

«Бабы? Строем? Да бабам вообще воевать невместно!»

Анна с Ариной снова переглянулись, и обе поняли, что ничего не поняли, а Филимон, оглядев собеседниц, довольно ухмыльнулся и продолжил:

– Вижу, что непонятно, но вот сейчас объясню, и согласитесь. Непременно согласитесь! За что соперничают отроки? Да и мужи тоже, хоть и не так явно. За первенство! Либо за первенство вообще, чтобы, значит, над всеми остальными подняться… ну, как Корней, к примеру, либо за первенство в чем-то одном: стать лучшим мечником, лучшим лучником, лучшим наездником… и все такое прочее. Чтобы равных ему не было!

«Это да, тут он прав. Из кожи готовы выпрыгнуть, лишь бы отличиться! Кто чем… Корней вон еще одну причину для гордости нашел: на старости лет молодую бабу обрюхатил и петухом ходит… И ведь завидуют ему!»

– Ну а бабы? – Филимон перевел взгляд с Арины на Анну и обратно. – Что для баб главное? Для смысленных баб, а не свиристелок малолетних, само собой? Первой красавицей прослыть, лучше всех наряды и украшения иметь или еще что? Ну как? На что вот ты, Арина, готова положить столько же сил, к примеру, сколько молодые мужи, когда бьются за звание лучшего лучника?

«Ага, делать Арине больше нечего, на пустяки силы тратить…»

– А при чем тут наряды? – недоуменно переспросила Арина. – Да нет, что-то ты не так говоришь, Филимон Савич. Первой красавицей быть, конечно, приятно, но это же не на весь век – годы-то идут… Украшения, наряды… это ж не я сама, это… ну… ко мне прилагается. Даже если бы я умела лучшие наряды шить, так все равно… Глупо это как-то… – Арина пожала плечами, оглянулась на Анну и замолчала.

– Ясно мне, кажется, что ты хочешь сказать.

Анна выпрямилась, повела подбородком и, понимая, что произносит нечто… ну, если не боярское, то «добродеино» точно, сказала:

– То, что я лучшая портниха, еще не делает меня лучшей бабой! Вот лучший лучник, как ни поверни, считается одним из лучших мужей Ратного. Даже лучший обозник тоже не последний из мужей, а вот лучшая… – боярыня, сбиваясь с тона мудрой женщины, неожиданно для себя смешливо фыркнула. – Вон, Донька лучше всех бражку творит, из чего хочешь, говорят, сделать может, а кто ж ее лучшей бабой назовет?

– Так, так, верно мыслишь, – Филимон поощрительно покивал. – А почему?

– Так она ж только в бражке и искусна, а в остальном – тьфу! Глаза б не глядели! – Анна встрепенулась, кажется, поймав верную мысль. – Так и лучший лучник, если он во всем остальном плох, никому не нужен будет! Что-то ты дядька Филимон не туда заехал.

– Не туда, значит? – старый воин снова ухмыльнулся. – Хорошо, немного поправлюсь: лучший лучник среди справных ратников. В остальном чтобы другим примерно равный, а вот в стрельбе всех превзошел. То же самое и про обозника надо сказать, или, к примеру, про кузнеца. С этим согласишься?

– Согласиться-то соглашусь, но…

«Интересно получается, дядька Филимон… Значит, мужей только по ратным успехам сравниваешь или по ремеслу, а баб? Ну да, у нас в селе лучший ратник, как само собой разумеется, почитается лучшим мужем. Будто нету справных ратников, с которыми в обыденной жизни никто и знаться не хочет – до того людишки поганые…»

– Погоди! – прервал Анну Филимон. – А не приходилось ли вам слыхать такие слова: «Ну, вроде всем хороша девка! И собой приятна, и хозяйка отменная, и женщины у них семье здоровы да плодовиты, а замуж никто не берет!» Или же: «Такой муж бабе достался – хоть в петлю лезь!» Приходилось такое слышать?

– Приходилось! – отозвалась Арина. – И не единожды. А еще обычно добавляют: «Поди пойми, чего мужам надо!»

– О! В корень зришь, Аринушка! – обрадовался Филимон. – Мужам! Надо! Вот вам и разница: отроки и мужи соперничают в том, каковы они сами есть, а девицы и жены в том, насколько они для мужей привлекательны! И ничего вы с этим поделать не можете!

«Ну да, ну да… Вон, Варька с Веркой за звание первой сплетницы в Ратном только ради своих мужей чуть не до смерти бьются! А ведь обе гордятся тем, что умеют! Верку я к делу, считай, пристроила, как бы еще исхитриться Варвару… Ладно, не о том речь…»

Филимон продолжал, не подозревая о тех мыслях, которые крутились сейчас в голове у боярыни:

– А отрицать это – себя самих обманывать. Ибо не сама по себе баба успешна, а по тому, какого она мужа умудрилась себе отхватить. По нему и ее ценят.

«Какого мужа умудрилась отхватит»? Это что же у тебя, дядька Филимон, получается? Мужи мечами да конями между собой считаются, а бабы – мужьями? А что – чем не жеребцы? И судят о нас со своей жеребячьей колокольни…»

Спохватившись, Анна постаралась спрятать не к месту вылезшую насмешку как можно глубже: обижать старого воина не хотелось, да и мысли он высказывал на первый взгляд хоть и обидные, но обдумать их все-таки стоило. А Филимон продолжал разливаться соловьем, многословно и подробно доказывая свою мысль, хотя ни Анна, ни слегка обалдевшая Арина спорить с ним даже не пытались. Перебрав все сколько-нибудь заметные пары в Ратном – начиная от Доньки с покойным Пентюхом и заканчивая Сучком с Аленой – и рассмотрев их отношения со всех сторон (Анна иной раз и нить его рассуждений теряла), Филимон, наконец, торжественно изрек:

– Потому-то и невозможно бабе быть самой лучшей для всех: желания у мужей разные, да порой такие, что и в голову не придет!

Боярыня уже перевела дух, надеясь, что наконец-то сейчас Филимон угомонится и перейдет к делу, но он неожиданно хитро прищурился и вдруг спросил:

– Однако же, признайтесь, бабоньки, ведь хочется быть привлекательной для многих, а не для одного, хоть и самого распрекрасного сокола ясного? – и, не дожидаясь ответа от собеседниц, приговорил: – Хочется!

«Да что тебе наше слово? И без того в своей правоте уверен. Ну да, хочется порой… А что тут такого? Мужи вон до старости на молодок заглядываются…»

– Вот! – Филимон воздел палец вверх, будто обличая кого-то. – И в сем деле все остальные бабы для каждой из вас соперницы! Даже больше – вороги лютые! Вот потому-то я и сказал: «Бабы строем не воюют».

Арина хоть и владела лицом, но ее передернуло, да и Анну покоробило. Вроде бы и верно подметил старый воин, но как-то так получилось, что всевозможные и самые разнообразные бабьи заботы он свел к одной-единственной.

«Как будто обокрал, прости господи! Ну да, воюют бабы из-за мужей, по-своему, но воюют, вспомнить хотя бы ту же Продьку, но нельзя же всю жизнь только к этому сводить! Или… неужели мужи и в самом деле считают, что они для нас единственный свет в окошке? Но ведь Филимон-то баб получше других понимает – что же про остальных тогда говорить?! Как будто… как будто они в щелочку подглядывают, вместо того чтобы дверь распахнуть и войти. То ли боятся, то ли… вместо двери глухую стену видят?»

Анна не успела высказать пришедшее на ум возражение – ее опередила Арина:

– Ну, не скажи, Филимон Савич! Если есть один-единственный, – Арина запнулась и залилась краской, но преодолела себя, – так и наплевать, как остальные на тебя смотрят. Лишь бы…

– Ага! Лишь бы! – Филимон ткнул в сторону Арины пальцем, словно опять уличая в чем-то. – Вот именно, лишь бы! Лишь бы разлучница подлая между вами не встала! Ведь непонятно же, чего мужам, кобелям этаким, надобно. А вдруг она привлекательней ему покажется? И сама не поймешь, чем плоха оказалась и чем эта змея подколодная лучше. Убила бы, и рука б не дрогнула, и совесть бы не мучила. Что? Не так?

– Не так! – Арина покраснела еще больше, но уперлась взглядом в Филимона, будто хотела сдвинуть того с места вместе со стулом. – Уходят не К кому-то, а ОТ кого-то! Если уходит, значит, не жизнь это уже, а одна маета. А если от недомыслия уходит, по глупости, так и скатертью дорога, все равно на такого положиться нельзя. Лучше уж сразу оборвать, чем всю жизнь кусочки от души откраивать. Уж всяко спокойнее.

«Ну да, Арина и в самом деле вырвет из сердца того, кто ее предаст. Только много ли среди баб таких, сильных духом? Живут с постылыми, терпят блудливых… Да и церковь на всю жизнь связывает…»

– Врешь! Это ты сейчас так думаешь! – с непоколебимым убеждением отрезал Филимон. – Видал я, как с такого покоя то в петлю лезут, то в полынью прыгают. И это еще не самое худшее. Гораздо страшнее, когда с этого же покоя годами замужем за постылым угасают. И в грех прелюбодеяния, как в омут головой, кидаются – хоть час, да мой! Да много чего еще случается, даже вспоминать неохота.

Покойнее ей будет… отрокам сказки рассказывай, а девицам не смей! Потому что несчастье каждой, кто в эдакое поверит, на твоей совести грузом повиснет. Одно утешает: вечная бабья война за мужское внимание очень быстро, еще в девичестве из вас этакую дурь вышибает начисто.

«Да что же это он, не понял ничего, что ли? Или думал о своем и потому не услышал ее слов? Если нам Господь не дал такой же телесной силы, как и мужам, так и душевных сил у нас нет, что ли?

Неужели все-таки прав Филимон? Ну, с какой-то стороны, наверное… Но тогда его слова для большинства баб – смертный приговор… Или пожизненный? Приговор к жизни – тусклой и тоскливой… Брр…»

– И не дуйся на меня! – разойдясь, Филимон погрозил Арине пальцем. – У нас здесь совет, а не посиделки, и я за тобой не ухлестываю, чтобы только одни приятности говорить. Сразу ведь договорились: без обид!

«Ага, совет… Вот и говорил бы по делу, а то обрадовался, что есть кому слушать. Понятно, что все старики поговорить любят, а он, видать, о таком давно думал… как бы не с той зимы, что с детишками в лесу провел. Только собеседников подходящих, видать, все не находилось – не с отроками же, в самом деле, о бабьих делах рассуждать; они и не поймут ничего. Да и другие мужи, пожалуй, тоже. А тут моя забота как раз и подвернулась… Но надо как-то его на дело сворачивать, а то он нам тут долго еще будет сказки сказывать… А коли занесет не туда, так еще и поссоримся».

– Погоди, дядька Филимон! – вмешалась Анна. – Если без обид, так и ты не сердись. Мы тоже много чего о мужах поведать можем, да разговор у нас сейчас не о том. У меня тоже есть что возразить. Не бойся, не от чувств, а по делу.

– Ну, если по делу, так давай.

– Первое… – боярыня помолчала, подбирая слова. – Как-то мы позабыли, что девицы-то чаще не по своему выбору замуж идут, а по родительскому.

– Не позабыли! – Филимон досадливо поморщился. – Разговор у нас все-таки не о замужестве, а о подборе наставниц. Вот об этом-то вы, бабоньки, как раз и позабыли.

«Ну да, можно подумать, на мужей да бабьи войны за них мы с Ариной сами разговор повернули…»

– Я все, что перед этим сказал, именно к этому и вел: какие нашим девицам нужны наставницы, памятуя о разнице между воспитанием отроков и отроковиц. Ну, а свадьба по сговору родителей, раз уж к слову пришлось… бывает, и хреново кончается. Но это ежели родители дураки или упрямцы. А у умных по большей части все хорошо получается, да и склонность молодых друг к другу для умных родителей – не пустой звук. Ладно, отвлеклись мы. Ты, я чую, еще чего-то возразить хотела?

«Ага, МЫ отвлеклись, как же…»

– Хотела, дядька Филимон. На мой взгляд, как-то ты не так сравниваешь лучших мужей и лучших баб…

– Я сказал, что лучших баб не бывает! Что они…

– Погоди, не перебивай!

Анна прикрикнула, даже чуть по столу ладонью не шлепнула, и лишь потом спохватилась – негоже на старика голос повышать, даже и боярыне. Но Филимон ободряюще улыбнулся: продолжай, мол, не стану перебивать.

– Так вот, неверно! – продолжила Анна. – Баб-то ты оцениваешь по привлекательности и по делам домашним, хозяйственным, а мужей по тем, которые вне дома, что ли… не знаю, как правильно сказать. Но мужи-то и в доме тоже живут, той же обыденной жизнью, делами хозяйственными занимаются. Да и… – вот тут Анне пришлось сделать над собой усилие, христианское воспитание словно за подол хватало, – и мужей их мужская привлекательность тоже ведь заботит. Разве нет мужей, даже и зрелых, что, может, не так, как жены, но все равно… наряжаются, прихорашиваются и по сторонам поглядывают: видят ли, как он хорош собой. Неужто и промеж мужей идет та же война, что и промеж баб?

– Не-а! – Филимон разулыбался, будто Анна рассказала что-то веселое. – Нет промеж мужей такой войны. Но сначала давай-ка о сравнении. Значит, лучший в доме и лучший вне дома… ишь ты, как повернула! Тут дело в том, для кого какая стезя главная. Для бабы все самое главное в жизни внутри дома или усадьбы…

«Дом, дети, род… Да, это самое важное! А если муж непутящий достался или погиб, то женщина на детях и роде замыкается. Они – главное, а не другие мужи, пусть и самые распрекрасные…»

– …Снаружи она что-то творит лишь по необходимости. Когда в поле работает или на огороде – это тоже, почитай, продолжение дома. А почему? А потому, что главная жизненная стезя женщины – продолжение рода и благополучие вокруг домашнего очага. Там и воюет. И из этого круга только в двух случаях выходит: если ей чего-то внутри не хватает, или извне внутреннему благополучию грозит какая-то опасность.

«“Чего-то внутри не хватает”? Получается, что может, МОЖЕТ чего-то не хватать женщине, даже если у нее в доме все благополучно! Ты и сам, дядька Филимон, не замечаешь, что проговариваешься… да и не понимаешь этого, скорее всего. Тебе как бывшему ратнику проще опять на войну свернуть. А я еще обдумаю твои слова, потом, на досуге…

Однако ж Арина-то и впрямь за оружие взялась по необходимости, когда беда пришла…»

– Стезя же мужская – защитник и кормилец… – Филимон замолчал и поджал губы, словно вспомнил о чем-то очень неприятном.

«Господи, защитник и кормилец… Он же калека согбенный, с клюкой не расстается, его самого защищать и кормить… Семерых вырастил, есть ведь кому о нем позаботиться… а все равно переживает. Не в том ли все и дело? Потому и рассуждал, наверное, про стезю мужескую и женскую. Он же со своей стези рано сошел, хоть и успел многое, но, видно, мучает его это до сих пор – еще бы хоть десяток лет! Вон Корней и без ноги – воин… Поди, мужам-то это так же горько, как бабе в расцвете сил бесплодной вдруг остаться…»

– М-да, защитник и кормилец. А это, бабоньки, все вне дома. И зря ты, Анюта… Невнимательно слушала, выходит. Я же не только о воинах говорил, а и обозников с ремесленниками помянул. Могу еще и смердов к сему добавить. Всякий муж главное свое дело вне дома творит: воюет, землю пашет, железо кует, иное прочее. А в доме… в доме он сил набирается да опору себе чувствует. Потому и сравнение мое по главной жизненной стезе. Поняли, я думаю?

А теперь – о мужской привлекательности. Хе-хе… Есть она, чего уж там! Вот только смысл в мужских нарядах да украшениях не такой, как у баб. Вы, милые, когда-нибудь задумывались… или, может, разговоры слыхали о том, зачем воины доспех украшают? Прочности это броне не добавляет, а опасности больше: внимание ворогов на себя привлекаешь, подзадориваешь их убить тебя, чтобы красивый доспех себе взять. Как? Слыхали? Задумывались?

«Ну да, Спиридон – и доспех! Даже и не смешно! А когда Корней перед начищенным блюдом остатки волос расчесывает – это как? А если Глеб волосы и бороду маслом мажет, чтоб блестели?»

– Фома… муж мой покойный покрасоваться любил и за собой следил, хоть не как баба или девка, конечно, но все же… Но то дома, а в поездку коли собирались, так напоказ достаток не выставлял. А свекор-батюшка говорил, что пустая похвальба это: самому на опасность напрашиваться – Бога гневить.

– Угу, – Филимон покивал. – Он ведь у тебя купцом был? А у тебя, Анюта, батюшка тоже купец, да и брат.

– Ну, у нас с Никифором родители строгость блюли, яркость в одежде почитали пустой суетой и грехом гордыни. А ты к чему это?

– Сейчас поймете. Украшенным доспехом он на себя наиболее сильных воинов вызывает и тем самым помогает более слабым или менее искусным товарищам. А не в бою… в обыденной жизни… Ну и перед женами-девицами платьем ярким покрасоваться… не без того, конечно, но главное – вызов. Недаром же к ярко одетым мужам чаще со всякими шуточками да подколками обращаются. И надо уметь ответить, и надо быть готовым к тому, что шуточки запросто в мордобой перейдут. А ежели не готов, так и нечего выряжаться.

«Нечего, конечно. Ходит такой гоголем, потом ему рожу начистят, нос раскровянят – кому тот наряд стирать да чинить? Бабам, вестимо. Да коли так рассуждать, то нам и вовсе невместно наряжаться – сиди себе несушкой на яйцах да не высовывайся! Да что ж это за совет такой? Когда мы до обучения девок-то дойдем? Ай, да что уж теперь, дослушаем. Нам не привыкать, а ему в уважение. Все равно рано или поздно дело-то скажет…»

– И все-таки, – Арина отвлекла внимание Филимона от Анны, – бывает же, что наряжаешься не для кого-то, а для себя самой, чтобы увереннее себя чувствовать, что ли, чтобы… ну, не хуже других…

– Вранье или глупость!

«Да что ж он так на Арину-то? Чуть что – вранье!»

– Вранье, потому что «чтобы не хуже других» – и есть бабья война, а «для уверенности» – к той войне готовность. Ежели только для себя, так сиди дома да сама на себя и любуйся.

«Это с какой такой радости? Ой, именно что с радости… В девицах-то, помнится, накинешь платок новый, и так на душе светло… Вот и бежишь на улицу, с подружками той радостью поделиться… Жаль, не часто выпадало. Да и подружки тоже… разные бывали, иным моя радость, что нож острый, тут Филимон прав…»

Бывший десятник, не подозревая о том, какие воспоминания будили у Анны его слова, высказывал то, что обдумывал, судя по всему, не один год:

– Вы скажете: и там, и там война, в чем же разница? А в том, что муж готов признать чужое первенство. Ему это нужно, даже необходимо. Для чего? Да для того чтобы понимать: вот этот сильнее меня, и для схватки с ним понадобятся все силы и умение, но даже тогда могу оказаться побитым. А вот этого можно не опасаться, пусть сам меня боится. Это не трусость, это расчет, чтобы по глупости не сгинуть. Баба же с чужим преимуществом не смирится никогда. Может, виду и не покажет, и в драку не кинется, ну, разве уж совсем край придет, но шипеть в спину или просто злобно смотреть – это уж обязательно. У вас из-за этого и детство до самой старости продолжается!

«Э-э, дядька Филимон, опять тебя не туда заносит… Мужи, значит, чужое первенство сами признают, а бабам с ним смиряться надо? Это с какого же перепугу? Ну, непременно надо бабе голову пригнуть! Да вся округа меня лучшей портнихой именно признала… А смирилась или нет – какая мне разница?.. Мужи, значит, не трусят, а рассчитывают, а бабы только шипеть могут…»

Филимон хитро глянул на собеседниц, ожидая вопросов или возражений, но Арина, видно, тоже поняла, что спорить сейчас бесполезно. Слушать да кивать дешевле обойдется, а обсудить услышанное женщины и потом успеют – вот и молчали они с Анной. Удовлетворенный наставник принялся объяснять:

– Вот малые дети отчего ябедничать любят, особенно девчонки? Да оттого, что самому других в чем-то превзойти трудно, а если другие сами в чем-то хуже тебя, то ты по сравнению с ними выглядишь лучше. Вот и бабы, как увидят другую, красивее, лучше одетую или еще в чем-то их превосходящую, так обязательно гадость про нее какую-нибудь норовят сказать. Истинный же муж сам по себе лучше, а не желает, чтобы другие хуже были. А у баб это само собой, ничего особенного, ибо все этим грешны, всем это видно и понятно. Ну, еще чего-то возразить или спросить хотите?

«А толку-то возражать? Ты давно уже для себя все понял, по полочкам разложил… вон, как Илья на складе… Только записать осталось, что где спрятано… Мужи, значит, истинными бывают, а бабы все одинаково плохие? Дурные да злобные?»

– Не то чтобы возразить… – отозвалась Арина. – Только не говори опять, что вранье.

– Буду! Если вранье, то так и скажу. У нас совет!

– Ну, ладно… вот ты все говоришь: лучший, лучший, но бывает же так, что душа не к лучшему лежит. Может быть, и вовсе худший в чем-нибудь, а в доме с ним светло и радостно…

– Ага! Понятно. Опять тебя на дела свадебные потянуло, а не на выбор наставников для девиц. Ну, хорошо, что с тобой поделаешь. Значит, так: не вранье это – глупость! Ну, нету хороших людей, которые своей главной обязанности в семье не исполняют. Не оправдывает этого ни душа светлая, ни доброта необыкновенная, ни что-то еще, ибо рано или поздно оборачивается это злом и бездушием к самым близким.

– Да не про это я! – Арина досадливо мотнула головой. – Про то, что муж должен мужем быть – оно понятно. Но и всех под одну гребенку стричь… – она беспомощно взглянула на Анну, явно не находя нужных слов. Та кивнула:

– Нет, дядька Филимон, Арина не о том говорит. Иной и в несчастье мужем остается – возьми хоть свекра моего. А вот те, кто, как ты говоришь, добротой оправдываются… Да ладно бы еще добротой, а то упрутся во что-нибудь и все за этим забывают!

«Ой, что-то меня не туда понесло… Хотя, как вспомню все, что матушка про святых подвижников да великомучеников рассказывала, так мороз по коже. А матушка еще их мучения так расписывала… Когда она про святую Софию говорила, мне всегда чудилось: она жалеет, что сама ее подвиг повторить – меня на муки отдать не может… Брр…»

– Нет, Анна Павловна, я о другом… – Арина повернулась к Филимону. – Есть же увечные, больные… С ними-то как? Кто-то же и таких, бывает, любит?

– А я и не спорю. Но жизнь свою связывать с таким надо с ясным пониманием, на что идешь, а не выходить замуж из жалости или в надежде, что когда-нибудь что-то переменится… А то потом – близок локоть, да не укусишь. Да и с какой стати они меняться станут? Им и так хорошо, о них заботятся… Ну, еще что-то будете спрашивать или оспаривать?

– Спрошу, – Анна улыбнулась, давая понять, что споров и препирательств больше не будет. – Как все, что ты тут наговорил, нам поможет наставниц для девиц найти?

«А про то, что ты нам сейчас вывалил, мы с Ариной потом подумаем да поговорим».

– Ну, перво-наперво, это нам помогло увидеть, что нужных баб в Ратном нет. Есть умные, есть умелые, есть добрые, но все равно – бабы. Значит, они в бабьей войне всех против всех участвуют, и в девицах наших видят соперниц, более молодых и привлекательных, и простить их за это никак невозможно. Нам же в наставницы нужны такие, кто в них соперниц не видит – те, кто в своей жизненной мудрости поднялись выше бабьих войн, и они им глаз не застят. Нет таких в Ратном!

– И как же тогда?

Анна откровенно растерялась: такой длинный и непростой разговор не привел ни к чему. Хотя Филимон и заявил сразу же, что нужных женщин в селе не найти, но все-таки теплилась надежда, вдруг кто-то все же отыщется: ну не только же он выговориться хотел, раз сам сегодня их позвал – глядишь, что-то и надумал?

– Так кто ж тогда девиц учить будет, дядька Филимон?

– Ты, Анюта!

– Я? Так я же…

– Ты на своей боярской стезе обязана над обычной бабьей суетностью подняться. Иначе какая же ты боярыня?

Такого поворота разговора Анна не ожидала: а что, боярыня не женщина, что ли? И тут же пришло воспоминание о том, как Аристарх попрекал ее вмешательством в бабьи которы на лисовиновской усадьбе.

«Да что они с Аристархом, сговорились, что ли? Хотя… чего им сговариваться? Возрастом, считай ровесники, Филимона в полусотники прочили, значит, к делам начальных людей допускали, вот и мыслит он примерно одинаково со старостой. А может, и сговорились: Филимон-то никогда вперед не лезет, но с Корнеем и Аристархом они старые друзья. Ну, подумаешь, он их немного помоложе…

Только что ж это получается? Боярыня – не женщина? Или еще того хуже: женщина изначально сама по себе ни к чему путному не способна, и чтобы хоть чего-то дельного добиться, ей надобно женское естество из себя вытравить?»

Как подумалось, так и сказалось:

– И что, дядька Филимон, коли боярыня, так уже и не женщина? Так, что ли?

– А почему только боярыня? У тебя, Анна Павловна, с другими служилыми бабами беда общая.

– Что-о? – Анна даже слегка приподнялась со стула. – Это где ж ты диво такое узрел – бабу служилую?

– Так здесь, у нас в крепости, – Филимон пожал плечами, будто говорил о совершенно обыкновенной вещи. – Первой Плава была, после ты в крепость на службу перебралась, Арину к службе приставила. Потом Ульяна добавилась, и Верка с Веей…

– К службе?

– А ты как думала? Они что, дома сидят, семьей и хозяйством занимаются? Нет! Они вне дома службу справляют! И не просто рядовыми, а, почитай, десятниками или, по-здешнему, урядниками – у каждой же сколько-то народу в подчинении ходит.

Анна растерянно переглянулась с Ариной, и та, что называется, сняла с языка боярыни вопрос:

– Это ж получается… как мужи?

– А вот не знаю! – Филимон развел руками и скорчил придурковатую рожу. – Сам, как понял, удивился и растерялся, дело-то небывалое: бабы – и на службе!

– Так что ж ты нам тут про стезю бабью… – Анна вдруг разозлилась – Сидим тут, из пустого в порожнее переливаем, а о главном-то…

– О! – Филимон пристукнул костяшками пальцев по столешнице. – Именно что о главном! Мы, понимаешь, наставниц, способных над суетностью бабьей воспарить, в Ратном ищем, а у самих тут… куда ни плюнь, в такую и попадешь!

Анна с трудом удержалась от того, чтобы опять не подскочить и не переспросить: «Что-о?» Очень уж не хотелось дурой выставиться, но Филимон неожиданными поворотами разговора до чего угодно доведет. Злость помогла задавить удивление и растерянность, сохранить боярское достоинство. Сама того не замечая, она нахмурилась, подражая Корнею, и Корнеевым же тоном рявкнула:

– А ну, хватит крутить! Излагай толком!

Филимон тут же весь подобрался. Старый, увечный, а воинское нутро себя все равно оказывает – почуял знакомый с молодости командный тон.

– Так что, матушка-боярыня, не правы, выходит, те, кто бурчит недовольно: мол, девок аки отроков в воинском учении держат. Строем заставляют ходить, приказы сполнять, оружием пользоваться, воинские ритуалы блюсти. Не правы! Как раз самое то, что нужно, и делаем!

Филимон замолк, словно поведал собеседницам все, что требовалось. Анна опять переглянулась с Ариной, и та в очередной раз выручила боярыню:

– Прости, Филимон Савич, но я в воинском поселении недавно и не все разумею. Ну, не правы они, а почему? То есть я-то тебе верю, но ведь понять же хочется.

– Да я все про те же бабьи войны, Аринушка, – терпеливо, как ребенку, принялся объяснять Филимон. – М-да… Вот ведь как получается! – старик задумчиво поскреб в бороде. – Коли самому все с младых ногтей понятно, так словами объяснять трудно. Ладно, попробую…Ну, приказывает, значит, десятник там или сотник… Так приказ-то сполнять надо! Встали в строй – и все: вы уже не родственники, не приятели, не соперники в любви. Воинский обычай, приказ и подчинение все прочее отметают, как и не было. Иначе – не войско, а толпа! Ага! Правильно сказал! – похвалил сам себя Филимон. – А бабы строем не воюют… Значит, если все-таки по какой-то причине встали в строй, всем бабьим склокам конец – забыть и не вспоминать! Воинский обычай и всякое бабское несовместны! Теперь понятно?

– Слова-то понятны… и даже согласна я с ними… – Арина не упрямилась, а искренне пыталась понять. – Но нутро-то свое, суть женскую я же никуда не дену. Даже и в строю…

– Значит, негодна для строя! А если годна, то сумеешь эту саму суть куда поглубже засунуть и наружу не являть! Не так уж это и трудно, как кажется… Гм, нет, молодым-то трудно приходится, да еще как, но старшие воины новиков… назидающей дланью, так сказать… аж искры из глаз! Быстро, одним словом, выучиваются.

«Выходит, для него женская суть – только бабьи склоки и раздоры? И ничего более? Ни терпения, ни жертвенности, ни стойкости не хочет видеть… или… не может? Он ведь от души говорит, не притворяется… Или за свою жизнь настолько привык к… как бы это сказать… к обычным бабам, что ли… что другого и не ждет? Ой, да чего это я – любую бабу поскреби, столько терпения и стойкости найдешь… мужи обзавидуются!»

– Смысленному же мужу… то есть бабе… Тьфу, чтоб тебя! Совсем с вами мозги набекрень свернешь, – раздосадованно буркнул меж тем старый наставник. – Вот погляди на наших баб… гм, служилых. Плава кормит, Ульяна обстирывает да в бане моет, Верка обшивает, Вея… а чем у нас Вея занимается?

– Заготовками на зиму ведает, дядька Филимон.

– Ага, ну и ладно. А ты, Анюта, хозяйка-большуха. В иной семье со всем этим одной бабе крутиться приходится, у нас же четверо. Или пятеро? Ну, не в этом дело… Главное-то что? Несколько баб одной должны стать. Единым целым! И что будет, если они к делу, коим совместно занимаются – к службе, то есть – приплетут свои бабьи войны? Скажем, Верка начнет шипеть, что постирано скверно, а Ульяна – что сварено или испечено не так. Что выйдет? А хреново всем от того станет! Но нет этого, понеже бабы все смысленные, зрелые и сумели воинским обычаем проникнуться: служба превыше всего, все остальное потом. Так и в большой семье: коли сумеют бабы между собой поладить да раздоры не станут устраивать – все справно, а коли начнут делить, кто главнее, да каждая тянуть на себя – хозяйство в разоре!

«Это он про бабьи которы в ратнинской усадьбе, что ли, прознал? Но причем тут порядок воинский? Умная большуха и должна все и всех держать в руках. И ничего, до сих пор никто не требовал, чтоб она от бабьей сущности для этого отказывалась».

– И что ж? – Анна уперла ладони в ребро столешницы и расставила локти. – Ты хочешь сказать, что они и должны быть наставницами у девиц?

– А они уже наставничают! Вы ж девок не за смердов замуж выдавать нацелились, не за голытьбу какую? За бояр, за купцов. Так мы и учим девиц, чтобы стали они хозяйками в большом хозяйстве. Сколь угодно большом! Это одно. А другое – боярскому и купеческому поведению и достоинству. Вы обе из купеческих семейств; ты, Арина, замужем за купцом была – хозяйкой, хоть и при свекрови, а ты, Анна Павловна, ныне боярствуешь. Кому ж, как не вам, сему обучать? Опять же, все вы на службе находитесь, значит, над бабьей… Ну, это я уже говорил.

Пока Анна раздумывала над сказанным старым воином, Арина вперед забежала, с новым вопросом:

– Но девы наши в замужество готовятся, а не на службу. Для чего им там-то воинский обычай?

– Ну, не знаю, бабоньки. Я ни боярином, ни тем более боярыней никогда не был, да и в купцах не хаживал. Как уж там у них устроено… может, боярыни только с боярынями соперничают, а купчихи с купчихами… Холопки да прислуга им не соперницы… Или не так?

– Еще какие соперницы! – Анна на миг запнулась – вроде бы и неприлично вслух о таком, но удержаться не смогла, досада на Филимона брала: уж так он уверен, что все про баб знает. – Вам же, кобелям, что боярыня, что холопка – все едино! Холопка даже еще лучше – доступнее.

– Хе-хе! Это верно, хрен ровесника не ищет… Ой! – Филимон испуганно прикрыл рот ладонью. – Извиняйте, бабоньки, вырвалось ненароком.

«Ничего у тебя не вырвалось, старый хрыч. Обрадовался – в кои-то веки опять довелось с бабами язык распустить. Старый-старый, а туда же! Хотя понять-то можно: сколько лет уже вдовствует, а жену-то любил. С чужими бабами, как с женой, не поговоришь, а мы тут обычай поломали, разговор вольный пошел, строгих границ нет, вот он и…

Это что ж выходит? Слом обычая сближает? Как совместное таинство, что ли? Ну, или любой общий труд…»

Додумать неожиданную мысль не дала Арина:

– А ведь и верно: хоть мы девиц и замуж готовим, а не на службу, но умение над бабьей суетностью подняться им на пользу пойдет.

– Да? Это как же? – заинтересовался Филимон. – Не на службу, но на пользу пойдет? Хотя умения разные, конечно, на пользу всегда, но все ж непонятно как-то.

– Ну, вот я, к примеру, мужу в купеческих делах помогала. Вроде и не бабья забота, а он хвалил, даже просил помочь… То есть сначала-то, когда узнал, рассердился, а потом, как разобрался…

– Ну-ка, ну-ка, ну-ка! – Филимон подался вперед. – А подробнее?

– Я сначала из любопытства… – Арина по-девчоночьи хихикнула, но сразу же вернулась к разговору. – Мне интересно стало, как Фома с другими купцами разговоры ведет. Ну и приноровилась тайком в щелочку за ними подглядывать. То просто так сидят, кому-то и угощение выставляет… А еще разговор по-разному выстраивает – с одним только о деле, а с другим всякие истории веселые вспоминает, смеются, балагурят… Интересно же! А как-то раз заметила, что собеседник Фоме моему все хмельного подливает, а сам старается поменьше выпить, да и врет ему все, а мне-то со стороны видно. А речь тогда о серьезном деле шла – это даже я поняла. И главное, Фома-то ему верит и соглашается… Хорошо, окончательный сговор все ж таки на следующий день назначил, не стал во хмелю решать, тут уж батюшка-свекор строгость соблюдал.

И страшно мне признаваться, и стыдно, но не молчать же! Вот и решила, что хоть попытаюсь мужа предупредить. Ох, он и рассердился! Куда ты, баба, лезешь! Да… ну, всякие, в общем, слова говорил. А на следующий день… ну… покаялся вроде как: подарок поднес, слова совсем другие… Спрашивал, как это у меня выходит, да как я такому научилась… долго беседовали. А потом я, уже по его просьбе, за такими разговорами следила, даже знаки всякие придумали, чтобы я ему подсказывать незаметно могла. То за дверью шумну как-нибудь – каблуками простучу или уроню что-то, то в горницу кушанье какое-то принесу, а Фома уж замечает: что именно я принесла, да в какой посуде… Много всякого для тайного разговора набралось, целый язык получился.

– Так-так-так… – Филимон полез скрести в бороде. – И как же ты это все у гостей замечала?

– По-разному: как сидит, как смотрит, что руками делает… по голосу еще… много всего увидеть можно.

– О! – Филимон ткнул указательным пальцем в сторону Арины, но смотрел при этом на Анну. – Гляди, Анюта, а ведь мы отроков почти тому же учим: как с первого взгляда противника оценить! Вот и выходит, что та же служба бабья, но только в доме, вроде бы и внутри, но направленная вовне! Как раз для наших девиц!

– Верно говоришь, дядька Филимон! – согласилась Анна. – Такая служба для баб подходит, а вот то, о чем ты раньше говорил… Не знаю, не знаю…

– Это ты про что?

– Да про то, чем Ульяна, Верка и прочие занимаются. Им ведь не разорваться между службой и домом, чем-то пренебречь придется. Выходит, если служилая баба исправно свою службу исполняет, то не до дома ей, не до хозяйства, не до семьи. Неправильно это, тут и суть женскую утратить недолго. Не будем мы девиц такому учить!

– Неужто помощниц своих погонишь? – удивился Филимон. – А кто ж тогда вместо них?

Анна и сама не понимала, что ее заставило возражать, как будто и не с Филимоном она спорила, а со своими собственными мыслями.

– Не знаю! Если дети у бабы уже большие, да в доме холопки есть или там родственницы какие-то… вон, как у Веи… тогда, наверное, легче, но все равно не дело это, когда семьей урывками занимаются! Вот Арина, к примеру, сейчас-то ничего, а как рожать надумает, до службы ли ей станет?

– Ну, это понятно, – старик вдруг хитро глянул на Анну, – а сама-то Лехе родить не собираешься? Как же тогда? Прощай, боярство?

– И это не знаю! – уже со злостью ответила Анна. – Вот так, как Арина рассказала – помощь в мужниных делах – понимаю, а такая служба, про которую ты рассказал… Не женское это! Вот как хочешь, а не женское! Не было такого!

– Тяжко тебе, Анюта, стезя боярская дается? – от неожиданного вопроса Анна вскинула голову и наткнулась на понимающие глаза старого воина. – Верно ты все говоришь – не было такого. А теперь вот есть. И либо ты от стези боярской откажешься, либо в строй встанешь – тебе и выбирать. Только ты не одна в это уперлась, а вместе-то легче. Потому и говорю: вам со здешними бабами девок и учить, как в тот ратный строй становиться и самим к нему приноравливаться! А как? – он развел руками. – Это вам виднее. Понеже я не баба и тут вам не помощник.

Анна с Ариной переглянулись и… снова промолчали, а Филимон наконец-то перешел к делу:

– Значит, продолжаем, – старик загнул на левой руке один палец. – Первое: учить девиц ведению большого хозяйства будут наши служилые… гм, бабы. Это – понятно. Второе… – Филимон загнул второй палец, – Анюта, так запомнишь или записывать станешь? У тебя тут как раз все для этого есть.

– Запомню, – Анна постаралась ответить таким же, как у Филимона, спокойным голосом. – Чего тут записывать-то?

– Вот и ладно. Значит, про строй мы с вами решили уже, это понятно. Всяким бабьим хитростям, дабы сразу правильно с мужьями себя повести – тут уж вам виднее, чему именно – будете учить вы вдвоем. А Арина еще и добавит умение всякие мелочи замечать и по ним о важном догадываться. Это – второе, а третье, – к ладони прижался еще один палец – учить девок за себя постоять. Этим мы уже занимаемся, а в дальнейшем я за этой учебой отдельно присмотрю. Ну, и собаки сюда же – тоже защита, и неслабая.

Филимон оглядел собеседниц, словно ожидая возражений или добавлений. Анна уже привычно не стала ничего говорить сразу (лучше пусть сначала в голове покрутится да само в слова сложится), а Арина согласно кивнула.

– Далее… – старик глянул на свою руку, распрямил пальцы и хмыкнул, – с вашими науками рук не напасешься, того и гляди разуете. Ну, Анюта, надумала чего или дальше пойдем?

– Надумала. Вот в том, что ты бабьими хитростями назвал, твоя помощь потребуется. Ты нам тут объяснял разницу между мужской стезей и женской. Хорошо объяснил. Для девиц не повторишь, а? И лучше не один раз, чтобы усвоили как следует.

– Без толку! Это вы все правильно поняли, ибо уже пожили и многое увидели, а соплюшкам… в одно ухо влетит, в другое вылетит.

– А если иначе? Учить-то все равно надо. Вот, скажем, позанимаются сегодня девицы опять вместе с отроками и вечером нам об этом все уши прожужжат, потому как непривычно пока. Я послушаю, разберусь с тем, что они неправильно понимают, скажу тебе, дядька Филимон, а ты им объяснишь. Потом еще разок, да еще… Глядишь, так и застрянет что-то в головах.

– Ну, так можно, пожалуй. Согласен. Еще что-то добавить хочешь?

– Нет пока. Давай дальше.

– Дальше, дальше… а дальше то, для чего ты меня и позвала, да только не знаю я об этом почти ничего. Слишком уж по-разному девиц и отроков этому в прежние времена учили. Слишком по-разному… даже и сравнивать, наверное, нельзя. Да не делай ты удивленное лицо, Анюта! Знаю, что трудно тебе об этом вслух говорить – больно уж примерная ты христианка. Однако знаешь, что это нужно, вот и корежит тебя.

Знаю я, бабоньки, не так уж и много, вернее, даже не знаю, а только догадываюсь, так что разбираться нам лучше вместе. Знаю, что переход от девчонки к девице, от девицы к младой жене и от молодухи к женщине-матери дается гораздо тяжелее и болезненнее, чем тот же переход от мальчишки к мужу. Так уж от веку повелось, ничего с этим не поделаешь.

Поняли, о чем речь? Вижу, что поняли! Не о блуде я и не о радостях плотских, а о серьезных и важных вещах. Учить надо дев, иначе тяжко им в жизни придется, а то и вовсе незнание до беды доведет. Раньше-то старухи учили, а вы ничего толком объяснить не умеете, ибо попы учат, что говорить об этом вслух не пристало – грех, мол, грязь. А матери… одни худо-бедно девицам что-то объяснят, другие же… Да что там говорить, сама, небось, Анюта, все понимаешь.

«Да мою мать на такую учебу и дозволение епископа не сподвигло бы! А Фролу и в голову не приходило, что тут чему-то учить надо, бугай бугаем был, прости господи. Спасибо Лавру…»

– Чего уж там, нет сейчас в этом деле настоящей учебы, – расстроенно махнул рукой Филимон, чуть не уронив при этом клюку. – И не осталось никого, кто бы толком этому учить мог. Вот ты, Анюта, видать, и решила, что я вам расскажу, как этому отроков в прежние времена учили, а ты все на девиц переиначишь. Не выйдет! Отрокам на словах совсем немного объясняли, а потом просто-напросто передавали на попечение опытных баб. Вот и все. Что тут для девиц использовать можно? Да, считай, и ничего! Согласна?

– Как же так? А я думала… – расстроилась Анна.

– Зря думала! Есть в этом деле еще одна тягота, к которой я, по правде сказать, и ума не приложу, и помощи не знаю у кого попросить, – как ни в чем не бывало продолжал Филимон. – Слушайте внимательно, вместе думать надо. Наверняка не одна баба, а может быть, и вообще все хотя бы раз задумывались, отчего такая несправедливость, отчего телесно бабы страдают больше мужей? Так вот, в прежние времена ответ на это был один – такова воля светлых богов.

Мы, христиане, на волю Божью тоже опираемся, но есть и разница: в прежние времена не только про волю богов говорили, но и о том, как по этой воле жить; и как из-за этой несправедливости девице или бабе избежать повреждения здоровья, телесного или духовного. Мудрые старухи по воле светлых богов, я так понимаю, расписывали все в подробностях, учили всяким хитростям и полезным навыкам, да внушали, что нет в этом ничего стыдного и грязного. Про неприличие же и вовсе речи не шло.

А вот теперь, бабоньки, задумайтесь: как вы, даже если б и знали все те ухищрения и навыки, смогли бы этому девиц обучить по-христиански? Как вы сможете объяснить девицам, что неравенство телесное между бабами и мужами есть не наказание за грех Евы, а вещь, необходимая для продолжения рода человеческого? Ведь придется против православной веры пойти…

– Ну уж нет, Филимон Савич! – возразила старику Арина. – Вовсе не против всей православной веры. Так, немного совсем, как в жизни. Есть же вещи, которые мужам знать не надо. Может, и есть в этом грех небольшой, но Богородица заступится – она же сама женщина и мать. Да и христианская вера любовь не отрицает, напротив – проповедует. Так что, коли все по любви, через единение духовное, а не просто по скотскому влечению, грехом оно никак быть не может. А монахи сами отказались от мирской жизни и продолжения рода, эту часть жизни от себя отринули и правильно понимать ее не могут. Потому-то мы, грешные, частенько мимо священников напрямую к Пресвятой Богородице и обращаемся. А монахов либо попов таким знанием трудить и нам не пристало, и им лишний соблазн.

– Во-от оно как… Умно. По-бабьи, но умно. Только… ты ведь это не сама придумала, научил кто-то? Не та ли бабка, которую ты не раз поминала? Может, ты у нее и ту учебу, о которой я рассказывал, прошла? А если прошла, то и девиц поучить можешь?

– Прошла… – Арина помолчала, подбирая слова. – А сама так учить не смогу. Бабка-то меня многому наставляла, но так, чтобы к своим таинствам не приобщить. Да и мала я была, кое-чего просто по малолетству не понимала. Правда, она говорила: время придет, осознаешь, тогда само все вспомнится. Так что я, считай, до сих пор ее науку постигаю. То думаю, что все уже поняла, а вдруг происходит что-то, и в ее словах новый смысл открывается… Да и лекарское дело она хорошо знала, а я этому не учена.

– Ну, ладно, ладно – «не учена»! Но то, о чем я рассказал только что, я правильно догадался?

– Да, почти.

Анна слушала разговор старого наставника с Ариной и чувствовала, как пылают у нее уши; хорошо, под повоем не видно. И не понять, то ли от смущения, то ли от злости на себя, то ли от обиды на жизнь… За то, что обделена той легкостью, с которой Арина сейчас с Филимоном говорит? Слова медленно подбирает, смущается, но все равно заметно, что нет у нее того внутреннего запрета, который боярыня до сих пор в себе преодолеть не в силах. Вроде и замужем прожила намного дольше Арины, и детей родила и вырастила, а поди ж ты… И представить себе не могла, что о таких вещах можно словами говорить, тем более с мужчиной.

Фрол разговоры не то что не любил – просто не считал нужными. Зачем с бабой разговаривать? О том, что супружеская любовь, оказывается, может стать счастьем и радостью, Анна не от мужа узнала, а от его брата, уже вдовой. И радовалась, что эта сторона бытия совсем-то уж ее не обошла, пусть хоть так, украдкой. А теперь, когда в ее жизни появился Алексей, пробудилась и надежда, что не все упущено, что есть возможность что-то поправить.

«Жизнь-то не кончена, Анюта! Пусть только Лешка живым вернется…»

А Филимон тем временем заканчивал совет:

– Ну, значит, так тогда сделаем: ты, Анюта, сведешь Арину с Настеной. Всего, что надо, никто из вас троих не знает, а вместе, я думаю, как-нибудь разберетесь. Настена свои лекарские знания к этому приложит, Арина – то, что помнит из бабкиной учебы, а ты… Тебе тоже есть что сказать, потому что из вас троих только ты одна и детей рожала, и с мужем жила, да и вообще весь путь от девчонки до матери и большухи прошла. А до мудрой старухи, – Филимон хитро ухмыльнулся, – тебе, считай, всего ничего осталось, годов десять, самое большее – пятнадцать. Боярство тебя на этом пути подхлестнет. Ну, и еще из вас троих только ты одна твердо знаешь, какой вред в этом деле незнание приносит.

«Да уж… на собственной шкуре испытала…»

– Ну, и приглядишь, чтобы Настена учебу эту совсем уж в Макошину науку не превратила. Твой урок и твой крест, боярыня, так все устроить, чтобы эти знания христианству не перечили… Или чтобы христианство этим знаниям дорогу не перекрыло – уж не знаю, что важнее. Хоть наизнанку вывернись, а сумей.

Филимон ушел, девчонки с Юлькой еще не вернулись из леса, и думать о том, что они там сейчас делают, не хотелось совершенно. И без того тошно. Нашла себе советника – кучу всего на голову вывалил, вперемешку. Разобраться бы теперь. Для начала хотя бы отделить обычные мужские… как бы помягче сказать… ну, пусть будут убеждения (а что, мужи ведь и впрямь незыблемо убеждены в своей правоте) от мудрых советов. Все-таки не ошиблась с выбором советника, слава богу, что есть такой под рукой. Ну, и от совсем уж ошеломляющих открытий тоже.

Арина молчала: то ли о чем-то задумалась, то ли просто ждала, что боярыня первой заговорит.

«Досталось ей сегодня: чуть что – вранье, и все тут!»

– Даже и не знаю, чем он меня сегодня больше поразил… – Анна откинулась на спинку стула и вертела в руках железное стило, рассеянно глядя перед собой. – После прошлого раза я невесть каких откровений от него ждала. Думала, редкостного понимания муж, все мои вопросы единым махом разрешит… А тут на тебе! Разрешить-то разрешил… но столько еще подкинул, не знаю, разгребем ли…

– Да уж… И прав он во многом, но… – Арина упрямо закусила губу, – он-то нам сколь всего наговорил, а нас и слушать не пожелал! Чуть наши слова с тем, что он для себя решил, не совпадают, так сразу рот затыкает или враньем обзывает… И как тут ответишь, не нагрубив ему в ответ?

«Да-а, милая, отвыкла ты от мужей, пока за родителями жила… Отец-то, видать, оберегал овдовевшую дочку… да и не говорят отцы о таких вещах, это только нам так повезло, с Филимоном».

– Ну, откуда он знает, что вранье? – запоздало обиделась Арина. – Он ведь даже и не дослушал меня, и не понял, что я хотела сказать.

– Это как раз дело обычное, Филимон слушать хотя бы пытался… Правда, слышал только то, что готов услышать. На свой лад твои слова истолковывал. Только ведь никто другой и не подумал бы с бабами что-то обсуждать, ну, кроме каких-то забот по хозяйству. Нас с тобой он счел такой беседы достойными, а это уважение, и немалое.

– Ну да… Но все равно, он же не только умудрен, но и баб, по всему видать, понимает и жалеет, не считает нас, как иные, совсем безмозглыми и бесчувственными, а поди ж! Неужто и все они так?

– Нет, Арина, не так. Гора-аздо хуже. Потому-то я и молчала, сколько могла, что никакой пользы от возражений не видела.

Арина несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь. К ней постепенно возвращалась ее обычная рассудительность.

– Но и польза от этого разговора есть. После того, что Филимон сказал, мне и про Фому многое понятно стало. Раньше я над таким и не задумывалась – ну, есть оно и есть… как дождик там или мороз зимой… А теперь поняла: они же все уверены, что раз бабы не рвутся на ратные подвиги или в дальние походы, так нам и не надобно ничего в жизни, кроме как им прислуживать. И само это нам уже награда.

– Твой Фома хотя бы любил тебя, а многие бабы и этого не видят. Толкутся целыми днями по хозяйству, на огородах да в поле убиваются, а муж и слова ласкового не скажет. Ну, и сам в ответ не услышит, само собой… Так что если даже и есть у них поначалу любовь, то привычка и обыденность ее быстро убивают. Да какая там любовь, о чем я! – махнула рукой Анна. – Выжить бы самим да детей вырастить.

Сейчас, задним числом, Анне приходили на ум возражения, которые можно было бы высказать умудренному жизнью старому наставнику. Как ни сокрушался он о том, что обыденность лишает баб крыльев, но ведь ни словом не помянул, что зачастую именно мужья те крылья и подрезают, незаметно так, по перышку выщипывают, лишая тем и свою жизнь ответной радости. Не только мужам нужна и важна сторонняя оценка их делам – женщинам она тоже необходима, как бы и не побольше. Только мужи на друзей-приятелей, соратников или соперников поглядывают, к их словам прислушиваются, а женам еще и мужская оценка важна.

Но самыми неприятными для Анны стали слова Филимона про бабьи войны. Как-то так получилось у него, что все, ну совершенно все бабы готовы друг другу горло рвать за любого, даже самого завалящего мужичонку.

«Ага, даже если он тебе трижды ненадобен. Вон, Арина Глеба отшила, так он не поверил – быть того не может! Будто мы только о том и печемся, как бы соседка мужа не увела! Да умная баба не на соперницу злиться будет, а с себя для начала спросит, что не так сотворила? Если в мужья кобель блудливый достался, тогда хоть всех баб в округе изведи, он все равно себе отыщет. А коли сама в чем виновата, и его от тебя с души воротит, как от прокисшей сметаны, так думай, что тут еще можно поправить. На соседок же напраслину возводить – последнее дело. А он заладил – войны, войны! По Лушке Безлепе всех баб меряет!»

Арина будто подслушала ее мысли – или и ей поперек души слова Филимона легли?

– Да-а… Лихо он по бабьим войнам прошелся! Будто по-иному и не бывает! А ведь получается, что дядька Филимон сам себе и противоречил! – вдруг фыркнула она насмешливо. – Эх, жаль, ушел, я бы его спросила…

– О чем это ты?

– Да спросила бы, за что мужи баб любят? Вот он же свою жену любил? Неужто он ее совсем уж дурой считал?

Анна с недоумением воззрилась на Арину:

– Ты что плетешь? Умная была женщина, таких бы побольше. И души редкой – детишек и его, и своих одинаково растила, да и вообще… Моя свекровь ее очень уважала.

– Вот! – кивнула Арина. – Значит, он ее любил за ум и доброту, или еще за что, а по его словам выходит, не баба она была! Ведь все мерзкое и дурное, что ни на есть, он именно бабьей сущностью нарек, так?

– Так.

– Выходит, ум, терпение, доброта и прочее есть от этой сущности отказ! От своего бабьего естества отказ, получается? То есть все дурное – бабья сущность. Но любят-то как раз не дур, ну, по-настоящему-то если… на всю жизнь? Дурой только вначале можно плениться, если собой хороша, а потом она любому мужу опротивеет. Так выходит, что они все и любят только… – молодая женщина задумалась, подыскивая нужное слово и, не удержавшись, прыснула. – Любят-то они недобаб?!

Отсмеявшись, Арина вытерла слезы и взглянула на улыбающуюся Анну:

– А то, что мы только для мужей прихорашиваемся… Ну, не так он про это говорил! – она упрямо закусила губу. – Ну, все к войнам свел! Хотя взгляды мужей, конечно, приятны, но ведь главное тут не над другими бабами возвысится. Это и впрямь нам самим нужно. Вот когда я дома жила и Фому оплакивала, думала, что жизнь кончилась… Какие там наряды – я бы и в мешке драном ходила, ничего меня тогда не радовало! – она беспомощно развела руками. – Понимаешь?

А когда Андрей появился – захотелось. Ну ладно еще, когда он меня видеть мог, тут я бы согласилась с Филимоном. Даже если я точно знала, что Андрей меня не увидит, все равно у меня сердце от счастья пело… Я опять жить начала – оттого и радовалась. В пошивочной прихорашивалась, когда меня не видел никто… покрутилась перед зеркалом, приложила к себе бусы… И пусть не видел меня никто, но на душе-то все равно праздник! Как женщина себя чувствует, так она и выглядит, а как выглядит, так и чувствует! – улыбнулась Арина. – Вот нам и надо иной раз выглядеть… не для мужей и не для соперниц – для самочувствия! Вот. А он – войны…

«Вроде бы то же самое, что и Филимон говорил, а не совсем… Мужи только внешнее видят – что взгляды их привлекаем и, стало быть, за них воюем… Но ведь не так! И для себя, бывает, прихорашиваемся, когда не видит никто… Коли это желание пропадает, то словно и не живешь… Тогда вообще ничто не радует.

Ой… А ведь я с Фролом как раз так и жила! Не сразу, конечно, но все к тому шло. Ничего не хотелось, ничего не ждала и ни о чем не мечтала. Еще несколько лет – и вовсе от Татьяны ничем бы не отличалась… Детей родила – и ладно, теперь вырастить бы. Терпела, а не жила! И думала, что так и надо, что иначе и не бывает. А потом беда эта навалилась и перевернула все! Жутко вспомнить, что пережила и в каком болоте чуть не утонула. Что помогло тогда? Страх за семью? За Мишаню? Лавр? Или… если искать общее… Вот! Чувства! Страсти! Все равно какие, но когда их нет, то женщина не живет, а небо коптит!»

– И не прав Филимон, что мы между собой вечно враждуем! – продолжала между тем возмущаться Арина. – Вон в крепости сколько баб, а друг с другом не собачимся. Одно же дело делаем… Ой, а может, потому и живем дружно – как раз из-за общего дела? Помнишь, Верка-то про бабий десяток говорила? Как считаешь, Анна Павловна, права она?

И в самом деле, несколько дней назад на ночных бабьих посиделках Верка вдруг замолкла на полуслове и задумалась, что само по себе уже не лезло ни в какие ворота. Какие именно и чьи слова так надолго заткнули рот Говорухе, так и осталось тайной, потому что она вдруг встрепенулась и подскочила на скамье так, что сидевшая рядом с ней Ульяна поперхнулась квасом.

– Эт что выходит-то, Анна Павловна! – громогласно возвестила она. – Эт мне щас в голову-то пришло, что, значит, и мы не хуже мужей теперь? Свой десяток у нас тут получается, бабий.

Сидевшие за столом женщины оторопели: сперва от неожиданных слов, а потом – задумавшись над их смыслом. Верка же пристукнула по столу кулаком, как будто продолжала горячий спор (и с кем бы это?):

– А что? Они-то вон завсегда все важное десятком обговаривают и совместно решают, что им с этим делать. Что бы в Ратном или поблизости ни стряслось – да вон хоть когда Корней Агеич про отделение Андрея объявил – все десятки это дело меж собой обсудили, уж будьте покойны! Сидят, ладно если квас хлебают, – теперь она пристукнула по столу уже кружкой, хорошо, пустой, – а то и пиво, и языками чешут. Если уж по совести-то, ведь они тама не пашут, не воюют, а считаются при деле… – Верка подняла вверх указательный палец и чуть не по слогам произнесла, – обсуждают!

– Эка ты хватила, – с сомнением покачала головой Ульяна. – Бабы-то в Ратном тоже у колодца все обсуждают…

– А вот так, да не так! – остановить, а тем более переговорить Верку было не очень-то просто, глаза у нее так и горели. – У колодца бабы все в кучу валят и сплетни друг про друга врут, а мы тут решаем! Вместе собрались, обговорили, что и как, а потом – что делать. И нет у колодца командира, а у нас вот Анна Павловна за десятника. За ней и слово последнее!

Анна тогда только досадливо поморщилась про себя: «Ну не хватало мне ко всему еще и бабьим десятником заделаться». Зато сейчас, после откровений Филимона про служилых баб давешние Веркины слова всплыли в памяти. И то, как спокойно, будто само собой разумеющееся, восприняли их остальные, больше не удивляло. Видимо, они и сами чувствовали то же самое, только в слова не облекали. А Верку несло дальше:

– А коли припрет, так мы и в воинском деле мужам нос утрем! Вспомните, что тут Тонька с Млавой учинили, а уж на что неудельные! А ежели нас обучить да оружие в руки дать? Может, к службе, как мужи вот, мы и не способны, но, ежели в раж войдем, да ежели своего коснется – всех сметем! Про Василису Черниговскую, что в Киеве мужа своего выручила, всех мужей одолела, слыхали? Вот это дело! За своего потому что…

– Да слыхали, Вер, слыхали, – поморщилась Анна. – Только Корней говорил, что та Василиса переспала с князем и все, а красивую сказку потом люди сочинили…

Верка собралась было возразить, но неожиданно ее опередила Арина:

– И что, князь так размяк, что мужа ее освободил? – усмехнулась она. – Уж и не знаю, что больше на небылицу похоже: что баба воев в честном бою побила или то, что зрелый муж, князь, из-за нее все свои прежние замыслы порушил?

– А я что говорю? – с жаром подхватила Верка. – Корней-то Агеич там не был, ему, наверное, тоже кто-то передал. Да не из первых рук. А мужи-то, известное дело, все переиначили потом… Обидно им, вишь, признавать, что баба воев побить смогла. Про давнишних поляниц-то все знают, что они в поле наравне с мужами бились, а чем нынешние хуже? Вот и Василиса та, видно, поляницей была!

– Не поляницей… Но воспитывали ее и учили с детства, как поляницу… – опять вмешалась Арина. – Бабка мне ту быль частенько рассказывала. Впрямую не говорила, но думаю, знала она если не саму Василису, то уж ее наставницу – точно. И про то, что мужи потом ее опорочили и слух пустили, что переспала с князем, тоже поминала. Да только тот слух тоже… палка о двух концах. Князь-то, получается, слабость проявил, перед бабой растаял? И вышло, что князь сам чисто баба капризная…

Женщины все вместе насели на Арину – выспрашивали, что еще ей про ту Василису рассказывали, а Верка опять затихла. Сидела, подперев подбородок кулаками, глядела на рассказчицу широко раскрытыми глазами. Анна даже подумала, что в первый раз Говоруха другого так слушает, да промахнулась боярыня – Верка не слушала, а думала, оказывается. И надумала! Когда Арина закончила рассказ, а ее слушательницы, затихнув, переживали заново историю чужой любви и верности, Верка поднялась со скамьи, уперла руки в бока и громогласно заявила:

– А вот им всем!

Оглядела оторопевших собеседниц и, скрутив кукиш, с торжествующим видом показала его всем присутствующим – разве что под нос каждой не сунула.

– Вер, ты о ком? – осторожно подергала ее за рукав Ульяна.

– О мужах, о ком же еще! Они, понимаешь, решили! Да щас! Василису опорочить?! Не дам!

– Да ты-то что тут сделаешь? – пожала плечами Анна. – На чужой роток, сама знаешь…

– А вот и нет! У нас свои рты есть!

– Ну и что?

– А то! Ну, подумайте сами… – Верка не смогла дольше сдерживать рвущийся из нее восторг и захохотала так, что переломилась в поясе, и навалилась всем телом на стол, и разве что ногами не дрыгала, взвизгивая.

Плава уже приготовила ковш с холодной водой, чтобы угомонить подругу, но та, утирая глаза и всхлипывая, утвердилась, наконец, на ногах и на удивление рассудительно объяснила:

– Ну, вот сами посмотрите: выйдет моя Любава замуж, родит… Кто ее детям сказки рассказывать станет, а? – с улыбкой на все лицо она оглядела недоумевающих собеседниц. – Кого дети малые слушают, а потом эти сказки своим детям-внукам передают?

– Ой, а ведь и правда… – потрясенно прошептала Арина. – Я-то ведь сейчас тоже бабкину сказку вам передала…

– Во! А я что вам талдычу! А уж я расстараюсь! Уж я расскажу! – и Верка опять засмеялась, теперь уже от предвкушения, но сейчас ее поддержали все собравшиеся на кухне женщины.

В тот раз беседа потихоньку свернула сначала на то, какие сказки рассказывали детям в языческом Куньем городище и христианских Ратном и Турове, потом – на разницу в воспитании детей там и там, а закончили, как водится, насущными делами в крепости. Сейчас же, после совета с Филимоном, Анна вспомнила Веркины слова и прикинула, как они вяжутся с Филимоновым «бабы строем не воюют».

«Вроде бы и нет никакой связи – сказки-то все бабы рано или поздно детям рассказывают, во всех весях, селах… и в самом Киеве. И бабкины сказки, оказывается, могут стать немалой силой, если их по-умному использовать, да всем вместе. А с другой стороны, рассказывают-то их не на площадях, а дома, да каждая на свой лад, послушаешь – вроде все разное, даже герои. Только смысл один. Вот и получается, что воюет каждая баба сама по себе, изо дня в день. Из века в век».

И вспомнилась Мишанина «война за умы», которую лисовиновские бабы вели перед бунтом… Там, правда, они старались на общую пользу, а так-то по жизни бабы каждая за себя воюет. Но тогда общую цель им сама Анна и указала… Выходит, уже тогда их временно на службу поверстала.

Она задумалась о своем и вздрогнула, когда Арина вдруг пристукнула кулачком по столу:

– Ну, нет! Не прав дядька Филимон! Значит, нам в строй надо встать и все свое женское отринуть? Не выйдет! Коли мы с мужами сравниться захотим, так и бабами быть перестанем, и их превзойти не получится! Та же Василиса хоть и побила на ристалище воев, но ей именно бабья сущность помогла, любовь к мужу. Потому и помощь она получила… свыше. А иначе бы и не вышло ничего у нее! А значит, бабье-то главнее все равно оказалось!

– Ну так то сказка… – невольно вздохнула Анна. – А в обыденной жизни все равно получается, коли за мужское дело берешься, так и ухватки мужеские поневоле приходится перенимать… Так что либо в строй, либо…

– Да нет! – Арина заторопилась, пытаясь объяснить свою мысль. – В тот строй, про который дядька Филимон говорил, пусть он сам становится, да отроков строит, а у нас свой должен быть! И для нас, и для девок – нечего из них ратников готовить, им все равно не в сотне воевать. Верка-то не зря именно про бабий десяток сказала! А значит, и строй нам нужен свой, бабий!

– Это какой же? – заинтересовалась Анна. – Я только про ратный слышала.

– Так и десятка бабьего раньше не было, а теперь есть! Так и строй… Не знаю еще какой, надо думать… Но придумаем обязательно!

«Придумаем, куда денемся… А может, уже придумалось, вернее, само как-то сложилось? У Мишани вот Совет Академии есть, Корней десятников время от времени собирает или стариков с серебряными кольцами… теперь, наверное, будет бояр своих собирать и с ними совет держать. Но там нарочно время назначают, место для собрания готовят, а мы-то на кухне, вроде бы так просто сумерничаем, а получается… бабий строй? А что? Кто нам в это деле указ? Сами все решаем!

А все-таки интересно, какой сказкой станет эта быль про Василису… лет через тысячу?»

* * *

А история с обучением грамоте отрока Федора повернулась совсем неожиданным боком.

Приказание Анны его крестной самостоятельно разобраться с обещанием, данным Федьке Млавой, обернулось… дракой! С утра пораньше возле собачьих клеток подрались Млава и тихоня Аксинья. Уже и само то, что Ксюха участвовала в драке, было удивительно, но то, что она победила, и вовсе повергло в изумление всех, об этом осведомленных.

А началось все именно с выполнения приказа боярыни: Аксинья нашла-таки выход! Она сообщила своему крестнику, что в том случае, если ему все же удастся первым среди отроков второй полусотни правильно написать свое имя и звание, она, как крестная мать, разрешит ему потрогать за титьки… Млаву! Все без обмана – что обещано, то и получит!

Вдохновился ли обещанным Федька, неизвестно, а вот Млава, прознав о договоре, рассвирепела. С воплем: «Я тебе покажу, как чужими титьками распоряжаться!!!» – кинулась на обидчицу, явно намереваясь с разбегу припечатать ее своими телесами к собачьей клетке. Но Ксюха, даром что тихоня, училась прилежно, в том числе и тем начаткам рукопашного боя, которые преподавались девицам. Она не только сумела увернуться от несущейся на нее туши, но и умудрилась так подправить движение Млавы, что та со всего маху врезалась в угол клетки и, оглушенная, рухнула наземь. Не ожидавшая от судьбы такой подлости, а от тихони Ксюхи – проворства, толстуха не сразу поняла, что произошло, и только хлопала глазами.

Но злоключения Млавы на этом не закончились: ее противница подхватила метлу, которой подметали в собачьем жилье, и принялась охаживать ею толстуху, приговаривая: «Это я те покажу, коза блудливая, как чужих крестников дурному учить! Ты у меня еще на торг поедешь выменем своим торговать, коровища!»

Когда боярыня, выясняя причину драки, устроила девицам допрос, Аксинья (и Анна была уверена, что совершенно искренне) заявила:

– А я думала, ей нравится! Она же вся такая… в теле… и отроки на нее так смотрят…

На возмущенное же замечание: «Как можно так о девице говорить?» – последовал столь же правдивый ответ:

– Так она вообще дурная! Ночью как заорет: «Кусок! Взять!» – и самострел из-под лавки тянет. Поубивает нас всех когда-нибудь!

«Вот тебе и тихоня! То глаз от земли не поднимала, голоса не слышали, а как указали ей, что она за крестника в ответе, так откуда что взялось? Чудны дела твои, Господи!»

Смысл и причину ночных воплей Млавы женщинам разъяснила Арина во время очередных посиделок. При этом бабы хохотали так, что на кухню с испуганно-удивленной рожей заглянул дежурный урядник. Как раз в это время хохочущая Верка сверзилась со скамьи, и отрока не сразу заметили, а когда заметили, то так дружно заорали, велев убираться, что парень с перепугу попытался открыть дверь не в ту сторону. Напугался от этого еще больше и, похоже, собрался спасаться через дымоход, но был вытолкан Плавой взашей. Что уж он там подумал о боярыне и ее ближницах, осталось его тайной навсегда.

Глава 10

Страх и тоска первых дней после проводов постепенно притупились, жизнь брала свое. Хлопоты и заботы не оставляли времени на мрачные размышления, но где-то в глубине сознания боль беспокойства и ожидания засели, как заноза, и время от времени напоминали о себе болезненными уколами: «Ты вот сейчас… а там, может быть…», «Господи, хоть бы весточку какую…», «Вот вернется Андрей, а у меня тут уже… Да только бы вернулся!»

А вот вечером, в тишине и покое… да какой там покой! Только хуже становилось! Знала она уже такое: провожала из дому Фому, ждала, беспокоилась, но ведь по-другому совсем! Тогда надеялась, что умный и опытный купец сумеет избежать опасностей, найдет, как извернуться, сумеет предвидеть… А сейчас-то! Не избегать опасностей ушел Андрей – искать их, встречать грудь в грудь. Воин – не купец, даже если и сумеет что-то предвидеть, то изворачиваться не станет, нельзя ему! Это для купца спрятаться, пересидеть, стороной обойти – ловкость, а для воина – трусость, предательство.

Время от времени Арина исподтишка подглядывала за Анной: как привычная к жизни в воинском поселении зрелая женщина справляется с тяготой ожидания и неизвестности? Подглядывала, старалась понять скрытое, но убедилась только в одном: боярыня умеет не только не показать вида, но и других отвратить от негожих мыслей! Видать, научила ратнинская жизнь, не от рождения же у нее такое умение?

А Анна все уже испытала, и не раз; провожала, ждала, встречала, а однажды… Ожидание становилось еще тяжелее, оттого что на себе испробовала, каково это: вокруг радостные восклицания, радостные же слезы, а он лежит холодный, неподвижный… И не позволяешь себе поверить, что он, а на самом деле…

Казалось бы, хуже уже некуда, а вот пришло опять, и поняла, что все возможно. Тогда уходил один Фрол, а сейчас сын, племянники, крестники, ставшие почти родными, Алексей. Именно так – Алексей на последнем месте не потому, что Рудному воеводе – умелому и всякого повидавшему воину – легче выжить, Фрол тоже не новиком был, а потому, что сейчас сын важнее. Сгинет Алексей (не дай бог, конечно!), но жизнь на этом не закончится, как не закончилась со смертью Фрола, хотя тогда думалось иначе. А случись что с Мишаней… жизнь тоже не закончится, но это будет уже не жизнь!

Тогда Анна думала: ведь всего один из сотни, минует беда, ведь не может же прямо в него ударить, когда вокруг столько воев! Сейчас их семеро, и беде цель найти легче, а значит, ждать тяжелее.

Конечно, тяжелее, но выучка, полученная от свекрови Аграфены Ярославны, но дух женского мира воинского поселения, но обязанности боярыни – большухи огромной семьи, но забота о надлежащем воспитании девиц… Есть тяжесть, которая валит с ног, а есть, которая заставляет стоять тверже!

Видела Анна, как посматривает на нее Арина, понимала, что та ищет в боярыне проявления ее собственного ожидания и страха, и это тоже, как ни странно, помогало держаться: вот, смотри, как надо, вот что ждет тебя замужем за Андреем!

А еще было такое, о чем Анна никак и помыслить не могла – Корней! Случись что с ним… Лавр – тряпка, Мишаня – ребенок еще… все рухнет. Рухнет? Нет! Не позволю! Не знаю, что сделаю, не знаю как, не знаю когда, но не дам рухнуть! Или я не боярыня?

Тут-то и обрадуешься не дающим скучать хлопотам и заботам, которые наваливаются каждый день, как жданные, так и неожиданные.

После жатвы, как и обещала волхва, прибыла сотня работников. Рабочие руки – это, конечно, хорошо, но вот кабы они еще без прожорливых ртов обходились… Хоть и привезли лесовики с собой прокорм, но запас еды никому еще не мешал, так что поданная Кузьмой мысль об облавной охоте пришлась к месту. Сотня загонщиков да полсотни самострелов свое дело сделали, и присланные из Ратного холопы во главе с куньевскими родичами Лисовинов, не покладая рук, солили, коптили, вялили мясо и обрабатывали шкуры. Зима не за горами, кожаную и меховую одежду надо готовить на всю Академию.

Вот устраивая-то облавную охоту, Анна в первый раз и получила действенную пользу от своих опричников. Стерв с Яковом ушли за болото, ратнинские мужи, искусные в охотничьем деле, тоже. Кто сможет правильно оценить добычливость незнакомого леса, выбрать места для стрелковых засад, свести вместе крылья загонного строя за много верст от того места, куда надо сгонять добычу? Кто вообще знает тонкости такого непростого дела, как загонная охота? Анне словно на ухо кто нашептал поделиться этой заботой со своими опричниками, вернее с их урядником Киприаном, и уже на следующий день она знала имена трех отроков из второй полусотни, которые с отцами-охотниками проводили больше времени в лесах, чем в родных селищах. Одно слово – лесовики. Уж им-то одежку выворачивать[9] ни разу в жизни не приходилось – свои в дебрях и чащобах!

Возможно, среди присланных Нинеей строителей и были мужи, тоже умеющие устроить облавную охоту, но Анна, помимо всего прочего, хотела показать, что хозяева крепости сами способны разобраться со всеми заботами. А еще… Она и сама не ожидала, что ей это представится настолько важным: захотелось дать понять пришлым помощникам, что тут не только воинскому делу обучаются, но и… в общем, отроки Академии Архангела Михаила ближе к зрелым мужам, чем их ровесники в иных селищах Погорынья. И получилось-таки!

Отроки-умельцы, призванные для расспроса пред ясны очи матушки-боярыни, конечно, подивились тому, что охоту устраивают не ко времени. И зверю еще месяца два с лишним жиры нагуливать надо, и шкуры еще летние – не сравнить с зимней звериной одежкой, да и лес еще зелен – нет прозрачности сбросивших листву кустов и деревьев… Много еще разного сказали, Анна всего и не запомнила. Однако за дело взялись, благо загон собирались устроить не столь уж и обширный. Наставник Прокоп, которого Анна призвала себе в помощь для беседы с отроками-лесовиками, поговорил с мальчишками еще о чем-то, не всегда для Анны понятном, а потом, почесавшись да повздыхав, все-таки приговорил: «Смогут. Боязно, конечно, без взрослого пригляда, но думаю, что управятся».

Действительно, управились. Не столь велика добыча оказалась, Ратное по первой пороше больше брало, но – и это было для Анны наиважнейшим – не взял лес за добычу платы кровью и жизнями! Все остались невредимы, не беря в расчет мелких неприятностей, неопасных для здоровья, а такое и у ратнинцев получалось отнюдь не каждый год. Двое строителей и один отрок, правда, угодили-таки в Юлькин лазарет, но как сказала сама лекарка, «ненадолго и без последствий».

И другое задуманное тоже получилось: Нинеины люди, пирующие на свежатинке за вынесенными на крепостной двор столами, совсем иными глазами теперь смотрели на потчевавшую их боярыню, нежели в первый день. Признали-таки в ней большуху невиданного доселе поселения! А что баба тут всем верховодит… Так и Великая Волхва тоже не муж и не старец.

В общем, и боярыня, и ее помощницы, и холопы – все оказались заняты от темна до темна, так что девицами занималась все больше Арина; впрочем, и они с заготовками тоже немало потрудились. Сама Арина после пожара вроде как немного успокоилась, во всяком случае, былое напряжение ее отпустило, перестало терзать столь остро. Да и некогда терзаться – не только телесная усталость одолевала, но и голова все время занята. А уж после совета с Филимоном тем паче забот и мыслей добавилось, совершенно новых, доселе неведомых. Но все равно где-то внутри, глубоко спрятанное, осталось жуткое предчувствие, в котором она и сама себе боялась признаться.

Вечерами молодая наставница теперь частенько заговаривала с Дудариком про Андрея. Парнишка сам с удовольствием на такие разговоры отзывался и тянулся к ней; и с ее сестренками сдружился, даром что мальчишка и старше, но опекал их, словно своих. Он вообще в младшем девичьем десятке частенько вертелся, тем более что и Рада там к месту пришлась, хотя все еще робела и обвыкалась медленно, но стала заметно спокойнее и уже не шарахалась в сторону, когда мимо нее отроки или мужи проходили. В крепости про ее страх все знали и старались разговаривать с девчушкой ласково.

Но, слава богу, никакое ожидание не длится вечно. Наконец-то пришло известие: сотня возвращается! Принесли его гонцы от Аристарха. Трое ратнинских отроков, из тех, кого по молодости лет в поход еще не взяли, примчались верхами из Ратного и привезли для Анны от старосты бересту с наказом. Аристарх писал, чтобы боярыня оставила в крепости только дежурный десяток и ему в помощь, кого сама сочтет нужным, и, не мешкая, отправила к болоту оставшуюся полусотню вместе с отроками купеческого набора. Да чтобы не пешком тащились, а взяли с собой все телеги, какие только найдутся – Аристарх и лошадей для этого с гонцами прислал; видать, богатую добычу в походе воины захватили, во вьюках не перевезти.

В крепости уже знали, что с помощью заболотных христиан найден удобный брод – им люди Журавля сами при нужде пользовались. Переправить добычу, раненых и полон труда не составит, но все равно хлопот предстоит много, ничьи руки лишними не окажутся, а купеческим сыновьям так и вовсе дополнительное учение получится. Анна, как и все в крепости, обрадованная тем, что бои, похоже, окончились и самое страшное миновало, поспешила выполнить распоряжение старосты.

Расспрашивать гонцов о новостях боярыне и в голову не пришло – не стал бы Аристарх откровенничать с мальчишками. Только парни и сами оказались не промах и просто-напросто подслушали разговоры старших, ну, и не похвастаться своей осведомленностью не могли. В слушатели им достался, правда, один Прошка, да и времени на разговоры не хватало – только пока коней запрягали, а уж с кем он потом поделился, никто и дознаваться не стал. Известие о тяжелом ранении Андрея Немого, когда он заслонил от стрел Мишаню, да о том, что и старшину Младшей стражи самого зацепило, пока он своего спасителя из-под коня вытаскивал, все равно пошло гулять по крепости и в конце концов достигло ушей Дударика. Мальчишка, искренне привязанный к Андрею, расстроился не на шутку и тут же помчался на поиски Арины. Нашел он ее на дальнем конце острова, где на мягкой травке девчонок учили обороняться от нападения лихих людей. Дело шло к ужину, и Арина как раз собиралась уводить своих подопечных. Запыхавшийся Дударик, с трудом сдерживая слезы, прямо с ходу и выложил молодой наставнице, что дядька Андрей помирает, говорят, без памяти лежит тяжелораненый, то ли довезут его, то ли нет – неведомо.

Арина спокойно выслушала его, ровным голосом велела Машке построить десяток и вести в девичью, а сама, как была на занятиях в широченных портах, рванула бегом на посад. Там возле почти готового дома (даже влазины[10] уже провели, хоть стройка вокруг еще продолжалась) стояла в загоне кобыла Ласка, и можно, не теряя времени, оседлать ее и лететь к Андрею.

Но Арина и до строящейся крепости не успела добежать, как неожиданно ей наперерез выскочила Ульяна. Начальница над михайловскими прачками как раз бани протапливала, когда Дударик на бегу крикнул ей про ранение Андрея. Той и гадать не пришлось, куда может нестись со всех ног молодая наставница. Вот и поспешила перехватить, чтобы младшая подруга с размаху да по незнанию не попала в беду. Заступила дорогу и рявкнула не хуже Анны:

– Куда? Стой!

Арина опешила: от кого-кого, но от Ульяны ничего подобного не то что не ожидала – представить себе не могла, что та вообще в состоянии голос повысить. Жена обозного старшины даже с холопками всегда говорила хоть и строго, но тихо, словно речка журчала, а тут… Но и Арину остановить сейчас было не так-то просто:

– Пусти! К Андрею я! – у нее сейчас одно в голове вертелось – успеть! Досадуя на неожиданную задержку и недоумевая, почему так гневается Ульяна, поспешно и сбивчиво попыталась объяснить то, что самой казалось очевидным и единственно правильным. – Я к нему! Понимаешь? Туда! Да пусти же!

Запыхавшаяся Арина хватала ртом воздух, в отчаянии чувствуя, что драгоценные мгновения утекают безвозвратно: вот сейчас она уже могла бы Ласку седлать… сейчас бы уже по лесу мчалась…

«Да что же она, разве не понимает?!»

Рванулась было вперед, но Ульяна держала крепко и продолжала что-то сердито выговаривать.

– Куда рвешься? Сейчас уйдешь – навсегда себе обратную дорогу отрежешь! Не примут тебя обратно и не простят. Сам же Андрей и не простит! Ты ведь предаешь его!

Словно кипятком в лицо плеснула… Арина впервые в жизни не могла подобрать слов, чтобы втолковать Ульяне то, что чувствовала. Предать?! Она же, наоборот, предательством почитала тут оставаться, когда все в ней туда рвалось, к нему… Ведь ни слова не говорила, когда он в поход уходил. А сейчас ее черед за него биться.

Оглядевшись по сторонам и прикрикнув на холопок, которые отвлеклись от стирки и с любопытством глазели на спорящих женщин, Ульяна ухватила Арину за рукав и потащила к бане. В предбаннике толкнула молодую наставницу к лавке, притворила дверь и встала перед ней, загораживая выход – мало ли, не усидит, опять рванется бежать. Молодая, ретивая, и не догонишь ее – а потом хлопот не оберешься. Лучше уж здесь, без посторонних глаз втолковать, как расцениваются подобные поступки в воинском поселении.

Арина же слушала и приходила в ужас от осознания того, что на столь естественный для нее порыв – броситься навстречу любимому – можно взглянуть совсем иначе. Она-то считала, что своеволие иной раз оправдано. Ну, уж хоть бабы-то должны ее понять! А выходит, для других это в лучшем случае представляется блажью вздорной дуры.

– Твое место здесь! – убеждала Ульяна. – Ты наставница, вот и занимайся девками. Ежели каждая дуреха по своему разумению поступать станет, что получится? Не только ратники воинский порядок во всем блюдут, но и мы тоже! Тебе ведь не зря говорили, что не всякая воину в жены годится. Если сейчас не послушаешься, то изгоем станешь. Ну, или на выселки тебя отправят, всеобщим посмешищем. Тебе, почитай, как мужу, доверие оказали, а ты, словно девчонка безмозглая, все бросить хочешь? Ради чего? Ради прихоти своей?! Ты же о себе сейчас думаешь – это тебе к нему надо! Свой страх убаюкиваешь!

Ошарашенная таким непривычным напором всегда уравновешенной Ульяны, Арина не могла найти нужных слов. А Ульяна все говорила и говорила, но теперь уже мягче, спокойнее:

– Ты так и не поняла до сих пор, где живешь. Наши ратники муравейник разворошили, соседей кровью умыли. Тем есть за что мстить! А ты отсюда сбежишь – кто на твое место встанет? Ну, подумай сама, Аринушка, сколь нас тут в крепости осталось? Ну, кто стены-то оборонять станет? Прокоп с Филимоном, что ли? Девки с самострелами да ты со своим луком. На девок-то надежда слабая, им пример нужен, а тебе уже приходилось по людям стрелять. Нет, коли понадобится, и мы с Веркой кипяток на стены сможем таскать да татям на головы горшки опрокидывать… Да и стены у нас пока, сама знаешь – без слез не взглянешь, правильно Тит давеча Сучку выговаривал… Про Анну Павловну уж и не говорю – она тут за всех отвечает; ты ей первая помощница, а коли уедешь, ей и вовсе разорваться.

Голос Ульяны журчал, постепенно вымывая тоскливую муть, освобождая от ужаса и неодолимого желания что-то делать – неважно что, но делать. Вместо них приходило понимание: да, ее место здесь, в крепости. И не из-за страха перед неизбежным наказанием – рассказывали ей, как в Ратном казнят проспавших врага дозорных или воинов, сбежавших от боя. Оказывается, такие вроде бы понятные слова «стать здесь своей» включали в себя, помимо всего прочего, еще и это: «Правила наши кровью писаны, и несоблюдение их кровью для всех оборачивается». Значит, сцепи зубы, запихни свой страх… куда хочешь, лишь бы не мешал, и делай, что должно.

– И еще… – голос Ульяны опять перебил постепенно успокаивающиеся мысли. – Ты вот рванешь очертя голову, а что другим будет, подумала? За твой проступок Анне отвечать – потому как не уследила. Андрею, когда выздоровеет, твоим непослушанием глаза исколют. Желающие найдутся, уж будь уверена! Отроков, что у переправы стоят, накажут по всей строгости, коли пропустят тебя без приказа. А ведь они и стрельнут в тебя, чтобы остановить – они дозорные, в своем праве.

А за Андрюху своего будь покойна, – Ульяна похлопала ее по руке. – Что-что, а о раненых в походе лучше мамки родной заботятся. Обозники свое дело знают. Бурей, конечно, зверем диким смотрит, но лекарскому делу его Настена учила, и все, что надо, он сделает. С того света многих вытащил, уж ты мне поверь. Вот привезут сюда, тогда твое право, никто перечить не будет – выхаживай.

– А… а если нет?! – мысль, что преследовала ее с самых проводов, сама просилась на волю. – А если не довезут? Я же… я же себе никогда не прощу… опять не уберегла-а-а… – прислонившись спиной к стене, Арина подтянула ноги на лавку и сидела, уткнувшись лицом в колени, заглушая рыдания.

– Эх, милая… – жена обозного старшины присела рядом с ней. – Это уж наш бабий крест, родная моя. Сами выбираем, сами его несем, и никто нам тут не помощник. А случись что, сами себя потом казним всю жизнь, – обняв рыдающую Арину, последние слова Ульяна проговорила уже гораздо тише, как будто для себя.

Молодая женщина и сама не знала, чего в ее плаче больше – обиды на судьбу, страха за Андрея или облегчения и благодарности оттого, что не дали ей совершить непоправимого. Где-то совсем в глубине сознания промелькнуло:

«Эх, дядька Филимон, ты-то про склоки все распинался, а вот про то, что такую цену бабе за службу платить приходится, и полсловечка не проговорился…»

– А про то, что чуть не случилось, я никому не скажу, и ты молчи, – напоследок добавила Ульяна. – Помнишь, что Верка про наш бабий десяток говорила? Ну, так мы десяток и есть. Ты уж не подводи нас, девонька.

* * *

Кто ей сказал, что прибыли конные носилки с раненым, да как она возле них оказалась, Арина потом и вспомнить не могла – очнулась, только когда увидела серое безжизненное лицо с темными пятнами нездорового румянца на скулах и безвольное, словно тряпичное тело, обмякшее на носилках. И даже не удивилась: во сне это видела или наяву, но видела уже.

– Андре-е-ей!!!

– Живой он, живой, только плох очень, – а она и не заметила, что Анна тоже рядом.

Видно, и у боярыни есть свой предел душевных сил: до нее те слухи, что принесли ратнинские отроки о ранении Андрея, тоже дошли – и о том, из-за чего он под стрелы подставился. Точнее, из-за кого. Смерть, что так близко промелькнула от сына, и ее своим крылом по сердцу чиркнула.

– Он моего Мишаню спасал, – Анна зажмурилась и помотала головой, будто прогоняла прочь страшное видение. – Ничего, выходим! Его и отправили впереди всего обоза, чтобы побыстрее к лекарке… – боярыня подняла глаза на переминавшегося тут же обозника. – Почему не в Ратное к Настене? У нас же тут только Юлька.

– Так Бурей велел… – развел тот руками. – Сказывал, чтоб я с ним сразу и заворачивал в Михайлову крепость, ближе… Он и досюда-то сомневался, что довезу. А в Ратное, говорит, точно не доедет. Больно сильный жар его треплет.

От этих слов Арина окончательно пришла в себя, охнула и бросилась к носилкам. Нагнулась, осторожно обняла Андрея, словно хотела заслонить от всего мира.

«Не отдам! Никому не отдам! И притронуться к нему не позволю… Мой он! Выхожу…»

Припала щекой к его щеке и чуть не обожглась о нее.

– Да почему же на носилках везли? Неужто телеги не нашлось?!

– На носилках-то способней, на телеге хуже по тутошним ухабам трястись. А так мы по уму все сделали, жерди связали, чтоб, значит, ровно лежал. Ребра-то у него поломаны… – обозник говорил еще что-то, но Арина уже не слушала, а судорожно пыталась сообразить, что ей сейчас в первую очередь предстоит сделать. В голову, как назло, сперва всякие пустяки лезли, а потом вспомнились слова Ульяны про долг, место и бабий десяток. Неужели и тут отказаться придется?! Пересилила себя, оторвалась от любимого и с мольбой подняла глаза на боярыню.

– Анна… понимаю, что подвожу тебя, но Христом-богом прошу – отпусти! Я же с ним сейчас быть должна. Подниму, тогда и вернусь в крепость, коли позволишь… И заодно, пока ты здесь, не откажи – вели дежурным моего деда Семена переправить на тот берег, я его сейчас за Настеной пошлю…

Та только руками замахала:

– Да ты что?! И не думай! Раз привезли раненым, значит, твое место теперь рядом с ним, а мы тут и сами пока управимся.

Анна коротко вздохнула и добавила с непонятной горечью:

– Этого нашего бабьего права – выхаживать – у тебя никто не отнимет… А за Настеной я лучше не твоего деда пошлю, а отрока, верхами. Телега и в Ратном найдется. А пока пусть хоть Юлька его посмотрит.

Аринка перевела дух, снова обернулась к Андрею, заговорила с ним. По лицу текли слезы, она их вытирала, сама не замечая, и улыбалась, изо всех сил улыбалась: ей почему-то казалось очень важным, чтобы любимый, открыв глаза, увидел не слезы, а ее улыбку. Битый и тертый жизнью обозник даже перекрестился, буркнув, что в первый раз видит, как беспамятного улыбкой встречают, потом подхватил под уздцы переднюю лошадь и, не обращаясь ни к кому конкретно, вопросил:

– Куда править-то?

Анна ушла отдавать распоряжения, Арина возчика и не слышала, но всезнающий и вездесущий дед Семен уже тянул его в сторону посада, показывая дорогу к новой, еще не до конца обустроенной усадьбе. Арина шла рядом с носилками и продолжала говорить, не замечая никого и ничего вокруг.

– Андрей, ты меня слышишь? Доехал ты… все хорошо, я с тобой… Ты держись, держись за мою руку, миленький, сейчас Юлька тебя посмотрит, перевяжет…

Веки дрогнули, приоткрылись глаза, больные, темные. Вроде на голос ее отзывается, но взгляд мутный, видно, жар голову туманит. Застудили его там, что ли? Ночи-то уже холодные и сырые, а раненому, обессиленному много ли надо? Погладила по щеке, поправила укрывавшую его рогожу.

«Гляди-ка, цел оберег бабкин, что я ему при прощании на шею надела. Не оборвался шнурок, не потерялся…»

Будто на ухо кто-то шепнул (может, бабка?): «Что мог оберег, то сделал, а теперь все в твоих руках». Кивнула, словно отвечая этим словам и соглашаясь с ними, вздохнула, опять улыбнулась сквозь слезы:

– Ничего, Андрей, теперь мой черед за тебя воевать. А я уж не отступлюсь, будь уверен!

Вот когда пригодилось Арине все то, чему она научилась в лазарете вместе с девками! Об одном жалела – мало времени занимались, не успела всего постичь. Но и за те уроки сейчас готова была Юльке в пояс поклониться и про себя пообещала непременно поставить свечку за здравие молодой лекарки, как только до церкви доберется. Хоть и жрица Макоши, но ведь крещеная…

* * *

Юлька, и правда, за обучение взялась рьяно, по молодости иной раз и с перехлестом, и никакой поблажки не давала ни девицам, ни отрокам – тем досталось не меньше, а как бы и не поболее. Все их возражения она пресекала одним неубиваемым доводом:

– О вас же, дурни, забочусь! Сами еще спасибо скажете, когда девки вас, раненых, выхаживать начнут!

Обретающихся под лекарским присмотром и без того больных отроков чаша сия, к их невыразимому облегчению, миновала. После того, как Анна Павловна увидела и оценила страдания первых трех невольных жертв девичьей учебы, раз за разом падавших вместе с носилками на входе в лазарет, она в тот же день переговорила с наставниками, и к Юльке для исполнения роли тяжелораненых стали направлять парней, отбывающих наказание в крепостной темнице. Тем более что трех больных, уже испытавших на себе все прелести обучения, вскоре перевели в новенький лазарет, оборудованный во второй казарме. И пусть наверху работы еще продолжались, в просторном помещении внизу, имеющем отдельный выход, уже вполне можно было принимать и выхаживать страждущих. Ну, и для лекарки с помощниками места хватало. Там же разместили и прибывших из-за болота.

Но заниматься с девками Юлька не перестала: все прекрасно понимали, что это только начало. Да и в жизни у всех разное может случиться, лекарка не всегда под боком окажется.

Чтобы лишний раз не беспокоить раненых, проходили эти занятия в прежней лекарской избе, из которой Юлька не успела пока что перетащить все свое хозяйство. «Лекарская повинность», правду сказать, никому из отроков по вкусу не пришлась, зато очень быстро улучшила дисциплину: попасть к Юльке на урок почиталось худшим из наказаний.

Больше всех пострадал от этого нововведения один из отроков девятого десятка. Отец Михаил без всякой задней мысли окрестил его Павсирием, не предполагая, какие сокращения этого христианского имени придут в голову его молодой пастве. Михайла, дабы избавить новоявленных христиан от искуса, сам звал парня только Павкой, ибо остальные отроки от души развлекались, придумывая все новые и новые варианты, почему-то сплошь неблагозвучные, повторяющие только окончание крестильного имени. Правда, благие намерения молодого старшины, как оно обычно с благими намерениями и случается, успеха не имели, тем более что нрав у парня оказался на редкость склочный; недаром его частенько звали по прозвищу, принесенному из дома – Клюква. Он и приятелей себе под стать выбирал, и вечно влипал в неприятности и драки, которые сам же провоцировал, поэтому в темницу попадал частенько, но наказаниями до сих пор огорчался не слишком, отлынивая таким образом от занятий.

Вот он-то и стал главным «учебным пособием» для девиц во время очередного лекарского урока, хотя поначалу самого отрока такое развлечение только позабавило. В первый раз доставленный в лекарскую избу «для учения», в отличие от своих предшественников, он совершенно не выглядел смущенным или обеспокоенным. Парень обладал неиссякаемым запасом наглости и собирался извлечь из происходящего как можно больше удовольствия.

Арине, правда, весьма не понравилось, как Клюква глазел на девчонок. Такие же липкие, то приторные, то сальные взгляды она не раз встречала в Турове. Холопки как-то шушукались, что одному такому «глядельцу» молодой хозяин то ли зуб выбил, то ли нос на сторону свернул – чтобы не пялился на чужую жену.

«И во взрослом-то муже такое встретить противно, а тут совсем еще мальчишка… Откуда это в нем? И что с ним станется, когда повзрослеет? Хотя… доживет ли? С таким-то характером…»

Впрочем, открыто проявлять свой дурной нрав на глазах старших Павсирий не отважился, и урок сначала проходил довольно спокойно. Его самоуверенность даже пошла на пользу делу. Когда Юлька велела парню скинуть рубаху, лечь на стол и потыкала его пальцем в ребра, Клюква лишь в очередной раз ухмыльнулся – в отличие от большинства отроков, он щекотки не боялся и, похоже, очень этим гордился. Юлька, разумеется, его хвалить не стала, лишь удовлетворенно кивнула и принялась объяснять:

– Вот это ребро не прощупывается, потому что под ключицей спрятано, а дальше – вот они. Вот досюда ребра длинные и к грудине приросшие, а ниже – короткие, до грудины не доходят. Ну-ка, все по очереди пощупайте и посчитайте, сколько ребер у кого получится.

Девицы принялись тыкать в Клюкву пальцами, а он, кажется, и сам заинтересовался, видать, раньше и в голову не приходило узнавать, сколько у него ребер.

– Десять! – объявила результат подсчета Лушка.

– А с этой стороны одиннадцать… – удивленно пролепетала Манька.

– Э! Я что, кривой, что ли? – возмутился Клюква.

– Ну, ты растяпа известный, – вполне серьезно отозвалась Юлька, – мог и потерять где-нибудь. Сейчас другие посчитают, может, найдется потеря.

Анька-младшая, конечно же, не удержалась:

– А может, в темницу сбегать, там валяется?

– Считайте, считайте, – указала лекарка, – пока что-то маловато получается.

– Так может, он ущербный какой? – предположила Прасковья. – То-то все в темницу попадает. А голову пощупать можно, вдруг там тоже чего-то недостает?

– Тринадцать! – победно возгласила Млава. – И под ключицей еще одно, значит, всего четырнадцать!

– Тебе б только жрать, да чтоб побольше! – девицы захихикали.

Млава задумчиво уставилась на Клюкву, и тому, похоже, захотелось отодвинуться подальше от толстухи.

– Не, я такое не ем… разве что Куску шматок отнести… – немного подумав, успокоила она Павку.

Подсчет продолжился, и общими усилиями у Клюквы обнаружилось двенадцать пар ребер.

– У коровы-то тринадцать… – Млава мечтательно вздохнула, – а у свиньи так и вовсе четырнадцать…

– Верно! – слегка удивилась Юлька. – А ты откуда знаешь?

– Так грудинку-то коптим… – Толстуха сглотнула так громко, что Клюква снова невольно напрягся, словно собирался соскочить со стола.

– А сколько всего у человека костей? – заинтересовалась Ксения.

– У новорожденного больше трех сотен, но потом они срастаются, и у взрослого чуть больше двухсот.

– А у нас-то уже срослись? – забеспокоилась Анька-младшая.

Юлька ей ответить не успела, потому, что свой интерес обозначил и Клюква, внимательно слушавший ее объяснения:

– Сама, что ль, считала?

– До нас все подсчитано! – отрезала лекарка, а внимательно наблюдавшая за уроком Ульяна укоризненно добавила:

– Ты думай, о чем говоришь-то, парень! Род людской от сотворения мира существует, и лекари, значит, тоже.

– И че? Все две сотни переломать можно?

– Показать? – Юлька угрожающе пригнулась к столу.

– Че, сразу показывать-то? Ты так скажи!

– Угу, когда захочешь, чтоб показали, я тебя Млаве отдам. Будет болтать! Смотрите: когда сломана ключица, руку привязывают вот так, поэтому переворачивать раненого…

Занятие пошло дальше своим чередом, и Клюква так и остался в неведении, каким образом можно заполучить сразу двести переломов. Юлька показывала, девицы повторяли, Клюква то покряхтывал, то гыгыкал, и все дружно изводили лекарку вопросами разной степени дурости. А потом Юлька приказала всем отойти от стола и заткнуться, подложила свою ладонь Клюкве под затылок и что-то зашептала ему на ухо. Отрок сначала, скосив глаза, прислушивался к шепоту, потом глубоко вздохнул, расслабился, будто оплыл, и уснул, мирно засопев носом.

За дальнейшим Арина наблюдала с нескрываемым интересом – бабка при ней точно так же несколько раз усыпляла больных. Юлька зло зыркнула на захихикавших было девиц, приложила палец к губам, требуя тишины, и принялась распутывать опояску на портах Клюквы.

Арина догадалась, что именно девчонка собирается сделать, и усмехнулась про себя: ну вот, они с Анной голову ломали, как к этому подойти, да так, чтобы христианскому благонравию не в ущерб; Анна с Настеной намеревалась как раз в ближайшее воскресение переговорить, а Юлька и не задумывалась ни о чем – для нее все само собой разумелось… Права оказалась боярыня, когда предупреждала про юную лекарку еще в самом начале, после первого занятия с девицами:

– Значит, говоришь, управляется она с девками? Ну-ну… только не слишком ли самоуверенна? Хоть и умна не по годам, но жизненный опыт ничем не заменишь. Ты приглядывай там. Не мешай, пусть сама справляется, просто в случае чего не дай глупостей наделать.

Разумеется, все равно пришлось бы все это девицам рассказывать и показывать, а вот так – во время лекарских занятий оно даже и лучше, но Юлька-то могла бы хоть с ними или матерью своей посоветоваться! Ей же, видать, и в голову не пришло.

Вначале молодая наставница подумала, что в своей гордыне лекарка решила, что и сама с девками справится, но, наблюдая за ее действиями, поняла, что самоуверенность тут ни при чем: Юлька просто не понимала, что сейчас случится и с чем ей предстоит столкнуться. Мало того, у нее и мыслей-то не возникло о том, что Анна с Ариной хотели из такого урока извлечь. Арина чуть губу не закусила, чтобы не засмеяться в голос.

«Ну-ка, посмотрим, что у тебя получится. Мы-то думали-гадали, как подойти к сему предмету, а тут вон как решилось, само… Придется мне на ходу соображать да поправлять, спасибо, не одна я с вами тут оказалась сегодня – и Вея, и Ульяна рядом. Они бабы разумные, помогут… Это ты, девонька, здесь одну только уязвимую для оружия плоть видишь – и больше ничего, а девицы-то все старше тебя, они уже на обнаженного парня другими глазами смотрят – бабьими».

Тем временем Юлька развязала завязки на портах Павсирия и, пыхтя, принялась стягивать их с отрока, расслабленно развалившегося на столе. До ее учениц только сейчас дошло, что происходит, и они замерли то ли в испуганном, то ли в радостном предвкушении. В наступившей тишине раздалось чье-то сдавленное хихиканье.

«Ой, Юлия… И лекарка знающая, и разумом уже не дитя, а не понимает! Ну да, девицы мужское естество не раз видели, но они и другое сейчас увидят, о чем у тебя еще и помыслов нет. Да и появятся ли когда – с такими-то лекарскими замашками? Бедная…»

– Что «хи-хи»? Лучше помогите! – отдуваясь, недовольно буркнула Юлька, с натугой пытаясь оторвать мальчишеский зад от стола. Наконец, справившись с этим нелегким делом – силенок-то по малолетству не хватало, она стащила порты с отрока, не глядя, откинула их в сторону и под усилившиеся смешки девок, обалдевших от ее странного для них равнодушия, заговорила, копируя ворчливый тон зрелой женщины:

– На лежачих раненых порты туда-сюда дергать каждый раз, как им понадобится нужду справить, лишнее беспокойство и вред. И чего вы ржете-то?

Девицы, которые до этого просто хихикали над нелепым, с их точки зрения, положением, дружно захохотали в голос уже над самой Юлькой – их развеселило ее недоумение. Арина не сомневалась, что для всех девиц обнаженный мужчина давно не диковина. В конце концов, в банях мылись вместе с младшими братишками, да и вообще нагота у язычников не считалась чем-то запретным или греховным, как у христиан – а почти все девчонки только недавно крестились. Но они уже вошли в возраст, когда просыпается женское любопытство, знали, что скоро их выдадут замуж, и не могли не проявлять интереса к мужскому телу. А тут, пожалуйста – не только разрешают, но прямо-таки заставляют глядеть. А может, и не только смотреть позволят?

Наставница быстро переглянулась с Веей и Ульяной, и женщины шагнули ближе к столу. Ульяна обняла сердито насупившуюся, готовую к резкой отповеди Юльку и осторожно отодвинула в сторону.

– Ты, Юленька, у нас умница, все видела, все знаешь, – ласково зажурчала она. – А девицам-то впервой вот так, вблизи, на обнаженного мужа смотреть. Тебя-то, лекарку, только телесные раны волнуют, а у них сейчас свое на уме, бабье. Погоди малость, дай им обвыкнуться, попозже про лечение расскажешь. Сейчас они все твои слова мимо ушей пропустят… – Ульяна, удерживая лекарку за плечи, обернулась и кивнула Арине в сторону девчонок, дескать, давай, а я пока тут…

Вея на правах старшей родственницы прикрикнула на веселящихся девиц:

– Вы чему радуетесь? Пряник первый раз попробовали, что ли?

– Да кто радуется-то? Подумаешь! – возмущенно фыркнула Проська.

– Тоже мне, невидаль! – поддержала ее Катерина.

– Вот и я о том же! Неужто никто за старым дедом не ходил? Не верю!

– Тетка Вея, ну ты же сама только что видела, как Юлька…

«Не было печали, теперь еще и это расхлебывать! Ну что бы тебе, девонька, посоветоваться… хоть с боярыней, хоть с Ульяной… Остановить их надо, не то стаей кого хошь заклюют – и ворожбы не побоятся. После этого уже никакой учебы у вас не получится».

Несмотря на свою смелость, Проська замялась, подбирая нужные слова, и девки, давясь смешками, согласно закивали. А вот Анька, к удовлетворению своей наставницы, на этот раз благоразумно передумала встревать и промолчала.

– Значит, все уже все видели? – Арина приподняла брови и поманила к себе Катьку. – Ну, раз ты все знаешь и все видела… иди-ка сюда.

Катерина, подозревая подвох, осторожно приблизилась, косясь на раскинувшегося перед ней обнаженного отрока.

– Раненые часто в беспамятстве пребывают, их обмывать придется… и нужду помочь справить. Вот представь, что перед тобой такой раненый и есть, – наставница огляделась вокруг.

Вея тут же смекнула, к чему та ведет, ухватила с полки подходящую глиняную посудину из Юлькиных запасов и чуть ли не силком сунула Катьке в руки:

– Бери! Тебе нужно помочь ему малую нужду справить. Что делать станешь? Давай-давай! Дело нехитрое.

Катерина бочком приблизилась к столу, спрятала за спину свободную руку, а вторую, в которой держала неглубокий горшок, вытянула как можно дальше и попробовала, как ковшом, поддеть свесившийся уд. Подцепить плоть округлым краем посудины никак не получалось, Катька, старательно пыхтя, нагнулась поближе и сморщилась:

– Фу… Он что, совсем не моется, что ли? – охнула она, крутя носом.

– Так два дня в темнице безвылазно сидел, да и туда его прямо с занятий привели. Упрел, – невозмутимо пожала плечами Арина.

– А ты думаешь, тебе раненых прямо из бани привезут? – Юлька незамедлительно встряла с язвительными поучениями. – Унюхала она… такой дух бывает, что этот тебе еще цветком полевым покажется… И что ты горшком его зачерпываешь? Не кисель, чай. Бери да направляй куда надо!

– Как?.. – несчастная Катька наверняка не отказалась бы и рассмотреть все поближе, и потрогать вдумчиво, но… не при этой же толпе? И не в одиночестве – страшновато в первый-то раз. Лучше всего – с одной-двумя близкими подружками: те и подначат, и поддержат. А потом с ними и поделиться можно, и пошушукаться-посмеяться. Девичьи тайны сближают… если не рассорят потом, конечно.

– Рукой, само собой, – пожала Арина плечами и добавила, повернувшись к хихикающим уже над Катькой девкам. – А потом и все прочие за ней то же сделают. Заодно и вымоете его, раз пахнет.

Смех стих мгновенно. Катька сглотнула, вытянула вторую руку, осторожно, двумя пальчиками приподняла пугающий ее отросток, чтобы направить его по назначению. Юношеская плоть сразу же ответила на прикосновение, пока еще слабо: уд едва заметно вздрогнул. Девка охнула и отдернула руку.

– Бери-бери, не кусается! – хмыкнула Юлька, подходя поближе.

Подружки захихикали, а у Катьки на глазах от обиды навернулись слезы. И чего смеются? Их бы на ее место!

– Да чего вы мнетесь? Подумаешь! – Проська обращалась вроде бы ко всем, но вызов ее предназначался заклятым соперницам-боярышням. Воспитанные матерью в христианской строгости, Машка с Анькой на этот раз вперед не рвались, и Прасковья воспользовалась случаем уесть их. Ну, и молча терпеть поучения малолетней лекарки, занозистой и нахальной не по годам, она не собиралась – как-никак росла дочкой большухи, сызмала насмотрелась, как надо повелевать. Решительно отодвинув распустившую нюни Катьку и даже не удостоив взглядом Юльку, Прасковья с выражением полного пренебрежения на лице шагнула к столу, взяла из Катькиных рук посудину и решительно ухватила мужское достоинство всей пятерней. Уд дернулся уже более явственно и увеличился в объеме.

Проська вздрогнула, но отступать не собиралась и руку не разжала. Помедлив всего несколько мгновений, она обвела девиц торжествующим взглядом и ткнула уд в посудину, как щенка мордой в молоко. Уж этого снести Анька никак не могла! Она почти выхватила посудину из рук у Проськи и хищно цапнула рукой отроческое естество, лишь на какой-то миг опередив тоже рванувшуюся к столу Машку.

– Не толкайтесь, всем хватит! – усмехнулась Арина, останавливая вошедших в азарт воспитанниц, ибо возле стола мгновенно образовалась давка. Девчонки, вначале немного обалдевшие, теперь окончательно пришли в себя, и у большинства возобладало естественное любопытство к запретному. Хотя какое же оно запретное, если вон не только смотреть, но и в руки брать заставляют.

«Дай им волю – оторвут ведь…. А Юлька-то даже не понимает, что им так любопытно… Эх, девонька, хоть и известно тебе поболее, чем этим дурочкам, а вот тут тебя судьба обделила. Они-то думают, что ты не понимаешь их по своему малолетству, но для тебя давно нет ничего запретного и тайного в мужском теле. И притягательного тоже нет. Боюсь, ты уже эту сладость в полной мере не познаешь никогда. Понять поймешь, а почувствовать уже не дано. Анна бы сказала: во многих знаниях – многие печали».

У лекарского стола по-прежнему толпились, толкались и вовсю трещали девчонки – уже не стесняясь ни своих подруг, ни старших женщин. Прошедшие «испытание» поглядывали свысока на тех, чья очередь не подошла, и вовсю давали советы и подбадривали робеющих:

– Да че ты двумя пальцами – всей рукой бери! Да не тяни так – не корову доишь!

Галка, дождавшись своей очереди, не ограничилась заданием, а вдумчиво рассмотрела уд, поворачивая его в разные стороны (Юлька буркнула «Не открути, смотри!»), помяла и неожиданно изрекла:

– А огурец-то покрепче будет. Только огурец шершавый, а этот нет… и теплый какой-то…

От сгрудившихся девиц, сопровождаемые уже не хихиканьем, а взрывами хохота, доносились разноголосые реплики: «Вареный огурец! Ну да – в меду! А ты попробуй, лизни!»

Девчонки ахнули, когда Галка наклонилась пониже, будто в самом деле, как и положено стряпухе, собиралась проверить на вкус то, что держала в руках. Второе «АХ!» прозвучало еще громче. Случилось то, что и должно было произойти с юношеской плотью от многочисленных прикосновений. Хотя Клюква, блаженно улыбаясь, продолжал безмятежно спать, его естество бодрствовало, да еще как! И без того уже выросший от рук девиц уд напрягся, наливаясь силой, и вдруг резко вскинулся так, что Галка от неожиданности выпустила его из руки. Теперь он не свисал вниз, как в самом начале занятия, а лежал на животе у Павки, заметно увеличившись в размерах. Девки, как зачарованные, уставились на мужское естество, набравшее силу прямо у них на глазах.

Арина очень живо вспомнила себя, только что вышедшую замуж. Чего ждать от первой ночи, она примерно представляла: и бабка, и матушка объясняли, но на словах-то оно все легко и просто, а как до дела дойдет… Ей, конечно, повезло – Фома ее любил и пугать не хотел, потому и учил всему постепенно. Ни разу не заставил делать то, что ей неприятно, да и сам постоянно спрашивал: «Чего тебе хочется, лапушка?» За два-то года многому можно научиться, но сейчас она вдруг подумала, что знает пока далеко не все… Да и есть ли пределы нового в любви, в познании самого дорогого человека?

«А с Андреем? С ним-то как оно будет?» – от этой мысли Арину обдало жаром, пальцы на ногах от желания свело судорогой, только представила, что его руки ее коснутся, а она до него дотронется.

«Господи, одного этого уже достаточно, чтобы голову потерять. Да какой стыд тут может быть, какое сомнение или неприязнь? Не-е-ет… даже с Фомой от одной мысли голова кругом не шла, да и вообще раньше ни к кому ТАК не тянуло. А ведь на иного мужа смотришь – хорош собой, статен, лицом пригож, ну, орел прямо, бывает и залюбуешься, а… словно на жеребца глядишь… или на зарю, что ли? И мыслей этих не возникает. Коли рот откроет да скажет какую глупость или непотребство, так и вовсе с души воротит, а от красоты его ничего не остается. Нет, права бабка – самые сладкие плотские радости только с тем, с кем и без них хорошо!»

– Ух ты… какой здоровый! – ошарашенно выдавила Светланка. – Это что же? Такой в себя впустить? Он же не влезет!

Говоря откровенно, не так уж и поражала размерами мальчишеская плоть, но девкам, впервые видящим столь наглядное проявление мужской силы, вероятно, и впрямь сейчас она казалась огромной.

Галка единственная не испугалась необычного зрелища; ничего странного – все давно уже знали, что она в любопытстве ко всему живому вполне может посоперничать с самим Прошкой.

– Да ничего и не здоровый, – задумчиво возразила девчонка, с интересом разглядывая набухший и закаменевший в боевой готовности отросток; поглядела на Арину вопросительно, как будто спрашивала разрешения, и, получив одобряющий кивок наставницы, потыкала пальчиком. Уд качнулся и снова принял прежнее положение. Любопытствующая девица проследила за ним глазами и удовлетворенно кивнула сама себе. – А я-то все думала, что это у идолов они такие… в бане у братцев-то болтаются, как дойки у коровы. И у прадеда, за которым бабка ходила, совсем не такой… Намного меньше.

«Умница какая! Она сейчас на себя все внимание забрала, и остальные немного в себя придут. Ну, и слова ее тоже к месту: всем же интересно, а вот так откровенно не каждая решится».

– Ну да, – сморщилась Светка под общий смех. – Этот, может, только нашей Каурке сгодится…

Арина шикнула на разошедшихся девиц – негоже так подругу дразнить, и нашла взглядом Млаву. С вечно сонной, равнодушной ко всему, кроме еды, воспитанницей происходило что-то непонятное: она стояла, хватая ртом воздух, во все глаза таращилась на обнаженного парня и, похоже, не слышала, что говорят развеселившиеся девки. И побледнела при этом до синевы – еще чуть-чуть и сомлеет.

– Млава! – позвала ее встревоженная Арина. – Млава, да что с тобой?

Стоящие рядом девчонки подтолкнули толстуху к столу.

– Иди, теперь ты попробуй, – чтобы вывести девку из странного оцепенения, Арина взяла ее за руку и хотела подвести ближе, но Млава неожиданно резко вырвалась и отшатнулась.

– Я? – взвизгнула она. – Это?! Эту гадость?! В руки?! Не-е-ет! Я матушке пожа-а-а-алуюсь! – и кинулась было прочь, да Вея перехватила ее и закатила звонкую оплеуху.

– Тихо!

Толстуха охнула, дернулась, схватилась за щеку, но выражение лица стало хоть немного осмысленным, и то хорошо.

– Дайте воды, – не оборачиваясь, велела Арина, снова беря ее за руку. – Тихо-тихо, – уже спокойно проговорила она, усаживая всхлипывающую девку на скамейку, пододвинутую Веей. – Водички-то выпей…

Млава жадно хлебала воду и хлюпала носом. Немного успокоившись, она утерлась поданной Юлькой ширинкой и неожиданно выдавила из себя:

– А что, правда, у всех мужей так?.. И что с этим, – девчонка с неподдельным ужасом взглянула на лежащего обнаженного отрока и тут же отвела взгляд, – делать-то надо?

Дружный гогот девиц почти заглушил ее последние слова, а Аринка беспомощно оглянулась на Ульяну и Вею. Чего-чего, а такого вопроса от взрослой уже девицы она не ожидала…

– Ты что, слепая совсем? – вытаращилась на Млаву подошедшая поближе Юлька. – Мужей в бане не видела?

Млава только замотала головой:

– Мы всегда с маменькой и бабкой Капой… А еще маменька говорила – грех это…

«Ой, Господи! Да кого же Тонька из дочери вырастить-то хотела? Совсем полоумная! И до скотины-то девку деревенскую умудрялась не допустить, а уж тут, видать, особо постаралась. И что бедная дуреха в первую ночь мужу устроит? Что с ней, такой, теперь делать?»

Пока Арина ломала голову, Ульяна подсела к Млаве с другой стороны, приобняла (еле руки хватило), попыталась было прижать ее к себе, да где там – не каждому мужу под силу этакую-то гору сдвинуть. Жена обозного старшины была в крепости самой старшей из женщин и девчонкам казалась уже старухой. Особо острым умом она вроде бы и не отличалась, но жизненный опыт и мягкость характера сделали ее незаменимой утешительницей для всех влипших в маломальскую неприятность. Отроки-то не особо с ней разговаривали – все больше к Плаве бегали, а вот девицы плакались ей частенько. И сейчас, поглаживая Млаву по плечу, Ульяна вроде бы только к ней обращалась, но на самом деле говорила для всех девок.

– Ну, чего ты испугалась? Все мы через это проходим – такая у нас, у женщин, судьба. И не сказать чтобы такая уж горькая – радости в том тоже много. Без плотской любви счастливой не станешь.

– Вот-вот, – пробурчала Вея. – А что там поп про грех талдычит… посмотришь, до чего он себя довел, и сразу грешить ринешься. Любовь – не грех, это отказываться от нее грешно. Лада рано или поздно накажет.

– И не надо бояться, – Ульяна сделала вид, что не заметила оговорки про языческую богиню, – мужи и жены так сотворены, что подходят друг другу, как… ну, вот как рука и рукавица.

Млава еще раз посмотрела на Клюкву, вздрогнула и быстро перевела взгляд на стоящих с другой стороны стола подруг, опять пробежала глазами туда-сюда. Арина облегченно вздохнула: слава тебе, господи, наконец-то думать начала! А Ульяна продолжала:

– Ну, подумай сама – если все на самом деле так тяжко и больно, то род человеческий давным-давно прервался бы, а ведь люди испокон веков лучше всего делают то, что им нравится, так ведь? Не буду врать, без боли жизнь не обходится, детей рожать иной раз и в муках приходится, но ведь и радости они сколько приносят! Так и тут… – она кивнула в сторону стола, хотела сказать что-то еще, но ее перебила Дунька, до того, как и Млава, не принимавшая участия в общей суете.

– Да врут все! Не радость это – мука одна! Потом, наверное, привыкают… куда деваться-то? – у нее, в отличие от подружек, данное действо не вызывало ни интереса, ни смеха, но совсем не так, как у толстухи, иначе – не было для нее в этом тайного. И тут же поспешно – слишком поспешно, для подружек, добавила: – Слышала я, как Вара в первую ночь криком исходила.

– Так то в первую, – со знанием дела хмыкнула Манька, ее двоюродная сестра, и закатила глаза. – Зато потом…

Девки прыснули, только Евдокия смотрела все так же хмуро. Арина подосадовала на себя, что после совета с Филимоном совсем забыла про нее. Ведь хотела же поговорить!

«Вару ли ты вспомнила, девонька? Похоже, не слишком хорошо у тебя первый раз сложился – вон как передергиваешься. Это уже исправлять надо, а то так и навсегда может остаться – и самой мучение, и будущему мужу никакого удовольствия. А без этого семейная жизнь не заладится… Ну, не сейчас про то говорить, не при всех. Потом время выберу, пока что другими надо заняться.

Жаль, во время обряда не успела, и так насилу успокоили. Но разбираться с этим еще предстоит».

– Ладно, девоньки, про это вам и матери не раз говорили, да и мы на все ваши вопросы ответим, но пока наше дело – за ранеными отроками ухаживать. Вот вы сейчас морщились, а ведь привезут их сюда, ранами да дорогой истерзанных – а тут вы привередничаете. Неужто сами никогда не болели? Себя-то на их месте представьте – приятно?

Девки присмирели, кое-кто и с лица спал: то ли воображение заработало, то ли сами пережили подобное или кто из близких.

– А самое главное, – опять подала голос Вея, – вы их своим пренебрежением мужской силы навсегда лишить можете. А значит, и себя в будущем – защиты.

– Это как? – Машка хоть и рванула следом за Проськой одна из первых, но требование Юльки выполняла явно через силу – уж больно брезгливо при этом выглядела боярышня. Да и сейчас взгляд от стола отводила.

– А вот так, – подтвердила Ульяна. – Как вы на отроков сейчас смотрите, такими они и мужьями станут; не вам, так другим девкам. Коли видите вы в них защиту и опору, поддерживаете в них гордость мужскую, уверенность в себе – все это к вам сторицей вернется. А будете носы морщить да брезговать – в ответ презрение получите, а то и что похуже. Кому это надобно? – она вздохнула, погладила напоследок Млаву по плечу еще раз, а потом подтолкнула ее к столу, – а пока благодарите Господа, что есть вам у кого учиться. Не за чужими ведь ходить будете – за своими… дай бог, чтоб пореже…

* * *

Вот эти слова Ульяны Арина и вспомнила. У нее-то при виде истерзанного и измученного Андрея даже и помыслов о плотском грехе не возникло – куда там! Только муку его сейчас видела и ощущала ее, будто свою. Училась она у Юльки старательно, но все равно в первый раз руки невольно тряслись от страха: вдруг что-то не так сделает? Едва с собой справилась, постаралась запрятать свои переживания куда подальше – не до них, тут спасать надобно.

Молодая лекарка, хмурая и озабоченная, осматривала Андрея, а глаза от Арины прятала. Не удержавшись, та все-таки спросила:

– Юль, ты сама-то, без матери, справишься?

Увидела зло сузившиеся глаза девчонки и поспешила пояснить:

– Да знаю я, что ты хорошая лекарка! Но погляди, какой жар у него. Мало ему ран, так еще и грудь в дороге застудили.

– Да не простуда тут! – лекарка зачем-то поднесла свечу к самому лицу Андрея, несколько раз, будто не доверяя себе, то загораживала ее ладошкой, то отнимала руку. Покивала своим мыслям, обернулась к Арине. – Ему нельзя лежать подолгу неподвижно, да еще на спине: задыхаться от этого начинает.

Юлька глянула на Арину и, видимо, посчитала нужным хоть немного ее ободрить:

Сказали вроде конь копытами сильно побил, пока Минька не оттащил. Правда, если бы совсем плохо, если бы нутряной кровью изошел, то и сюда бы не довезли. И зрачок от света сжимается, видела, я свечку рукой закрывала? Значит, по голове ему крепко не попало – тоже хорошо…

А что плохо?

Рука и ребра сломаны… и нога вон еще… один-то перелом быстрее срастается, чем несколько… но лубки хорошо наложены – дядька Бурей свое дело знает. На ребрах тоже все правильно…

– А что ж он без памяти-то?

– Нутро у него ушиблено… Ничего не порвалось там внутри, нутряного кровотечения нет, но все равно… По виду-то на сильную простуду похоже, ему бы откашливаться, а ребра мешают… Вот и не давай ему долго на спине лежать, и за дыханием следи. Повязка на ребрах, видишь, не намотана, а сшита, коли понадобится сменить, зови меня, сама не берись, тут сноровка нужна, и одной парой рук не обойтись. Еще надо будет…

Арина слушала наставления лекарки, а изнутри, нисколько не мешая запоминать то, что говорит Юлька, поднималось убеждение:

«Как там Аристарх с Корнеем говорили? Поляницы у меня в роду, от них и мне что-то передалось… Ну, значит, вот она, моя война и моя битва – здесь! А раз я поляница, то все смогу! Выхожу и смерти его не отдам!»

Юлька ушла, пообещав прислать с кем-нибудь необходимые снадобья. Дударик увел испуганных и расстроенных до слез сестренок, которые примчались вместе с ним из крепости, как только узнали о случившемся, и Аринка, наконец, осталась с Андреем наедине. Села рядом с ним и сама себе удивилась: не пришлось сдерживать слезы и всхлипы, которых поначалу не смогла унять; теперь и следа от них не осталось. Да и не поможешь ему сейчас бабьими причитаниями. Улыбнулась на этот раз почти без усилий и заговорила спокойно, будто просто с дороги встретила:

– Ну, здравствуй, Андрюшенька! Заждалась я тебя, а тут у нас и дом готов – такой, как ты хотел. Жаль, поговорить толком перед твоим отъездом мы так и не успели. Ну и ладно, у нас еще вся жизнь впереди. Главное, ты тут, со мной, и все теперь будет хорошо. Ты в этой битве свое дело сделал – никто бы большего не смог, а теперь моя очередь за тебя воевать. И не сомневайся, я тебя не подведу, родной, вытащу! Только ты и сам не сдавайся, держись, я же знаю, ты сильный, справишься.

Смочила полотенце в уксусной воде, как Юлька велела, отжала, стала бережно протирать его пылающий лоб и все время продолжала что-то тихонько приговаривать. Уверена была почему-то: нельзя молчать, беседовать с ним сейчас надо, чтобы он даже из своего забытья ощущал связь с миром, к свету и жизни тянулся на ее голос.

Вечером, когда совсем стемнело, еще раз зашла Юлька, принесла травок для настоев и какое-то снадобье в горшочке. Постояла, посмотрела, как Аринка справляется, повязки проверила, кивнула одобрительно.

– Ладно у тебя получается. Помнишь, что делать, если задыхаться начнет?

– Помню, Юль, помню. Ко мне только что Ульяна заходила, еще раз объяснила, – кивнула Аринка. – Показала, как ловчее постель перестилать, чтобы не беспокоить Андрея. Ну, и так еще, разное…

– И разговаривай с ним. Не смотри, что он без памяти… даже беспамятные слышат. Слов не разбирают, а настроение, с которым говоришь, чувствуют, так что не вздумай причитать жалобно или еще как-то так… Ну, понимаешь…

– Понимаю. Я ему, как хозяину, домой вернувшемуся, рассказываю: что уже сделано, что скоро закончим, а что потом.

– Угу, правильно. Еще про девчонок малых рассказывай – его здесь будет удерживать то, что ему любо. Понимаешь?

– Понимаю.

«Я-то понимаю, а вот ты… Про любовь, как про настой лекарский поминаешь, как будто она в горшочке на полке стоит. Макоши служишь, а в чудо не веришь – только в знания и умения. А любовь-то и есть чудо… Нарочно тебя так воспитали или просто ты еще в нужный возраст не вошла?»

Арина знала, что сомнение в искусстве лекарки, недоверие к ней сводит на нет чуть ли не половину лекарских ухищрений, но больна-то была не она, а Андрей. Ну, разве что сама Юлька заметит ее недоверие и потеряет уверенность, которая в лекарском деле ой как нужна. А повод для сомнений имелся, и еще какой! Нет, то, что Юлька сейчас ждала приезда матери, вполне понятно: не сравниться пока девчонке в лекарском искусстве с Настеной. Опыта у нее того нет, да и привыкла Юлька надеяться на материну помощь. Это как раз не о слабости молодой лекарки говорило, а о разумности – излишняя самонадеянность в таком деле тоже вредна, а вот то, чем закончились тогда занятия с Клюквой…

* * *

Отрока Павсирия уже по нескольку раз обмыли и насухо вытерли, сменили под ним подстилку, сначала так, будто у него были поломаны ребра, потом так, будто он ранен в спину и лежать может только на животе, потом… по-всякому, одним словом. Дружно поржали над тем, как Клюква сладко причмокнул губами как раз тогда, когда Проська обмывала ему седалище, поотвечали (или не стали отвечать) на всякие вопросы оживившихся и разрумянившихся девиц, вроде таких, как: «А долго ли у него еще уд стоять будет?» или «А куда мужи его девают, ежели с ними такое на улице приключится?» В общем, лекарская учеба шла своим чередом, и даже на лице Млавы отвращение начало сменяться любопытством, и она уже не отводила глаз от стола, разглядывая обнаженного отрока чуть ли не с большим, чем все прочие, интересом.

И тут Арина обратила внимание на доносящийся с улицы гвалт мужских голосов, в котором особо выделялся голос Сучка. И хотя слов разобрать она не могла, чувствовалось, что голоса становятся все злее и злее. Наставница стояла ближе всех к двери и слышала происходившее на улице лучше остальных. Другие женщины, даже если и уловили что-то, то не обращали внимания, а уж девицы-то… Они сейчас и пожар в лекарской избе не сразу заметили бы.

Арина тоже решила не отвлекаться – сами разберутся, тем более что девицы все здесь, под приглядом, но тут прямо за дверью раздался голос Кузьмы:

– Стоять! Я кому сказал?!

И сразу за этим донесся прерывистый свист. Арина еще не выучила все команды, подаваемые свистом, но тут догадалась, что Кузьма приказывает: «Ко мне!» В лекарской избе разом наступила тишина: что-что, а уж эту-то команду услышали и разобрали все. Головы дружно повернулись к двери, и на всех лицах читался один и тот же вопрос…

– Десяток, к бою! – снова донесся голос боярича. – Тупой болт наложи! Справа по одному, по драчунам… Первый, бей! Второй, бей!

– А-а-а! Убили, убили!!!

Юлька рванулась к двери, остановилась, сунулась к спящему Клюкве, суетливо огляделась, отыскивая что-то глазами…

Девицы тоже дружно ринулись к выходу, но дорогу им загородили Ульяна и Вея.

– Стоять! Только вас там не хватало!

Что было дальше, Арина не видела – выскочила на крыльцо.

На крепостном дворе с угрожающим видом, явно собираясь драться, напротив друг друга стояли плотницкая артель и человек тридцать из присланных на стройку Нинеей. Лесовиков оказалось больше, но плотники держали в руках разнообразные орудия для драки, начиная с жердей и кончая топорами. У лесовиков тоже кое-что имелось, хотя и не у всех. От середины, каждого к своим, тащили под руки двоих, видимо, получивших удары тупыми болтами. При этом Сучков плотник молчал, а лесовик орал благим матом:

– Убили, убили-и-и!

– Десяток, правое плечо вперед, шагом ступай! – уже не орал, а прямо-таки рычал Кузьма – Прямо! – Отроки подчинились его команде и, дружно топая, вошли в промежуток между противниками, на то место, где, видимо, и происходила драка, прекращенная выстрелами из самострелов. – Десяток, стой! Первая пятерка, нале-во! Вторая пятерка, напра-во! Десяток, по ногам… целься!

Пять самострелов уставились в ноги плотникам, пять – лесовикам.

– Всем сесть наземь и заткнуться! – продолжал драть глотку Кузьма. – Считаю до трех и приказываю стрелять! Раз!.. Два!..

– Ну-ка, сели! – раздался голос мастера Гвоздя; плотники, уже обжившиеся в крепости, хорошо понимали, что Кузьма не шутит.

Дреговичам же распоряжавшийся мальчишка почтения или страха не внушал. Они даже не удивились, а оскорбились – сопляк посмел взрослым мужам что-то там приказывать! Кто-то даже попробовал возмутиться:

– Да кто ты такой…

– Замыкающий, бей!

Щелкнул самострел, и один из лесовиков, охнув, осел на землю.

– Сесть, не то всем ноги переломаем!!! – Кузьма несколько мгновений помолчал, но ни ответа, ни подчинения не дождался. – Не поняли?! Вторая пятерка, по ногам…

Лесовики шарахнулись в стороны от направленных на них самострелов, но тут из-за задних рядов донесся перемежаемый щелчками кнута рык наставника Тита:

– Исполнять приказ боярича! Запорю!!!

И опять никто не сел, только орали те, кому досталось кнутом. Даже Арина, не будучи умудренной в воинской науке, поняла, что стрелять бесполезно – лесовики все равно разбегутся в разные стороны по одному, по двое. Понял это и Кузька. И снова принялся командовать:

– Положить оружие! – Отроки разом нагнулись и положили самострелы на землю. – Первая пятерка, кру-гом! Разомкнись! В кнуты их! Прижимать к казарме!

Отроки, раздвинувшись, чтобы не мешать друг другу, заработали кнутами. Что такое боевой кнут в умелых руках, Арина уже знала.

«Господи, хоть бы они жала железные не вплели, поубивают же!»

Не поубивали. Согнали строптивцев к стене казармы и усадили-таки на землю. Кое-кто пытался сопротивляться, но Кузьма подобрал чей-то самострел, и когда один из лесовиков перехватил рукой кнутовище, выстрелил тому прямо в грудь. Потом еще одним выстрелом повалил на землю дреговича, пытавшегося шмыгнуть в сторону. Выстрелил Кузьма и в третий раз, но в кого теперь, Арина уже не увидела – заслоняли отроки.

Шум и суета все не утихали. Отроки изредка пощелкивали кнутами, кто-то из дреговичей что-то орал, Тит ругался последними словами, Кузька хищно поводил из стороны в сторону уже четвертым самострелом, и тут в спину ударил голос боярыни Анны:

– Что здесь происходит? Кузьма! Доложить!

Анна широко, по-мужски, благо юбка-порты не мешала, шагала по крепостному двору и на ходу вытаскивала из-за пояса плеть.

– Бунт, матушка-боярыня! – отозвался Кузька. – Драка, неподчинение. Пришлось вразумлять.

– Та-ак… – Анна, заложив руки с плетью за спину, прошлась мимо сидящих на земле плотников и остановилась перед Сучком. – Тебе все неймется?

– А я не…

Боярыня махнула рукой и сбила рукоятью плети шапку с головы Сучка.

– Вира с тебя – полсотни досок с лесопилки из твоей доли.

Каких сил стоило Сучку смолчать, знал только он сам, но все-таки смолчал. Анна развернулась к дреговичам, оглядела их, пристукнула свернутой плетью по ладони левой руки.

– Кто старший?

Лесовики, похоже, ожидали чего угодно, но только не такого вопроса. У некоторых, и это было заметно, от всего происходящего вовсе ум за разум заходил: сначала один сопляк командует, потом другие такие же из самострелов лупят и кнутами секут, потом баба, непонятно во что одетая, со зрелого мужа шапку сбивает, и тот терпит, а теперь вот старшего ей подавай! Откуда старшему взяться, коли все из разных селищ, а старейшины дома остались? А единственный во всем этом безобразии зрелый муж, и тот хромой, в сторонке стоит, и вроде как так и надо!

– Нету, значит, старшего?

Анна качнулась с пяток на носки, глянула сверху вниз на сидящих на земле лесовиков и распорядилась:

– Дежурный урядник, Красаву сюда! Бегом!

– Слушаюсь, матушка-боярыня!

Дожидаясь исполнения приказа, Анна неторопливо прогуливалась туда-сюда, отроки по команде Кузьмы отбегали по одному и подбирали с земли самострелы, Сучок кипел, как каша в котелке, время от времени порываясь подняться на ноги, но его удерживали Нил с Гвоздем. Откуда-то вышел наставник Прокоп и, заметив, что часть дреговичей уставилась на крюк, заменявший ему кисть руки, зверски оскалился и напоказ почесал крюком живот.

За спиной Арины открылась дверь и на крыльцо высунулась Юлька с сумкой, в которой таскала лекарскую снасть.

– Кого убили-то?

– Никого не убили, – успокоила ее Арина, – но работа тебе найдется. По драчунам тупыми болтами били. По ногам, но одному, по-моему, в грудь угодили.

– Так надо же…

– Погоди, сейчас Анна Павловна с ними разберется, а тогда уж ты… Заодно и девицам еще что-нибудь покажешь на настоящих побитых.

– А чего все ждут-то?

– Красаву.

– Кого-о? А она тут причем?

– Не знаю, – Арина пожала плечами. – Зачем-то боярыне понадобилась.

Как раз тут из-за угла появились двое отроков, тянувшие Красаву. Девчонка с трудом успевала перебирать ногами и не падала только потому, что ее держали за руки, но приказано было «бегом», значит, бегом. Впрочем, испуганной маленькая волхва не выглядела, и мальчишки держали ее крайне бережно.

– Подойди-ка сюда, Красавушка! – Анна повысила голос так, чтобы ее слышали все. – Видишь, какая забота у нас: бабуля твоя нам работников прислала, а старшего над ними, говорят, не поставила. Я вот и не знаю, с кого за учиненное непотребство спрашивать. А может, старший есть, да не признается? Глянь-ка на них, как ты умеешь, да укажи мне на того, кто мне надобен.

Среди дреговичей пошел негромкий говорок: видимо, те, кто знал Красаву, объясняли остальным, кто она такая. Внучка волхвы встала перед сгрудившимися у стены сидящими лесовиками, медленно повела головой, останавливая взгляд на каждом, и одновременно зашевелила пальцами опущенных рук, словно царапала что-то невидимое. Дреговичи замерли и уставились на Красаву, а та, убедившись, что все смотрят только на нее, выставила согнутую в локте правую руку вперед, ладонью к небу и резко дернула ей снизу вверх, будто подавала команду «встать» лежащей на земле собаке. И дреговичи разом вскочили на ноги!

Юлька за спиной у Арины сплюнула и пробормотала что-то явно ругательное. Арина только и разобрала: «…как дураки набитые… всех бы вас…»

Красава между тем начала по очереди обходить всех дреговичей. Нехорошо ощерившись, она подходила к каждому и снизу вверх заглядывала ему в глаза. И взрослые мужчины не то чтобы пугались, но, как поняла Арина, очень хотели отвести взгляд в сторону и не могли!

У Арины от вида того, что творила маленькая ведьма, появилась уверенность: даже если Красава и отыщет того, кто нужен боярыне, все равно не укажет на него, пока не попробует свою власть на всех.

Так и вышло: Красава постояла нужное ей время перед последним дреговичем, вернулась к Анне и, ткнув пальцем в сторону одного из мужчин, каркнула:

– Этот!

Все лесовики, Арина готова была в этом поклясться, дружно вздохнули с облегчением. Анна благодарно кивнув Красаве, поманила названного рукой и пропела настолько ласково-елейный голосом, что впору взять ножик и зарезаться:

– Подойди-ка сюда, мил человек, – окинула взглядом с ног до головы шагнувшего вперед мужчину и спросила: – а скажи-ка мне, боярыня Гредислава Всеславна, когда вас сюда посылала, какие-нибудь напутственные слова говорила?

Ответа дреговича Арина не услышала – у нее за спиной, в лекарской избе сначала что-то грохнуло и покатилось (кажется, ведро), потом дверь распахнулась, и под многоголосый девичий визг вперемежку с хохотом на крыльцо вылетел почти голый Павка. Он прыгал на одной ноге, а вторую пытался на ходу засунуть в штанину, одновременно оборачиваясь и срывающимся на слезу голосом выкрикивая невнятные ругательства. Вздев, наконец, портки, Клюква рванул бегом от крыльца, подскочил к стоящему тут же дежурному уряднику и, схватив того за грудки, так что кое-как подвязанные на бегу портки чуть было опять не спали с тощего мальчишеского зада, заорал:

– Отворя-ай!!! В темницу хочу!!!

Дреговичи в очередной раз (Арина уже сбилась со счета, в который) остолбенели.

«Ну все, теперь либо кто-то из них с ума сойдет, либо нас всех сумасшедшими посчитают! А может, и то, и другое».

Этот случай выявил еще одну слабость Юльки как лекарки. Ульяна потом рассказала Арине о том, что творилось в лекарской избе. На крик «Убили!» Юлька рванулась было к двери, потом, спохватившись, кинулась к сумке со своей снастью, опять сунулась к выходу, но, видимо, вспомнив, что Клюкву просто так оставлять нельзя, вернулась к нему. Хотела, как поняла Ульяна, разбудить отрока, но сообразила, что сначала надо его одеть. Пометалась глазами, сразу портки не нашла… А время-то идет, и на улице кого-то то ли убили, то ли покалечили! Крикнула девкам, чтобы выметались, но сообразила, что снаружи, скорее всего, опаснее… Короче, заметалась лекарка.

Знания знаниями, характер характером, а умение правильно выбрать, что в таком горячем случае надо делать в первую очередь, а что оставить на потом, приходит только с опытом, а значит, с возрастом. Этого-то опыта Юльке и не хватило. Пришлось вмешаться Ульяне: велев девицам одеть Павку, она сунула Юльке ее сумку и подтолкнула к выходу.

– Беги, мы тут сами управимся.

Не управились; вернее, управились не так, как надо. Портки-то нашлись быстро, и даже одну ногу Клюквы в штанину просунуть успели, а потом… отрок проснулся! То ли Юлька чего-то не так сделала с самого начала, то ли, засуетившись, начала его будить, да дело не завершила, то ли еще что…

Пока Павка обалдело ворочал глазами, Ульяна велела Вее с Млавой, как самым увесистым, держать отрока, а сама кинулась его одевать – у нее-то быстрее получится, чем у девок. Главное, стреножить парня портками, а там уж никуда не денется, да и сам поможет одежку вверх тянуть. Но сначала пришлось отпихивать сгрудившихся у стола девиц – недолго, но именно этих мгновений Ульяне и не хватило.

Клюква подхватился, сиганул со стола, попал одной ногой в ведро с водой, которой его обмывали, а дальше пошло сущее светопреставление: одни девки визжат, другие хохочут; ведро опрокинулось, вода девкам на ноги плеснула, они шарахнулись назад, кто-то упал. Клюква не то плачет, не то ругается; одной рукой за портки держится, другую никак не может вырвать у Млавы, вцепившейся в нее, как клещ. Кто-то из девок уронил на пол его рубаху, на нее наступили, а девка эту рубаху за рукав рванула. Еще и ведро под ногами катается… Просто диво, что никого не покалечили и не затоптали!

Наконец Клюква вырвался от Млавы и сбежал, а Вея с Ульяной принялись успокаивать девиц. Кое-как их угомонили, убрали ведро, сняли Млаву со стола, на который ее затащил отчаянно вырывающийся отрок и откуда она не могла слезть, а только беспомощно дрыгала не достающими до пола ногами. Даже воду с пола подтерли. Ульяна уже начала внушать девицам, что трепаться о происшедшем нельзя, хотя и понимала, что бесполезно: как Клюква телешом наружу выскочил, куча народу видела.

И тут в лекарскую избу принесли первого дреговича, подстреленного тупым болтом – почти бездыханного, с синюшным лицом. Все смешки и взвизги как рукой сняло!

Вот тут Юлька себя и показала: голос тверд, распоряжения краткие и четкие, движения отточенные – никому и в голову не пришло вспомнить о ее малолетстве. Даже дреговичи подчинялись ей беспрекословно, да и не только ей. Юлькины помощницы, Слана и Полька, видать, заразившись от своей начальницы, тоже были деловиты и строги, а напрочь обалдевшие лесовики, уже окончательно перестав соображать, кто тут и что, слушались даже девиц из девичьего десятка. И правильно делали – Юлькины уроки не прошли даром!

Ну и что, что не сразу нашлись носилки? Побитых болтами таскали на спине, а девицы только что хворостинами носильщиков не погоняли, указывая, куда нести, где класть, как повернуть. Ну и что, что в лекарскую избу все не поместились? Не дергать же Юльку? Сами сообразили разделять тяжело пострадавших и тех, кому досталось меньше, и «легких» отводить в новый лазарет. А там уже и без Юльки, только под приглядом Ульяны мазали лечебным снадобьем следы от кнутов на спинах, плечах, шеях, животах. Дружно навалившись, держали орущего благим матом здоровенного дядьку, пока Тит (Юлька-то занята) вправлял тому вывихнутую ногу, успокаивали страдальца с рассеченным ухом – лекарка сошьет, лучше прежнего будет, издевались над теми, кто плохо терпел боль – взрослый муж, а хуже девчонки!

И откуда что взялось? Вот только что вертелись под ногами дуры дурами, ни на что, кроме глупого хихиканья, неспособными, и на тебе! Не девчонки – молодые женщины! Пришла беда, понадобились женские руки – аккуратные, умелые и ласковые, сами по себе лекарство; слова, а то и просто голос – уверенный, когда надо, строгий, но утешающий и облегчающий. Понадобилось присутствие тех, перед кем стыдно проявлять слабость, но чей вид радует глаз; а если еще и умения есть хоть какие-то…

Но никакого чуда не произошло, просто в девицах проявилась женская суть, которая, кроме всего прочего, есть еще и последний рубеж защиты и спасения жизни: «Позади уже никого нет, если не я, то никто». Из нее-то и берутся и сила, и терпение, и самоотверженность, и многое-многое другое, не описываемое словами, но известное с детства каждому, кто хоть раз, оказавшись в беде, побывал в женских руках.

* * *

Тогда Юлька восприняла помощь девичьего десятка как должное. Впрочем, для женщин воинского поселения это и в самом деле было само собой разумеющимся, но Арина задумалась о том, что, по-видимому, совершенно ускользнуло от внимания юной лекарки. Природных ратнинских дев в девичьем десятке всего трое, а заразить своим поведением они смогли всех. Не нарочно, разумеется: они даже не задумывались об этом, просто подражали своим взрослым односельчанкам. И именно ратнинские сейчас захватили своим настроением и куньевских родственниц, да так, что тем и самим не пришло в голову о чем-то задуматься – поступали так, как поступалось. Наверное, так и пробуждалась в отроковицах глубинная женская суть.

И вот сейчас, у постели израненного Андрея, Арина вдруг ощутила, что Юлька чего-то ждет и от нее, всматривается в поведение, вслушивается в голос. Вроде бы и разговор обычный, такой, каким он и должен быть:

– Если начнет задыхаться или боль его скрутит, ты меня сразу зови. Хоть и среди ночи, пусть будят.

– Хорошо, пошлю кого-нибудь.

– Не надо. Я отрокам у парома наказала, чтобы на твой дом поглядывали. Помашешь с крыльца, лучиной, если темно, а светло – так увидят и сразу меня позовут.

– Ладно, помашу.

– В сознание так и не приходил?

– Глаза открывал, но не видит ничего, – Арина не удержала горестного вздоха.

– Хорошо, что открывал, добрый знак. За матерью Анна Павловна отрока верхами послала. Они завтра поутру приедут, сегодня-то уже не успеют обернуться.

Обычный разговор, но… Юная лекарка ждет чего-то еще, надеется что-то увидеть и понять.

«Чего же ей надо-то? Наверное, знает про последний рубеж борьбы за жизнь, но именно ЗНАЕТ, а не чувствует! Пытается умом понять, а здесь не ум нужен, не знания, а… У меня подглядеть хочет? Но ведь не выйдет же ничего – не поймет, не объяснишь ей! Нет таких слов».

Настена приехала в крепость после полудня, а может, и раньше. Арина ее приезда не заметила – как сидела всю ночь возле Андрея, так продолжала сидеть, только утром Ульяна на краткое время подменила ее да заставила немного поесть. Настена даже и не вошла, а как-то возникла в горнице. Не спросила с порога: «Как он?» – а просто очень внимательно посмотрела на Арину и что-то для себя поняла.

Потом началось понятное и уже чуть ли не привычное: осматривала Андрея – в сущности, так же, как Юлька, задавала вопросы – почти такие же, как Юлька, да и выражение лица казалось таким же. Понятно, что это не Настена на дочку походила, а дочка ей подражала. Зато потом началось таинство.

Лекарка присела на край постели… И ведь было на что сесть, но почему-то стало ясно: именно так и нужно – на край постели больного. Взяла Андрея за руку… Арина знала, что лекари так ощущают биение сердца, но как-то уж слишком долго это у Настены вышло, и лицо у нее стало такое…

Совершенно непонятно, откуда к Арине пришло понимание: вот оно, то самое – женское! И лекарские знания не мешают Настене так, как Юльке, не заменяют этого… Даже не знаешь, как и назвать, а помогают. Вот отличие ремесла от искусства, до которого Юлька еще не доросла! А потом открылось, чего не хватает дочке по сравнению с матерью: Настена познала материнство – единство своей сущности с сущностью иного человека, переплела это с лекарским знанием и обрела способность… К чему?

Велика Макошь! Умеет собирать крохи и обращать их в нечто большое! Частица любви Лады, частица непримиримости Перуна, частица ярости Ярилы, частица плодоносности Велеса… Поди узнай, сколько всего разного собрано в удаче Макоши. Как бы и не благость Христа с милосердием Царицы Небесной соединены со всем иным в том коше!

А еще стало понятно, что слаб, тонок поток жизненной силы, идущий от Настены к Андрею – лекарка в Ратном другими ранеными занималась, ночь, считай, не спала… И так захотелось влить свою струю в этот поток, чтобы Андрею больше досталось, и даже помнилось, что сможет, получится у нее. Как пощечиной отдался обрыв жизненного потока от Настены к Андрею, и лекарка досадливо дернула щекой, словно прикрикнула в сердцах: «Не лезь, недоучка! Нечего твоей Ладе здесь…»

Взвыть было в пору, а тут еще и полные отчаяния глаза Юльки – опять не поняла, опять не сумела!

– Ну? – не оборачиваясь, как-то строго и даже сердито спросила Настена.

– Хуже не стало! – торопливо отозвалась Юлька.

– И что?

– Добрый знак. Еще бы хоть пару дней так…

– Дальше!

– Кровь взбодрить, спину и грудь растереть согревающим, тепло к ступням… – голос Юльки становился все увереннее и увереннее. – Питье, чтобы горло размягчало… и чтоб откашливался легче.

– Повязку сними, после растирания снова сошьешь края, – все таким же строгим голосом принялась наставлять Настена, – но пока растираете, ребра держи… нет, лучше я сама. Иглу, нитку суровую…

– Есть, все с собой!

– Хорошо, тогда взялись…

Арина помогала, чем могла, делала, что указывали, а сердце заходилось от жалости к Андрею. Еле удержала вскрик, когда из-под давящей повязки показались грудь и бок, сплошь черно-синие.

Потом слушала и запоминала наставления по уходу за Андреем, опять сидела и вслушивалась в его дыхание… и вдруг поняла: к жалости к Андрею примешалась жалость к Юльке.

«Да что ж Настена с родной дочкой так? Наставники с отроками и то не всегда… а тут дочка! И ведь не замечает же никто… Только Михайла!

Так вот в чем дело! Он единственный из всех ее пожалел! Никому больше и в голову не пришло, а он… Она и не ждет ни от кого тепла человеческого. Да как же ей одиноко-то, если, как говорят, она к Бурею, к чудищу этакому, ластится, словно к родному?! Девкам-то и невдомек, возмущаются: что Минька в ней нашел? А он пожалел, пригрел… И Макошь как раз за это ему удачей отдаривается? Михайлу убить могли, а Андрей его собой прикрыл… Выходит, Андрей – часть Михайловой удачи? Для того чтобы Юльку было кому жалеть и защищать, Андрей сейчас тут чуть живой лежит? Все из-за нее? И Настена, измученная, ночь не спавшая, на остатках сил притащилась в крепость, чтобы сохранить защитника Михайлы, хотя Бурей не решился его даже до Ратного везти? Все для благополучия дочки, а виду не показывает…

Но ведь Андрея-то к Михайле не Настена приставила, а Корней… или Аристарх?»

Вспомнилось ощущение, исходившее от старосты во время запомнившегося на всю жизнь разговора: тяжелый, холодный, выгоревший очаг… скорее даже не очаг, а горн, в котором когда-то бушевало пламя, а теперь осталась страшная, затягивающая темнота…

«Аристарх – холодная и беспощадная сила, воплощение мужской воинской сути, которая… Как там Филимон говорил? Неважно, родственник ты, или приятель, или соперник, или должник… приказ отдан и должен быть исполнен! Этот прикажет… кого угодно и как угодно.

Но причем здесь тогда Юлька? Да притом! Макошь, может, сама ничего и не вершит, но чужие свершения подправляет! По-женски, чуть-чуть, но так, что свершается то, что ей надо! Это и есть удача: приказано Андрею беречь Михайлу – и ничего более, а по велению Макоши выходит так, что оберегается не просто наследник воеводы, а еще и защитник юной лекарки. Да что ж такое закручено вокруг этой девчонки? Во что Андрея втравили?»

И вспомнился разговор с юной лекаркой поздним вечером после того занятия с Клюквой и драки плотников с лесовиками…

* * *

Уже начинало понемногу смеркаться, Арина шла по своим делам, даже и не думая про Юльку, и вдруг приметила юную целительницу, одиноко примостившуюся возле лекарской избы на завалинке. Не часто она позволяла себе прохлаждаться без дела; до сих пор Арина такого и не видела. И лицо у нее при этом какое-то… отрешенное, что ли?

Первой мыслью было: «Если здесь сидит, отдыхает, то тяжелых раненых нет, иначе возле них была бы», – а потом вспомнилось, что Юлька единственная не скрывала своего неодобрительного отношения к тому, что творила Красава. Анна просто-напросто использовала внучку волхвы для запугивания пришлых лесовиков, а остальные откровенно опасались Красавы, если и вовсе не боялись. Сама Арина Красаву тоже, мягко говоря, недолюбливала, но Анна слушать и говорить про маленькую волхву не желала, остальные же не решались. А вот Юльку как раз и можно расспросить. Но так вот, сразу, не спросишь же: «А расскажи-ка мне про волхву и ее внучку, что знаешь», поэтому Арина, присаживаясь рядом на лавочку, начала издалека:

– Вот вернется Михайла, снова будет тебя здесь поджидать…

– Когда еще вернется-то… – Юлька вздохнула и настороженно покосилась на Арину. То ли непривычно ей было, что взрослая женщина заговорила с ней на такую тему, то ли догадалась, что это так – для начала, а разговор пойдет о другом.

– Ну, не за тридевять земель он ушел! Вернется с победой, с добычей, с подарками…

Юлька еще не успела хмыкнуть презрительно, а Арина уже поняла – промахнулась. С этой, как с обычной девицей, разговаривать не получится – юной лекарке если и не наплевать на подарки вовсе, то разговор о них для нее далеко не самое интересное.

– А место здесь для лавочки хорошее, – попробовала зайти с другой стороны Арина. – Попросила бы отроков сделать для отдыха – что ж на завалинке сидеть? Красава, небось, и близко к лекарской избе подходить опасается.

– Да уж… – Юлька слегка покривила губы.

Обычного девичьего: «Уж я-то ей рожу разукрашу», «Я-то ей волосья прорежу» или еще чего-то в том же духе от нее ждать бессмысленно – это Арина уже поняла. Непонятно было другое: то ли Юльке о Красаве и вспоминать не хотелось, то ли она при случае собиралась сотворить с внучкой волхвы такое, о чем говорить вслух не считала нужным. В общем, разговор не складывался, и сколько еще придется ходить вокруг да около, получая в ответ краткие и невнятные отклики, Арина не представляла, поэтому решила спросить в лоб:

– Слушай, а что такое Красава давеча с лесовиками творила? Ты поняла?

– Силы набиралась, змеюка!

– Силы?.. Это как?

– А вот так, обыкновенно, – Юлька слегка пожала плечами, и Арина испугалась, что и сейчас она ограничится только этим, но та продолжила:

– Смотрела, сможет ли убить, видела, что может, и от этого ощущала себя сильнее. Они хоть и не понимали ничего, но им от ее глаз не по себе делалось. Знобко, что ли… ну, как-то так. А она и рада, ей того и надобно! Была бы там сотня народу, она бы и сотню так обошла, и каждого бы… Если бы не нарвалась, вот как на тебя. Ты-то ее не испугалась, и она сразу слабость ощутила. Теперь тебя стороной обходит, не хочет опять так же.

– Вот оно что… А как же она понимает, что может убить? Откуда ей знать-то?

– А она уже убивала, знает, каково это. И ей понравилось! – Юльку, кажется, заинтересовал, наконец, разговор: она распрямила спину и развернулась в сторону Арины. – Ей бабка дала попробовать. Волхва куньевского… он на Миньку с топором кинулся. Нинея его остановила, но сама не стала убивать, а отдала Красаве.

– А ты-то откуда это… – услышанное оказалось настолько неожиданным, что Арина оторопела.

– У Миньки вызнала. Он не хотел рассказывать, да… вызнала, в общем… – Юлька всмотрелась в Арину и улыбнулась. – Ты не пугайся, вовсе она не смерть ходячая, боязно ей пробовать без бабки-то: вдруг не получится? Вся ее сила тогда… – лекарка махнула ладонью, словно отметала что-то невидимое. – А бабка, я так думаю, ей больше не позволяет, мол, попробовала, знаешь, как это бывает, и хватит с тебя.

«А тебе-то об этом откуда известно? Хотя тебя же мать, наверное, точно так же учит… И Красаву ты с матерью наверняка обсуждала не раз».

– И зачем же ей тогда?.. Погоди, ты говоришь, ей понравилось? Убивать понравилось?

– Не-а! Глупая она еще, что такое смерть, не понимает. Ей власть над человеком ощущать понравилось. Вот она и пробует: если опасаются ее, значит, сможет, а от этого в силе своей уверяется. Ну, и над малохольными всякими… Саввой, там, Простыней… чему-то же она уже научилась. Но чует, подлюка, разницу со здоровыми людьми, вот и не решается.

– Дитя же еще совсем… – в голове Арины никак не могли сойтись ребенок и убийство.

– Да ей и делать наверняка почти ничего не пришлось, – неправильно поняла Арину Юлька. – Бабка ей волхва почти готового отдала, чуть-чуть оставалось.

– Да я не об этом! – Арина почувствовала досаду от того, что Юлька не понимает простейшей истины. – Ребенок и убийство… это же…

– А я хоть и старше, а не могу. И никогда не смогу, наверное… – Юная лекарка продолжала говорить ужасные вещи, сама не понимая, что говорит. – Вот ты… ну, тогда, топором… ты как себя преодолела?

Что на такой вопрос ответить? Как обычной девчонке – нельзя, Юлька не наивный ребенок из младшего девичьего десятка. Мысль уже привычно метнулась к воспоминанию о бабке-ведунье, и ответ пришел сам собой:

– Я тогда не нить жизни обрывала, я длань смерти отсекла!

– А… это… – Юлька выглядела так, будто услыхала бог знает какое откровение. – Значит, вот так можно? Не человек, а длань Морены…

«Господи, да что ж я натворила-то! Я же ей подсказала способ решиться на убийство!»

– Да ты не вздумай пробовать! – торопливо воскликнула Арина, не заботясь о том, что этой торопливостью показывает свой испуг. – Силу лекарскую утратишь!

Юлька сначала лишь улыбнулась в ответ, словно говоря: «Да что ты в этом понимаешь?» – но потом, видимо, решила успокоить собеседницу:

– Ты что, подумала, что я вот прямо сейчас убивать кого-то кинусь? Да меня сама волхва в ученицы зазывала, а я не поддалась! И сейчас не поддамся! Только вот знать, что можешь – силы себе добавить. Не бойся, я не Красава, мне пробовать не надо, достаточно знать!

– Не Красава, говоришь? – Арина вдруг почувствовала злость, правда, непонятно на кого разозлилась: на Юльку или на себя? – Но ведь все одинаково! И ей для силы надо знать, что может убить, и тебе… сама же сейчас сказала!

– Ты меня с ней не равняй! – Юлька ощерилась и стала похожа на какого-то мелкого хищника, вроде горностая. – Ее Нинея с горя учить взялась, потому, что со мной не вышло, а больше и некого! Ей сила для себя самой нужна, она страхом чужим живет, а лекарки всю жизнь Морене противостоят – не для себя, для других!

Юлька подхватилась с завалинки и скрылась в лекарской избе.

«Ну вот и поговорили…»

* * *

Сейчас, у постели Андрея, Арину вновь зацепили слова из того разговора с Юлькой, на которые она сгоряча не обратила внимания: «Ее Нинея с горя учить взялась, потому что со мной не вышло, а больше и некого!»

«Значит, сначала волхва положила глаз на Юльку, а Михайла, надо думать, уже тогда с Юлькой близок был – говорил же кто-то, что они с детства дружны. С Юлькой у Нинеи не получилось, а Красава… Так сама она в Мишку влюбилась или бабка постаралась, чтоб детская привязанность в большее переросла? Да! Она же тогда кричала: «Все равно он мой будет!» Ведь про Михайлу же кричала, никаких сомнений! Получается, правильно я догадалась: Нинея и Настена за Михайлу между собой воюют, через девчонок.

Но над Михайлой стоят Корней и Аристарх, они растят из боярича наследника Корнея, будущего воеводу Погорынского. А про бабью войну… да не просто бабью, а волхвы Велеса и жрицы Макоши, им известно? Мужи-то этих войн не замечают или не хотят замечать… Только ведь это не свара у колодца. Корней еще мог бы не обратить внимания, но Аристарх… этот все видит и все замечает!

Не вмешиваются старики… Чем-то их это все устраивает? Какая выгода им от Настены? Да вот эта – все бросила и приехала Михайлова защитника спасать. А от Нинеи? В приданое Красаве может пойти безраздельная власть над языческим Погорыньем?

Лучше бы мне не знать всего этого, но… Андрея-то сюда втянули! Господи, как, чем защитить его? Ведь все! Все готовы им ради Михайлы пожертвовать! Начальные люди, служители светлых богов… Какие же силы нами играют! У кого защиты искать? К ней – к Ладе обратиться? Но ведь недоучила бабка, не открыла самого сокровенного! А может быть, к Богородице? Или к обеим сразу – к… Господи, прости меня, грешную, к Великой Матери? К женской силе, к материнской любви, коя все преодолевает? Ведь все мы ЕЕ дети, хоть и называем по-разному!

Ты, дарующая любовь и жизнь, Ты, единственная, знающая и могущая то, что не дано никому другому… Ты слышишь ли меня, поможешь ли? Я знаю, что Ты помогаешь лишь тем, кто сам отдает всего себя без остатка, и я готова, я смогу…»

Андрей слегка шевельнулся и вздохнул…

Глава 11

Сразу же после памятного Арининого выхода в новом платье потрясенные красотой невесомой кружевной накидки девчонки насели на молодую наставницу с просьбами научить и их творить такое воздушное чудо. Оценила небывалое украшение и Анна, но не только его красоту – сказались и купеческое происхождение, и хозяйственная хватка большухи обширного рода, и нынешнее положение ответственной за будущее полутора десятков девиц.

Кружево, дорогую редкость, привозили в Туров купцы из дальних краев, и только у самых зажиточных горожанок можно было увидеть отделку кружевами, да и то узенькую полосочку – больно высоко оно ценилось[11]. А у Арины-то целое кружевное полотнище, если за углы взяться, так почти на полный размах рук! И на привозное не сказать, чтоб похоже. У самой Анны бережно хранился небольшой платок с узкой кружевной отделкой – подарок батюшки к свадьбе. Он привез его чуть ли не из самого Царьграда, хотел было сразу же после возвращения подарить дочке, да матушка воспротивилась: суетность, мол, это, нечего гордыню в юной девице поощрять. Так батюшка нарочно свадьбы дождался, подарил, хоть матушка и осталась недовольна. Вот только носить тот платок Анне почти и не привелось – в Ратном не до кружев ей было.

Зато теперь вместе с восторгом женщины – красота-то какая, и зудом портнихи – непременно попробовать применить эту красоту и так, и сяк, в голове у Анны словно защелкали придуманные Мишаней счеты – это ж сколько состоятельные туровчанки за такое с готовностью заплатят? А если еще соперничать промеж себя примутся: у кого кружево богаче? А если братец Никифор с эдаким товаром в Киев заявится? Или в Новгород Великий – там-то народ тоже щедро серебришком звенит!

А делается-то, оказывается, как просто! Варежки-то крючком, почитай, любая вязать умеет, всей разницы, что тут мастерица берет не толстую шерстяную нитку, а тонкую, для холста приготовленную. Ну, и ухватки немного другие: продевай крючок в петельку, цепляй им нитку да протягивай в эту же петлю – получается новая петля. И опять, и опять, и так хоть до бесконечности! А петли твори, какие хочешь: маленькие, большие; если надо, то можно и несколько петелек из одной вытянуть. И снасти требуется всего ничего – крючок да беленая нить, а все остальное в самой кружевнице: пальцы ловкие, глаз верный, усидчивость и воображение. Ну, пальцы и глаз можно поупражнять, усидчивость… да какую ж девку к тому с малолетства не приучают, а вот воображение у каждой свое – сколько кружевниц, столько и узоров, да не по одному на каждую!

Обычная баба восхитилась бы да сама уселась бы новое рукоделие осваивать. Ну, еще дочек за кружево усадила бы, если бы времени и терпения хватило, но Анне уже требовалось большее. Не сразу, не в один день она до такого додумалась, но потихоньку дело завертелось.

Для начала озадачила Кузьму изготовлением крючков. Девок посадила выбирать и перематывать подходящие для вязания кружев нитки. В Ратное отправила отрока с заданием выгрести и привезти в крепость весь запас беленой нити из лисовиновской усадьбы, а Верку допросила, не знает ли та в Ратном тонкопрях, изготавливающих нитки не только для своей надобности, но и на обмен или продажу.

Таковых, к удивлению Анны, в Ратном оказалось больше десятка, правда, почти половина из них – холопки Луки Говоруна. Хозяин, ничего не скажешь! Допрос плавно перешел в совет: как и на что сменять имеющийся у прядильщиц запас готовых ниток и как обвести вокруг пальца Луку, который непременно заинтересуется, чего это Анна собралась такое шить, что нитей ей требуется ну прямо-таки версты?

С ответом на последний вопрос Верка ничуть не затруднилась:

– Ха! Да сотню с лишним отроков к зиме обшить! Кто-нибудь из баб, хоть у нас, хоть в Турове, да хоть в самом Киеве такое пробовал? Сколько чего для этого надобно, представить себе может? Да ни в жизнь! Даже я не представляю, а уж мужи… тут и вовсе смех один! Вот пускай Лука только попробует меня спросить, я ему такого наплету!.. Аж самой интересно!

Вот с первым вопросом – на что менять или почем покупать – вышла заминка. Уж кто-кто, а купеческая дочь Анна прекрасно понимала, что стоит только мужьям тонкопрях (а торговаться-то придется с ними или даже с самим Лукой) почуять острую нужду Анны, то цену заломят несусветную. Думали да рядили и так, и сяк. Дороговато получалось. Выручил Кузька, явившийся показать Анне аж три образца вязальных крючков: деревянный, костяной и железный. Услышав конец разговора, ничуть не задумываясь, тут же предложил выход:

– Теть Ань, а ты Минькин ножной станок видела?

– Видела, и не только станок. Вы же с отцом прялку ножную измыслили. Хорошая прялка… погоди, так ты хочешь?..

– Ага! – радостно подхватил Кузька. – К батюшке уже сколько народу приходило, чтоб себе такую же заказать, да только дед всех отшил. Сказал, что пока двадцать штук для крепости не изладим, на сторону ни одной не отдадим. А потом еще добавил, что сверх тех двадцати нам еще нужны, чтобы холопки зимой не бездельничали. Лука тогда орал, что на столько новых прялок во всем Ратном ни шерсти, ни льна не найдется, и грозился своих людей по округе послать и всю кудель, где только можно, скупить, вот пусть тогда холопки из соплей Корнеевых прядут.

Поругались они тогда вдрызг, а дед потом батюшку поучал: пока настоящей цены на ножную прялку не поймем, никому ничего продавать не станем. Я Миньке про это все рассказал, а он смеется! Пускай, говорит, Лука по Погорынью рыщет да лен с шерстью скупает, нам же проще: он потом за наши прялки нам же половину скупленного и отдаст. И ездить никуда не придется, сам в клювике принесет, а мы еще поломаемся, да не куделью возьмем, а готовыми нитками.

Так что давай, теть Ань, так и сделаем, как Минька придумал. У батюшки в сарае пять штук стоят, да у меня здесь еще две штуки непользованные остались – вы чего-то прядете мало.

– Мало прядем?! – возмутилась Верка. – Ну, мужи!.. Вы, поди, думаете, что полотно, как трава в поле растет! С чего прясть-то? Лен прошлогодний уже почти весь кончился, и шерсть с весенней стрижки тоже. Осени ждать надо! Ты думаешь, мы с чего за прялками зимой да осенью горбатимся? Да с того, что только тогда пряжа в достатке! А летом… где ты зимой солнце найдешь, чтобы полотно белить? Даже крапиву сейчас не заготовишь – не годится пока. Это в вашей кузне можно железками круглый год греметь, а у нас все на солнцеворот завязано!

– Ну и что? – не смутился Кузька. – У Луки-то, небось, до сих пор все кладовки товаром забиты. Он же не так просто трепался, а покупал. Этого вам для начала хватит, а там и лен, и шерсть свежие подоспеют.

– Значит-таки Лука! – зловещим тоном изрекла Верка. – Ну, трепло рыжее, готовься… даже и не ведаешь, бедолага, что за рать на тебя идет!

Анна тут же остановила разошедшуюся жену наставника Макара, напомнив, что десятник – а теперь уже и воеводский боярин – Лука Говорун до разговора с ней, скорее всего, и не снизойдет, потому как всех баб ни во что не ставит, но Верку и это не смутило:

– Так к нему не просто баба приедет, а Академия Архангела Михаила, созданная и направляемая самим воеводой Погорынским Корнеем Агеичем! – она многозначительно воздела кверху указательный палец, но тут же смешливо фыркнула и привычно подбоченилась. – Али я не Академия? Ну, Лука, держись! Хочет прялки получить – выслушает, никуда не денется! А там посмотрим, кто из нас говорливее!

Что пришлось пережить десятнику девятого десятка ратнинской сотни, и без того вернувшемуся к тому времени из похода за болото не в лучшем настроении, знал только он сам, да еще, конечно, Верка. Анна, увидев, как она въезжает в крепость с таким видом, будто Царьград на щит взяла, поняла: на месте Луки ей не хотелось бы оказаться ни в коем случае! Впрочем, когда Верка отчиталась о полученном результате, стало понятно, что Царьград – мелочь! Погрому и разграблению подверглись, по меньшей мере, подземные чертоги самого Велеса, и холопкам Луки Говоруна придется целый год трудиться на новых прялках исполу – половина изготовленных ими ниток уйдет в крепость!

Однако забота с нитками представилась Анне всего лишь легкой забавой после того, как она принялась обдумывать все остальное, что так или иначе было связано с искусством кружевного вязания. То, что прибыток оно могло принести просто сказочный, стало понятно с самого начала, как только поостыли чисто женские восторги и на смену им пришли купеческие соображения. А вот все то, что хвостом тащится за любым выгодным делом, навалилось на Анну позже.

О том, что тяготы и опасности – обязательные попутчики туго набитого кошеля, Анна прекрасно знала. Рассказы батюшки и брата – иногда жутковатые, иногда не совсем понятные, но почти всегда интересные – она слушала отнюдь не вполуха. Вспомнилось, однако, и такое, что сейчас Анну не на шутку озаботило. Все страхи и непонятности тогда, в молодости, смягчались одной и той же мыслью: это дела мужеские, батюшка и братец сумеют разобраться. Но сейчас-то ни того, ни другого рядом нет, разбирайся, матушка-боярыня, сама!

Вот именно – боярыня! Опять жизнь поворачивала к тому, что на боярской стезе нечто мужское в мыслях и поступках ей не только дозволено, но и необходимо!

«Ну, что ж, Анна Павловна, давай-ка присядь да попробуй думать, как муж смысленный. Господи, да еще год назад кто бы мне такое сказал… Хватит охать, Анька! Глаза боятся – руки делают. Тут, правда, не столько руки, сколько голова, но все равно, никто за тебя твою заботу не избудет. Для начала вспоминай, как батюшка с Никифором дела вели. Вот, значит, есть у тебя в руках редкий и дорогой товар…»

И сразу же появилась первая трудность: батюшка Павел Петрович с редким и дорогим товаром имел дело лишь от случая к случаю, таков уж у него был взгляд на купеческое дело. Так и поучал Никешу (а Анюта на ус мотала, ибо от нее не таились, не считали нужным):

– Редкость или драгоценность – дело опасное и ненадежное. Во-первых, украсть легко: шкатулка с драгоценностями – это тебе не ладья с шерстью. Шкатулку спер или отнял и сразу обогатился, а десятки пудов шерсти ты еще уволоки, да продай, да не попадись… Понял, на что у татей соблазн больший? Вот так-то!

Во-вторых, драгоценности и редкости покупают только богатые, а их же немного, да и разборчивы они – то ли понравится, то ли нет. Товар же обыденный – одежда, обувь, полотно или кожи для них, посуда или иная хозяйственная снасть, кузнь мелкая, я уж не говорю о зерне – нужны всем и всегда! Конечно, многое простецы сами себе делают, но тот, кто умеет делать все, никогда не будет это делать лучше других!

Ну, как тебе объяснить… вот, скажем, утка. И по земле ходит, и по воде плавает, и по небу летает. Однако же летает похуже многих других птиц, плавает куда хуже рыб, а уж как по земле ходит… Значит, что? Значит, товар, сделанный мастером, который только этим делом и занимается, всегда лучше, чем то же самое, но если ты это для себя сам сделаешь! И мне такой товар не стыдно лицом показать: ну-ка, сравни со своим – мой лучше, да еще на разный манер изготовлен, выбирай, что по душе и по руке. Да, возни больше, да, за пазухой не унесешь – ладья или обоз требуются, но зато дело верное!

«У меня-то как раз наоборот, товар редкий и дорогой. Покупателей мало, да и тех пополам дели – только на баб расчет, мужам-то это все – баловство и суетность. Хотя за красивые тряпки тоже глазом цепляются, да еще как, но не признаются же в том, хоть режь их!

А батюшка что всегда во главу угла ставил? Покупателя – чтобы не сомневаться: продашь или не продашь? А у кружева какой покупатель? Половина из богатых… тьфу, по кругу пошла, дура! Нет, надо как-то иначе.

Хорошо… Почему только богатые? Так понятно – потому что дорого. Что-то такое батюшка сказывал, вроде, что кружева эти шьют, потому и прочные они, не распустить… Шьют! А мы-то вяжем! Крючком, как из шерстяной нитки – варежки, там, носки или еще что-то. Тут важно, что у нас проще, быстрее, а значит, дешевле продавать можем. И не везти за тридевять земель! Точно! Дешевле, чем у армян и греков получится. А еще – больше, чем у них! Так, так, так… Посадить на зиму холопок… да и вообще всех баб, что на лисовиновском подворье обретаются… Крючком-то вязать все худо-бедно умеют, а нет, так подучим. Хватило бы ниток… Да с новыми-то прялками! Ха! Хватило бы кудели! Столько кружева навяжем! Погоди, погоди, матушка! Навязать-то навяжем, а раскупят ли?»

Страхи и сомнения в своих силах одолевали, особенно по ночам, когда отступали ежедневные заботы, но Анна уже понимала, что не отступится, не попробовав.

«Эх, с Никешей бы сейчас поговорить! Ладно, для начала сама постараюсь прикинуть. Значит, так… Можно в тайности от других купцов пойти с товаром в такое место, где никто, кроме тебя, не торгует. Угу, глупость – кто в таких дебрях кружево покупать станет? Можно на соперников засаду устроить и… Нет, Анька, об этом и вовсе не думай – это точно не для тебя. А что еще? Слушок о сопернике пустить, что у него товар плох… Раньше соперника с торговлей успеть… Нет, не репу продавать собираюсь, не то… Дешевле соперника торговать… Ага, это вот, кажется, подходит.

Греки и армяне кружево издалека везут, и там оно им тоже недешево достается. А у меня как получается? Цена ниток – раз. Прокорм холопок и прочих, кто в этом деле занят… И без того, конечно, кормим, но все равно – два. Доставка в Туров или иное место… Ха! И не сравнить с перевозом из Царьграда! Это – три. Три, три, три… что, и все? Ну, крючки, лавки, чтоб сидеть, свет… да, зимой темнеет рано, свет нужен, да не лучины – свечи. Ну, четыре. Надо же, как все складывается – прялки, свечи… вроде бы сами по себе уже были, а тут вдруг кстати оказались! Прямо можно подумать, что Мишаня заранее знал… Глупости, не мог он такого знать, так уж само вышло… везучий он…

Да, как ни считай, грекам с армянами с нами ценами не сравняться! Утрутся своими кружевами да возить их к нам перестанут… а попробуют нагадить как-нибудь… Ну, Никеша всякие виды видывал, а если еще и Мишаню с опричниками в помощь… порадуются, что живыми ушли! Туров – наш град!

Значит, цены ниже заморских… Насколько? Считать надо, не проторговаться бы… хотя… Ага! А вот настолько, чтобы жены и дочки простецов могли кружевом украситься. Самым узеньким – не шире привозного, да и с узором не особо затейливым. Да, они дорого не заплатят, но зато их много! Как раз то, о чем батюшка толковал! А пошире да позатейливей – для тех, кто больше заплатить способен, а еще шире и… Ой, это что ж получается, для всех?»

От такого простого и такого обнадеживающего открытия и сон, и аппетит пропадали, мысли уже не текли, а скакали, бежали, летели…

«Для всех, но по достатку. Значит, придется как-то разделить кружево по ширине и по затейливости узора… а может быть, и по ниткам? Нет, это потом – пробовать надо, что получится. Значит, разделить, и на каждое – свою цену. Ну, это с Никешей решим, уже в Турове.

Вот так, значит… Вроде бы все правильно. И все же боязно – расторгуемся ли? Ну, скажем, купил кто-то жене что-нибудь с кружевной отделкой… Ой, мамочка! Это ж что получается? Можно не просто самим кружевом торговать, но и готовыми нарядами с такой отделкой?! Нет, Анька, не разбегайся мыслями, об этом потом…

О чем бишь я? А-а, вот – для почина можно и вовсе дешево отдать – и надела она ЭТО в воскресенье в церковь. Ага, около церкви-то бабы так глазами и стригут: на ком что надето? Увидят соседки, увидят подружки, да и вовсе посторонние… ну, непременно захотят себе такого же! И цену спросят, и где брала – а цена-то подходящая. И что, они с мужей куну-другую не вытянут, чтобы не хуже других выглядеть? Ну, мужи, держитесь!»

Иной раз такое завлекательное зрелище перед глазами, как наяву, вставало – впору то ли креститься, то ли хихикать, как маленькая Елька, когда ее щекотали.

«А потом-то промеж себя соперничать начнут: у кого кружево шире да затейливее. Какой-нибудь жене княжьего дружинника или мастера-ремесленника невместно хуже простушки выглядеть, а купчихе или боярыне… Вот! А на такую накидку, как у Арины, цену выставить, что только воеводихе или жене ближнего боярина доступна! А то и самой княгине! Да, не сразу купят, но вывесить, чтобы всем видно, и пусть слюни роняют!

Если же кто-то и купит, да в ту же церковь… Ох, да бабы не на иконы, а на нее вытаращатся! А после службы возле храма эдак не торопясь пройтись… Да за такое… три-четыре скандала, мужу устроенные – тьфу, сущая мелочь! И мужья, кто поумней, да попрозорливее, ох, и затоскуют, на это глядя, ох, и томно им сделается! Бабья суетность, говорите? А вот вам всем! Если с умом, так и суетность серебром звякает!

Ну, мужи хитромудрые, и кто сказал, что купеческие премудрости бабьим умом постигнуть невозможно? Да я вам всем нос утру, вы у меня все рты от удивления пораскрываете, у меня по всем городам торговля кружевом пойдет, даже туда доберусь, где и Никифор ни разу не был!»

* * *

Спроси в тот момент Анну: кто эти «все», кому она собирается утереть нос и кто должен пораскрывать рты – боярыня, пожалуй, затруднилась бы ответить. Подумав, скорее всего, решила бы, что «все» – это те, кто сомневается в способностях женского ума, но вероятнее, сама удивилась бы собственной горячности и непонятной восторженности. Впрочем, еще больше она удивилась бы, если бы узнала, что мучительные раздумья и сомнения, одолевавшие ее, в будущем обзовут мудреными иноземными названиями «маркетинг» и «бизнес-план».

Да, самые что ни на есть простецкие, без цифр и расчетов, основанные лишь на жизненном опыте и том, что слышала – почти подслушала – когда-то о купеческом деле, но тем не менее! Сумела оценить и проанализировать ситуацию на том секторе рынка, на который собралась выйти со своим товаром; выявила слабые стороны конкурентов и верно оценила, в чем сможет их обойти; прикинула и то, кому ее товар придется по душе и по карману, и сколько таких окажется, да как сделать, чтобы таких стало как можно больше. Да что там – считай, рекламную кампанию продумала! И еще оценила, хоть и на глазок, сколько и чего для этого потребно и где взять, кого пристроить к делу, как им условия создать, как везти и…

И все это в XII веке? Да в том-то и дело, что законы экономики, так же, как и законы природы, прекрасно действовали и тогда, когда пытливые умы их еще не открыли! Ну и что с того, что нет еще учебников и специальных учебных заведений? Купеческая ухватка держится на природном чутье: торговому делу учатся, доверяя своей прозорливости; накапливают опыт, пробуя и ошибаясь; передают эти знания детям и внукам вместе с наследством и совершенствуя из поколения в поколение. Кто-то же однажды выяснил, что если чиркать одним камнем по другому, то можно получить огонь, а если треснуть по башке кого-то четвероногого не кулаком, а булыжником или тяжелой палкой, то перспектива сытного обеда становится вероятнее в разы! Вот вам и первый технологический прорыв.

Анна уже знала очень многое из того, что понадобилось ей для планирования, у нее уже имелось почти все необходимое для налаживания «кружевного бизнеса», не хватало только толчка, чтобы собрать все воедино и заставить работать. Она еще намучается в раздумьях, поисках и ошибках, изведет себя и других, утверждаясь в статусе боярыни, но самое важное уже произошло: она стала управленцем в тот момент, когда сумела в своем воображении соединить людей и предметы, знания и умения, законы и обычаи – свести их в единую систему, работающую на нужный ей результат.

* * *

Ни о чем таком Анна, разумеется, и помыслить не могла, но повод для гордости у нее все же нашелся, и вполне законный. Арину искусству вязания кружева обучила мать, но больше никто в Дубравном об этом не знал – батюшка Игнат Григорьевич строго-настрого наказывал беречь секрет. Вязали мать с дочерью время от времени несколько изделий, отцов брат отвозил их в Туров и продавал с большой выгодой, и… все!

Анна, когда узнала об этом, просто поразилась! Казалось бы, два купца – отец и дядя Арины – могли бы… да нет, не могли, а просто обязаны были догадаться: накупить ниток, разместить в светлице несколько баб из семей работников или закупов (кто у них там был?), поставить над ними либо саму Арину, либо ее мать… озолотились бы! Так нет, даже и не подумали. И муж Арины – тоже туровский купец – даже и не задумался, а возможно, и не знал о редком умении жены, а если знал, так не обратил внимания…

Вот тут-то Анна с полным правом могла позволить себе, хоть и не вслух, сколь угодно едко позлословить по поводу мужской уверенности в своем умственном превосходстве над женщинами. Три! Три купца не догадались, а она – запросто! Имела право, хоть и не представляла, что торговля и производство – настолько разные умения, что для каждого нужен свой, особый склад ума.

Впрочем, она недолго гордилась и мысленно язвила, потому что представила себе, что могло произойти, если бы семья Арины действительно озолотилась на торговле кружевом: тати пришли бы к ним гораздо раньше! Непременно пошли бы по округе слухи, о том, что у Игната из Дубравного денег куры не клюют – те же соседки постарались бы, и пришли бы оружные люди уже не просто постоялый двор пожечь, а Арину и ее умелиц похолопить, чтобы на них работали.

Вот тут-то желание насмехаться над мужами у Анны пропало начисто – это в Ратном они такие, что тати не только о нападении помыслить не могли, а даже и о появлении близ воинского поселения. И обоз с товаром можно хоть в Туров, хоть в сам Киев без опаски отправлять, ибо мужи ратнинские, да даже и мальчишки из Младшей стражи, татям, попадись они на дороге, такое устроят!

И снова мысль свернула на прежнее:

«Интересно-то как получается! Будто нарочно все заранее подготовлено: есть кому работать, кому охранять, куда сбывать – только и оставалось, чтобы Арина так захотела стать у нас своей, что раскрыла тайну мастерства, которую раньше хранила в секрете. И все друг за друга заплелось, как петли в том самом кружеве! А до того мастерство само по себе вроде и было, да толку с него… Как там Настена все время повторяет: «Снадобье в горшке на полке не лечит! Им пользоваться надо!» Выходит, умения, даже самого изощренного, мало – умельцу еще в благоприятные обстоятельства попасть надобно!»

Обстоятельства же… М-да, Анна и сама такого не ожидала! Ну, подумаешь, сменили девицы при занятиях рукоделием вышивание на вязание! Вроде бы все знакомое, только вязальные крючки непривычно тонкие, ан нет! Перво-наперво пришлось прекратить чтение из Святого Писания. Пока девицы вязали кружево по разученному узору – еще ничего, а как только кому-нибудь из них приходил в голову собственный рисунок – все! Тут же начинались ахи и охи, толкотня и писк: «Покажи мне!» И это еще в лучшем случае! Чаще всего новый узор получался из-за какой-то ошибки, и вот тогда все дружно ломали головы, пытаясь разобраться, что очередная «мастерица» сделала не так, и упорно разучивали новинку.

А потом одно за другим пошли озарения. Сначала Софья (вот чей дар по-настоящему раскрылся!) притащила в пошивочную аспидную доску с мелком, на которой грамоте обучалась. Способнее, мол, новые узоры кружева выдумывать! Оказывается, Кузьма посоветовал! Ну, а дальше уж Софья сама, без Кузьмы, такое измысливать принялась, что впору и Анне с Ариной на места учениц садиться, а Софьюшке наставницей быть.

– Неправильно мы все делаем! Негоже просто кружево вязать, надо заранее знать, для чего оно нужно! Вот если на платье его пристроить – здесь или же здесь – ведь совсем же по-разному его вязать надо. Или вот почему Арина говорит, что узкое кружево беднее и проще широкого? Вовсе не так, все от места зависит! Берем совсем узенькую полоску и пришиваем изнутри на край головной повязки, чтобы самую чуточку выглядывало… вот, глядите! Красота!

Анна только руками разводила да раздумывала, как бы так извернуться, чтобы и замуж Софью удачно выдать, и старшей над кружевной мастерской оставить. И ведь приказом или силой тут ничего не добьешься – дар не принуждать надо, а взлелеивать.

* * *

Однако все это пришло позже, а вначале девки принялись старательно осваивать самые азы мастерства. Правду сказать, новое дело им настолько пришлось по душе, что старались они усерднее, чем на иных занятиях, понукать никого нужды не было, даже Млаву. Но девицы остаются девицами, таково уж их естество – как из Святого Писания читать, так либо мимо ушей пропускают, либо от рукоделия отвлекаются, а вот языками почесать да похихикать – всегда пожалуйста. А тут еще Верка упросила Анну разрешить ей тоже учиться кружевному рукоделию и клятвенно пообещала никому в Ратном секрета не раскрывать.

Верка прибегала в пошивочную, усаживалась рядом с Ариной или Анной, старательно подцепляла крючком тонкую нить и попутно развлекала разговорами девиц и наставницу – хоть и не девка давно, но трещать тоже горазда в любое время, и никакое рукоделие этому не мешало.

В один из дней девки очень уж разошлись – заметно более обычного: шушукались, переглядывались и то и дело прыскали в кулачки. Анна несколько раз прикрикивала, делала замечания, девицы умолкали на некоторое время, а потом все начиналось снова. Боярыня уже подумывала вывести их наружу да прогнать бегом несколько кругов вокруг казармы, но тут не выдержала Верка:

– Чего ржете-то? Уж поделились бы. Сами-то вон какие веселые! А нам с Анной Павловной тоже посмеяться хочется.

– Да это мы так… – захихикала Проська. – Смешинка попала, тетка Вера, не сердись, мы ж не нарочно…

Остальные согласно закивали, однако физиономии у всех так и светились лукавством. Чувствовалось, что не просто так они резвятся.

– Так это они Павку Клюкву сейчас дразнили, – немедленно выдала старших Елька, которая, как и весь младший девичий десяток по малолетству не принимала участия в памятном уроке в лекарской избе, а потому не понимала истинной подоплеки происходящего. Да оно ее и не волновало.

А Павка Клюква и впрямь хлебнул лиха. С его нравом стать всеобщим посмешищем ох как тяжко – даже не самолюбив, а самовлюблен. С тем большим удовольствием его сейчас при каждом удобном случае изводили и девицы, и отроки: в казарме парня вконец затравили бы насмешками, кабы не угроза Юльки, что каждый, кто отличится на этом поприще, и сам попадет к девкам на обучение.

Анна пыталась, конечно, вразумить насмешниц: и, как могла, объяснила, что нет ничего смешного или стыдного в том, что произошло, и грозила, но все ее увещевания наталкивались на искренне непонимающие взгляды девиц. Ведь, по-хорошему говоря, они, в отличие от отроков, не стесняющихся в выражениях, и вправду вроде и не делали ничего такого.

Открыто насмехаться или дразнить Павку после строгого внушения, сделанного Анной сразу же после памятного занятия в лекарской избе, даже Анька не решалась. Но случайно (или неслучайно) наткнувшись на него в крепостном дворе, девчонки многозначительно переглядывались и прыскали прямо в лицо злосчастному парню; пропустив его вперед, шушукались у него за спиной или при встрече утыкались в него ехидно-оценивающими взглядами, да еще сновали глазами от лица до порток и обратно.

Девицы, скорее всего, и сами не замечали за собой такого поведения, а отроку житья не стало. Хуже всего то, что его откровенно не любили. Никакой симпатии этот самонадеянный и злокозненный мальчишка ни у кого не вызывал – уж больно бросалось в глаза, какое удовольствие доставляет ему чужая обида или злость, причем своими пакостями он искренне гордился, не понимая, какие ответные чувства вызывает. И сейчас получал то, что сам же и посеял.

Анна предчувствовала, что ничем хорошим все это не кончится, но придумать ничего не могла. В голову приходили только мысли об ужесточении наказаний, но, во-первых, зачастую и не объяснить словами, в чем заключалась провинность девицы, во-вторых, постоянно за всеми уследить невозможно, в-третьих, наказывать придется из-за Клюквы, а значит, его невзлюбят еще больше. Пришлось обращаться за советом к Филимону.

К удивлению боярыни, старый воин отнесся к происходящему совершенно спокойно, даже с легкой усмешкой.

– Ничего, Анюта, пускай на себе чужое злоязычие как следует распробует.

– Но ведь до беды же дойти может, дядька Филимон!

– Это если долго изводить, а если в меру, то только на пользу пойдет. Вот сегодня пусть его еще потреплют, а завтра прекратим.

– Да как прекратить-то?

– Хе-хе, Анюта, да если бы у нас средства против бабьих языков не было, так давно бы либо мы все с ума посходили, либо трепала ваши ядовитые поотрезали бы! Есть средство, завтра сама убедишься!

На следующий день построение на развод после завтрака почему-то задержалось. Отроки и девицы уже собрались перед трапезной, а Филимон все о чем-то беседовал с Кузьмой и дежурным урядником, и команду строиться никто не отдавал. Неожиданно из толпы отроков выбрался Клюква и нагло уставился на девиц. Разумеется, его появление тут же породило среди девок перешептывание, хихиканье и стрельбу глазами.

– Глядите-ка, как их разобрало! – громко поведал отрокам Павка. – Видать, понравилось меня за тайные места трогать! Еще хотят! А мне и не жалко, давайте, кому невтерпеж, за уголок отойдем, пока построение не объявили!

Девки разом умолкли: вчерашнее и сегодняшнее поведение Клюквы настолько разнились – просто небо и земля! Первой опомнилась Прасковья:

– Да за что тебя там трогать-то? Было бы чего доброго, а то…

– А ты, значит, многих трогала? – Клюква словно заранее знал, что скажет Проська. – Есть с чем сравнивать?

– Да уж как-нибудь… – девица осеклась, вовремя сообразив, что чуть не ляпнула.

Отроки радостно загоготали, а Проська, мигом запунцовев, шмыгнула в двери кухни. Следом за ней, сами не зная с чего, поспешили другие девицы.

– Куда же вы? – разорялся вслед Клюква. – Я же знаю, вам хочется!

– Давайте! – вторили Павсирию отроки. – У нас много! Каждой по нескольку штук хватит! Всласть наиграетесь!

Девки призывам не вняли и выбрались из кухни только после команды: «Академия, становись!», да и то не сразу – Анне пришлось их выгонять, а Кузьке орать на отроков, чтобы прекратить гогот и зубоскальство. И поехало! И в этот день, и на следующий, и потом, стоило только раздаться девичьему хихиканью, которое что мужам, что отрокам хуже иглы в зад, как тут же кто-нибудь из отроков орал: «Зовите скорее Клюкву! Девкам опять невтерпеж за уд подержаться!»

Дело дошло до горчайших обид, слез и жалоб боярыне:

– Да мы же не над ними смеемся, а они сразу…

Ответ что от наставниц, что от наставников был один:

– Поделом! Негоже благонравным девицам на людях хихикать, как дурам распоследним!

Что уж там рассказывал отрокам Клюква о своих приключениях в лекарской избе, оставалось только догадываться. Анне пересказали, например, такую байку: на вопрос одного из парней: «А с чего это ты телешом на крыльцо выскочил, да в темницу запросился?» – Павсирий поведал прямо-таки душераздирающую историю: «Лежу это я там, удовольствие вкушаю. Девки меня трогают осторожно, ласково так… лепота! Но потом гляжу – они все больше и больше в раж входят! Под конец так разгорячились, что того и гляди вырвут с корнем! От такого не только побежишь – пташкой упорхнешь! Да еще и неизвестно: а вдруг вслед кинутся? Одно спасение – в темнице засесть! Девки-то там не водятся. Так что, если кому еще доведется, сразу всем в руки не давайтесь – одной, на крайний случай двоим, а больше ни-ни!»

И ведь нашелся умник! Явился к Юльке и предложил себя для учения девкам! О чем думал, каким местом?.. Юлька, надо отдать должное, ни ругаться не стала, ни удивления не выказала – велела тому умнику ложиться на стол, портки пока не снимать, а Слане и Польке готовить ремни, чтобы добровольца привязывать. Естественное же любопытство отрока: «Для чего привязывать? Сам же готов в девичьи руки отдаться», – лекарка удовлетворила пояснением: «Нынче у нас по расписанию урок зубодрания, чтобы помех не было». Договорить Юлька не успела – доброволец-умник не только вспорхнул со стола аки птиц, но и до темницы добежал быстрее Клюквы!

А тот совсем распоясался, просто проходу девицам не давал… Пришлось Анне снова лицезреть озорную, чуть ли не мальчишескую улыбку Филимона и слушать его успокаивающие речи:

– Потерпи, Анюта, денек-другой… на край – три. Все само уляжется к всеобщему удовлетворению. Думаешь, девицы твои долго такое терпеть будут?

– Да я потому и беспокоюсь – не натворили бы чего! Уже и на посиделки, как на войну, собираются. Вот выцарапают глаза твоему Клюкве, будет нам удовлетворение!

– Ничего-ничего, я думаю, без смертоубийства обойдется, да и без увечий. Зато польза будет обязательно!

И ведь как в воду глядел увечный десятник! Анна только много позже узнала, что Анька-младшая шепталась о чем-то с несколькими отроками, а так, с утра пораньше – как гром среди ясного неба: ночью в казарме Клюкве темную устроили да так отделали, что к Юльке его на руках нести пришлось! Как парень орал, пока лекарка вправляла ему свернутый на сторону нос, да вырывала корень сломанного зуба, слышала вся крепость. А Тит и Макар, которые держали отрока во время лечения, рассказали Анне, что Юлька пообещала Павсирию, если тот не прекратит злоязычие, зашить ему рот суровой ниткой. Пообещала так, что даже Тит с Макаром устрашились.

На этом история и закончилась, а девицы и впрямь стали на людях вести себя намного сдержаннее, как благонравным девам и надлежит. Хоть какая польза.

А пока что Елька и не собиралась сдерживать свое негодование:

– Противный он! Вечно дразнится! Нам Дударик про него такое рассказывал…

«О, Господи, что это он им успел наболтать? Еще не хватало…»

– Да ничего мы его и не дразнили! – поспешно вмешалась Машка, сделав младшей сестрице страшные глаза и украдкой показывая кулак. – Ну, посмеялись чуток… И не над ним вовсе, а так просто… Кто ж виноват, что он такой… – невпопад добавила она и замялась, подбирая нужное слово, но закончить так и не успела.

– Посмеялись, говоришь? – Верка смотрела на девок не просто серьезно – печально. – Эх, девоньки, не ведаете вы, чем такие смешки обернуться могут! Весело вам сейчас, кабы потом не заплакали…

– Да чего он нам сделает-то! – презрительно дернула плечом Анька. – И был бы кто путный. А этот… Правильно Юлька его наказала! Давно пора было. Никому ведь проходу не давал… Он-то сам всегда любой чужой огрех готов наизнанку вывернуть и обсмеять, да еще эдак с издевкой! Сам ничего как следует сделать не может, на занятиях в хвосте тащится, зато над другими, кто изо всех сил старается, первый насмехаться горазд! Пусть теперь…

– Может, оно и так… – вздохнула Верка. – Только не о нем я сейчас пекусь – о вас, дурехах! Вы нынче эту сладость распробовали – всей стаей на парня накинуться и своими шепотками да хохотками его со свету сживать. Почувствовали свою власть над ним, забавно вам… А того не понимаете, что смех тот потом вам со временем поперек горла встанет, и не обиженный вами, а сами себя за это не простите! Вот дурь-то из головы выветрится, обиды те, что от него приняли, пустяком покажутся… Покажутся! – оборвала она пытающуюся что-то вставить Дуньку. – Когда сами настоящих бед хлебнете. Замуж выйдете, родите, все иначе увидится. И мальчишку этого тоже иначе… А не приведи господи, совсем заклюете его, доведете до беды – с вами потом жизнь непременно рассчитается. И не угадаете, с какой стороны беды ждать. Все зло, что вы сейчас от недомыслия творите (а это зло – хоть себя-то не обманывайте!), вам же вернется! Там! – Верка подняла палец кверху, – ничего не пропадает и за все воздается, так и знайте!

«Вот это да-а! С чего это ее так разобрало-то?»

Притихшие девки даже вязание отложили; слушали неожиданную в устах всегда разбитной и насмешливой Говорухи столь серьезную речь и только глазами хлопали.

– Тетка Вера… – наконец тихонько подала голос Галка. – А ты сама… ну, что так нам сейчас говоришь… У тебя что-то такое было, да?

– Не твое дело! – резко оборвала ее Верка и, подумав, добавила уже спокойней: – Я свой крест сама несу и сама за все расплачиваюсь, а вот вам такое на себя взваливать не советую!

– А прощения попросить нельзя? – неожиданно пискнула из своего угла Стешка. Она хоть и не понимала до конца, о чем идет разговор, но все-таки прониклась Веркиным чувством и по-детски сопереживала ей.

– Что? – Верка замерла, а потом непонимающе оглянулась на девчушку. – Что ты, милая, сказала?

– Ну… прощения? – растерянно захлопала глазенками Аринина сестренка и, жалостливо шмыгнув носом, пояснила: – Я если знаю, что виновата, так прощения попрошу, и на душе легче сразу делается… И матушка нам сказывала, что если Бога попросить, то он простит… Вот и ты прощения попроси, у кого обидела, он тебя простит, и тебе легче станет, – Фенька и Елька, переглянувшись, закивали, соглашаясь.

– Эх, кабы все так просто было… – Верка вздохнула и как-то враз ссутулилась. – Ладно, пойду я… засиделась тут с вами, а дел полно.

«Вот те раз!»

Анна впервые увидела жену наставника Макара в таком состоянии. Горластая, насмешливая, никогда не унывающая Верка – и вдруг такое! Да еще Клюкву, этого поганца мелкого, защищать взялась. Это Говоруха-то, которая не только бабам, а и мужам спуску не давала, про которую даже Корней как-то сказал: «Это у пчелы жало с заду, а у Верки вовсе наоборот – с переду, на языке!»

* * *

Арина оставалась, пожалуй, единственным человеком в крепости, кого все эти кипения совершенно не затронули – она ни на шаг не отходила от Андрея. После ухода Настены она пробыла рядом с ним целый день. Не просто так сидела или делала то, что требовалось для ухода за раненым – каждой бабе известно, что с беспамятным надо разговаривать так, будто он все слышит и понимает. Неважно, слышит ли, неважно, понимает ли, главное – это помогает ему удержаться здесь, не уйти туда, откуда уже не возвращаются.

Вспоминала вслух смешные или умилительные случаи про сестренок – знала, что про них, будь он в памяти, слушал бы с удовольствием; рассказывала, как обустраивается их новое жилище, даже совета спрашивала. Ну и что с того, что не отвечает, он и раньше молчал, но Арина же его понимала? Понимала и сейчас (или только думала, что понимает?) – одобрял. Описывала, какую новую рубаху ему сшила – даже самой удивительно стало, как много можно про шитье рассказать. Потом как-то само собой заговорилось о насущном – о лечении.

О том, как посланный Анной отрок чуть не всю ночь у Настены над душой простоял, все зудел: езжай да езжай, тетка Настена, а то боярыня наказывала без тебя не возвращаться. О том, как бабы на кухне стараются: холопки в одну крынку парное козье молоко наливают, в другой – коровье с медом и маслом кипятят, третью наготове с отваром в тепле держат, чтоб не остыл, в котле вода теплая про запас. А Ульяна налимов чистит и остальных поучает, как их отваривать, чтоб не просто уха получилась, а особая – для лучшего сращивания сломанных костей.

Как, оказывается, о многом можно поговорить с мужчиной, если он не перебивает, слушает со вниманием и разговор тот ему интересен! Тут уж само скажется и такое, о чем в другой раз еще подумаешь, стоит ли вообще об этом вслух говорить?

– Вот, Андрюшенька, помнишь, сегодня лекарка Настена с тобой сидела, да за руку тебя держала? Кажется, уловила я смысл одной из лекарских тайн. Бабка мне как-то рассказывала, что каждого человека окружает… вроде как облако, что ли? Только невидимое и неощутимое. Ну, почти для всех, но некоторые его все-таки видят. И от того, каково оно – цельное или рваное, гладкого цвета или с пятнами… ну, и прочее – зависит и здоровье человека, и настроение, и даже нрав.

А хорошие ведуньи или сильные волхвы способны то облако не только видеть и ощущать, но и сливать свое с чужим. Через это можно и пользу великую сотворить – вылечить, к примеру, от тяжкой болезни, и вред нанести – скажем, порчу наслать.

И вот показалось мне, Андрюшенька, что когда Настена возле тебя сидела, она вот так же свое облако с твоим соединила и лечила тебя… Только устала она очень, слабенько получалось. И вдруг, представляешь, чувствую, что я тоже в это действо лекарское как бы… ну, влиться могу – силы Настениному лечению от себя добавить… А она почувствовала и сразу же… ну, вроде бы отшатнулась и закрылась. То ли испугалась, что, не умеючи, я навредить могу, то ли просто от неожиданности, а может, возревновала меня к лекарскому искусству.

Что? Нет, Андрюшенька, я не обиделась, разве только на саму себя рассердилась, что помешала. Понятно же: во всей округе, наверное, только одна она так умеет… ну, может быть, еще Юлька ее, а тут пришлая баба сунулась – непривычно, непонятно, а в лекарском деле любое непривычное или непонятное – опасность для больного, иначе никак. Вот я и думаю: может, поговорить мне с Настеной об этом? Вдруг и от меня, даже неумелой, польза какая-то в лечении получится?

Поговорить? Ты согласен? Хорошо, обязательно.

Но с Настеной-то когда еще доведется поговорить, а беспамятный Андрей – вот он, рядом. И делать что-то надо прямо сейчас, а не потом. Ну, хотя бы попробовать. Вот она и старалась: сидела рядом, так же, как и лекарка, брала Андрея за руку и изо всех сил стремилась почувствовать хоть что-то (сама не знала что, но не сомневалась – поймет, если получится!) и перелить ему от себя хоть малую капельку.

Ближе к вечеру в горницу бочком протиснулись непривычно серьезные сестренки, а следом за ними немного смущенный Дударик.

– Нас боярыня с Дудариком отпустила до отбоя, – поспешно предупредила Аринин вопрос Фенька, – мы его слушаться обещали.

– Не волнуйся, тетка Арина, я их до самой девичьей провожу, – солидно пообещал мальчишка. И умоляюще уставился на Арину. – Можно мне каждый вечер с ними приходить? Мамка позволила, – заверил он. – Она мне сама сказала: сходи, проведай наставника Андрея… И взвар малиновый с медом сделала, цельную крынку! Я на кухню отнес.

– А еще с нами тетка Вера пришла, – добавила Фенька, стоя уже возле постели Андрея. – Она тебя позвать просила. Внизу у крыльца ждет… Ты иди, не бойся, при дядьке Андрее мы пока побудем.

То, что Верка пришла ее проведать, Арину не особо удивило. Только непонятно, с чего это Говоруха такой стеснительной стала, даже на крыльцо не поднялась, внизу топталась. Да и выглядела она как-то странно, сама на себя не похожа: робкая и неуверенная.

– Ты чего, Вер? По делу к нам или просто в гости? Проходи…

– Я… к тебе, Арин… по… поговорить с тобой можно? – заикаясь и почему-то сглатывая на каждом слове, проговорила гостья. – Давай лучше тут…

– Да что с тобой, Вер? – забеспокоилась Аринка. – Случилось что-то?

Верка помялась и продолжила все так же неуверенно, с трудом подбирая слова:

– Да нет… ты не волнуйся… там все хорошо… Я сразу хотела прийти-то, да не решалась… – она прятала глаза, словно взглянуть боялась на Аринку. – Как привезли Нем… Андрюху из-за болота, так и хотела… – и голос у Верки какой-то тоскливый. – Я понимаю, не до того тебе сейчас… А тут вот Настену в крепость привезли, значит, плохо с ним… и обозники болтали, что Бурей… вот я и… Ты не перебивай только, выслушай…

«Да что с ней стряслось-то? Заболела, что ли?»

– Я у него прощения попросить хочу! – решившись, наконец бухнула Верка. – Не знаю, говорили тебе или нет, но я перед ним виновата, – и она стала сбивчиво и невнятно рассказывать уже известную Арине историю. Арина слушала, не перебивая, и только сейчас осознавала до конца то, о чем раньше не задумывалась: те девки, что когда-то насмехались над Андреем, давно уже повзрослели, но никуда не делись – все тут.

«Могла бы и раньше сообразить, что Верка по возрасту ну никак не могла той истории избежать…»

А Верка продолжала каяться:

– Может, моя вина и не больше других, но это их дело. Я-то ведь ему тоже зла пожелала! Всей душой пожелала! – она всхлипнула.

– За что ты-то его, Вер? – отшатнулась от нее Аринка. – Что он тебе сделал?

– Да спроси вот теперь, за что и как! – вздохнула та, отводя глаза. – По дурости… Чем голова у соплячки набита? Вспоминать не хочется. И жизнь человеку ни за что поломали, и себя наказали – страшнее некуда. Де-еточки мои… – Верка всхлипнула раз, другой, пошатнулась и вдруг навалилась на Арину всем своим немалым весом, повиснув у нее на шее. Слезы хлынули, как из ведра.

– Ведь ни одного сыночка доносить не смогла, ни одного! Первый слабенький родился, дня не прожил, а я и не почесалась, дурища!

Причитания перемежались всхлипами и просто бессвязным завыванием. Такой Верку еще не видели, и не только Арина, пожалуй, никто в Ратном. Говоруха на людях никогда не позволяла себе слабость показывать, а тут… Арина стояла ни жива ни мертва, сама чуть не плакала: и искренне жалела кающуюся бабу, и злилась на нее – из-за Андрея, и боялась упасть с ней вместе тут же, где стояла.

– Мне бы тогда сразу же догадаться, прощения попросить, глядишь, и выжили бы мои детки, и с Макаром беды не случилось бы, а я… – и Верка зарыдала с новой силой.

На шум из-за двери высунулся кто-то из сестренок – Арина и не посмотрела, кто; только крикнула, чтобы воды принесли. Покрепче обняла вцепившуюся в нее подругу, с трудом развернула ее и потихоньку, по шажочку повела за угол: не дело это, чтобы все кому не лень на чужую беду пялились. Усадила на завалинку, забрала ковш у подоспевшей Феньки, отправила ее обратно и принялась отпаивать несчастную бабу. Та понемногу успокаивалась, во всяком случае, говорить начала более-менее внятно.

– Потом до меня уже дошло, в чем дело… Сколько молилась, сколько раз отцу Михаилу каялась, а у него, сама знаешь, на все один ответ: «Молись, дщерь моя, Господь милостив!» Только, видать, мало я молилась… одна только доченька и выжила, а сынки… – и Верка, чтобы опять не разрыдаться, прикусила край деревянной посудины, дернула головой, и тут же ей в лицо выплеснулось чуть не полковша холодной воды. Пока отплевывалась, пока протирала глаза и отжимала намокшую одежду, окончательно пришла в себя.

– Хотела я у Андрюхи прощения попросить, давно хотела… Да только я к нему и раньше-то подойти боялась, а уж когда он онемел – и подавно. Сейчас, когда у него ты появилась, пригляделась получше – и не зверь он вовсе, как у нас бабы брешут… Вот я и подумала – может, поговоришь с ним? Нет, не думай, – зачастила Верка, – я не прошу тебя за меня прощения просить, я сама ему все скажу, лишь бы он выслушал, не прогнал. Поговори, а? – она заглянула Арине в лицо и вздохнула. – Я ведь еще не старая, все думаю – если простит, может, я все-таки рожу Макару сыночка… Только бы простил…

Арина даже растерялась от этакого. Уж сколько раз она недобрым словом поминала тех девок, что Андрея изводили, представляла, что и как высказала бы им… И на тебе – вот она, обидчица, сидит рядом, высказывай, что душа пожелает, а ни зла, ни обиды на Верку почему-то не чувствовала.

«Ну да, девки-то выросли… Она и не злая совсем и столько хлебнула – врагу не пожелаешь.

Что ж раньше-то не пришла к нему, коли хотела? Или про него только сейчас подумала? Бога просила, а человека боялась… Ой, да какая теперь разница! Андрей в беспамятстве, а в себя придет, как ему напомнить о прошлом? Лучше бы забыл… но если он простит, от всей души, глядишь, и ему тогда полегчает?

Лекарки, небось, сказали, что надежды нет, вот она сюда и рванула… Значит, Настена с Юлькой не верят, что выживет? Эх, бабку бы сюда, уж она бы не отступилась, придумала бы что-нибудь…

Да что же я, про ведовство поминаю, все пытаюсь за жрицей Макоши повторять. Дура! Сколько раз бабка говорила: Любовь сильнее любого ведовства! А я и забыла… Сама-то она при мне так никого не пробовала исцелять, но…»

– Ты только прощение хочешь получить? – осторожно поинтересовалась Арина.

– Да. А чего еще-то? – удивилась Верка.

– А… ему помочь не хочешь?

– А разве можно? Ой, Арин, да ты только скажи – как, я все сделаю! – Вот теперь это была прежняя Говоруха. – Да что делать-то надо? – затормошила она Арину.

Осторожно взвешивая каждое слово, та рассказала, что слышала от бабки, как раньше женщины в самых тяжелых случаях лечили своих любимых – не обязательно мужей, бывало, и детей так спасали, и прочую родню. Главное, нужно изо всех сил желать человеку выздоровления, все свои силы на это направлять, не отвлекаясь ни на что другое. Вроде бы и просто все, да в этой простоте своя ловушка таится: уж очень тяжело отрешиться мыслями от каждодневных забот, очистить свой разум от мелкого и суетного, оставить в нем только одно желание – помочь, только одно чувство – любовь к тому, кого хочешь излечить.

– Любовь? – озадачилась Верка. – Дык, Аринушка, я… того… Макара своего…

– Вер, ну ты вспомни, что отец Михаил говорил: любовь, она разная бывает: и христианская – к ближнему своему, и материнская, и сестринская…

– Во, точно! – Верка облегченно вздохнула. – Ты мне уже, почитай, сестрой стала. Значит, Андрюха твой – брат. Уж я расстараюсь, будь уверена! Все силы приложу.

«Сумеет ли? Впрочем, терять все равно нечего, да и жалеет она его. А для бабы пожалеть – уже почти полюбить! Хуже не будет!»

Вслух же сказала одно:

– Вер, ты только не для меня старайся, а для него, ладно?

А Верка уже вернулась к своему обычному деятельному настроению:

– Арин, а мне одной можно так тебе помогать или и другим бабам тоже? Глядишь, больше сил ему передадим – быстрее на ноги встанет.

– Вер, мы же не воду в опустевшую бочку наливать станем… Можно и другим, наверное, но тут не число баб важно, а искренность их. Каждая своим делится. Да и тянуть с этим нельзя – некогда ждать, пока из Ратного остальных созовешь.

– Вот еще, звать их! – фыркнула Говоруха. – Поди, разбери у них, какая вину загладить хочет, от всей души стремится помочь, а какая за свою глупость на него же злобу затаила. Нетушки! Я всех наших позову, ладно?

– Ну, Анна – понятно, Андрей ей родня. А остальные-то?

– Вот и посмотрим, кто что скажет!

Останавливать решившуюся на что-то Верку Арина не стала, и та, поправив сбившийся во время покаянных рыданий головной платок, чуть не бегом побежала обратно к крепости.

* * *

К огромному разочарованию жены наставника Макара, поднять весь бабий десяток на помощь Андрею не получилось. Вея и Плава отказались. Причину такого отказа объяснила Вея, а повариха после некоторого размышления с ней согласилась:

– Понимаете, бабоньки, – Вея обращалась сразу ко всем сидящим на кухне, – хоть и считается теперь, что мы в лисовиновский род вошли, и значит, Андрей для нас тоже родней стал, но прошлое одним махом не переменишь. Андрей – один из тех, кто Кунье городище разорял. Да и раньше у нас рассказывали про страшного воина с каменным ликом, который мою сестру выкрал. Хоть и понимаю я сейчас, что в тех россказнях больше страха, чем правды, но не могу совсем это отринуть, слишком уж оно въелось. Если бы год-два погодя – тогда бы я еще задумалась, да и то не знаю, согласилась бы. Для самой Арины с радостью постаралась бы, но Андрею, боюсь, только навредить смогу. Пусть и против своей воли.

Зато согласилась Ульяна, правда, причины своего согласия объяснять не стала, а обрадованная Верка и не спрашивала. Анна кое о чем догадывалась, но промолчала: не хочет говорить – и не надо. В своем праве.

Сама Анна согласилась без малейших колебаний: слишком уж многое в ее жизни связано с дальним родичем мужа, слишком уж близким человеком он для нее стал.

На следующий вечер Арина приготовила все необходимое для необычного «лечения». Да там той подготовки-то – несколько скамеек в горницу занести, чтобы всем места хватило. Правда, в этот раз Арине пришлось убедиться в правоте ее покойного свекра: тот не раз поучал сына, что, как ни готовься, как ни продумывай наперед любое дело, все равно рано или поздно что-нибудь да пойдет наперекосяк. Потому, приговаривал он, и нужен купцу изворотливый ум.

По счастью, ничего особого не случилось, просто девчонки лишний раз показали, что не стоит про них забывать. Причем даже не девичий десяток, а младшие: Аринины сестренки во главе с Елькой тоже явились дядьку Андрея лечить.

Уж когда и как они в тот день ухитрились подслушать женские разговоры, неизвестно; как подслушанное в их головах отложилось – тем более, но столько искренности и мольбы было на их мордашках, обращенных к Арине, что она не устояла – разрешила попробовать. Правда, сначала спросила Анну, дозволит ли она младшей дочери и свои силы к общему делу приложить. Боярыня только рукой махнула – пусть.

– Не зря, видать, Андрей Ельку еще младенцем на руках таскал, пусть постарается, коли и ты своих сестренок допускаешь. Вея говорила, она от кого-то тоже слыхала про такой обряд. Не помешают девчонки, а, глядишь, и помогут: детские желания чистые да искренние, и посильней, чем у иных баб. Пусть взрослеют.

– Мы всем сердцем… – пискнула Стешка. – И Елька с нами… Она тоже хочет, чтобы дядька Андрей поправился… – и хлюпнула носом.

– Только уговор – не реветь! – нахмурилась Арина. – Слезы и сопли нам тут не нужны! Вы не оплакивать его пришли, а спасать! – и тут же подмигнула и легонько тюкнула сестренку по кончику носа.

Женщины расположились на скамьях, расставленных так, чтобы каждая хорошо видела лежащего на постели Андрея. Арина присела рядом с ним: и за руку можно держать, и лоб обтереть, и напоить. Ну, а девчушки устроились прямо у ее ног, на половике. Повозились немного, устраиваясь поудобнее, привалились друг к другу, да так и замерли, уставившись на запрокинутое лицо с закрытыми глазами. Елька спросила шепотом:

– А уже можно?.. Ну, любить его?

– Можно, милая, можно!

Сгущалась за окном темнота, в горнице колебались огоньки высоких свечей, загодя зажженных Ариной, и только дыхание нарушало тишину: негромкое, спокойное – собравшихся в комнате женщин, взрослых и еще маленьких, и хриплое, тяжелое – Андрея. Вроде бы и поодиночке все сидели, а все равно – вместе. И переживали – тоже вместе; даже хмурились и улыбались пусть и порознь, но почти одинаково.

Стешка с Фенькой, не сводя глаз с опекуна, вспоминали то могучего витязя, пришедшего из дремучего леса им на помощь, то осторожные прикосновения его сильных рук, когда он укладывал их, засыпающих, в телегу; то заново переживали смерть родителей и отчаянно боялись потерять теперь и дядьку Андрея (и почему его так боятся? Он же добрый! И Арина его любит! А он – ее! И все обязательно сложится хорошо – просто потому, что иначе и быть не может!).

Елька вообще не помнила жизни без Андрея – он всегда находился где-то поблизости, ну, или по крайности – в походе, вместе с дедом. Как можно его бояться, она представляла себе еще меньше, чем ее подружки. Не сказать, чтобы он так уж часто с ней возился, рассказывал сказки или как-то баловал – нет. Она бы и объяснить этого не сумела, но нарождающееся женское чутье не подводило: рядом с этим человеком всегда было спокойно, и она росла с уверенностью, что такой защитник отведет от нее любую беду. Младшенькая любимица всего рода и не помнила, как однажды ее, полуторагодовалую непоседу, Андрей перехватил на бегу, когда она направлялась прямиком к громадному цепному псу. Подхватил, прижал к себе, а потом бережно передал побледневшей матери. Ничего она не помнила, но вот то ощущение покоя и защищенности осталось.

Жена обозного старшины Младшей стражи обладала редкостным даже для баб, умудренных жизнью, свойством: она была воплощенным уютом. И дело не во внешности, хотя на первый взгляд невысокая, крепенькая, опрятная женщина с морщинистым лицом и натруженными руками так и источала умиротворение и довольство – будто никакие беды даже краем не касались ее.

Много лет назад Ульяна вот так же сидела возле постели второго сына, искалеченного упавшим деревом и уходившего вслед за старшим, погибшим от нелепой случайности – только тогда она была одна. А сейчас она надеялась на чудо и одновременно боялась его – если получится, то, значит, и тогда могло получиться… а она не справилась. Может, оттого, что в одиночку с бедой боролась?

Что же такого было в Андрее, что семь разных женщин собрались тут ради него? Нет, она, конечно, помнила ту давнюю и некрасивую историю с глупыми девками и жалела несчастного парня, но как-то отстраненно – своих забот хватало. А сейчас вот задумалась, перебрала в памяти все, что знала или слышала о нем, и ахнула: да как же это возможно, чтобы такому человеку да не помочь?! Видимо, потому и согласилась, не раздумывая – сердцем-то сразу все почувствовала, а вот умом только что поняла.

Она вцепилась руками в край скамейки, напряглась и уставилась перед собой невидящими глазами. Губы временами что-то шептали (то ли молитвы, то ли просто повторяли имя – Андрея ли, погибших ли сыновей – кто знает?), по щекам потихоньку стекали слезы и капали на одежду – она ничего не замечала, захваченная одним-единственным желанием: «Не дай ему пропасть!» А к кому обращалась – к Господу, Богородице или даже к богам предков – не знала. Да и неважно, главное, что желание ее было искренним, и она отдавала ему все силы своего сердца.

Верка приступила к новому для нее делу так же, как и ко всем прочим – истово, со всем пылом души. Признаться, сначала она думала больше о себе, о том, простит ли ее Андрей, и если простит, то почувствует ли она это, и если почувствует, то как? Потом она вдруг вспомнила слова Арины о ловушке, в которую запросто можно попасть, если не следить за своими мыслями, и ужаснулась: неужто по легкомыслию своему успела навредить? Как следует выругала себя, встряхнулась, внимательно вгляделась во все еще серое лицо Андрея, и тут неожиданно для себя самой пожалела, наконец, не себя, а его, да так, что слезы из глаз покатились. Она поспешно вытерла их, пару раз вздохнула поглубже и, так же как и Ульяна, взмолилась неизвестно кому: «Забери у меня, сколько ему надо, отдай ему! Пусть он на ноги встанет, пусть живет и своим деткам радуется. А прощение… Выживет – вымолю!»

Знакомство Анны с Андреем началось не самым удачным образом: молоденькая жена Фрола в первый же день после приезда в Ратное чуть не до смерти испугалась дальнего родича своего мужа. На высокого широкоплечего отрока с каменным, будто неживым лицом она случайно налетела в полутемных сенях, ойкнула и перекрестилась, приняв его за языческого истукана, которыми ее частенько стращала матушка. Метнулась обратно на кухню и… получила первый нагоняй от свекрови. В общем, взаимной любви или хотя бы маломальской родственной приязни между ними взяться было неоткуда.

Со временем она смирилась с частым присутствием Андрея в лисовиновской усадьбе – свекор почему-то очень пристально следил за молодым родичем. Жизнь текла, случалось всякое, и Анна перестала обращать внимание на него – есть он и есть… Других забот хватает. Умерла во время мора свекровь, Анна потихоньку взяла в свои руки управление усадьбой, приспосабливаясь к новому положению большухи. И тут пришло страшное: в один день не стало мужа, свекра привезли домой умирающим калекой, Андрей дышал на ладан… А потом – как будто мало Господь наказал – с непонятной болезнью свалился старшенький сынок. Доселе малозаметный Лавр работал как проклятый, чтобы удержать семейство, не дать ему скатиться в нищету; Анна, как могла, выхаживала болящих и металась по хозяйству.

Каково ей тогда приходилось, она не любила вспоминать… Зато сейчас, сидя в горнице вместе с остальными бабами, она перебирала сами по себе возникающие перед глазами картины: вот Андрей, сам недавно еле поднявшийся после страшного ранения, которое навсегда лишило его голоса, по очереди наклоняется над Мишаней и Корнеем, усаживая их поудобнее на завалинке – он только что вынес их из избы, чтобы погрелись на солнышке. Вот Андрей, уже окрепший, помогает Лавру в кузне… вспахивает семейную делянку… косит… поддерживает Корнея, впервые вставшего на деревянную ногу.

На просьбу Лавра, который опасался отпускать в пастухи не до конца оправившихся отца и племянника без надежного присмотра, Андрей только согласно кивнул – и Анна вздохнула с облегчением. Незаметно для нее он из страшилища стал надежной опорой, стеной, к которой можно прислониться. Даже на пасеке, выполняя приказ рассвирепевшего свекра – запереть спятившую бабу в омшанике, он не причинил ей вреда: просто зажал под мышкой, чтобы не зашибить об косяк. Сравнивая его со своим покойным мужем, Анна представила, что бы на месте Андрея сделал Фрол, и передернулась: тот, ни на миг не задумываясь, просто дал бы кулаком по уху, сшиб с ног, а потом за косы оттащил строптивую жену, куда велено.

Вот и в этот раз Андрей принял на себя удар, предназначавшийся Мишане, закрыл его от смерти… Так неужто же не решится она заслонить от смерти его самого? И здоровья, и решимости, и веры в себя хватит – только бы у него достало силы принять все, что она сейчас готова отдать. Мало одного раза – повторит, сколько потребуется, но пусть он выживет! Даже если не сможет больше воевать, даже если вовсе калекой беспомощным станет – пусть выживет! Он лисовиновского корня, если безногий Корней вновь сотником стал – в его-то возрасте, то уж молодому Андрею тем более дело по силам сыщется! Только пусть выживет!

Так и сидели четыре женщины и три девчонки у постели тяжелораненого, почти умирающего воина, загораживая его от смерти своей любовью и надеждой. Разная это была любовь, не похожая одна на другую: любовь возлюбленной, будущей жены, любовь сестры, матери, просто любовь к своему ближнему, любовь во искупление и почти дочерняя любовь девчонок.

– М-м-м-м… – вдруг еле слышно, не размыкая губ, затянула Ульяна; когда-то точно с таким же пением она убаюкивала сыновей.

И сейчас колыбельная-не колыбельная, не то песня, не то молитва, не то плач осторожно, потихоньку наполняли горницу надеждой и любовью. Первыми тоненькими голосками подхватили девчонки – то ли подражая взрослой женщине, то ли, будучи по-детски чувствительны и открыты, поняли, что именно так и надо, но именно они потянули за собой остальных.

Только услышав, как в общий негромкий хор влились голоса Анны и Верки, Арина поняла, что и сама поет и… Вот оно – то, о чем толковала бабка! Арина не увидела – не дано, но почувствовала, что те самые невидимые и неощутимые облака, окружающие человеческое тело, здесь и сейчас слились – семь в одном! Вместо семи душ – одна, вместо семи желаний – одна воля, вместо семи надежд – одна уверенность! Одна великая сила – частица Любви и Доброты… чьей? Богородицы? Лады? Великой Матери?

Но что-то все еще шло не так, чего-то не хватало. Горницу переполняла исцеляющая сила, непререкаемая воля, перед которой отступает все, что угодно, не требующие слов безграничные Любовь и Доброта, но все это не дотягивалось до Андрея, не лечило, не помогало! Арина чувствовала, что дело именно в ней, что это она чего-то не понимает, что-то делает не так, и отчаянно заметалась мыслью в поисках выхода.

«Почему не получается? Как же Настена делала? Нет, не то, тут не наговоры, не ведовство… Бабка говорила, не ведуньи это чудо творят, а обычные бабы. «Любовью своей, естеством женским согревают, защищают и исцеляют по праву Дарующих жизнь» – да, именно так!»

И вдруг пришло озарение! Право даровать жизнь – материнство… Вот оно, главное чудо! Именно им исцеляют! Значит, защищать и согревать?! Да где же человек лучше защищен и согрет, как не в утробе матери?! Значит, вот эта воля и любовь, заполнившая собой горницу, должна сейчас стать такой же утробой для беспомощного, как ребенок, Андрея. И только Арина подумала об этом, как сразу же и поняла: действует!!!

* * *

Было когда-то у женщин право, непонятное и неведомое последующим поколениям, живущим в искореженном и почти исчезнувшем женском мире – спасать своих мужчин и воевать за них. Спасать вот так, когда никто больше не мог помочь, только любовью и надеждой. И спасали, и вытаскивали, порой вопреки всему. Только свои, родные и любящие, могли сотворить это чудо там, где бессильны оказывались лекари и знахари. Потому в ратнинской сотне и не принято было, чтобы за ранеными ухаживали посторонние. Бабе, которая сидела при раненом муже или сыне, все старались помочь, чем могли, и от прочих бабьих дел иной раз освобождали безоговорочно. И не долгом оно почиталось – именно правом, таким же, как право на материнство, как право мужей уходить воевать. Потому что если лишить этого, то что еще останется любящей женщине, вынужденной раз за разом провожать своего мужа в неизбежность, отпускать и ждать, не имея известий – дни, месяцы, годы… Только право любить и спасать.

Потом, много позже, когда появились госпитали и больницы, ставшие в чем-то безусловным благом, это право у женщин невольно отняли. Да, обученные сиделки и сестры милосердия приняли на себя заботу о раненых и болящих, и они зачастую проявляли на этой стезе чудеса самоотверженности, спасая тех, кто оказался вдали от своего дома, но… У женского мира отобрали его частицу, обделили и обеднили его, хоть и не желая того, но уродуя его и коверкая. И так же, как отобранное яслями и детсадами у работающих женщин право материнства породило чудовищ, отказывающихся от своих детей, так и отлучение любящих женщин от права ухаживать за своими мужчинами неизбежно сделало свое черное дело, убив неотъемлемую часть души когда-то могучего, а ныне почти потерянного женского мира. Вроде бы от ума это шло – но во вред, потому что не от души и не от сердца. Потому-то через века ученые врачи изумлялись при виде подобного чуда исцеления: как это получается, вопреки науке, всем ее правилам и законам? Да очень просто! Это получалось еще и в те времена, когда ни правил, ни законов, ни самой науки и в помине не было, а значит, все эти правила и законы не для женской любви писаны!

* * *

Семеро женщин любовью и правом охранительниц и продолжательниц рода людского отняли Андрея у смерти, не за месяцы, а за часы, течения которых не заметили и сами, заново выносили и выпустили в свет готовую было прерваться жизнь.

Беспамятство Андрея тихо, незаметно и буднично перешло даже и не в сон, а в покой – благотворный и исцеляющий, и все семеро почувствовали это, как чувствует мать состояние своего ребенка. А потом… Может, это заметили все сразу, а может, первой углядела Арина, не отрывавшая от своего любимого и единственного глаз.

Чуть-чуть, едва заметно у Андрея раздвинулись уголки губ. Но это у любого другого показалось бы чуть-чуть, а на его каменно-неподвижном лике это было улыбкой.

Андрей лежал в окружении спасших его женщин и улыбался!

Андрей Немой улыбался…

Примечания

1

У А.С. Пушкина в цитируемой строфе из «Сказки о рыбаке и рыбке» написано: «пряником печатным», но в XII веке их еще не знали.

2

Во времена Средневековья на внебрачных детей накладывались весьма строгие юридические ограничения, особенно в сфере наследственного права, но тем не менее, кровное родство с владетельными особами было общепризнанным поводом для гордости и немалых амбиций. Статус бастарда не являлся чем-то постыдным, но, наоборот, выделял его носителя из общей массы.

3

В таком прозрении Анны нет ничего удивительного или мистического. Специалистам известно, что освоение нового оборудования персоналом быстрее всего происходит в экстремальных условиях. Боярское же «оборудование» – это прежде всего люди.

4

Пс. 81: 1.

5

Арина толкует смысл стиха из цитируемого псалма ошибочно, но она не священник и тем более не богослов. В том-то и смысл двоеверия: простые люди видели в христианском Боге только главного из множества Богов, поскольку сила и власть в повседневной жизни – за христианами.

6

Речь идет не о магии, а о противогипнотическом блоке. Арина про него не могла знать, поскольку ставится он, когда человек спит.

7

Именно в эти времена ремесленники в городах Киевской Руси начали работать не под заказ, а на рынок, изготовляя первые «серийные» изделия.

8

В древнерусском языке слова на письме друг от друга не отделялись.

9

Считается (и до сих пор), что если «леший водит кругами», то надо вывернуть одежду наизнанку, и леший отстанет.

10

В л а з и н ы – обряд заселения дома.

11

В XII веке на Русь через Константинополь могли привозить шитое (игольное) армянское кружево, которое было известно на территории Армении со времен царства Урарту и являлось неотъемлемой составной частью народного костюма. В Западную же Европу кружевоплетение пришло позже, через Италию.

Content

Евгений Красницкий, Елена Кузнецова, Ирина Град
Отрок: Бабы строем не воюют

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания