Галина Романова

Без вины преступница

Пролог

– Может, я могу быть еще чем-то полезен? – Молодой человек шумно сглотнул и добавил: – Вам.

Молодой человек был симпатичным, невероятно симпатичным. На его взгляд, подбородок мог быть более мужественным, а нос не столь изящным, но женщинам такие типажи нравятся. И не смущает их, глупых, что мускулатура у парня хлипкая и душонка мелкая. Конечно, они же видят только смазливую мордаху, слышат нежный голос и верят ему, бесконечно верят.

А он сам верил этому парню?

Он поиграл бокалом с виски, покрутил его в пальцах и снова внимательно оглядел парня.

Высокий, стройный, смазливый, исполнительный, готов ради денег на многое. Смотрит чисто, открыто, искренне.

Только вот преданности нет в этом взгляде. А это важно. Точно так же он станет смотреть и на другого работодателя, и на третьего. На любого, кто заплатит больше.

Нет, таким, как этот, верить нельзя. Его можно использовать, это несомненно. Он все сделает правильно, точно, без ляпов, но…

Но ведь предаст, подлец! При первом удобном случае предаст. Так рисковать он не может. Поэтому решил для себя: парень – материал списанный.

– Может, я и дальше могу быть вам полезен? – повторил гость настырно. – Кажется, я доказал свою способность…

Парень запнулся, подыскивая приличную замену слова «убивать». Нашелся, ты смотри.

Повертел покрасневшей шеей и выдал:

– Мне кажется, я доказал вам свою способность устранять помехи совершенно без всяких проблем. И следов.

Браво. Аплодисменты. Вот это вывернул! Предумышленное убийство с длительными пытками он назвал устранением помех. Вот это цинизм. Вот это мастер.

Он хмыкнул и пригубил из стакана, хотя пить в эту минуту не хотелось совсем. Сделал это больше для того, чтобы укрыться от настороженного взгляда молодого человека.

Он не был дураком, этот тихий подлый убийца, вползающий к вам в дом и в душу под видом милого добряка. Он был очень, очень опасным. И для него он когда-нибудь станет представлять опасность.

Поэтому?..

Поэтому от него надо будет в скором времени избавиться. Тихо, не наследив, как он это умеет.

– Не исключено, что в скором времени ты мне снова понадобишься, – соврал он не моргнув глазом.

– Спасибо! – выдохнул молодой человек с явным облегчением. Как будто он ему только что предложил подписать невероятно выгодный контракт, а не перспективу очередного убийства. – Большое спасибо! Вот увидите, я не подведу.

– Хорошо, хорошо, – поморщился он и отставил в сторону стакан. – Главное, не суетись. И никакой спешки. Пусть все идет своим чередом. Так, как шло.

– Постойте! – Шея парня вытянулась из воротника толстого модного свитера. – Вы хотите сказать, что мне и дальше продолжать с ней… С ней жить?

– Да.

– Но как же так? Я не могу уже! Она мне противна, понимаете?

Парень разнервничался так сильно, что перестал себя контролировать и даже бросил пару сердитых взглядов в его сторону.

Ага, вот он и попался. Чуть что не по нраву, так сразу и уважение, и покорность побоку? Все правильно он насчет этого нахала решил, все путем.

– Я все понимаю. – Снисходительная улыбка в его сторону. – Конечно, понимаю. Это ненадолго, поверь. Но если ты сейчас сразу исчезнешь из ее жизни, это будет выглядеть подозрительно. Согласен?

Молодой человек ненадолго задумался. Потом нехотя кивнул:

– Да, вы правы, так сразу нельзя. Но…

– Поверь, это продлится недолго.

И про себя добавил: «Как и вся твоя никчемная подлая жизнь».

А вслух сказал:

– Пару месяцев придется потерпеть. А потом будешь свободен. Абсолютно свободен.

Глава 1

– Ты такая, такая…

Он долго подыскивал слова, даже хныкал потихоньку. То ли сердился на собственное красноречие, точнее, на его отсутствие, то ли просто надоело стоять вот так и что-то говорить попусту. Ничего в итоге так и не придумал и со вздохом закончил:

– Ты такая дура, Лялька!

– Меня зовут Ольгой, – напомнила она.

Глаза заволокло каким-то туманом. Сейчас она вообще ничего не видела. Стояла у окна в ясный декабрьский полдень и ничего не видела. Может, она и ослепла от этого ледяного света, заливающего улицы и делающего все вокруг одинаково белым и безликим? Или она ослепла от горя? От горького горя, которое случилось у нее в яркий воскресный полдень за три недели до главного праздника в году.

А что у нее случилось?

А то и случилось. Ее Вадик…

Ее необыкновенно милый, внимательный, нежный Вадик решил ее бросить. И сказал ей об этом после того, как они полтора часа с утра провели в постели отнюдь не за чтением книг. После того, как позавтракали. После того, как собрались прогуляться, может, сходить в кино или в боулинг.

И вдруг…

И вдруг он, уже надев куртку, швырнул куда-то в сторону перчатки. Встал, привалился задом к входной двери и буднично так, спокойно произнес:

– Все. Не могу больше.

– Что не можешь?

Она ничего не заподозрила, потому что он говорил совершенно спокойно. Она продолжала застегивать молнию на длинном, тесном в голенищах сапоге. И даже глаз на него не подняла.

– Не могу больше с тобой, Лялька.

– Сейчас, Вадик. Извини.

Она поняла его по-своему. Решила, что его раздражают затянувшиеся сборы.

– Эти дурацкие сапоги. Не надо мне было их покупать.

– Сапоги ни при чем, – вздохнул он, – сапоги отличные. Это ты дурацкая, Лялька. И я с тобой больше не могу.

– Что?

Она резко выпрямилась. Кровь отхлынула от лица, собралась густой лужей где-то в области желудка. Ей даже показалось, что там булькнуло. Бред!

– Что ты сказал?

Она произнесла это вслух или просто шевельнула губами? Или ее все-таки затопило той кровавой лужей, которая хлынула в душу?

– Я ухожу от тебя, Лялька. Уже собрал вещи.

И он!..

И он так сладко ей улыбнулся! Как будто бы говорил ей о чем-то невероятно приятном.

– Ты собрал вещи?

– Да.

– Но когда?

Она точно помнила, что вчера вечером все лежало на полках. Все его трусы, носки, майки и свитера. Все было на месте, она точно это знала, потому что относила ему в ванную свежее белье, которое он, как всегда, забыл взять.

– Но когда ты успел собрать вещи, Вадик?

Она все еще думала, что это шутка такая. Пусть злая, пусть неуместная, но шутка!

– Собрал вещи, пока ты красилась. – Он равнодушно пожал плечами и даже улыбнулся. – Ты сама знаешь, сколько времени у тебя это занимает.

Потом…

Что было потом? Кажется, она пошла из прихожей в гостиную в одном сапоге, который все же успела застегнуть. Упала в дорогое кожаное кресло, которое отец купил в подарок перед самой смертью. Съежилась, прижала руки к животу: внутри разом разболелось все. Как будто ее ранили ножом. Как будто долго избивали.

Попыталась заново повторить про себя все его слова. Повторила. Выходило очень гадко. И она, конечно, не смогла промолчать.

– Ты понимаешь? – Она подняла на него глаза, и этот взгляд его, видно, напугал, потому что он резко отвернулся.

– Понимаю. – Он вяло дернул плечами. – Но ничего не могу с собой поделать. Ты такая…

Потом он сказал, что она дура, что ему с ней тяжело. Что он дико устал под нее подстраиваться. Он хочет легкости и непринужденности. А с ней так не получается.

Оля к тому моменту уже выбралась из кресла. Стала к нему спиной и слепла от невероятно белого света за окном.

Вадик говорил недолго. Внезапно затих, вышел из комнаты. А через минуту с демонстративным грохотом швырнул ключи на столик под зеркалом и хлопнул дверью.

– Вот и все, – шепнула Оля белому свету за окном. – Вот и все. И его в моей жизни больше нет.

Кажется, те же самые слова она произнесла, когда умер отец. Внезапно умер, нелепо. И так же, как тогда, ее всю залило ослепительным светом.

Потом она странным образом прозрела и увидела, как из подъезда выходит Вадик и медленно шагает прочь. Левая рука в кармане куртки, в правой – сумка. Идет и тихонько ею помахивает – туда-сюда, туда-сюда. Походка неспешная, никакой суеты и нервозности. Даже с высоты ее седьмого этажа видно, что он выглядит удовлетворенным и если не счастливым, то не расстроенным точно.

Вот он остановился, потопал, стряхнул снег с ботинок. Левый немного пропускал влагу с внутренней стороны, возле большого пальца. Потом задрал голову, нашел ее окна. Вытащил из кармана левую руку и помахал. Ей помахал! И улыбнулся. Оля могла поклясться, что он улыбнулся.

– Сволочь! – крикнула она. И зачем-то добавила: – Чтоб ты сдох!

У Вадика такого в планах точно не было. Минуты через две, не больше, ослепительно улыбаясь ее окнам, во двор въехал вишневый внедорожник. Остановился возле ее бывшего парня. Вадик влез на пассажирское сиденье рядом с водителем. И они уехали.

Кто был за рулем, она, конечно, не видела с высоты седьмого этажа. Но почему-то казалось, что это должна быть женщина. Высокая, красивая, уверенная в себе, с легким характером и непринужденным отношением к жизни. Короче, полная ее противоположность. Та женщина, которая сделает Вадика счастливым. И которая, судя по всему, у него давно имелась в запасе.

Оля еще долго стояла у окна. В теплой юбке, теплом свитере, черных шерстяных колготках и одном сапоге. Ей становилось то жарко, то холодно. То невероятно больно, то на удивление безразлично. Свет за окном менялся – из пронзительного белого превращался в серый. Скоро серые краски станут гуще, темнее, наступит ранний декабрьский вечер. А она все стоит, не двигаясь, у окна – несчастная, брошенная, в одном сапоге. Видно, Вадик был прав, когда называл ее нелепой. Она нелепая и смешная. Глупая и какая-то неправильная. Другая непременно закатила бы истерику, потребовала объяснений. Попросила бы дать им двоим еще один шанс. А она что?

Она вместо таких вот логичных действий только и смогла, что съежиться в кресле и замолчать. Слушала и молчала.

Нет, он прав: она дура.

Серый свет за окном сделался густым, плотным. Скоро зажгутся фонари. А она только сейчас вдруг вспомнила, что не вымыла посуду после завтрака. Так же, не раздеваясь, в одном сапоге побрела на кухню. Долго прибирала, тщательно вымывая все следы Вадика.

Пепельница с одним окурком? В ведро! Весь пепел в ведро вместе с пепельницей, хоть она сама ее покупала!

Чайная пара дорогого коллекционного фарфора, ее подарок к прошлому Новому году? Туда же – в мусор! И плевать, что дорого. Плевать, что могло пригодиться.

Ей не могут пригодиться в будущей жизни никакие следы прошлого. Никакие! Так, кажется, говорил ее отец, которого она знала совсем недолго.

Он внезапно появился в ее жизни и так же внезапно исчез. Но за то время, что они провели под одной крышей, он намудрил – на сто жизней хватит.

Оля, если честно, иногда даже уставала от его многочисленных советов и афоризмов. Но молчала. Терпела внезапно объявившегося папашу, потому что к тому времени успела осиротеть дважды.

Первый раз – когда на ее пятнадцатилетие умерла мама, проболевшая большую часть жизни. Второй раз – когда умерла бабушка, от старости и болезней. Оле было тогда двадцать два года. А папаша заявился аккурат к ее двадцать пятому дню рождения и заявил, что поживет у нее немного. Потому что очень любит свою дочь, потому что переживает за нее. И еще потому, что ему негде пока жить.

Они стали жить вместе. И неплохо стали жить, кстати. Отец заботился о ней: возил на своей машине на работу, иногда встречал, когда она задерживалась. Часто баловал, покупал подарки. Потом заставил сдать на права и ездить на его машине. Оформил ее на Олю. Сделал в квартире, доставшейся Оле от бабки, недешевый ремонт. Обставил все три комнаты, плюс кухню и прихожую. Дорогой, добротной мебелью обставил. Откуда он брал деньги, если нигде не работал и ничем не занимался, Оля не знала. Но от вопросов воздерживалась – знала, что правду не услышит. А потом…

А потом в ее жизни появился Вадик. Вернее, сначала появился на фирме, где она работала, а потом уже стал частью ее жизни.

Он красиво ухаживал, был внимательным, трепетным, нежным, терпеливым. Познакомил Олю со своими родителями и настаивал на знакомстве с ее отцом. Она как могла оттягивала этот момент, поскольку совершенно ничего не знала о своем папаше и его реакцию предугадать не могла. Но однажды сдалась под натиском Вадика и привела его в дом.

Все сразу пошло не так. С порога! Когда Вадик протянул руку отцу, тот сделал вид, что не заметил. Вадик тогда тоже сделал вид, что понял, будто бы отец попросту не заметил ладонь, протянутую для рукопожатия. Разделся, прошел в гостиную и завел пустой светский разговор об инфляции и политике.

Оля была уверена, что он несет полную чушь. Лучше бы молчал. Тем более что с каждым словом отец становился все мрачнее. Чаепитие, которое она организовала, походило на поминки. Вадик уставился в свою чашку и тоже, наконец, замолчал. Отец не сводил с него пристального взгляда, а к чаю и сладостям даже не притронулся. Оля переводила глаза с отца на жениха и обратно. Никогда еще ей не было так неуютно в собственном доме.

Вадик в тот вечер поспешил уйти и больше в их доме при жизни отца не появлялся.

Отец же, как только за Вадиком закрылась дверь, первым делом спросил, где она откопала этого суслика. Да-да, так и сказал: суслика.

– Папа! Я попросила бы тебя…

Она принялась покусывать губы, чтобы не наговорить лишнего. Этот прием ее всегда выручал. Убрала со стола посуду, мыла ее долго, специально производя как можно больше шума. Сердито хмурясь, вытерла блюдца из чайного сервиза, который купил отец. Сам он стоял тогда у двери, привалившись к притолоке, и смотрел на нее не отрываясь. А потом сказал, что она очень похожа на мать, когда злится. Что такая же красивая. И что он никому не даст ее в обиду. Никому, тем более каким-то сусликам.

– Пока я жив, ты под моей защитой, детка, – изрек и удалился в комнату, которая когда-то была спальней мамы.

Оля даже не успела спросить, почему они с мамой расстались. Что такого между ними могло произойти? Надо же, он до сих пор считает ее мать красивой. Но что тогда? Что помешало их счастью?

Она решила с ним серьезно поговорить, раз момент выдался такой подходящий. Уже подошла к его двери и даже занесла руку, чтобы постучать. Но…

Но не постучала. Потому что отец разговаривал по телефону. Грубо, гадко, страшно! Она резко опустила руку, отпрянула от его двери, попятилась и поспешила скрыться у себя. Хотелось как можно скорее забыть все эти странные слова, о значении которых она даже боялась догадываться.

Кажется, это называют воровским жаргоном?

Глава 2

Он отчаянно мерз на сильном ветру и сейчас ругал себя за легкомыслие. Он очень себя любил и редко когда бывал собою недоволен. Но именно сегодня себя стоило ругать.

К обеду улицы неожиданно выстудило, столбики термометров опустились до минус двадцати. Ближе к концу дня вдруг подуло с севера и ветер погнал поземку по сугробам. В девять вечера город трещал от холода. Так, во всяком случае, ему казалось, пока он шел от автобусной остановки.

Отвратительно взвизгивал снег под ногами. Жалобно скрипели кожаные подошвы его дорогих, неуместных по такой погоде ботинок. Тонкий капюшон модной куртки не спасал. Сейчас этот капюшон задубел и гремел, как стеклянный.

Надо было одеться теплее. Надо было подумать, что придется идти пешком от остановки до нужного дома. Не исключено, что его не захотят встретить, как это уже бывало не раз. Не так уж далеко, но на таком холоде каждый метр – один к десяти.

«Странно все как-то», – вдруг забилось в голове, когда он уже прошел пару кварталов. И этот звонок, который отвлек его от важного занятия: он пересчитывал деньги и планировал жизнь на ближайшие полгода-год. И встреча, которой в принципе не должно было быть. И вопрос, который им предстояло обсудить, тоже казался глупым и надуманным.

А может?..

А может, это ловушка?

Он неожиданно сбавил шаг, а через пару метров и вовсе остановился. Покрутил головой, оглядывая ночную улицу. Пустынно, неуютно, темно. Чем не место?

Сделалось не по себе. Он бегом бросился к ресторану в паре десятков метров отсюда. Влетел на крыльцо, толкнул дверь, ворвался в теплое ресторанное нутро. Вкусно пахнуло кофе и дорогими духами. Он где-то слышал, что рестораторы сейчас вбахивают безумные деньги, чтобы в их заведениях пахло как-то так по-особенному. Он верил и не верил. Вот этому владельцу зачем такие траты? Бар при входе, огромная кофейная машина пыхает паром. Аромат кофе и без того проникает во все уголки. Плюс много нарядных барышень, вкусно пахнущих. Какая нужда тратиться на отдушки?

Он бы не стал, решил он, усаживаясь у барной стойки. Заказал двойной капучино. Да, он был бы рачительным хозяином. Лучше вложить деньги в персонал. У него такого нерасторопного бармена точно бы не было.

– Ваш кофе. – Молодой человек вежливо улыбнулся и пододвинул ему пузатую белую чашку на блюдце.

– Спасибо, – недовольно пробормотал он.

Схватил чашку, с удовольствием втянул густой аромат. Это именно то, что ему сейчас нужно. Глоток обжигающего крепкого кофе с молочной пенкой. И время. Время все как следует обдумать.

Итак.

От заказчика, с которым, кажется, они обо всем договорились, неожиданно позвонили и назначили встречу. В десять вечера. У заказчика дома.

Так не бывало никогда. И не должно было быть. Почему он повелся? Почему поддался соблазну еще раз встретиться с ним? Они же обо всем договорились. Все решили, расставили точки над i. Зачем снова?

Или это был не заказчик, а кто-то другой? Тот, кто?..

– Черт! – Он вдруг отчетливо понял, в какую западню попал.

Поставил чашку на стойку. Достал телефон и, наплевав на категорический запрет, набрал заказчика. Тот долго не отвечал. Потом, наконец, раздалось недовольное:

– Разве мы не все выяснили в последнюю встречу?

– Д-да, извините, – заикаясь, зачастил он. Он уже понял, что не ошибся: это действительно ловушка. – Просто… Просто мне позвонили от вас и назначили встречу.

– От меня? Хм. – Недолгая пауза, а дальше на том конце осторожно поинтересовались: – Ошибки быть не могло? Точно от меня звонили? Ты узнал моего человека?

Узнал ли он? Кажется, да. Или ему только показалось, что узнал? Господи, он влип. Он, все знающий об осторожности и давно для себя решивший, что удача на его стороне, он попался? Влип?

Признаваться не хотелось. Он ответил как можно тверже:

– Скорее да, чем нет.

– Так вот, юноша! – Собеседник повысил голос. – Никто из моих людей тебе не звонил и не назначал встречу. И я, разумеется, не звонил. Зачем? Разве мы не выяснили все в последний раз? Совет хочешь?

– Разумеется.

Он будто ослеп, когда попытался нашарить чашку с остывающим кофе.

– Присмотрись к своему окружению. – Собеседник хихикнул. – И почаще оглядывайся, юноша! Бывай.

Он оглядывался, пока шел от ресторана к остановке. Оглядывался чаще, чем требовалось. Поэтому и не рассмотрел человека, который вдруг выступил из темноты и преградил ему дорогу.

– Привет, – тихо поприветствовал его этот человек и даже протянул руку в перчатке.

Он ответил и тоже протянул руку. Тоже в перчатке.

– Торопишься?

– Да-да, извините. Давайте не сегодня, хорошо?

– А не надо торопиться, – посоветовал тихий недружелюбный голос. – Все беды от спешки, поверь. Кто-то торопится стать известным, кто-то богатым, кто-то просто торопится жить. Ты себя к какой категории относишь?

– Что? Извините! – Он приложил руку к груди, в которой испуганно бухало сердце. – Мне правда дико некогда!

Кажется, у него перемерзло горло, когда он попытался быть вежливым. Слова выходили неуверенными, голос казался скрипучим. Или это снова скрипит снег под подошвами его тонких модных ботинок? Он начал обходить этого так некстати подвернувшегося знакомого незнакомца. Ему правда сейчас не до того. Ему на остановку, которая вот-вот покажется из-за угла.

– А я вот отношу тебя к категории дураков, которые решили, что могут усидеть на двух стульях. – Незнакомец как будто и не слышал его, даже пошел рядом. – Дураки думают, что могут одурачить всех вокруг. Двойным агентом себя возомнил, парень? Захотел урвать сразу с двух лопухов? Так ты нас называешь? Считаешь в своей келье наши деньги и ржешь?

Он даже ответить ничего не успел. Даже подумать не успел – отвлекся. Неосмотрительно отвлекся: наконец показалась автобусная остановка, и до нее было метров тридцать-пятьдесят, не больше. И там были люди!

Он ничего не успел. В голове как будто что-то разорвалось от странной неожиданной боли. Ноги подогнулись в коленях. Он упал, зарываясь лицом в снег. Хотелось и голову спрятать в сугробе, только бы защититься от ударов, которые сыпались один за другим. Один за другим, один за другим…

Глава 3

Оля не могла понять, чем так прогневала небеса. Что такого гадкого и подлого она могла совершить за свою недолгую жизнь? Несколько дней перебирала воспоминания, добралась до выпускной группы детского сада – все безрезультатно. Все ее дурные поступки можно было пересчитать по пальцам. И не было среди них ни одного такого, за который стоило бы так наказывать.

Началось все…

Да, сначала ее бросил Вадик. Гадко бросил, невзначай, походя, как резюмировала Алла Ивановна Суркова – ее коллега и просто очень хорошая женщина, негласно взявшая над ней, сироткой, шефство.

– Как руки помыл, Оленька! – фыркнула она с чувством, не отрывая взгляд от квартального отчета, который кровь из носу надо было сдать до праздников. – И радуйся, дуреха! Радуйся!

– Чему же радоваться-то, Алла Ивановна? – тихонько всхлипывала Оля в понедельник, а потом и во вторник, в среду и в четверг после злополучного воскресенья. – Все же было хорошо. Так хорошо!

– Значит, не так хорошо было, Олька. – Алла Ивановна сбилась в подсчетах, чертыхнулась и подняла на нее сердитые глаза. – Ничего хорошего, значит, у вас с ним не было, девочка! Ровно было, а не хорошо. И не реви, слышишь? Не реви!

– Я не реву, – пищала Оля и ревела.

Приходилось Алле Ивановне выбираться из-за стола, подходить к ней, уговаривать, гладить по голове и напоминать, что все еще у нее будет. Счастье, в смысле. И что она радоваться должна, что небо избавило ее от такого мерзавца.

К пятнице Оля более-менее справилась со слезами. Тоска осталась, конечно. Не такая острая, как неделю назад, но осталась. А слезы странно высохли. Она даже нашла в себе силы поехать в пятницу вечером с Аллой Ивановной на дачу и пробыть там до утра воскресенья.

Алла Ивановна ее без конца чем-то занимала. Они ходили на лыжах по раздолбанной лыжне, пекли пироги, играли в карты. Даже забрели с пирогами к Аллиной соседке. Оля отнекивалась, говорила, что неудобно, ее, Олю, там никто не знает. Но Алла Ивановна не дала ей договорить.

– Хватит квохтать, Олька! К Марии по субботам сыновья из города приезжают. Это сразу три мужика. Холостых! Перспективных! – Алла Ивановна протыкала указательным пальцем воздух над своей головой. – Она давно пристает – познакомь, мол, их с приличной девушкой. Идем, нечего рассиживаться!

Сыновья соседки, к разочарованию Аллы Ивановны, явились не сами, а с шумной компанией. Спокойных посиделок за самоваром не вышло. Было суетно, шумно, бестолково. Олю, по мнению Аллы Ивановны, никто не успел оценить. Даже Мария.

– Где уж в таком таборе? – возмущалась Алла Ивановна, когда они возвращались с дачи на Олиной машине. – Носилась, как с писаной торбой, с этой анемичной блондинкой. Как думаешь, кто из ее сыновей на ней женится, а, Олька? Вот уж повезло Машке так повезло!

Оля не знала. И совсем не хотела думать ни о сыновьях соседки, ни об их блондинке, которую они, кажется, не могли поделить и все время по этому поводу собачились.

Ей вообще не хотелось ни о чем думать. Она неплохо отдохнула, развеялась и теперь боялась, что тоска вернется, стоит ей только переступить порог квартиры.

Алла Ивановна ее молчание поняла по-своему. Развернулась к ней, подозрительно прищурилась.

– А ты чего это притихла, девочка? О ком думаешь? Не о том ли наголо бритом Степке, который без конца тебе мясо от мангала таскал, а?

Честно? Оля не очень хорошо помнила и самого Степку с наголо бритым черепом, и его неуклюжие ухаживания. Она все время думала о Вадике. И еще об отце, которому Вадик не понравился с первого взгляда, да так, что тот даже назвал его сусликом. Может, ее отец, которого она так и не успела узнать и полюбить по-настоящему, чувствовал в нем что-то гадкое? Знал заранее, что Вадик так подло с ней обойдется?

Какой там Степа?

– Даже думать о нем не смей! – авторитетно заявила Алла Ивановна.

– Почему? – отпрянула Оля.

Нет, она ничего такого, просто интересно стало, откуда вдруг категоричность.

Но Алла Ивановна снова все поняла по-своему.

– Я так и знала! – всплеснула она руками в кожаных зимних перчатках ярко-розового, между прочим, цвета. – Я так и знала, что он тебя заинтересует! Нет, вот почему, Олька, тебя все время тянет к мерзавцам?

Это Олю позабавило. Пришлось подавить улыбку и серьезно спросить:

– А он мерзавец, Алла Ивановна?

– Еще какой! Только на моей памяти он приезжал к Марии раз десять. И всякий раз с новой девицей.

– И что с того? – Оля равнодушно дернула плечами.

– Вот! Вот в чем ваша беда, молодежь! – Кисти рук Аллы Ивановны в ярко-розовых перчатках запорхали, как большие бабочки. – Все грани, все приличия стерты! Полная беспринципность! Просто переспали – и что с того? Секс не повод для знакомства!

– А он с ними со всеми спал? Вы уверены?

Вот зачем спросила? Оля покусала нижнюю губу. Алла Ивановна сразу начнет подозревать, что ее этот Степка действительно заинтересовал. Смешно, но она даже лица его не помнит.

– Не уверена, конечно, что с каждой спал. – Гнев Аллы Ивановны поутих. – Но мужик с такой симпатичной рожей не может быть нормальным.

– А она у него симпатичная? – зачем-то снова спросила Оля и тут же пожалела. – Не смейтесь, просто я его даже не помню.

– Да?

Алла Ивановна глянула на нее разочарованно. Помолчала и изрекла с тяжелым вздохом:

– А и ладно. Наверняка такой же подлец, как твой Вадик.

Остановились возле дома Аллы Ивановны. Оля помогла дотащить до подъезда сумки с вареньем и соленьями, которые Алла оставляла на зиму на даче. Они тепло простились, и Оля поехала к себе.

Она напрасно боялась собственных стен. Напрасно ждала, что одиночество навалится, стоит ей только перешагнуть порог квартиры. Одной ей удалось остаться очень не скоро.

Только-только она переоделась в домашний спортивный костюм в веселую красно-синюю полоску, как в дверь позвонили. Именно в дверь, а не по домофону. Она сначала обрадовалась, подумала, конечно, что Вадик опомнился и вернулся. Потом насторожилась: к ней никто и никогда не приходил в воскресенье. Никто, кроме Аллы Ивановны. Но она не могла, они двадцать минут назад расстались.

Оля подошла к двери, налегла на нее грудью и уставилась в дверной глазок. На лестничной клетке топтался коренастый мужик неопределенного возраста. Теплая черная куртка, небритое лицо, хмурый взгляд. Без шапки, с короткой стрижкой.

Мужик постоял минуту, потом громко крикнул:

– Ольга Викторовна, открывайте, я знаю, что вы дома!

– А вы кто? – спросила она тоже громко.

– Я из полиции. – Он сунул к глазку удостоверение. Фотография точно его.

Оля послушно открыла дверь. Отступила на шаг, но войти не пригласила.

– Что вам от меня нужно?

– Задать пару вопросов. – Мужик тяжело вздохнул и потер пятерней заросший подбородок. – Следственные мероприятия. Вы можете оказать содействие.

– Я? – Она выкатила нижнюю губу и с сомнением покачала головой. – Понятия не имею, чем я могу вам помочь.

– Я подскажу. – Он кивнул и переступил порог.

Захлопнул дверь, привалился к ней и спросил без всякого вступления:

– Вы знакомы с Синевым Вадимом Игоревичем?

– Знакома. Была.

В голове застучало: с чего вдруг он спрашивает? Вадик на нее жалобу, что ли, накатал? Явился к начальству с претензиями, что пришлось уволиться прямо в понедельник после их неуклюжего расставания? Так она никому об этом не рассказывала, кроме Аллы Ивановны. А та лицо не столь влиятельное, чтобы его уволить. Он сам так решил, сам написал заявление и умчался со своей коробкой, полной всяких милых безделушек, еще до ее прихода на работу. Успел!

– Почему была? – Темные непроницаемые глаза полицейского тут же загорелись.

– Потому что мы теперь… В общем, мы жили вместе какое-то время. Вам это известно, видимо, раз вы здесь. А потом, – она неуверенно повела руками перед собой, – потом мы расстались.

– Как давно? Причина расставания? Простите, что интересуюсь, но это может быть важно.

Он достал из кармана куртки потрепанный блокнот и ручку и начал записывать. Пальцы у него были длинные, крепкие, с аккуратно подстриженными ногтями.

– Расстались неделю назад. В воскресенье. – Она говорила медленно, почти диктовала. – Вадик так захотел. Просто после завтрака забрал свои вещи и ушел.

– А причину? Причину назвал? – Полицейский медленно водил авторучкой по строчкам.

– Сказал, что… Что устал от меня. Что я дурацкая.

– Что? – Он вскинул глаза. – Дурацкая? А что, по этой причине можно расставаться?

– Видимо, да.

– А вы что? – Он снова уткнулся в блокнот.

– А я ничего.

– Отпустили?

– В каком смысле? – Она растерянно заморгала.

– Да в каком… – Гость поводил свободной рукой, и куртка мягко зашуршала. – Плакали, угрожали, закатили истерику – как это у вас, у женщин, бывает.

– Я не знаю, как бывает у других женщин. – Оля скорбно поджала губы, мотнула головой. – Не было истерик. Просто он сказал, что уходит. Я села в кресло и оцепенела, если для вас это так важно. И он ушел. А на другой день уволился из нашей фирмы. Успел уйти еще до моего прихода.

– И больше вы не виделись?

– Нет.

– И не созванивались?

– А зачем? Он, видно, не считал, что я поумнела за неделю.

– То есть вы не виделись и не созванивались в течение последних семи дней?

– Нет же, говорю вам. А почему вы, собственно, спрашиваете? – опомнилась она вдруг. – Что-то случилось? Он настрочил на меня кляузу?

– Кляузу? С чего это?

Ее слова его развеселили. Он даже попытался улыбнуться, но вышло криво и некрасиво.

– Не знаю, я просто так подумала. А по какой еще причине вы могли здесь оказаться?

– По той, милая барышня, что вашего бывшего парня нашли с пробитой головой на улице.

– С пробитой головой? А почему нашли, он что, сам не мог до больницы дойти? Хотя бы «Скорую» вызвать – у него же всегда под рукой телефон!

Правда, что ли, она такая дура, как он говорил? Вот и полицейский смотрит на нее с сочувствием.

– Его нашли мертвым, Ольга Викторовна.

– Что?! – Она открыла рот, и следующее слово вылетело откуда-то прямо из сердца, потому что губами она точно не шевелила. – Мертвым?

– Да. Ваш бывший парень убит, предположительно прошлой ночью. Ведется следствие. Я нашел ваш номер в его телефонной книжке, навел справки и узнал, что вы были не просто знакомы. Итак, где вы были прошлой ночью, Ольга Викторовна, что делали и кто может это подтвердить?

Она уставилась на него остекленевшими глазами. Некстати подумала, что, когда полгода назад на улице нашли мертвым ее отца, такие вопросы ей никто не задавал. Никто ее тогда не спросил, где была, что делала и кто может это подтвердить. Хотя в его смерти, между прочим, было много странного, они с Аллой Ивановной об этом как раз говорили. Может, в полиции решили, что она настолько любила отца, что не смогла бы причинить ему вред?

А вот она до сих пор не знает, любила ли она отца и какие вообще чувства испытывала к нему те два года, что они провели рядом.

А Вадик…

Вадик появился в ее жизни стремительно и теперь так же стремительно исчез. Страшная, нелепая смерть. И страшные вопросы в ходе этих, как их там, следственных мероприятий.

– Ужас, – протянула она громким шепотом и сползла по стенке на пол. – Вадик убит? За что? Он же мирный человек! Тихий, неконфликтный…

– Но с вами конфликтовал, однако. – Полицейский резко опустился перед ней на корточки и пристально на нее уставился. – А ну отвечайте! Это вы его убили? Не смогли простить, что он вас бросил?

– Чушь какая! – Оля фыркнула неожиданно смело и даже весело. Быстро поднялась и отошла от грубияна на всякий случай на пару метров. – С какой стати мне его убивать? Я что, дура? Да и сил у меня не так много. И потом…

– И потом что?

Гость тоже встал и с хрустом потянулся, как будто только что выбрался из постели, хотя Оля подозревала, он в нее сегодня даже не попал. Если Вадика нашли ночью, а товарищ полицейский ведет следственные мероприятия и вдобавок небрит, то он точно не спал.

– У меня алиби. Так это, кажется, у вас называется? – Неожиданно для себя самой она предложила: – Послушайте, вы ведь наверняка не завтракали. Может, кофе? Или чай?

Он вздохнул, подумал, но так и не решился, отрицательно замотал головой:

– Нет, некогда. Но за предложение спасибо. Так где вы были минувшей ночью, Ольга Викторовна? – И он снова приготовился записывать.

Оля подробно рассказала, где и с кем провела пятницу, субботу и утро воскресенья. Позвонила Алле Ивановне и передала ему телефон. Разговор был недолгим. Алиби полностью подтвердилось, полицейский явно был разочарован. Правда, в дверях нашел в себе силы принести извинения, что потревожил в выходной день.

– Да ладно, – Оля отмахнулась, – это же ваша работа.

– Да, и вот еще что. – Он неожиданно придержал растопыренной пятерней дверь, которую она уже собиралась захлопнуть. – Никакая вы не дурацкая.

– Что? – Она опешила.

– Нормальная вы девушка. Не дурацкая, говорю. – Он вымученно улыбнулся. – Сам он дурацкий, покойник этот. Задал нам выходные, блин.

И ушел. А Оля тут же бросилась перезванивать Алле Ивановне, которая могла и приехать, не объясни она ей вовремя, что к чему. Та долго охала, сокрушалась, а закончила, разумеется, на свой манер:

– Нет худа без добра, вот что я тебе скажу, Олька. Господь тебя от него отвел, не иначе. А то и тебе могли бы голову снести. Отдыхай, дите мое. Завтра на работу, неделя напряженная. Отдыхай. Ты огурчики не забыла в машине? Замерзнут ведь.

– Не забыла.

– Вот свари картошечки и с огурчиками съешь. И масла в картошечку побольше добавь. Все, до завтра. Только прошу, не морочь себе голову из-за этого типа! Ты мало что о нем знаешь, чтобы так сокрушаться. Может, он того, бандитом был!

И отключилась. А Оля потом в мыслях все никак не могла закончить этот диалог.

Нет, ну какой же Вадик бандит? Не был он никаким бандитом! Не был никогда даже знаком ни с одним из них. За то время, что Оля с ним жила и встречалась, она ни разу не видела его в окружении сомнительных личностей. Ни разу. И родители у него милые, интеллигентные, так тепло с ней говорили, когда они вместе ужинали в ресторане.

Вадик был неплохим человеком, решила она минут через десять, ставя на огонь кастрюльку с начищенной картошкой. Решила все-таки последовать совету Аллы Ивановны.

Он был неплохим человеком. Просто не ее.

И снова звонок отвлек ее от хлопот. И снова в дверь! Да что за день сегодня такой!

Оля привычно налегла грудью на входную дверь и глянула в глазок. Может, полицейский вернулся? Может, о чем-то забыл спросить? Или запоздало решил воспользоваться предложением и выпить кофе?

Но на этот раз на лестничной площадке стоял не он. Какой-то незнакомый ей пожилой дядька в старомодной кожаной куртке с меховым воротником. Кожаная кепка с опущенными ушами, кожаные перчатки.

– Кто вы? – крикнула Оля. – Что вам нужно?

– Галкин Иван Андреевич, – представился дядька громко.

Сморщил лицо, стягивая перчатки, влез во внутренний карман куртки, достал удостоверение и показал его в глазок. На удостоверении точно была его фотография, только он там выглядел лет на пятнадцать моложе.

– Это старое удостоверение, гражданин, – прокричала она через дверь. – У вас там написано «милиция». А сейчас нет милиции, сейчас полиция!

Дядька неожиданно засмеялся и похвалил ее:

– Умная девочка, молодец. Да, я сейчас не работаю. – Смех оборвался. – Выгнали! Из-за гниды одной выгнали! Знаешь, из-за кого?

– Если вы сейчас же не уйдете, я вызову действующих сотрудников, – не слишком уверенно пригрозила она.

Услышал, надо же.

– Обойдемся без действующих сотрудников, девочка. Он же только что ушел отсюда, я с ним столкнулся. Сказал, что у тебя алиби на прошлую ночь. Так?

Оля не стала отвечать.

– Есть алиби, есть. Я это и без Жорки знаю.

Оля изумилась. Того полицейского, что совсем недавно ушел, в самом деле звали Георгием.

– Сын мне рассказал, Степка. Степан Галкин. Отдыхали вы вместе на даче у кого-то, – орал дядька на всю лестничную клетку. – Батя, говорит, девушка одна понравилась. Я бы, может, и не встрепенулся, если бы он твою фамилию не назвал. Как сказал, что Волгина Ольга, так у меня и щелкнуло. Впусти, а? Разговор есть серьезный.

Оля молчала и не открывала.

Степа? Тот самый Степа с наголо бритым черепом, который без конца подкладывал ей на тарелку здоровенные куски мяса? Вот уж точно, мир тесен! Он с ней едва знаком, а папаша ее откуда-то знает. Что-то, видите ли, щелкнуто у него, как только фамилию услышал.

Странно.

– А знаешь, девочка, кто та гнида, из-за которой меня с работы погнали? За пару недель до присвоения нового звания и повышения в должности? А, не знаешь! – Дядька вдруг сжал кулак и принялся барабанить в ее дверь. – А у гниды той имечко есть! Помирать стану – не забуду. Эта гнида – папашка твой, Ольга, Виктор Петрович Деревнин. Его я должен благодарить за загубленную карьеру и жизнь. Если бы не Степка, подох бы давно или спился. Не хочешь ничего узнать о папашке своем героическом, а, Оля? Многое могу порассказать!

А кто бы не захотел? Кто бы устоял перед соблазном приподнять завесу над прошлым ее родителей?

Оля не устояла. Еще раз внимательно изучила недействительное удостоверение капитана Галкина и впустила в квартиру.

– Тебе не стоит меня бояться, девочка, – предупредил он сразу. – Расскажу тебе кое-что и уйду. Только это, Степке не говори, что я был у тебя, хорошо?

Оля передернула плечами. Она не собирается ничего говорить Степану, потому что вряд ли когда с ним увидится. Она даже лица его не помнит!

– Не поймет Степка. Не простит. – Галкин-старший вдруг втянул носом воздух. – Картошку варишь?

– Ой!

Оля бегом бросилась на кухню. Картошка давно кипела, расплескивая белую пену во все стороны. Оля сняла крышку, швырнула ее в раковину. Потыкала картошку ножом – почти готова. Обернулась.

Галкин стоял у стола и смотрел на нее. Вернее, рассматривал. Оля тоже прошлась по нему изучающим взглядом.

Невысокий, сын намного выше. Лица его она не помнила, но что тот высокий – была уверена. У отца редкие светлые волосы. Взъерошенные кепкой, они сбились на макушке в комок, но он даже не попытался их расправить. Светлые серые глаза. В уголке левого глаза шрам, отчего веко полностью не открывалось, и глаз все время казался прищуренным. Морщинистое лицо, бесцветные губы. Сутулится, из-за этого кажется ниже сантиметров на десять. Старомодный свитер с вышитым на груди орлом, старомодные теплые брюки, махровые носки.

Ее гость был опрятным, но все равно казался запущенным, заброшенным каким-то. Как будто он никому не нужен. А как же Степа, его сын?

– Степка со мной не живет, – заявил Галкин.

Ей сделалось неуютно под его прищуренным взглядом. Или все-таки он не щурится, а так кажется только из-за шрама?

– И жалеть меня не надо, – попросил Галкин и потащил от стола тяжелый стул. – Я присяду, с твоего позволения. Чай и кофе не предлагай, не стану злоупотреблять твоим гостеприимством. Я к тебе просто поговорить. Ты, Ольга, картошечку-то слей, а то переварится, не годная будет.

Она неожиданно послушалась. Слила кипяток, секунд десять подержала кастрюльку на огне уже без воды, чтобы картошка обсохла. Накрыла крышкой, сверху полотенце. Села за стол напротив Галкина.

Минуты две они молча смотрели друг другу в глаза.

– А ты молодец, – неожиданно похвалил он, – настырная. Не в матушку свою.

– Вы и ее знали? – Оля вздрогнула.

Надо же, день, полный сюрпризов. Нехороших, даже трагических.

– Знал. Представь, влюблен был немного, когда отец твой был у меня подследственным. Она уже тогда болела сильно, но все равно была красавица. Слаба духом только. Все ее ломали, как хотели, всяк на свой лад. Бабка твоя в свою сторону тянула, отец твой – в свою. Сволочь! – добавил Галкин с неожиданной ненавистью. – Сволочь! Прости, конечно, но это же он ее погубил!

– Вы можете не просить прощения. Я ничего не знала о нем в течение двадцати пяти лет. Может, он тоже ничего обо мне не знал?

– Нет, не так. – Галкин запротестовал, замотав головой. Комок волос на макушке стал разваливаться, как потревоженный ветром букет степного ковыля. – Он никогда не упускал тебя из виду, никогда. Просто не влезал в твою жизнь. Не афишировал, что у него есть такая дочка, умница и красавица.

Он осторожно поправил рассыпавшиеся прядки, пригладил их ладонью.

– Что ты знаешь о своем отце?

– Ничего. Я знала его всего полтора года. Летом его не стало.

Оля вздохнула и внезапно поняла, что ей было бы легче пережить разрыв с Вадиком, будь отец рядом.

– И ты так и не узнала, что он уголовник со стажем? – Галкин насмешливо скривил бескровные губы. – Убийца!

Оля оторопела. Она не знала, что делать. Возражать? Так она совершенно не знает правды о своем отце. Гневаться? А что, у нее есть на это право? Гнать этого Галкина взашей? Нет, не может она его выгнать, ничего не узнав.

– Начал Витек Деревнин еще в подростках. Промышлял много чем. Ничем, скажу тебе, не брезговал, чтобы денежку сшибить. Периодически попадался. К двадцати годам оброс авторитетом, стал матерым вором. Женился на твоей матери. Как ее угораздило с ним связаться – до сих пор не могу понять. – В голосе Галкина послышалась затаенная боль. – Как ослепла на оба глаза, когда в него влюбилась. Как оглохла и не слышала, что о нем говорят. Странный вы народ, женщины. Матушка ее, конечно, против была, но кто же в таком деле слушает родителей! Потом ты родилась, Оля. Витек сел почти сразу же по делу об ограблении сети ювелирных магазинов. Пока сидел, твоя мать с ним развелась, даже на свидания не ездила. Хотя он старался ей помогать деньгами: награбленное-то сбыть успел. Деньги он припрятал, мы мало что нашли при задержании. Он, разумеется, не выложил ничего, чтобы ему срок скостили. Понимал, что все это туфта и ментовский развод.

– Что именно? Обещания скостить срок?

– Да. Витек, он матерый вор был. Словом, награбленное сдавать не стал. Он вообще, знаешь, был зажиточным вором. Не пропивал, не проигрывал в карты, не тратил на баб, как другие джентльмены удачи. У него всегда кубышка была.

– Дальше! – потребовала Оля. – Что было дальше?

Она боялась двинуться, боялась повернуть голову. В ее квартире все сделано и куплено на деньги отца. На деньги вора? Ужас!

– А дальше он вернулся. И попытался вернуть твою мать. Но она была непреклонна, не подпустила его ни к себе, ни к тебе. Могу только догадываться, каких сил ей это стоило. От этого она, может, и заболела. – Галкин опустил голову и мотнул ею с силой, как будто ос отгонял. – Если бы она его не так сильно любила, может, и не заболела бы. Тоска, тоска ее съела! А потом уже и болячка прицепилась. Но, к чести твоего папаши, он принял ее решение с достоинством. Не досаждал, не пытался вернуть, не угрожал. Просто ушел в тень и все.

Оля прикусила губу, чтобы нечаянно не начать хвалить своего покойного отца за благородство. Галкин догадался, ухмыльнулся зло.

– Не надо делать из него героя, девочка. Он им не был. Просто тоже, наверное, ее любил и не захотел делать больно ни ей, ни тебе. Вот и все.

Он запнулся и забарабанил узловатыми пальцами по столу. Взгляд его, устремленный мимо Ольги в проем окна, сделался пустым и безжизненным.

«Как у сумасшедшего», – поежилась она.

– Что, все? Это конец вашей истории? Но тогда у меня вопрос: чего он так долго ждал и не появлялся в моей жизни? Мамы не стало, потом бабушки. Я осталась одна, когда мне было двадцать два. А он пришел еще через три года! Почему?

– Потому что сидел, Оленька, – со злым удовлетворением хмыкнул Галкин. – Долго сидел. А как только вышел и узнал, что ты теперь живешь одна, без бабки, которая его ненавидела, так сразу и приехал. Я так думаю.

– Сидел? – ужаснулась она запоздало. Все что угодно она могла подумать о своем отце, но не то, что он явился к ней прямо с тюремных нар. И эхом повторила: – Снова сидел… Снова ограбил ювелирные магазины?

– Бери выше, девочка! – Галкин воскликнул так, как если бы его распирала гордость за преступления отца. – Банк! Он ограбил банк!

– Банк? Один? Я имею в виду: он что, один грабил банк? Это же нереально!

– Умница, девочка, – неожиданно похвалил Галкин.

Странно улыбнулся, глянул на нее со смесью алчности и удивления. Так их коммерческий директор смотрел на потенциальных клиентов – как будто собирался сожрать.

– Вот и я говорил всем и каждому, что это нереально, чтобы один человек провернул такую операцию. В одиночку вывести из строя сигнализацию, вскрыть хранилище, вытащить оттуда что можно и нельзя и вынести все это из банка. И заметь: скрыться с добычей до того, как приехали мы! Разве это возможно? Гудини нашелся! Вот ответь мне, ты же умница: разве так может быть?

Оля отрицательно мотнула головой, хотя в душе засомневалась. О способностях отца она могла только догадываться.

– Вот и я о том же всем твердил. Что не один он был и что основную, самую важную часть добычи унесли его подельники. Но, – Галкин грустно вздохнул и стал нервно царапать ноготь на большом пальце левой руки, – разве кто послушает! А когда я по именам назвал его возможных подельников, то есть соучастников преступления, меня и вовсе из органов поперли. Так-то, девочка.

– Выгнали из органов за версию? Как-то не очень убедительно звучит, Иван Андреевич.

Она вспомнила его имя и отчество и сама перепугалась. А не на генетическом ли уровне у нее такая память на имена представителей органов правопорядка? Пусть даже бывших. Он ведь представился ей скороговоркой еще на лестничной клетке, а она, выходит, запомнила. А предыдущий полицейский так вообще не представлялся, просто удостоверение показал, а она выхватила имя – Георгий. И фамилию его, кажется, тоже запомнила.

– А как фамилия Георгия, с которым вы столкнулись в моем подъезде? – Она решила себя проверить.

Или ей привиделось, или у нее действительно фотографическая память и удостоверение было на имя Георгия Окунева.

– Жоркина-то? – Галкин удивился. – Окунев, Георгий Михайлович Окунев. А что?

– Нет, ничего. – Ей совсем не понравилось, какие способности она нечаянно в себе открыла, и она поспешила вернуться к теме разговора. – Так почему вас выгнали из органов за версию? Что в этом такого, в самом деле? Поделились предположениями, дальше что? Заподозрили кого-то не того?

Ей показалось или Галкин побледнел? Хотя куда ему бледнеть, и без того кожа прозрачная. На землистом лице светло-голубые глаза казались совершенно бесцветными.

– А ты молодец, девочка, – в который раз похвалил он, но теперь как-то подозрительно слащаво. – Я и в самом деле заподозрил не тех, кого можно было подозревать. Оказалось, что я в их сторону и смотреть не имею права, не то что… А тебе отец что-то рассказывал, да?

– Нет, не рассказывал. – Оля вздохнула, качнула головой. – Станет он рассказывать о таком! Но вы сказали, что ему удалось уйти из банка с добычей. А как же вы вышли на него? Он что, по неосторожности оставил отпечатки пальцев?

– Молодец! – снова похвалил Галкин и обозлился. – Нет, пальцы он не оставлял. Он оставил кое-что похуже.

– Что же?

– Труп. Он оставил труп охранника банка. Папаша твой точно был уверен, что на него не выйдут, он все там подчистил. И ствол был левый, и отпечатков пальцев нет. Одного он не знал: хозяин банка повесил на каждого охранника крохотную такую видеокамеру. Новинка в те времена была, что ты! Стоила безумных денег, здесь купить было невозможно, только за границей. Так вот, записи с этих камер напрямую шли на компьютер в операторскую. Каждая смена – запись. Витек Деревнин, понятно, этого не знал. Он рацию каблуками ботинок об пол раскрошил, а насчет камеры не знал. Утром, когда уже следственные мероприятия шли полным ходом, нам директор банка эту запись и принес.

– А на ней мой отец выстрелом в лоб убивает охранника, так?

Оля поежилась от странного озноба. Она уже жалела, что впустила в дом этого человека. Не нужны ей тайны ее родителей, совсем не нужны. Она прекрасно жила в неведении. Как она теперь должна чувствовать себя среди вещей, к которым прикасался ее отец? Среди вещей, купленных на деньги, на которых чья-то кровь!

– Не в лоб. – Голос Галкина вернул ее к реальности. – Охранника убили выстрелом в спину, пуля вошла прямо в сердце.

– Как это? – Оля встряхнулась. Что из вещей выбросить первым делом, она решит потом, успеет еще. – Как же установили, что он убил охранника, если выстрел был со спины? На спине у охранника тоже была камера?

– Нет. Камера была встроена в правый карман униформы. На записи четко видно, что именно твой отец грабил банк. Охранник застал его у распахнутой банковской ячейки.

– А убил тогда кто?

– Сочли, что он. – Галкин пожевал губами. – У меня были сомнения. Я говорил и буду говорить, что охранника убил кто-то другой. Тот, кто в ту ночь был вместе с Деревниным в банке. Но меня не послушали и выгнали. Убийцей признали Деревнина. На суде он молчал: не отрицал вину и не сознавался. И не сдал никого.

Оля же мысленно вернула пару шкафов со свалки обратно в комнаты.

С этой странной историей еще разбираться и разбираться. Правда, разбираться некому, а она не станет. Но вещи пусть пока поживут в ее доме, там видно будет.

– Вот такая история, девочка, приключилась много лет назад.

Странно, что, даже подведя черту, он остался сидеть за столом. По ее представлениям, ему давно пора было на выход. А ей пора обедать, если кусок полезет в горло.

Галкин сидел, продолжая царапать пожелтевший от возраста ноготь на большом пальце левой руки. Оля не выдержала этой звенящей тишины.

– Я все поняла, Иван Андреевич. – Она приподнялась и сделала шаг в сторону двери, намекая, что ему пора. – Мой отец был мерзавцем. Но его уже нет в живых, и поэтому…

– Ты веришь, что ружье, которое давно висит на стене, когда-нибудь да выстрелит? Ты веришь в это, Оля? – вдруг спросил он.

– Что? Какое ружье? Какое еще ружье, Иван Андреевич? У отца не было никакого ружья! В этом доме нет оружия!

Она стала терять терпение. Ей надоели загадки прошлого и двусмысленность настоящего. И она есть хочет, картошки с огурчиками Аллы Ивановны, действительно бесподобными. И чаю попить. И подумать в тишине. И погоревать по Вадику, так странно ушедшему сначала из ее жизни, а потом из собственной.

А этот обиженный старик несет какой-то бред и ее заставляет все это слушать.

– Понимаешь… – Он снова безжизненно уставился в пролет окна. – Вот на стене висит ружье, заряженное. Об этом все знают, боятся его поначалу: оружие все-таки. Потом привыкают, почти забывают о нем. Никто уже не думает об опасности. А оно в один прекрасный день возьми и бабахни!

Оля испуганно попятилась.

Кого она впустила в дом, сумасшедшего? Он же безумный, сразу видно. Глаза остекленевшие, руки подрагивают, в углах рта сбилась слюна. И говорит бессвязно. А телефон остался в прихожей. Она даже добраться до него не успеет, чтобы вызвать помощь.

– Ты меня не бойся, Оля, я не сошел с ума. Это просто метафора.

Углы его увлажненного слюной рта ушли резко вниз. Галкин осторожно потрогал волосы, как будто они успели разлететься, как зонтики одуванчика. Поднялся.

– Я почему приходил-то, девочка… – Он поплелся в прихожую.

Оля двинулась за ним на приличном расстоянии.

– Я пришел потому, что ружье выстрелило.

– Какое ружье? Иван Андреевич, честно, вы меня пугаете!

Он хмыкнул. Подошел к зеркалу и очень осторожно надвинул кепку, будто боялся, что собьет все волосы и они опадут к его ботинкам. Потом повернулся к ней и произнес с удовлетворением:

– А тебе и надо бояться, Оля. Пришло твое время бояться, понимаешь? Ружье-то выстрелило не просто так, а со значением. – Он вытащил из раздувшихся карманов толстые перчатки, стал их натягивать. – Сначала умирает твой отец при весьма загадочных обстоятельствах. Теперь Синев, и тоже весьма странно.

– Вадик? Вы знали Вадика? Откуда вы?..

Она запнулась. Только сейчас до нее дошло, что именно ради этого Галкин к ней и пришел. Все, что было сказано там, на кухне, было предисловием. А самое важное, то, что ее интересует больше всего, приберег на потом. Но говорить об этом подробно он почему-то не хочет.

– Вы знали Вадика? Ответьте!

– Лично знаком не был. – Рукой в перчатке он вдруг принялся вытирать заслюнявленный рот.

Господи, до чего он противный! Стоит ли вообще ему верить?

– Лично с ним знаком не был, но вот с его отцом… Хотя, если разобраться, и с его отцом я не успел познакомиться при его жизни.

– Отец Вадика умер? – вытаращилась Ольга. – А с кем же тогда он меня знакомил? Папа и мама…

– Не было у него никого, давно не было. Мать ушла следом за отцом. Не выдержала горя, спилась. С кем он тебя знакомил – лучше бы спросить у него, но теперь и не спросишь. Да, кстати. Так ведь и уйду и не скажу, зачем приходил. Ты такая болтушка, Оля, все время перебиваешь старика! – Он гадко хихикнул и уже от дверей обернулся на нее с ухмылкой. – Фамилия того охранника, которого пристрелил твой папашка, была Синев. Игорь Синев. Он, а не кто-то, с кем тебя знакомили, был родным отцом твоего погибшего Вадика. Твой жених – сын убитого твоим отцом охранника. Так-то, девочка.

Галкин вышел на лестничную клетку. Вяло козырнул ей почему-то левой рукой и медленно пошел к лифту, не переставая бормотать:

– Зачем Синев-младший появился в твоем доме? Вопрос. Почему после этого твой отец прожил недолго? Вопрос. Почему после смерти твоего отца сам Синев-младший прожил недолго? Вопрос. Забытое всеми ружье стреляет, стреляет…

Глава 4

– Алекс! Алекс, я так больше не могу! – Тонкие крылья ее точеного носика, за который он выложил безумные бабки, нервно затрепетали. – Так больше продолжаться не может!

– Как так?

Он глубоко и с удовольствием затянулся и выпустил дым прямо в ее сторону. Нарочно. Чтобы она, наглотавшись дыма, поперхнулась, наконец, своими претензиями и перестала называть его Алексом.

Ага, не тут-то было. Она даже не заметила. Просто чуть отползла в сторону, чтобы лучше видеть его лицо, – как большая гладкая ящерица светло-шоколадного цвета. Уставилась на него карими своими глазищами. Прямо в его переносицу уставилась, хотя прекрасно знала, как это его нервирует.

– Алекс, – протянула она, разгоняя дым рукой, потому что он снова им занавесился, – что ты молчишь?

– Что я должен сказать, малыш?

Честно? Ему вообще сейчас не хотелось говорить. После бешеного часового секса он был сыт и расслаблен. Не хотелось не то что отвечать на ее вопросы – лень было даже моргать. Он бы с удовольствием сейчас прикрыл глаза и подремал с полчасика, а потом бы занялся делами.

Но эта чертова баба сводила его с ума не только в постели. Она уже полгода вытрясала из него душу, требуя, чтобы он развелся с женой. Поначалу его это забавляло, потом раздражало и приводило в бешенство. Теперь стало просто скучно.

Он бы давно избавился от этой девки, если бы не определенные удобства, с ней связанные. Плюс он много вложил в эти лицо, грудь, фигуру и ноги, чтобы позволить кому-то после себя пользоваться всем этим добром.

– Когда, Алекс? Когда ты с ней разведешься?

Она еще сдвинулась на кровати и чуть приподнялась. Тяжелая грудь, стоившая много больше ее точеного носика, колыхнулась, уперлась сосками в шелковую простыню. Хватит его еще на один раз или нет? Он засмотрелся, отвлекся и совсем пропустил ее следующие слова. Эхом догнало имя Стаса Бушина, его приятеля.

– Что ты только что сказала, детка?

Он повернулся на бок и глянул на ее рот с интересом. В меру пухлый, в меру сочный. Именно тот самый рот, какой он лично одобрил, когда явился с ней на прием к пластическому хирургу.

– Я сказала, что Стас Бушин, – кончик ее языка прошелся по силикону, обтянутому тонкой родной плотью губ, – разводится с женой и съезжается с Жанной.

– Да ладно! – Он недоверчиво хохотнул и тронул большим пальцем ее нижнюю губу, чуть ее комкая. – Не верю.

– Алекс, да погоди! – взвизгнула она и вскочила с кровати. – Я с тобой о серьезных вещах, а ты…

Она встала возле кровати, нервно переступая ногами, кусая губы и подергивая плечами, чтобы грудь соблазнительно колыхалась. Он засмотрелся, потом задумался.

Метр семьдесят девять отретушированного пластикой шикарного тела. Высокие скулы, пухлый рот, новый носик, ни единой складки на лице и шее. Все безупречно.

Но что же, мать твою, так скучно? От ее требований, от пустой болтовни или от мысли, что в ней нет ничего настоящего? В том числе, кстати, и мозгов. Их у нее, как он полагал, вообще нет, и это уже никакой хирург не исправит.

– Я тут подумал, – и грудь его дрогнула от еле сдерживаемого смеха, – подумал, детка, что наши с тобой дети могут родиться с твоим носом! Представляешь? Ты еще помнишь свой родной нос? Он же у тебя уточкой! Представляешь пацана с такой пипкой на лице? Вот умора, да?

И он заржал. Громко, с удовольствием. Его девушка, которой было слегка за двадцать пять и которая вполне могла быть его дочерью, оцепенела. Она даже рот приоткрыла, мысленно повторяя его слова. А потом рассвирепела.

– Ты! – прошипела она. – Ты сволочь, Алекс! Дети? Детей хочешь? А чего же твоя толстозадая женушка их тебе не нарожала, а?

Она так сильно орала и так сильно открывала рот, выплескивая на него обиду, что он даже перепугался. А ну как губки лопнут, и силикон потечет прямо по подбородку? Прямо на ее силиконовую грудь, которая нервно подергивалась сейчас прямо перед его глазами.

Он знал, что будет дальше. В какой-то момент ему надоест ее слушать, он рявкнет, может даже, засадит ей по щеке. Она забьется в угол и зарыдает. И так и просидит там бог знает сколько, поскуливая. Он однажды специально засекал: Вероника прорыдала без остановки полтора часа. У него даже виски заломило от ее воя.

Скучища.

И вот зачем ему все это? Секс с Вероникой хорош, конечно, кто спорит, но не слишком ли дорого он платит? Во всех смыслах. Разве он не устал от этой девки, которая всеми правдами и неправдами собирается дотащить его до алтаря? Устал, давно устал.

Даже Симка, его верная жена и подруга, с которой они прожили двадцать лет, не выдержала и ушла от него пару месяцев назад. Сказала, что он ей надоел вместе с его перекачанной силиконом шалавой. Так и сказала. Врала, конечно, наполовину.

Нет, надоесть он, может, ей и надоел. Он ведь не особо прятался с Вероникой, таскался с ней по всяким людным местам и важным мероприятиям. Симе об этом, конечно же, было известно. Но это не вся правда. А вся заключалась в том, что Сима, его верная жена и подруга, влюбилась. Так бывает, да. И ушла от мужа к своему возлюбленному, и улетели они куда-то в теплые страны на ПМЖ, и велели их не искать и не беспокоить.

А ему что? Ему, честно, даже обидно не было. Отпустил. Само собой, никаких великодушных жестов в виде солидного денежного выходного пособия. Решила уйти к любимому – уходи, в чем пришла, никаких тебе золотых парашютов, дорогая. Она и ушла с небольшим чемоданчиком.

Об этом мало кто знал, кстати. Пару человек из его окружения – водитель и охранник, Симкина родня. И все, даже Стас Бушин не знал. Он бы тут же растрепал своей шалаве Жанке, а та – Веронике. И тогда только держись, Гнедых Александр Геннадьевич, покоя тебе не будет. Будет мозг выедать после каждого оргазма эта красота, слепленная вся сплошь на его бабки.

– Ты ответь мне, ответь! – никак не унималась Вероника и нервно выплясывала перед кроватью в чем мать родила. – Ответь, Алекс, сколько мне еще ждать? Я устала!

На последнем слоге ее голос взвился так высоко и зазвучал до того фальшиво и неприятно, что внутри у него что-то лопнуло. Какая-то долго сдерживаемая пружина сорвалась с крепежей и пошла раскручиваться с угрожающим повизгиванием.

– А ну заткнись, Вероничка.

Голос его прозвучал тихо и страшно. Он точно знал, что, когда он так говорит, его все боятся. Даже верная Симка, которая прошла с ним огонь, воду и медные трубы и которая могла пойти с ним врукопашную, затихала, когда он начинал так говорить.

– Как будто гремучая змея по траве ползет, Сашка! – признавалась она и боязливо дергала плечами. – Страшный ты все же человек, Сашка!..

Вероника захлебнулась гневом, как кипятком. Застыла с покрасневшим мгновенно лицом, глазки вытаращила, пухлые губки плотно сжала.

– В общем, так, Вероничка…

Саша скинул с себя теплое воздушное одеяло, затянутое в дорогой шелк. Свесил с кровати сначала одну ногу, потом другую, одним движением поднялся с кровати и застыл – голый, сильный, по-мужски красивый. Только невероятно холодный сейчас и опасный, это даже она понимала.

– Саша, ты чего? – Она неуверенно улыбнулась. – Прости меня. Сама не знаю, что я так разошлась. Жанка, наверное, подогрела. Все хвасталась и хвасталась с утра, весь мозг мне проела.

– Я сказал, заткнись, – так же тихо повторил он и сощурил глаза. Еще один страшный признак, стоивший многим здоровья.

– Ага, – качнула она головой, – я заткнусь. А что делать, Саш, после того как заткнусь?

– Собираться и валить, Вероничка.

Он взглядом прошелся по ее вещам, разбросанным по спальне. Он сам их разбросал каких-то пару часов назад: любил неистовство в прелюдии. Неистовство и даже грубость.

– Валить? – Она недоуменно поморгала, кивнула согласно. – Поняла, валить. А потом? Потом, Алекс?

– Я много раз просил тебя не называть меня Алексом, – почти ласково проговорил он и сделал неуверенный шаг в ее сторону. – Я ведь просил, Вероничка.

Видимо, дошло. Поняла своим куриным мозгом. Бросилась собирать вещи. Хватала с ковра трусы, чулки, платье, а сама опасливо на него косилась. И правильно делала. Спиной к нему в такую минуту поворачиваться не стоило. Никогда.

– Значит, все, да? – заорала она от входной двери. Уже открыла ее, чтобы успеть удрать, если что-то пойдет не так. – Все?

– Да, – ответил он, не повышая голоса.

Но она услышала. Громко всхлипнула.

– Психопат!

И хлопнула дверью.

Догонять он не стал.

Во-первых, голый. Был бы на своей загородной даче, а не в многоквартирном доме, может, и бросился бы за ней. Поймал бы за космы и повозил по земле как следует, чтобы неповадно было пасть открывать. Но здесь так распускаться нельзя. Жилье элитное, престижный район. Многоэтажку населяют не простые смертные. В какую дверь ни пни – всюду чин, да какой.

Потому и сдержался, не бросился догонять нахалку. Но это не означало, что он ее простил. Наказание последует. Пока он не знает какое, но придумает что-нибудь.

Саша зажмурился и глубоко подышал с минуту. Обычно это помогало справиться с бешенством, разрывающим грудь, но сейчас помогло не очень. Что-то все равно теснилось внутри, нарастало, требовало выхода. Он точно знал, что не в Вероничке дело, что-то было еще. Что он упустил? Попробовал вспомнить последние события, мысленно отматывая день за днем всю неделю. Да нет, вроде все в порядке. И в бизнесе, и с друзьями. Что тогда? Чего его так ломает?

Может, он просто стареет? Теперь что, так и будет – его запросто сможет вывести из себя любая пустоголовая девка? И не просто вывести из себя, а довести до того страшного состояния, в котором он способен…

– Да пошло оно все, – буркнул Саша и двинулся в ванную.

Долго стоял под душем. Потом попытался побриться перед чертовым зеркалом, которое снова запотело. Он его трет полотенцем, а оно все равно мокрое! Что за вытяжку ему сделали в ванной, уроды!

Он еле остановил собственный кулак, который летел в самую середину проклятого зеркала. Тут же уставился в него с недоумением. Нет, что-то все же было не так. Что-то заставляло его психовать. Это нездоровый признак. Нехороший.

Он надел шелковый длинный халат – ткань липла к плохо вытертому телу. Попытался натянуть резиновые шлепки, но все попадал мимо пальцев. Плюнул и пошел босой.

Заглянул в кухню, где запросто поместился бы первый «А», в котором его Сима много лет назад начинала свою педагогическую деятельность. И чего вдруг вспомнил? Он недоуменно огляделся.

Надо же, первый «А». Сколько лет прошло! Все те первоклашки выросли давно, может, кого и в живых нет. И Симы самой у него нет. Уехала Сима, сбежала с любовником. А он отпустил, безропотно, как лох какой-нибудь. Надо было наказать ее хахаля. Хотя бы пару пальцев на левой руке сломать. А он отпустил, рогоносец чертов.

– Твою мать! – выругался Александр и поддел босой ногой попавшуюся на пути тяжелую модную табуретку.

И тут же взревел – от боли потемнело в глазах. Доковылял до дивана под окном, завалился на него. Подтянул ногу и минут пять массировал ушибленные пальцы. Не ругал себя за беспечность, нет. Его ушиб был следствием. Следствием странного состояния, которое однажды появившийся у него психоаналитик назвал состоянием зарождающейся агрессии. Неконтролируемой беспричинной агрессии.

– Санек, может, ты просто психопат? – потешалась тогда Симка. – Самый обыкновенный психопат и бандит?

– Может быть, – ответил он ей с осторожным смешком. – Но и этому должно быть объяснение. Я же мальчик из хорошей семьи. В этой среде такими просто так не становятся.

Как же давно это было! И психоаналитик этот дурацкий, которого он чуть не прибил за то, что тот умничал без меры и деньги с него тянул. И Симка, которую он ни разу в жизни пальцем не тронул. А стоило бы. Боялась бы его, как все, – глядишь, и не улетела бы с любовником в теплые страны. Продолжала бы жить с ним, наставлять, заботиться и за него бояться.

Это сейчас он немного притих, а раньше всегда ходил по краю. Невзирая на блестящее образование и хорошие манеры, он, Гнедых Александр Геннадьевич, все время ходил по краю.

Где-то в недрах его огромной квартиры, занимавшей весь четвертый этаж третьего подъезда, зазвонил мобильный. Наверняка в спальне. Доковыляет, нет? Успеет, пока на том конце не устанут ждать?

Успел. Звонил Стас Бушин – друг с пеленок, партнер по бизнесу, родной брат по пониманию жизни.

– С Вероничкой, что ли, кувыркаешься? Чего так долго не отвечал?

Сашка сразу насторожился. Вот такой тихий голос и деланое безразличие у Стаса всегда предвещали грозу.

– А тебе чего?

Он вернулся в кухню и полез в холодильник – чего-нибудь пожрать. После секса с Вероничкой он мог барана сожрать целиком и все было бы мало.

– Да так, воскресенье. Дай, думаю, позвоню.

– Позвонил?

– Вроде как.

– Пошел тогда к черту, – беззлобно сказал Сашка и вытащил вареную телятину, завернутую в фольгу.

Швырнул ее на разделочную доску. Зажал телефон между плечом и щекой и зашуршал блестящей упаковкой. Тут же оторвал кусок холодного нежного мяса и сунул в рот.

– Жрешь, что ли? – спросил Стас снова лениво и безразлично.

– И что? Жру! – пробубнил Сашка с набитым ртом.

– Понятно. Значит, свидание с Вероничкой удалось. – Он хихикнул. – А чего тогда выгнал ее, дружище? Если все шоколадно, а?

– О как. Уже настучала.

– А то. Она до первого этажа не доехала, уже Жанке звонила. – Стас посмеивался после каждого слова. – Рыдала. Обзывала тебя, между прочим.

– За это она еще ответит, – пообещал Сашка. Отрывал мясо пальцами и отправлял в рот кусок за куском.

Зачем, спрашивается? Ножи стояли перед ним, целый ряд сверкающих ручками ножей. А он рвал мясо пальцами и получал от этого кайф. Нет, точно с ним что-то не так.

– Не сомневаюсь, что ответит, – посерьезнел друг. – Прости одну дуру, вторая на шею тут же сядет. Правильно я говорю?

Сашка замер. Это что еще такое? Он на что намекает? На то, что он Симку отпустил без боя? Так голой отпустил, без копейки! Пусть, мать их, любовью завтракают и ужинают в своих теплых странах!

Но Стас-то откуда узнал?

– А ты думал, я не знаю?

В голосе друга послышалась обида.

– Откуда узнал?

Гнедых сощурился, попытался представить Симу, мило треплющуюся со Стасом и выбалтывающую ему свои женские секреты. Быть такого не могло. Эти двое друг друга, мягко говоря, недолюбливали.

Кто еще? Охранники? Водитель?

Тоже вряд ли. Ребята дорожат и работой, и здоровьем, против босса не пойдут. Родня Симы? Скорее всего.

– Не гадай, не гадай, дружище, – фыркнул Стас прямо в ухо. – Информация просочилась со стороны возлюбленного твоей Симули.

Имя бывшей жены друга Стас произнес с зубовным скрипом.

– Тебе, что ли, рассказал ее возлюбленный? – недоверчиво хмыкнул Гнедых. Доел мясо, потянулся за бумажным полотенцем.

– Не мне. Своей сестре. Та своей подруге, подруга еще одной подруге. Так вот инфа и докатилась до меня. Странно, брат.

– Что? Что тебе об этом не рассказал?

– Да нет, здесь все как раз понятно. Я мог сболтнуть Жанке, та непременно доложила бы Веронике. А она и так тебе весь мозг выела!

Все-таки как они друг друга чувствуют, а! Просто близнецы! Может, агрессия, проснувшаяся в нем, – следствие какой-то неразберихи в душе у Стаса? С чего он тогда разговор какой-то левый завел?

Что-то не так. Что-то точно не так.

– Так что странного-то, Стас?

– А то, что ты этого художника запросто так простил и отпустил. Я, конечно, все понимаю: ты человек на виду, цивилизованный, давно уже ничем таким не занимаешься. Но понимаешь, брат…

– Давай договаривай! – Сашка выхватил из шкафа початую бутылку виски и снова завалился на длинный широкий диван. – Братва не поймет, это ты хочешь сказать?

– Кодекс чести, брат! Его ведь никто не отменял, понимаешь? Если ты позволил какому-то лоху увести у тебя жену, так ведь у тебя можно и бизнес отнять, так?

– Не так. Это разные вещи.

Сделал глоток, обжег, опалил каждый нерв. Вдруг Сашка понял, что Стас прав, то, как он поступил с Симой и ее хахалем, – это слабость. Он точно стареет.

– Уважаемые люди не поняли бы, отпусти ты голубков безнаказанными, – закончил со вздохом друг.

– Та-ак. Это что значит? – Следующий глоток пошел веселее, он даже позволил себе рассмеяться. – Ты что натворил, гад? Отравил возлюбленным медовый месяц? Ты что, Симу?..

– Нет, Симу не посмел, – перебил Стас. – Твоя жена, даже бывшая, – это святое. А вот художнику персты да, слегка попортил, друг. Теперь он долго не сможет свои картинки художничать.

– Картины пишут, Стас, а не художничают. На какой руке, говоришь, пальцы поломал?

– На правой, конечно.

– Блин, а я на левой хотел, – признался Сашка.

Они ржали минут пять без остановки. Потом, когда уже виски оставалось на самом дне, он спохватился.

– Слушай, а ты ведь не из-за этого мне звонил, дружище. Что тебя так завело?

– С чего ты решил? – пробормотал Стас.

– Так бешусь не пойми чего уже час, не меньше. Не из-за Веронички, это точно.

– Нашел причину, – фыркнул Стас.

– Вот-вот, я о том же. А что-то кипит в груди, не пойму. Знаешь, я чуть зеркало в ванной не разбил.

– Зеркало за что?

– А запотело!

– А, это причина.

И вдруг спросил совершенно не уместную, на его, Сашкин, взгляд, штуку.

– Чего? – не понял он вопрос.

– Ты помнишь девчонку глазастенькую такую, с косичками, из первого «А» твоей Симки?

– Очумел, дружище?

Гнедых поставил на пол у диванной ножки почти опустевшую бутылку, вытаращился на дверной проем.

Какая девчонка? Из первого «А», в котором начинала работать его бывшая жена? Да это когда было! Он ту девчонку, которая без трусов от него час назад сбежала, почти не помнит. А тут первоклашка, которой теперь сколько? Правильно, двадцать семь лет. Так откуда, спрашивается?

– Ты обкурился, что ли, Стас?

– Знаешь, что не употребляю, – не обиделся друг. – А девчонку ты не забыл. Просто не думал о ней.

– А зачем мне? Ты скажи зачем, может, и вспомню.

– Красивая такая девочка. – Стас его как будто не слышал. – На первой парте перед учительницей твоей сидела всегда. Глаза здоровые, зеленые, как у ведьмы. Косы длинные, толстые. Смышленая такая девчонка была. Сразу сообразила, что ты муж училки. Все время тебе улыбалась и приглашала войти, когда ты в класс врывался.

Стоп.

В голове как будто лампочка взорвалась. Но не от виски, точно нет. Он вдруг мгновенно, как от вспышки, вспомнил события тех давних лет.

Вот он берет девочку на руки, сажает на колени, а Стас их фотографирует. Фотография вышла очень удачной. Сима грустно пошутила тогда, что он был бы хорошим отцом этой девочке, если бы она стала их родной дочерью. Потом, уже через пару четвертей, когда выяснилось, что у Симы не может быть детей, она не раз со слезами восклицала, что, если бы у Оленьки не было родителей, они бы могли ее удочерить.

– Оля! – крикнул он в трубку. – Ее звали Оля!

– Точно, – хмыкнул друг, – Оля Волгина. Умница-красавица, могла бы окончить школу с золотой медалью.

– А чего не окончила?

– Мать у нее умерла, когда ей пятнадцать было.

– А ты чего эту Олю вспомнил, а? Решил меня укорить, что не удочерил, когда осиротела?

– Так не осиротела она, брат. Бабка у нее была. И отец. – Отвратительным голосом Стас все это проговорил. – Никто бы тебе девочку не отдал, тем более папаша. Он хотя и не принимал активного участия в жизни дочери и не афишировал их родство, ничего бы тебе сделать не позволил. Хотя сам появился в жизни дочери, когда той уже четвертак стукнул.

– И?

В груди у Сашки снова закипал гнев. Заворочался там, заныл, заставил больно покусывать губы.

– Папаша никогда не упускал ее из виду, так говорят. Контролировал каждый ее шаг. А она, прикинь, об этом даже не знала.

– И что дальше? Конец у твоей замечательной истории будет?

Он сощурился, разозлился. Ясно, что финал, самый отвратительный финал, в предчувствии которого у него и ныла душа, еще впереди. И Стас не то чтобы его смакует, он просто не знает, как сказать. Потому что как пить дать это проблемный финал.

А проблем они не любили. Ни он, ни Стас.

– А конец такой, брат. Девочка, понимаешь, снова осиротела, полгода как. Теперь уже ни матери, ни бабки, ни отца. Так что можешь смело ее удочерять.

– Чокнулся, что ли? – Гнедых попытался грязно пошутить, потом выдохнул: – Не стану я никого удочерять, брат.

– А придется. Выбора у тебя нет. Как и у меня, Сашок.

– Чего так?

– Знаешь, как фамилия девчонки?

– Волгина?

– Нет, брат, это по матери. А фамилия ее отца – Деревнин. Витек Деревнин.

– Твою мать! – Он похолодел. – Витек? Он что, помер?

– Ага, полгода как, говорю же. Но, понимаешь, странно помер – на улице. Эксперты говорят: от переохлаждения.

– Летом?

– Вот и я о том же. Но сам догадываешься, где и как летом можно переохладиться.

Они помолчали, вспоминая один случай из их нехорошего прошлого.

– Дальше что? Помер Витек, одним звеном меньше. Нам же лучше!

– Как бы не так, Сашок. – Стас сделал нехорошую паузу. – Витек помер. А дочь его осталась.

– И что?

– А то, что ухажеры у нее стали появляться. Странные, скажу тебе, ухажеры. Вот после знакомства с ними Витек и помер.

– Ее проблемы, – буркнул Гнедых.

А внутри все заныло: да нет же, это их со Стасом проблемы тоже.

– Пускай так, – не стал спорить Стас. – Только неделю назад этот ухажер от нашей Оли ушел. А сегодня, прикинь, его находят мертвым. С пробитой на хрен башкой.

– Где находят? Когда?

– Ночью находят, Сашок. Где-то на улице. Мертвенький, холодненький.

– Она отомстила?

– Не мели чушь, брат. Хотя, если принять во внимание гены… Нет, глупости. Она не могла. По имеющейся у меня информации, саданули по башке сильно.

И снова молчание в телефонной трубке показалось невыносимо долгим. Как будто ему вот-вот должны зачитать приговор или поставить страшный диагноз.

– Что? Что ты сказал?

– Что слышал! – огрызнулся беззлобно Стас. – Фамилия ее ухажера – Синев. Была…

– Может, однофамильцы?

Он сам не верил, что так бывает. Вдруг показалось, что в темноте прихожей кто-то есть. Он точно заметил какое-то движение, без звуков и шорохов, как если бы сквозили чьи-то тени. Сделалось жутковато.

– Синев Вадим Игоревич, – пригвоздил Стас. – Это его сын, брат. Но и это не самое страшное.

– А что?

– А то, что сегодня днем, после того, как от Оли Волгиной убрался оперативник, к ней пожаловал гость. Как думаешь, кто?

– Галкин, – догадался он, – Галкин Иван Андреевич. Неужели жив еще, не подох?

– Думаю, и не собирается. Он живее всех живых, Сашок. – Стас протяжно вздохнул, потом замысловато выругался и закончил: – Пробыл у нее час, вышел с невероятно довольной рожей. Подвожу итог, Сашок. Чем довольнее будет у него рожа, тем скучнее она будет у нас с тобой. Так что девчонку тебе придется если не удочерить, то навестить непременно, Сашок. И как-то развлечь, еще лучше – отвлечь. А еще лучше – увлечь. Влюбленные дурочки, сам знаешь, такие доверчивые. Откровенные такие!..

Глава 5

Он ненавидел этот праздник давно. Терпеть не мог предпраздничную суету, когда народ накрывало общим безумием. С магазинных полок, как перед катастрофой, сметали продукты. Глупые люди с вытаращенными от азарта глазами носились по мнимым распродажам, хватая ненужные тряпки. Всеобщий хаос, истерика, суматоха, невозможность остановиться и подумать о прожитых месяцах, неделях, днях. Невозможно в такой спешке что-то осмыслить, проанализировать ошибки, сделать выводы. Строить планы тоже невозможно.

Разве так можно? Разве так нужно?

Уходящий год, его последние дни и часы нужно провожать тихо, перебирая в памяти событие за событием, как четки в руке.

У него был неплохой год. Можно сказать, хороший. Он много думал, неплохо поработал, в его давнем деле, которое казалось загубленным, наметился прорыв. Он нашел то, что не смог найти много лет назад. Нашел доказательство вины. Это оказалось просто. На удивление быстро обнаружилась связь между людьми, событиями и мотивом – так быстро, что он даже опешил. И что он сделал прежде всего?

Он позвонил. Изложил свою версию человеку, который был во всем виноват. В смерти людей, в его личной семейной трагедии, в загубленной карьере.

Тот его внимательно выслушал, спросил, чего он хочет. И согласился платить.

– Но мне нужны гарантии, – сказал он, когда второй раз заплатил крупную сумму. – Я не могу платить тебе вечно.

В ответ он тихо рассмеялся и ответил, что вечно не надо. Надо просто оплатить все его загубленные годы. Их пятнадцать, а пока он оплатил только два. Осталось тринадцать.

Тот обещал подумать и больше на связь не выходил.

Он его не торопил. Зачем? Пока на жизнь хватало, а что будет дальше – время покажет. Так он решил пару недель назад.

Но произошло неожиданное. Смерть молодого парня, которой не должно было быть в списке грехов этого человека.

– Это снова вам в минус, – спокойно сказал он ему сегодня утром. Специально позвонил, чтобы это сказать. – А мне в плюс.

– Это не мой грех, – ответил тот человек. – Ну же, где ваша ментовская проницательность? Подумайте, кому это выгодно.

– Подумал. Со всех сторон – выгода ваша. То есть, конечно, моя.

И так же просто, без апломба, без злости он потребовал еще денег. Теперь уже вне графика, который они составили.

Он будет платить, это понятно. Он, тот, что платил, знает, кем работает его сын. Знает, что все доказательства у него припрятаны в надежном месте, так что если что…

Обычная схема хорошо подготовленного шантажиста. А он хорошо подготовился. У него было время, целых пятнадцать лет. Пятнадцать лет он перебивался случайными заработками, пока, наконец, не ушел на пенсию. Бедствовал, иногда просто голодал, сидел на хлебе и чае. Теперь все. Теперь ему с лихвой должны компенсировать все лишения.

Он стал в тени автобусной остановки и осмотрелся.

Народу много. Кто-то пьян, кто-то весел. Это не важно, важен сам факт наличия свидетелей. При стольких глазах этот человек, с которым у них через час назначена встреча, не посмеет ему навредить.

Он нарочно приехал заранее: нужно было осмотреться. Оделся тепло, даже лишний свитер натянул. Теперь он мог сколько угодно гулять по ночным улицам, зная, что не замерзнет.

К нужному месту он свернул за десять минут до назначенного времени. Медленно пошел, суеверно отворачиваясь от того места, где несколько дней назад нашли убитого. Снег мелодично похрустывал под толстыми подошвами старомодных, но невероятно теплых ботинок. Из раскрытых окон доносились смех, музыка, нестройное пение.

Всеобщее безумие продолжалось. Он неодобрительно качнул головой, притормозил, чуть скосил взгляд назад и в сторону.

Как ему удалось отпрыгнуть так резво, он и сам не понял. Громадный внедорожник летел прямо на него. Пьяный там, что ли, за рулем? Или слепой?

Он встал, отряхнул снег, покрутил пальцем у виска, как будто задние фонари внедорожника могли его видеть, и пошел вперед, к ресторану. Странно, но захотелось вдруг человеческого присутствия. Пусть хмельного, но присутствия.

Он снова проглядел. Опомнился, только когда какая-то женщина на крыльце ресторана завизжала, тыча пальцем куда-то ему за спину.

Он обернулся. Тот же внедорожник катил снова на него. Это было явно намеренно. Это не пьяный лихач за рулем, сообразил он, переходя на бег. Это по его душу!

Ах, как хотелось теперь скинуть с себя всю эту тяжелую одежду! Как хотелось стать молодым и быстрым! Чтобы толстые подштанники не стесняли шаг, чтобы ботинки не тормозили мощными подошвами, чтобы неудобная куртка перестала давить на спину и плечи, делая его старым и неповоротливым.

Он ничего не успел. Мощная сила толкнула сзади, подбросила его высоко вверх. Он не успел убежать от убийцы. Не успел закончить то, чему посвятил жизнь.

Самое страшное, что он ничего, совсем ничего не успел рассказать сыну.

Глава 6

За окнами бесновалась новогодняя ночь. После боя курантов прошло полтора часа, веселье нарастало. В подъезде хлопали двери. Народ гоготал, пытался нескладно петь, отчаянно фальшивил, пускался в пляс и снова гоготал.

Почему обязательно надо так оглушительно смеяться? Оля поморщилась, подошла к подоконнику в кухне вплотную и стала рассматривать праздничную ночь сквозь холодное стекло.

На улице взрывались петарды, искрили дешевые фейерверки. Следы заметала метель, разыгравшаяся еще до полуночи. Но непогода никого не пугала. Люди выбегали из подъездов с непокрытыми головами, женщины – с голыми плечами и спинами, в накинутых пальто и шубах. Открывали шампанское, выкрикивали тосты. Веселье из домов плавно перетекало во двор на детскую площадку. Кто-то вытащил из машины колонки, постановил их на капоте, включил на полную мощность музыку. И началось!

И не к месту «Тополиный пух, жара, июнь», и «Очи черные», и даже почему-то «Севастопольский вальс». Никого, кроме нее, этот репертуар не смущал. Они прыгали, плясали, орали, обнимались. Пара мужиков в белоснежных рубашках уже отошла подальше для выяснения отношений.

Все как всегда. По обычному сценарию.

Оля со вздохом оттолкнулась от подоконника, оглядела стол, который зачем-то накрывала. Зачем? Она никогда не ест после девяти вечера. Гостей у нее быть не могло. Она никого не ждала и сама отказалась куда-то идти. Хотя ее звали.

Одна коллега настойчиво зазывала ее в ресторан, другая – на съемную квартиру на набережной, которую всегда снимала исключительно для празднования Нового года. И Алла Ивановна звала и настаивала. Даже требовала, чтобы Оля поехала с ней на дачу.

Она отказалась. Наврала с три короба о какой-то школьной подруге, которая обещала приехать вместе с мужем и ребенком. Исключительно ради конспирации бегала вместе с Аллой Ивановной по магазинам, скупала продукты, шампанское, вино, мандарины. Поддавшись всеобщему азарту, запекла утку в духовом шкафу, наделала салаты, нарезала сыр. Даже ананас не пощадила, располосовала на ровные колечки. И хотя она точно знала, что никакая школьная подруга с мужем и ребенком к ней не приедет, потому что подруги такой не существовало в природе, достала праздничную шелковую скатерть с невероятно нежной вышивкой – на белом поле голубые снежинки. Вытащила из буфета красивую посуду, накрыла стол. Даже толстые праздничные свечи замотала сверкающей мишурой и ровно в двенадцать подожгла. И шампанское неумело открыла, залила шипучей пеной полстола.

Зачем? Для кого? Она его все равно пить не стала. Да и не любила она шампанское, от него у нее вечно болела голова. Оля сидела за столом, накрытым для веселья, наблюдала, как выстреливают из бокала пузырьки, ковыряла вилкой салат и все думала, думала.

Вадик нарочно ее бросил прямо перед праздником? Чтобы сделать побольнее? Он точно знал, что никогда так сильно не ощущаешь собственную ненужность, как в эту ночь. Наказал ее за отца.

Или это не он принял решение, а тот, кто увозил его на дорогой машине вишневого цвета? Кто, интересно, это был? Она ни разу не видела в его окружении человека на такой машине. Кто это мог быть? А что, если убийца? Или убийцы – те люди, что играли роли его отца и матери?

Она вспомнила театрализованное представление, устроенное Вадиком в ресторане, и всхлипнула.

Как нужно было ее ненавидеть, чтобы все это придумать? Знакомить с лжеродителями, признаваться в любви. Изображать заботу. Спать с ней, в конце концов! И все это ради чего? Ради мести?

Гадко. Гадко и неправдоподобно. А может, этот дядечка, который сильно напоминал сумасшедшего, все наврал? Может, его послал тот, кто стоит за гибелью Вадика?

Как же все запутано!

В два часа ночи, когда веселье под окнами пошло на убыль и наскакивающих друг на друга мужиков развели по домам, Оля принялась убирать со стола. Упаковала утку в фольгу, уложила ее в пластиковый контейнер с крышкой. Разложила по контейнерам салаты. Сгрузила посуду в машину. Сунула залитую шампанским скатерть в стиралку и пошла переодеваться.

Она для чего-то надевала нарядное платье! Идиотка. Кто мог ее увидеть, кроме собственного отражения в зеркале? Платье вернулось на плечики в шкаф. Оля влезла в теплый мохнатый костюм с заячьей мордой на груди, натянула теплые тапки, забилась в уголок дивана перед телевизором и только тогда потянулась за телефоном.

Она выключила его на эту ночь. Нарочно выключила, чтобы не звонили, чтобы не слышать шум чужого веселья и звон чужих бокалов. Аллу Ивановну она предупредила, что может быть вне зоны, остальные переживут. Да ей и звонить особо некому.

Оля включила телефон, и посыпались сообщения. Поздравления от коллег, начальника. Девушки, которые настойчиво зазывали ее в гости, несколько раз звонили, писали, негодовали, что она вне доступа. Алла Ивановна прислала сообщение в двенадцать ноль пять, теплое, милое, искреннее. Оля едва не прослезилась. Было еще несколько звонков с незнакомых номеров, которые она тут же удалила.

Не успела отложить телефон, как он немедленно зазвонил. Алла Ивановна, кто же еще.

– Девочка моя, как ты там? Не скучаешь?

– Да нет. Вот спать собираюсь, со стола уже убрала.

– Подруга, так я понимаю, не приехала? – усмехнулась Алла.

– В последнюю минуту позвонила и сказала, что ребенок заболел. – В эту минуту Оля ненавидела себя за то, что приходится врать хорошему человеку.

– Вот! А я говорила: надо было ехать со мной. У Марии такое веселье было! Я ноги сбила, так натанцевалась. И Степа был тоже. Помнишь того, с бритой головой?

– Не помню, – соврала она.

Зато она хорошо помнит его ненормального папашу, который явился без приглашения и все перевернул в ее душе. То ее отец убил человека, то не убивал, то снова убил. О каком-то ружье бормотал, которое, провисев без дела, теперь стреляет в ее сторону.

Бред. Ненормальный дядька.

– Ты знаешь, девочка, а он ничего! – вдруг пропела Алла Ивановна. – Степка, кто же! Такой милый. Весь вечер от меня не отходил и только и разговоров, что о тебе. Все выспрашивал, интересовался.

«Пусть бы у папы своего спросил, он много чего знает», – чуть не фыркнула Оля, но сдержалась. Она о том разговоре ничего никому не рассказала. Хвалиться нечем. Прошлое ее отца было темнее самой темной ночи, а главное, никто не знал о нем всей правды. Даже этот Галкин, свихнувшийся на идее восстановить справедливость, ничего не знал.

– Он был один, Оленька!

– Кто?

– Степа был один! И все время говорил о тебе. Ты меня не слушаешь, что ли, совсем, Олька?

– Слушаю, но…

– Что «но»? Что «но»? – затараторила Алла Ивановна. – Хороший парень! Юридический окончил, работает в следственном комитете. Отец – бывший полицейский, сейчас на пенсии. Мать тоже в каких-то чинах или в бизнесе, не поняла толком. Родители, правда, разошлись давно. Но это ничего не меняет, семья хорошая.

– Это он вам о себе так много рассказал? В новогоднюю ночь? Развлекал вас так?

– Да нет, что ты. Это все Маша о нем рассказала, ее сыновья с ним дружат давно. Рекомендую, Олька! Хороший парень. Вот Вадик твой, прости господи, был дрянной. А этот…

Алла Ивановна еще долго нахваливала Степана и его семью. Потом переключилась на блондинку, из-за которой у сыновей Марии минувшей ночью вышла ссора. Потом пошли рецепты удивительных закусок, которые она перепробовала в гостях, так что теперь мается желудком и никак не может уснуть. Потом спохватилась, что уже поздно и Оле давно пора спать. Начала бормотать извинения, потребовала пообещать, что Оля обязательно навестит ее на даче послезавтра, и простилась.

А у Оли, разомлевшей в теплом уголке перед телевизором, сон как рукой сняло.

Нет, что, в самом деле, позволяет себе этот Степа Галкин? Решил подобраться к ней через Аллу Ивановну? Через отца не вышло, так он…

А что? Запросто мог папашу к ней заслать, чтобы тот дал оценку потенциальной невестке. Но если его целью действительно была разведка, тактику он избрал не самую правильную, Оля теперь этого Степу будет за сто верст обходить.

Она слезла с дивана, пошла на кухню и принялась доставать вымытую посуду из посудомоечной машины. С шумом расставляла ее по полкам, мало заботясь, что грохот стоит неимоверный. Соседи или еще не спят, или уже спят, и их пушечным выстрелом не разбудишь. Постиралась скатерть, и она повесила ее на сушке в ванной, тщательно расправляя все складочки. Вдруг захотелось выпить чаю. Она зажгла огонь под чайником и в обход всех правил полезла в холодильник за тортом. Торт она тоже купила за компанию с Аллой Ивановной.

Отрезала здоровенный треугольник с клубникой и засахаренными вишнями и, не дожидаясь, пока закипит чайник, стала есть. Затошнило уже на четвертой ложке. От жирного крема, от невероятно сладких фруктов и сдобного бисквита.

Что она делает?

Оля со вздохом отправила недоеденный кусок в мусорное ведро. Выключила газ, свет, вернулась в гостиную. Снова нырнула под шерстяной плед и задремала под тихое мурлыканье телевизора. Но уснуть не успела: пискнул телефон. Она потянулась, нашарила, открыла папку сообщений.

«Вижу у вас свет. Не спите? Нужно срочно поговорить. Извините, что в такую ночь. Георгий Окунев».

Нет, ее не разбирало любопытство, когда она набивала ответ: «Заходите». Ее колотило от страха. Этот человек принес ей весть о смерти Вадика. Что на этот раз заставило его притащиться сюда, да еще в такую ночь? Снова кто-то умер?

Оля вытащила из шкафа толстую шерстяную кофту, которую на спор с Аллой Ивановной связала себе сама за две недели. Кофта получилась какой-то несуразной, но удивительно теплой и уютной, она всегда в нее куталась, когда мерзла. А сейчас ее, несмотря на двадцать пять градусов тепла в квартире, вдруг стало поколачивать.

Звонок. Оля посмотрела в дверной глазок: Окунев. В той же черной толстой куртке, снова такой же небритый. Еще более уставший взгляд.

– Входите, Георгий Михайлович. – Да, удивительная все-таки способность с лету запоминать имена полицейских. – Даже боюсь предположить, что привело вас ко мне. Что, снова кто-то умер?

Окунев вошел. Привалился к двери, тяжело вздохнул, глянул на нее почти с болью. Кивнул.

– Боюсь, что да.

Она почувствовала, что бледнеет.

– Кто?

– Ваш недавний гость. – Еще один вздох. – Иван Андреевич Галкин.

– Господи, нет! – вырвалось само собой.

Пускай этот дядька ей совсем не понравился, она вовсе не желала ему зла. И потом, он был отцом Степана, который празднует сейчас на даче у соседки Аллы Ивановны. Веселится и ни о чем таком не догадывается. Сама-то она Степана почти не помнит, но Алла Ивановна им просто очарована.

Только это все здесь при чем?

– Как это случилось? Когда?

– Пару часов назад его труп был обнаружен, не поверите, на том самом месте, где убили вашего бывшего парня Вадима Синева. Место такое проклятое, что ли? Зачем он туда поперся, да еще в новогоднюю ночь? Вот старый дурак!.. Послушайте, гражданка Волгина, можно я пройду, а?

Его правая рука неуверенно застыла на верхней пуговице толстой черной куртки.

– Входите уже, раз пришли, – махнула она рукой и поплелась в кухню.

Что-то подсказывало, что сейчас Окунев точно не откажется от кофе.

Он шуршал в прихожей своей нелепой курткой. Потом крикнул, нужно ли снимать ботинки. Оля прокричала в ответ, что, если его не затруднит, она была бы признательна. Даже подсказала, где найти гостевые тапочки, но Окунев тапки искать не стал.

Вошел в кухню в носках, сразу сел за стол. Странно, что на то же самое место, где не так давно сидел Галкин. Таким же пустым, пугающим взглядом уставился в окно. Их там учат, что ли, взглядам таким, безучастным, непроницаемым? Или он просто смертельно устал и борется со сном?

– Кофе будете? – Оля уже доставала кофейные чашки.

– Кофе? – Окунев помолчал и вдруг попросил почти жалобно: – А нет ничего съедобного, Ольга Викторовна? Уж простите великодушно, но сначала дежурство, потом, не успел до дома доехать, вызов на происшествие. Там на морозе проторчал три часа. Понимаю, это не по уставу, но… Просто в голову ничего не лезет, так есть хочется. А разговор у нас с вами получится не на пятнадцать минут.

– Оставьте, Георгий Михайлович. Все равно мне одной столько не съесть. Зачем-то готовила, хотя знала, что никто не придет.

– Я пришел. – Он пожал плечами, неуверенно улыбнулся и тут же смутился. – Извините.

Оля шагнула к холодильнику. Не зря хлопотала, хоть кому-то польза.

Достала утку из контейнера и прямо в фольге сунула в духовой шкаф на подогрев. Вытащила пару контейнеров с салатами, снова наполнила ими салатники. Тарелочку с сыром вытащила из-под пищевой пленки. Через пять минут накрыла стол. Поставила перед Окуневым чистую тарелку, разложила приборы, подала чистую льняную салфетку.

– Вы бы руки вымыли, Георгий Михайлович. На труп ведь выезжали.

Он резво вскочил, метнулся в ванную и там долго плескался. Когда вернулся, щетина на лице была влажной. Точно, боится уснуть.

Только сейчас она, наконец, внимательно его рассмотрела. Без куртки он оказался даже стройным. Длинные крепкие ноги в узких черных джинсах. Черный джемпер крупной вязки с высоким горлом. Широкие плечи, короткая стрижка. Небрит, как в прошлый раз. Глаза карие, нос с горбинкой, рот очерчен жесткой линией.

Мужик! Так, наверное, сказал бы Олин покойный отец. Интересно, как бы отнесся к тому, что Окунев мент? И что Оля кормит его за столом, купленным на его деньги? Да еще в новогоднюю ночь!

Мужик.

Нет, все равно отец бы сказал, что это мужик, пусть и мент. И уж точно не назвал бы его сусликом. Хотя Вадик не был похож на суслика, ни капельки. Да, не по-мужски утонченный, даже изнеженный, и мускулатуры у него, как у Окунева, не было, и брился он иногда пару раз в день. И брови иногда подщипывал. Но ведь не суслик! И чего отец его так назвал?..

Три куска утки, которые Оля положила Окуневу на тарелку, исчезли почти мгновенно. Салатники тоже почти сразу опустели.

– Очень вкусно!.. Нет, надо же, как вкусно! Гражданка Волгина, ваш покойный жених, уж простите, дураком был! – урчал Окунев, не поднимая взгляд от тарелки. – Так вкусно я тысячу лет не ел.

– Как погиб Галкин? – сурово оборвала его Оля.

Она не позволит никому обсуждать покойного Вадика. И уж тем более вмешиваться в их отношения. Это к делу не относится. Теперь не относится.

Она стояла у окна, не решаясь присесть напротив Окунева. Это выглядело бы слишком интимным, доверительным, что ли. Она часто сидела напротив Вадика, когда тот ел. Он ел неторопливо, аккуратно, даже красиво. Не то что этот варвар Окунев.

– ДТП, – коротко отрезал гость и глянул в ее сторону исподлобья. – С виду заурядное ДТП.

– А при детальном рассмотрении все не так просто?

– Именно. Есть очевидцы происшествия. Гуляющих было много, сами понимаете, праздник. – Окунев с сожалением оглядел пустые тарелки и салатники, вытер рот и руки салфеткой, откинулся на стуле. Сонно моргнул. – Видели, как Галкина сбила машина. Так вот, все четверо очевидцев утверждают, что машина нарочно на него неслась. Он успел отскочить с проезжей части, так она вернулась и… В общем, наезд был преднамеренным.

– Что за машина, уже установили?

Оля все же вернулась к плите и принялась варить кофе. Веки Окунева с каждой минутой опускались все ниже. Уснет еще, чего доброго, прямо у нее за столом. А если она его выпроводит, может уснуть в сугробе под окнами, а ей потом отвечай.

– Машина? – Окунев загремел, выбираясь из-за стола, и принялся ходить за ее спиной – разгонял сон. – Машина известна. И хозяина установили. Но на тот момент она уже час числилась в угоне. Думаю, уже сегодня найдется где-нибудь на пустыре.

– Так что за машина?

Оля вовремя подхватила турку с огня, разлила кофе по чашкам. Кивком указала Окуневу взять свою. Тот послушно сцапал крохотную чашечку длинными сильными пальцами и почти одним глотком выпил все.

– Машина – темно-вишневый внедорожник. – Окунев поморщился то ли от того, что было слишком горячо, то ли от того, что горько, и назвал марку автомобиля. – Хозяин сам ничего не может понять.

– Странно, – задумчиво протянула Оля, так и не притронувшись к кофе. – А кто хозяин?

– Пока точной информации у меня нет, кто он конкретно и чем занимается. Имя, фамилия, адрес. Кстати, живет недалеко от места происшествия. – Окунев глянул на нее с подозрением. – А что вам кажется странным?

– Когда Вадик уходил от меня с вещами… – Оля на секунду прикрыла глаза, вспоминая прощальную улыбку Вадика. – Так вот, его прямо из нашего двора забрала такая же машина. Я, конечно, не могла видеть с седьмого этажа, кто за рулем, но что машина была такого цвета и такой марки – это точно. Думаю, их не так много у нас в городе, все-таки достаточно дорогой автомобиль. Как-то очень странно, не находите?

– Что именно? – Сна в его глазах как не бывало.

– Сначала Вадика забирает из моего двора темно-вишневый внедорожник. Точно такой автомобиль у человека, который живет недалеко от места, где Вадика нашли мертвым. Через какое-то время там же погибает Галкин под колесами точно такого автомобиля. А сам автомобиль к тому времени уже час числится в угоне. А что, если…

Она запнулась. То, что пришло ей в голову, походило на бред.

– Говорите, Ольга Викторовна. – Окунев неожиданно заинтересовался.

– А что, если машину никто не угонял, а этот человек сам сбил Галкина? Спланировал убийство, придумал этот угон, чтобы замести следы. И сбил его на своей машине, чтобы никого не привлекать к преступлению.

– Но… – начал было Окунев и запнулся.

И посмотрел на нее так, как будто видел впервые. Оле показалось, что с интересом посмотрел. Другими совсем глазами. И ей это неожиданно понравилось. Даже почему-то появилась легкая досада, что она сейчас в нелепой вязаной кофте и в бесформенных домашних штанах. Как старушка, ей-богу.

– Но если этот человек задумал убийство по такой схеме, он должен был знать, что Галкин туда придет. С какой стати он околачивался в новогоднюю ночь поблизости?

– А он мог и знать. – Она глотнула кофе и тоже поморщилась: получилось невкусно и горько.

– Откуда? Что могло заставить Ивана Андреевича блуждать в этом месте? Зачем ему этот человек?

– Он мог быть связан с Вадиком. – Оля отставила кофейную чашку, подошла к столу и стала собирать грязную посуду. – Если гипотетически это тот самый человек, который забирал Вадика из моего двора, то он не мог не интересовать Галкина.

– Почему?

– Потому что Вадик Синев Галкина точно интересовал. – Оля обернулась на Окунева от раковины, куда сгружала грязные тарелки и салатники. Повторила со значением: – Очень интересовал!

– Почему?

Окунев сложил указательные пальцы домиком и приложил их к жестко очерченному рту. Минуту, не отрываясь, смотрел на Ольгу. Потом спросил:

– Галкин ведь приходил к вам, да? На следующее утро после убийства Синева. Мы столкнулись в вашем подъезде.

– И что он вам сказал, когда столкнулись?

Оля выдернула с полки чистое полотенце, сунула его в руки Окуневу и стала подавать чистые тарелки. Тот послушно принялся вытирать, как будто это было привычным для него занятием. И ей это снова понравилось.

– Сказал, что идет навестить девушку своего сына. Назвал вас.

– И вы поверили?

– Поверил, да. Вы сами сказали, что отдыхали на даче в шумной компании, назвали адрес. Степа Галкин там бывает, я точно знаю. Мы общались какое-то время довольно тесно. Пару раз я тоже туда попадал, в эту их компанию. Мы тогда работали с ним вместе. Потом он от нас перевелся.

– И вы поверили, что я девушка его сына и Иван Андреевич идет меня навестить именно по этой причине? Сразу после вас! Через несколько часов после убийства моего бывшего парня! Не сходится, Георгий Михайлович. – Оля выключила воду, отобрала у него полотенце. Дернула за рукав черного джемпера. – Что вы подумали, когда увидели его входящим в мой подъезд? Только честно!

– Ох, непросто с вами, гражданка Волгина. – Окунев потер небритые щеки ладонями. – Что я подумал? Подумал, что папашка для сына суетится. Он нередко нам дорогу перебегал – вел расследования в частном порядке. А Степка потом сливки снимал. Получал благодарности, премии. Вот я и подумал, что это очередной такой случай.

– Вы ошиблись, гражданин Окунев, – передразнила его Оля. – Галкин пришел ко мне не как к невесте своего сына. И не для того, чтобы помочь ему вести расследование и продвигаться по карьерной лестнице. Он пришел сообщить мне, кем на самом деле был убитый Вадик.

– И кем же он был, ваш бывший парень?

– Вадим Синев, мой бывший парень, – отчеканила Оля, – был сыном человека, которого, как считает следствие, убил мой отец. Убил при ограблении банка много лет назад.

– Что-о?

На этом затяжном «о» Окунев осип. Попятился театрально, опустился на стул. Смотрел на Олю несколько минут не моргая. Потом мотнул головой, разгоняя то ли оцепенение, то ли дремоту, и спросил:

– А кто ваш отец, Ольга Викторовна?

– Мой отец…

Оля свернула влажное полотенце и сунула его на батарею. Глянула на Окунева сердито. Как будто это он был виноват в ее не слишком аристократическом происхождении.

– Мой отец, как оказалось, был вором-рецидивистом. Виктор Деревнин – не слышали о таком?

– Нет. Не доводилось.

– А вот Галкин его, оказывается, очень хорошо знал. Более того, вел его последнее дело много лет назад. И за это дело, как он утверждает, и лишился и звания, и должности.

– Ничего себе! – забормотал Окунев, растерянно озираясь по сторонам. – Но к вам-то он зачем пришел?

– Уместнее было бы спросить его, но теперь уже не получится. Сидел здесь, нес какую-то ахинею насчет ружья, которое долго висело на стене, а теперь выстрелило. Говорил, что мне теперь нужно очень бояться и что ружье недаром выстрелило в мою сторону. Бред какой-то.

– А что Степа? – нахохлился Окунев.

– А при чем Степа?

– Интересуюсь, он ваш парень или нет. Галкин мне соврал?

Ее так и подмывало спросить: «А вам какое дело, гражданин Окунев?» Не спросила, только помотала головой.

– Нет, он не мой парень. Я даже лица его не помню, если честно.

Что означает эта улыбка Окунева, она не поняла. Решила, что он радуется, что их со Степой профессиональные интересы на ней не сомкнутся. И тут же зачем-то добавила:

– Правда, разведка донесла, что он сегодня очень интересовался моей скромной персоной.

Улыбка угасла, глаза стали темнее. Окунев снова потер щетину на лице. Самое время ему сейчас встать и уйти. Вот именно на этой ноте просто встать и уйти. А он зачем-то спросил:

– Так чего вдруг Галкин вашего отца обвинил в своем увольнении?

– Не отца, а дело об ограблении банка, в котором мой покойный, – она подчеркнула это слово, – покойный отец играл главную роль. И еще тех людей, которых Галкин подозревал в соучастии, но доказать ничего не смог. Им удалось уйти от ответственности, понимаете? Потому что мой покойный отец их не сдал. Взял всю вину на себя. А люди оказались влиятельными. По словам Галкина, он не имел права не то что подозревать их в чем-то, но даже дышать в их сторону.

– Ого!

Окунев развернулся к столу, сложил руки, как первоклассник. Посидел так минуту, потом протяжно зевнул и медленно пристроил на руки подбородок.

– А ваш покойный отец, стало быть, убил отца вашего жениха? Правильно я понял?

Оля, не распознав первых признаков погружения, только кивнула.

– Да. Галкин считал, что Вадик в моей жизни появился не случайно. Что он решил отомстить отцу…

Ее перебил громкий храп. Окунев спал, сидя за столом и плотно прижав заросший щетиной подбородок к ладоням.

– Эй, – возмущенно окликнула его Оля, – вы что, спите? Не спите, слышите? Нельзя здесь спать!

Храп на секунду прекратился. Окунев даже попытался открыть глаза, но без толку. Что-то даже забормотал, будто оправдывался. Но так и не проснулся.

– Только этого мне не хватало! – Оля была в полной растерянности. – И полицию не вызовешь!

– Не надо полицию, – жалобно прошептал Окунев и снова захрапел.

Она проторчала возле него минут десять. Рассматривала его сонное лицо, казавшееся странно беспомощным. Даже потолкала в плечо, обтянутое черным джемпером. Нет, не вышло. Ничего не вышло из попыток разбудить Окунева.

Оля покинула кухню на цыпочках. Выключила верхний свет, оставила только пару точечных светильников под навесными шкафами, чтобы он, проснувшись, не стал крушить ее мебель. Взбила подушку на диване в гостиной, где два часа назад сама ворочалась без сна. Свернула плед и положила его на подушку. Для Окунева.

Сколько он проспит, сидя на стуле? Час, два? Вряд ли дольше. Сил на дорогу домой у него все равно не будет. Он сам сказал, что был на дежурстве, а потом сразу выезд на происшествие. Сутки на ногах.

Он не уедет, он останется, решила она, закрываясь в своей спальне и разбирая постель. Положила толстую кофту в шкаф, переоделась в пижаму, выглянула в окно.

Празднование закончилось, двор опустел. Детскую площадку, где еще час назад лихо отплясывали соседи, засыпало снегом. Оля поискала взглядом свою машину. Надо же, на крыше уже вырос целый сугроб. А на чем явился Окунев, неужели на такси? Чужих машин на стоянке не было.

Так, стоп. А это что еще такое?

Оля зажмурилась, открыла глаза. Еще раз и еще. Показалось, что это свет фонарей на пару с метелью творит чудеса.

Да нет же, не показалось. Из-под арки медленно выкатился темный внедорожник, проехал по двору и остановился как раз напротив ее занесенной снегом машины. Из машины никто не вышел, мотор не заглушили.

Какого она цвета? В голову полезли картинки страшной смерти Вадика, потом Галкина. Вестник смерти, темно-вишневый внедорожник, сначала увозит ее жениха, а потом сбивает Ивана Андреевича.

Она приплюснула нос к стеклу, пытаясь разгадать марку и цвет большой машины, которая остановилась рядом со стоянкой. Что, если это тот самый темно-вишневый автомобиль? Пока он числится в угоне, на нем можно еще ого сколько бед натворить. Но почему он здесь, в ее дворе?

«Пришло твое время бояться, Оля».

Она вытянула шею и замерла. Странный холодок защекотал пятки и пополз к коленям. Ей было по-настоящему страшно.

Дверь с водительской стороны открылась, на улицу вылез мужик. Походил вокруг машины, потопал – то ли ноги у него замерзли, то ли снег с ботинок пытался отряхнуть.

А потом началось что-то совсем странное. Он шагнул к ее машине, присел на корточки, смахнул снег с номера и посидел так какое-то время. Выпрямился, полез в карман. Достал телефон. Наверное, телефон, потому что в следующую минуту приложил что-то к левому уху и снова заходил вокруг своей машины. Несколько раз взмахнул свободной рукой, вернулся на водительское сиденье. В следующую минуту машина уже катила со двора.

Что это было? Что это, черт побери?

Если этот человек заблудился и случайно заехал в ее двор, тогда какого черта он сметал снег именно с ее машины? Если искал не ее, почему не очистил другие номера, соседние? Почему успокоился сразу, как только нашел ее машину? Это то, что он искал?

Ей что, пора начинать бояться всерьез?

Она медленно попятилась, нырнула в постель и укрылась одеялом с головой. Сердце отчаянно колотилось в ребра, во рту было сухо от страха, а ладони сделались влажными.

Что происходит? Что вдруг вошло в ее размеренную, спокойную жизнь с уходом Вадика? Или все началось гораздо раньше, когда умер отец? Или еще раньше, когда он появился в ее жизни? Или когда сел в тюрьму за ограбление банка и убийство охранника, которого не убивал?

– Не хочу об этом думать, – забормотала она, трясясь под одеялом. – Не хочу думать. Не хочу…

Она шептала это, как молитву, но ядовитая ухмылка Галкина стояла перед глазами. И эти его слова, что пришло ее время бояться.

Она уже собралась заплакать, как вдруг вспомнила. Окунев! У нее в доме спит человек, который сможет ей помочь. Если не защитит, то хотя бы поможет во всем разобраться.

Он сильный и умный, подумала она, проваливаясь в сон. И с ним надежно…

Глава 7

Обычное тихое утро первого января началось с грохота. Оля подскочила на кровати и с вытаращенными глазами рванула из спальни на шум. Ей показалось, что кто-то выбивает ее дверь.

– Мам, что ты вечно? – возмущался на кухне мужской голос. Снова грохот, оттуда, с кухни. – Что со мной может случиться? Все со мной в порядке, поверь. Да, не вернулся. Да, новогодняя ночь. Ты же знаешь, какая у меня работа… Да. Все, пока, увидимся. Мама, с Новым годом! Целую тебя.

Он хороший, вдруг подумала Оля. С облечением выдохнула и улыбнулась. Тут же поймала свое отражение в зеркале и ахнула. Такой растрепыш! Кое-как пригладила волосы, шагнула в сторону ванной, намереваясь скрыться там и привести себя в порядок. Не успела. Из кухни вывалился Окунев со сковородкой – между прочим, в ее переднике, надетом прямо на голый торс. Хорошо хоть в штанах.

– Привет! – улыбнулся он и тряхнул сковородой. – На этой сковороде можно пожарить картошку? А то у вас там их целая дюжина, не знал, какую выбрать. Потом они посыпались…

– Я слышала. – Оля скорбно поджала губы. – Разделись зачем, гражданин Окунев?

Он надул щеки, кстати, гладко выбритые, попыхтел, снова улыбнулся.

– Так душ принял. Извините. И побрился, нашел там у вас одноразовые станки. Утро Нового года, а я как чучело, стыдно перед такой девушкой… Кстати, полотенце я выстирал.

– Находка, а не мужчина! – ядовито процедила она, чтобы скрыть смущение.

Без черного джемпера Окунев выглядел невозможно ладным. Мускулистый, кожа гладкая, на левом предплечье татуировка – какой-то текст в три строки то ли на китайском, то ли на японском. А под левой ключицей невозможно трогательная родинка.

Что за наказание такое? С чего ее Новый год начинается?

С дурных новостей о страшной кончине Галкина – раз. Со странного мужика, который среди ночи является к ней во двор на темном внедорожнике и рассматривает номер ее машины, – два. В довершение другой мужик утром встречает ее в дверях собственной кухни со сковородой наперевес. И мужик этот полуголый, между прочим.

– Почему находка? – не понял Окунев, невозможно смело на нее пялясь.

А она в тонкой пижаме на голое тело! Оля съежилась под его взглядом.

– И тарелки мы вытираем насухо, и полотенца после себя стираем, и картошку жарим. Крестиком не вышиваете, нет?

– Нет, хотя в детстве пробовал, – признался он со смущенной улыбкой. – Мама пыталась научить.

– Не вышло?

– Нет.

– Жаль, – буркнула Оля и скрылась в ванной.

Вышло глупо, поняла она, намыливая голову. Разговор какой-то никчемный, водевильный. Он нормальный, Окунев Георгий Михайлович. Готовку вон ее нахваливал. А Вадик просто молча съедал, иногда недовольно морщился. Не обидел ее ничем, не приставал к ней ночью. Чего она к нему цепляется?

Может, потому, что не приставал?

– Вот дура, – прошептала она, подставляя лицо мощной струе воды. – Как есть дура.

Она никогда так долго не укладывала волосы и так тщательно не подводила глаза, как сегодня. Незаметно прошмыгнула из ванной в свою спальню, прислушиваясь к звукам из кухни.

Хлопоты там шли полным ходом. Окунев гремел посудой, еще и напевал что-то, тихо и в правильной тональности. Слушать было приятно. И странно приятно было рыться в собственных вещах, выбирая, в чем выйти к завтраку, который ты приготовила не сама. Она остановилась на длинном трикотажном платье василькового цвета с ярко-желтыми вставками и шнуровкой по вырезу. На ноги надела домашние атласные туфельки, которые уже почти два года лежали в коробке.

Их подарил отец на какой-то праздник и настоятельно рекомендовал надевать почаще. Утверждал, что дома женщина не должна выглядеть кухаркой. И каждый раз морщился, когда видел дочь в теплых тапках с собачьими мордами.

Правда, когда в ее жизни появился Вадик, отец об атласных туфельках больше не вспоминал. Видно, считал, что для Вадика и собачьи морды сгодятся.

Она еще раз осмотрела себя в зеркало, поправила волосы и пошла в кухню.

Окунев уже накрыл завтрак на двоих. Оделся. Стянул с себя передник и сидел у стола, не притрагиваясь к еде. С опущенной головой и зажатыми между коленей руками – как будто молился.

Оля обошла стол и уселась туда, где он поставил для нее тарелку и разложил приборы.

Окунев на нее не смотрел.

– Что у нас на завтрак? – нарушила она тишину.

Он медленно поднял голову и грустно улыбнулся:

– На завтрак у нас, Ольга, жареный картофель с остатками вчерашней утки. Свежий салат и…

– И что еще? – заинтересовалась она. На столе не было ничего, кроме того, что он перечислил.

– Еще звонок друга! На завтрак у нас с вами, Ольга, звонок друга.

Кажется, он едва слышно выругался. Не грязно, нет, но все же выругался.

– Что за друг? – спросила Оля, принимаясь за завтрак.

Она вдруг почувствовала, что дико голодна. А пожаренная им картошка, между прочим, пахла просто восхитительно. И салат был очень красиво нарезан и разложен на плоской тарелке. Она уже жевала, а Окунев почему-то медлил, покручивая в правой руке чистую вилку.

– Что? – Она остановилась и глянула на него. Быстро прожевала, проглотила. – Что случилось, Георгий?

– Звонок друга! – выпалил он с раздражением.

Воткнул вилку в самый жирный кусок утки и швырнул себе на тарелку. Глянул на Олю исподлобья и поинтересовался:

– Знаете, кто звонил?

– Нет. Но могу предположить. – Она наморщила лоб, будто размышляла. – Степа?

– Ух ты! Да вы просто… – Он усмехнулся. – Если вас уволят, пойдете работать в мой отдел?

– Меня не возьмут, – буркнула она.

– Почему?

– Вспомните о моем происхождении, гражданин Окунев. – Оля цапнула с тарелки утиное крылышко. – Мой папашка лихо чистил ювелирные лавки, а потом плавно переключился на банки! Надо же, жила себе и не знала, что я дочь знаменитого вора-рецидивиста! Интересно, а кличка у него какая-нибудь была? Как его называли в преступном мире?

– Золотой. – Мрачно глянул на нее Окунев. – Его погоняло в преступном мире было Золотой.

– Ух ты! – Оля сощурилась. – Вы же сказали, что ничего о нем не знаете?

– Не знал, Степа сейчас просветил. Позвонил, спросил, где я и что нового у меня есть по убийству его отца.

– И вы сказали, что ночевали у меня? – Оля уронила вилку на стол.

– Что ночевал – не сказал. Но где я сейчас – да. Он едет сюда, – без особой радости закончил Окунев. – Кстати, Степа мне и сказал, что Виктор Деревнин был известен в преступных кругах как Золотой. Он так обращался к каждому – «золотой ты мой». Само собой, в молодости любил бомбить ювелирные салоны. И брал в основном золото.

– Когда вы только все успеваете! – Оля встала из-за стола.

Аппетит пропал. И наряд, который она выбирала тщательно и с удовольствием, показался неуместным.

Кому есть дело до ее атласных туфелек? Налицо конфликт интересов двух бывших друзей. И предмет конфликта даже не она, а прошлое ее отца!

Окунев ведет дело о гибели ее жениха Вадима Синева и Ивана Галкина, который ее персоной явно интересовался. Наверняка он считает, что ей что-то может быть известно.

Степан Галкин тоже заинтересован в результатах расследования. Погиб его отец! Совсем недавно он был у нее и мог что-то ему рассказать – о самом визите и о том, что ему предшествовало.

А она вырядилась. Дура.

Надо было переодеться, и Оля даже пошла из кухни, на ходу поблагодарив Окунева за завтрак. Но до спальни не дошла: в дверь позвонили. Снова в дверь! Кому, скажите, тогда нужна железная дверь подъезда с кодовым замком? Ее как будто не существует для мужчин, которые к ней зачастили в последнее время.

– Доброе утро, Ольга. Я войду?

Степан, лица которого она не помнила, не дождался разрешения и вошел. Оля даже кивнуть ему не успела, как он уже снимал яркий модный пуховик, она видела такой в рекламе по телевизору. Очистил от снега замшевые ботинки и, не разуваясь, пошел в кухню. Знал, что Окунев там: от входа в дверном проеме кухни была видна его широкая спина, обтянутая черным джемпером.

– Вот скажи мне, друг, что ты здесь делаешь? – с напором спросил Степа Галкин, даже не протянув руки Окуневу.

Встал на расстоянии пары метров от стола, подбоченился, нехорошо уставился на Георгия. И снова с напором:

– Что ты здесь делаешь в такое утро? Да еще за столом! Красиво, не правда ли? Да, Жора?

Оля вернулась в кухню, замерла. Наконец ей представилась возможность рассмотреть этого Степана как следует.

Да, он явно хорош, Алла Ивановна не соврала. Высокие скулы, яркий рот, красивый нос, который не испортил бы даже женщину. Глаза удивительного цвета. Цвет штормового моря, блеск отполированной стали – как еще их описать? Ресницы темные, длинные, пушистые. Гладко выбритый череп тоже его не портил, скорее наоборот – сообщал внешности что-то экзотическое.

Высокий, выше Окунева и гораздо выше своего отца. Тоньше, чем Георгий, в кости, но от этого не кажется слабее. Наоборот, в его изящной гибкости чувствовалась дикая сила. Опасная сила, решила она, вдоволь на него насмотревшись.

– Повторяю вопрос: что ты здесь делаешь? Извините, Оля, ради бога, извините! Вчера вечером под колесами машины погиб мой отец.

– Я в курсе, – кивнула она. – Георгий, собственно, из-за этого пришел.

– О как! Работает, стало быть? – Степан с ухмылкой оглядел накрытый стол. – И попутно угощается? Ты здесь с ночи, Жора, я угадал? Я звонил твоей матери, она сказала, что ты не ночевал дома. Можно полюбопытствовать, куда ты отправился с места происшествия? Сюда, да? К Ольге?

Георгий обернулся, глянул на Ольгу и как-то так склонил голову, что она прочла в этой позе: «а я предупреждал».

– Ну ты, Жора…

Губы Степана плотно сжались, он тяжело дышал. Что его так корежит – от горя или по причине задетого самолюбия? Она решила, что пора вмешаться.

– Степан, минуточку внимания.

Она медленно вышла на середину кухни, даже не подозревая, какой выглядит красавицей в своем длинном платье василькового цвета с ярко-желтой отделкой. И туфельки атласные оказались кстати. И красивая прическа, над которой она минут двадцать трудилась.

Мужчины уставились на нее. Степан еще плотнее стиснул губы. Взгляд Георгия сделался невеселым и каким-то глубоким, как будто он принимал трудное и важное для себя решение. Как будто заранее знал, что проиграет, но уступать был не намерен.

– Я вправе принимать у себя дома кого хочу и когда хочу, это информация для вас, Степан, – холодно кивнула она гостю. – И угощать могу кого хочу. Вам понятно?

Степа интенсивно замотал головой, будто мух отгонял. Или пытался избавиться от нехороших мыслей, роившихся в голове. Точно как его отец, тот так же мотал головой, сидя вот здесь за столом. Степан вдруг хмыкнул и шагнул к столу.

– Раз здесь принято угощать, я, пожалуй, воспользуюсь.

– А вас я не приглашала, – рассердилась Оля, но все-таки полезла в шкаф за чистой тарелкой.

Она не понимала, почему она так злится. Внешне Степан ей даже нравился. Он не мог не нравиться, Алла Ивановна оказалась, как всегда, права. Он был невероятно хорош собой. Может, потому и вел себя как победитель? Может, именно это ее и бесило?

Степан правильно понял ее. Коротко попросил прощения и снова уставился на Окунева.

– Итак, коллега, что на данный момент вам удалось узнать по факту наезда на моего отца? Наезда, повлекшего за собой смерть?

Подцепил с тарелки кусок утиной грудки, уже остывший и покрывшийся слоем застывшего жирка. Оля подавила в себе желание разогреть утку.

Она его не приглашала, вот.

– Что могу сказать… – Георгий очнулся и провел ладонью по щеке, будто проверял, не успела ли за час снова появиться щетина. – Наезд был умышленным, коллега.

– То есть? – Степан вытянул шею в его сторону. – Ты хочешь сказать, что его специально?.. Что он не сам попал под колеса?

– Нет, Степа. Его хотели убить и убили.

Степан уронил вилку с куском холодной утки на тарелку. Сгорбился. Руки сунул в подмышки и уставился в стол.

– Очевидцы утверждают, что было две попытки, – продолжал Георгий на одной ноте. – Первая мимо, он успел отскочить. Потом машина вернулась, и второй раз ему не удалось уйти от преследователя.

– Машина установлена? Хозяин? – Голос Степана вибрировал от гнева.

– Машина к тому моменту значилась в угоне. Но, что странно, Степа, – Окунев дождался, пока тот поднимет на него глаза, – происшествие случилось поблизости от места, где живет хозяин этого автомобиля. Вот Ольга высказала весьма смелое предположение…

– Ольга? – Степан нервно дернулся, обернулся. – Предположение?

– Да. Ольга.

Окунев глянул на нее совсем иначе. Теплее, доверительнее – как будто обласкал взглядом, предлагая включаться в разговор. Призывно дернул подбородком.

Оля кашлянула, прочищая горло:

– Я предположила, что машину никто не угонял. Что вашего отца, Степан, убил хозяин автомобиля. Он заранее задумал это преступление.

– Но он заявил об угоне!

– Никто не станет искать угнанный автомобиль на месте его стоянки, да еще в новогоднюю ночь. Наверняка приняли заявление в дежурной части и передали ориентировки по рации всем дежурным постам ДПС. Праздник, понимаешь…

– Логично! – неожиданно похвалил Степан. – Так именно и бывает, и не только в новогоднюю ночь. Выезжают обычно, если гараж был вскрыт или в момент угона причинен ущерб стоящим рядом автомобилям. А если со стоянки перед домом, тогда, честно скажу, выезд осуществляется не всегда. Не так ли, коллега?

– Не так. – Окунев настырно боднул воздух. – Протокол осмотра должен быть. Может, он и был, не знаю. Просто там такой двор, что спрятать тачку элементарно. Так что алиби хозяина на момент совершения преступления проверить надо – сто пудов. И протокол осмотра места происшествия.

– Вот и проверяй! – зло фыркнул Степан.

Поднял с тарелки вилку с холодной утиной грудкой и принялся жадно ее рвать зубами.

– И проверю!

Окунев тоже вцепился зубами в холодное мясо. А Оля уже пожалела, что убрала свою тарелку. К ней вернулся аппетит.

– И проверяй! Вместо того чтобы объедать бедную девушку! – пробубнил Степан с набитым ртом.

– И проверю! – тоже невнятно ответил Окунев. – Тем более что хозяин машины может быть знаком с ее бывшим парнем, который погиб на том же месте, что и твой отец.

Степан замер на мгновение, потом ехидно поинтересовался:

– Откуда версия о знакомстве? Снова от Ольги?

– От Ольги, от Ольги, – покивал Окунев, интенсивно уничтожая еду, как будто не хотел, чтобы еще что-то досталось Степану. – Она видела, как ее парня со двора увозил именно темно-вишневый внедорожник. Автомобиль той же марки, как тот, что раздавил твоего отца, Степа. Как-то слишком много совпадений, не находишь?

Степан задумался, замер с раздутой щекой. Кое-как проглотил непрожеванные куски, встал, запил водой прямо из-под крана. Вытер яркий рот ладонью и заходил по кухне. Оля от окна наблюдала за его перемещениями. Окунев по-прежнему сидел за столом. Он уже почти все съел, что было на тарелках.

– Значит, что у нас получается? – встал столбом посреди кухни Степа и провел рукой по гладко бритому черепу. – Некто Вадим Синев заводит роман с гражданкой Волгиной. Зачем он это делает?

Оля стеснительно пожала плечами. Высказывать предположение, что Вадику она могла просто нравиться, поостереглась. В самом деле, он так внезапно ее бросил и так некрасиво, нелестно о ней отзывался, что об искреннем чувстве здесь можно забыть.

Кажется, Степан думал так же.

– Вадим заводит с Ольгой отношения предположительно для того, чтобы отомстить ее отцу, который вдруг объявился после стольких лет отсутствия. Это логично, коллега? Можем мы так думать, зная, что Деревнин Виктор Петрович был осужден за убийство отца Синева в том числе?

– Можем, – кивнул Окунев и призывно шевельнул бровями в Олину сторону.

Она его знак не поняла, продолжила подпирать задом подоконник. Оказалось, он призывал ее сварить кофе.

Вот наглость – второе счастье, а? Ввалился среди ночи, остался ночевать, вымылся, побрился, наелся. А теперь десерт?

– Сами варите, Георгий, – поджала она губы. – Я не хочу!

Надо же, а ее каприз его даже обрадовал. Одобрил, выходит, что она позволила ему похозяйничать. Степан нахмурился, проводив коллегу нехорошим взглядом от стола до плиты.

– Итак, в жизни Ольги появляется долгие годы отсутствовавший отец. И почти сразу за ним – Вадим Синев. Потом отец умирает при весьма странных обстоятельствах. Вадик ее бросает и погибает следом. Мой отец, которому не давала покоя история Виктора Деревнина и его подельников, начинает активничать и тоже погибает. О чем это нам говорит, коллега? – обратился Степа к спине Окунева.

– Это говорит о том, что оба убийства связаны между собой и ниточка ведет в далекое прошлое, – пробубнил не совсем внятно Окунев.

Резко снял с огня турку с вываливающейся через край темной пышной пенкой. Повернулся к ним, спросил, кто хочет кофе, и тут же стал разливать по трем чашкам. Захотели все. Пока Оля пробовала кофе, сваренный Окуневым, – надо же, вкусный, крепкий и почему-то не горький, как получался у нее, – Георгий успел убрать грязную посуду в раковину. Сел за стол и на правах хозяина жестом предложил им со Степаном занять места напротив.

Нормально? Он уже рулит в ее доме!

Она сердито глянула на него. Заметила, что Степан смотрит на Окунева так же недобро. И тут же мысленно примкнула к его лагерю. Они со Степаном против Окунева. Вот так! Нечего, понимаешь, превышать полномочия.

– В далекое прошлое… – задумчиво произнес Степан. – Отцу не давала покоя эта история. Он считал, что Деревнин – ваш отец, Оля – взял на себя убийство старшего Синева, хотя на самом деле не убивал его. Отцу покоя не давала мысль, кого покрывал Деревнин. А пару лет назад, когда он снова появился в городе и поселился вместе с дочерью, отец…

– Что? – в один голос спросили Оля и Окунев.

– Отец решил, что Золотой явился, чтобы защитить вас, Оля. – Он отвесил ей легкий поклон. – Мой отец предположил, что Ольге может грозить опасность и поэтому Деревнин теперь все время рядом.

– Чтобы защищать? – Оля поежилась. – Но что мне может угрожать? Я ничего такого…

– Дела вашего отца ударили рикошетом по многим людям. Желающих поквитаться с ним было достаточно. Еще на зоне на него было несколько покушений. По заказу, разумеется. Потом он вышел и исчез, его просто не могли найти. И вдруг он появляется рядом с вами.

– Но и без него я никогда не чувствовала опасности… Знаете, я думаю, вы ошибаетесь. Я вполне спокойно жила до его появления. По-моему, все просто: он поселился у меня, потому что ему всего-навсего негде было жить.

– Не смешите, – довольно резко перебил ее Степан. – У него было столько денег, что он запросто мог купить подъезд в вашем доме, если не весь дом.

– У моего отца? Денег?

Она растерянно заморгала и глянула на Окунева, мысленно решив перебраться в его лагерь за поддержкой. Но Окунев смотрел безучастно, и ей пришлось остаться на нейтральной территории. Она ни с кем из этих двоих, она сама по себе. Она насупилась.

– Он, конечно, не пришел ко мне нищим. Помог с ремонтом, купил мебель, но это не такие деньги, о которых вы, Степан, говорите. После его смерти я нашла в его комнате документы, удостоверяющие личность, банковскую карту с нулевым балансом и кошелек с некоторой суммой долларов.

– И все? – недоверчиво хмыкнул Степан.

– И все! Никаких кладов.

– Хорошо, вы не нашли, так, может, ваш жених что-то находил? – не унимался Степан. – Он комнату вашего отца не обыскивал?

– В тот момент, когда здесь поселился Вадик, комната отца была полностью освобождена от его вещей, – холодно заметила она. – Вадик, к его чести, ни разу без меня туда не входил и никогда не проявлял никакого интереса к моему отцу. Ни до его смерти, ни после.

– Его могли использовать втемную, – вдруг подал голос Окунев. И глянул на Олю с явной тревогой. – Он мог просто наблюдать за вами. По приказу.

– Чушь! – вспыхнула она. – И спал со мной по приказу, да?

– Так бывает, – вздохнул Окунев, опуская глаза.

У нее вдруг задрожали колени от слабости.

Вся эта история, которую излагали здесь эти двое, показалась ей надуманной и глупой.

При чем здесь ее отец? Он умер от естественных причин, у нее даже медицинское заключение имеется на этот счет. Да, его внезапная кончина показалась им с Аллой Ивановной странной. Он производил впечатление человека вполне здорового, крепкого, но медики настаивали, что он умер от естественных причин. Так зачем вытягивать из прошлого какую-то историю, о которой уже никто не помнит? Он почти два года жил с ней бок о бок, и ничего такого не происходило. И вдруг начало происходить уже после того, как его не стало? Смешно!

Идем дальше. При чем здесь Вадик? Ему пробили голову, а не выстрелили в сердце. Может, там вообще была пьяная драка? Может, это самый обычный хулиган, уличный вор? А вдруг Вадика тоже сбила машина? Может, там особо опасный участок дороги? Почему нет?

Что касается Галкина, то этот мог просто сунуть нос не туда, куда надо. Он очень неприятным человеком ей показался, пусть о мертвых так и не принято. Мог достать кого угодно, тем более в праздник.

– Знаете, – она охватила себя ладонями, почувствовав, что дрожит. – Мне кажется, вам пора.

– Что пора? – не понял Окунев и заморгал растерянно.

– Пора уйти. У меня на сегодня планы, – соврала она.

И тут же решила, что уедет к Алле Ивановне на дачу, не дожидаясь послезавтра. Надо успокоиться, все обдумать, а одной у нее не получится. Ей нужна помощь. Алла Ивановна ей помогает всегда, между прочим, без всякого корыстного интереса в смысле повышения показателей по раскрываемости.

Ой, как некрасиво. Как некрасиво двум этим профессионалам использовать ее. А она-то, дурочка, вырядилась.

– Уходите! – приказала она и резко выбросила руку в сторону двери. – Я устала от вас обоих! Мне нечего вам сказать. И помочь в расследовании тоже нечем. И клада у меня нет! Уходите!

Галкин с Окуневым молча поднялись и друг за дружкой двинулись к выходу. Георгий обулся, натянул толстую черную куртку и сразу стал неповоротливым и громоздким. Степан застегнул под самым подбородком модный яркий пуховик. Встали плечом к плечу и требовательно на нее уставились.

– Что? – вскинулась она. – Что еще?

– Если вдруг вы что-то вспомните, даже то, что может показаться вам несущественным… – начал бубнить Окунев.

– Непременно позвоните, – перебил Степан Галкин.

– Мне нечего вспоминать, – отрезала Ольга.

И тут же вспомнила о странном человеке на большом внедорожнике, который обметал снег с номера ее машины.

Рассказать или нет? Рассказать?..

Нет, не станет она им ничего рассказывать.

Этот человек мог явиться к ним во двор без всякой связи с ее делами. Просто заблудился. Просто перепутал дворы. И просто решил, что обметать все номера подряд, отыскивая нужный, бесполезное занятие, поэтому и уехал.

Не станет она им ничего рассказывать. А вот Алле Ивановне расскажет. Та непременно что-нибудь посоветует. Потому что умница и потому что в их дружеских отношениях нет и тени корысти.

Они ушли, Окунев и Галкин, сердито толкаясь в дверном проеме. Галкин все пытался навязать ей свой номер телефона, но она отказалась. Окунев этого делать не стал – знал, что его номер остался в памяти ее мобильника. Он ведь звонил ей ночью.

Она вернулась на кухню, подошла к окну. Через несколько минут из подъезда вывалились эти двое. И сразу разошлись в разные стороны. Ни один так и не поднял глаза на ее окна.

Вот-вот, это еще раз подтверждает ее догадки. Она им нужна только для дела. И нечего было наряжаться, им бы и тапки с собачьими мордами сгодились.

Глава 8

Загородный дом его матери не был виден за снежными шапками, венчающими низкорослые ели. Дом тоже был невысоким: конек крыши летом выглядывал из-за забора метра на полтора, не больше. Мать предпочла одноэтажное строение с глубоким теплым подвалом, в котором обустроила себе спортзал и небольшой бассейн.

– Очень мне надо на старости лет ломать ноги на лестницах! – фыркала она на все предложения архитекторов. – Один этаж, но какой!

– Какой? – вытягивали шеи архитекторы.

– Просторный.

После долгих переговоров и бесчисленных изменений получилось нечто громоздкое, расползшееся почти по всему участку. Низкорослым елкам еле-еле нашлось место вдоль забора. Машину мать вкатывала от ворот прямо в гараж, въездная дорожка в три метра не считается. Степану парковаться на ее участке было негде, так что свою машину он всегда оставлял за забором. И в сам дом попадал не сразу. Своих ключей у него не было – мстительная прихоть матери. А на его звонки здесь не всегда спешили открывать.

Да он и не часто навещал мать в этом доме. Они встречались все больше на нейтральной территории: в кафе, в ресторанах, в гостях у общих знакомых. В квартире у Степана мать не была ни разу.

– Степа – взрослый мальчик, у него своя жизнь, и ни к чему мне в нее вторгаться, – повторяла она своим приятельницам, боясь признаться, что он не позвал ее к себе ни разу. Ключей от его квартиры у нее тоже, естественно, не было.

Он запер машину, повертел головой, осматриваясь. Других машин не видно, следов их недавнего присутствия – тоже. Значит, мать или одна, или привезла кого-то на своей тачке.

Он вздохнул, вспомнив ее последнее увлечение, на три года моложе самого Степана. Подошел к калитке, позвонил – раз, другой, третий. Тишина.

Спит, что ли? Она здесь, в доме, он это точно знал. По его сведениям, после встречи Нового года мать прямо из ресторана направилась за город. Это было в начале четвертого утра, сейчас пятнадцать ноль-ноль, давно пора было выспаться. Почему же она не открывает?

Степа не выдержал и минут через десять полез через забор. Мать терпеть этого не могла и грозилась сдать его участковому, если он попробует забраться еще раз. Он послушался и пару лет назад прекратил ее пугать.

Но сегодня был особый случай. Сегодня погиб его отец, ее бывший муж. Должна же она об этом узнать.

Он ловко спрыгнул в глубокий снег, обогнул ель и пошел к крыльцу. Отряхнулся еще на ступеньках, потопал громко, похлопал себя по рукавам, стараясь произвести как можно больше шума. Бесполезно, мать на все эти звуки никак не отреагировала.

Не дай бог, заперто. Что ему тогда, назад прикажете ехать? Не станет же он молотить во все окна подряд! А какую комнату мать сегодня выбрала в качестве спальни, можно только гадать. Она любила перемещаться по дому с подушками и одеялом.

Дверь оказалась незапертой. Степан вошел в просторный холл, огляделся. Чисто, тихо, свет нигде не горит.

– Мам! – позвал он негромко и прислушался. Тишина. – Мам, ты дома? Мама!

Где-то хлопнула дверь. Или ему показалось? Шагов слышно не было, зато, он мог поклясться, где-то оглушительно храпели. Значит, мать все же притащила очередного ухажера.

– Мама! – заорал Степан. – Мама, выйди, пожалуйста, ты мне срочно нужна!

– Что голосишь, Степа?

Голос матери, негромкий и властный, заставил его вздрогнуть. Степан повернул голову. Мать стояла в широкой арке, венчающей вход на кухню. В руках – кофейная чашка. Тщательно накрашенная, замысловато причесанная, в бархатном домашнем костюме изумрудных оттенков.

«Значит, храпела не она», – со злостью подумал Степан и натянуто улыбнулся.

– Привет, мам, с Новым годом, – пробормотал скороговоркой, подошел к матери и клюнул ее губами в густо напудренную щеку. – Прекрасно выглядишь.

– Ой, хватит, Степа, ерунду молоть.

Но по скользнувшей по губам улыбке он догадался, что ей приятно.

– Кофе будешь? – спросила мать, кивком приглашая в кухню.

– Да. – Он быстро скинул куртку и пошел за ней. – А кто там храпит, мам?

– Да так, – беспечно махнула она рукой, не оборачиваясь, – ерунда. Не то, что ты подумал… Кстати, Степка, я приготовила тебе подарок! Сейчас принесу.

– Ма, а я не успел, – честно признался он, снова обращаясь к спине матери. Она почему-то упорно не желала поворачиваться к нему.

– Переживу, сынок. – Она скрылась из кухни.

Он налил себе кофе, сел за стол, на ходу отметил, что никаких следов пиршества незаметно. В кухне чисто, в раковине пусто. Может, и правда тот, кто храпит где-то в доме, ничего для матери не значит? Может, уже угомонились, наконец, ее не желающие сдаваться гормоны?

Он успел сделать три глотка, когда она вернулась.

– Вот, детка, это тебе. – Она с грохотом швырнула на стол ключи от машины, села напротив. – Можешь не благодарить.

– Мама!.. Мама, это же!.. – Он по-детски широко улыбнулся, на мгновение забыв, с какой печальной новостью явился. – Мама, это же моя мечта!

– Знаю. Потому и дарю. – Она хмыкнула, посмотрела на него поверх чашки со странным любопытством. – Оформила на себя, а потом перевела на тебя дарственной, чтобы у твоих генералов не было к тебе никаких вопросов.

– Мама, спасибо! – Степа сорвался с места, подлетел к матери, звонко расцеловал в обе щеки. – Вот это сюрприз! Блин, а я без подарка! Прости, ладно? Я исправлюсь, честно! У меня есть одна идея…

– Ах, оставь, сынок, оставь.

Она отстранилась и кивком велела ему вернуться на место. Снова уставилась тем же странным взглядом. Подождала минуты две, смакуя последние глотки кофе, потом со вздохом спросила:

– Что мнешься? Говори.

– Что говорить?

Степан поежился. Портить матери праздничный день печальной новостью очень не хотелось. Тем более сейчас, когда она наслаждалась произведенным эффектом. И потом, он не знал, как эта новость на нее подействует. Они с отцом расставались тяжело. Громко скандалили, мать подолгу и часто плакала. Долгие годы не желала о нем ничего слышать, а Степану так и не простила частых свиданий с отцом.

Во всяком случае, так она сама утверждала, и не раз.

– Говори, зачем пожаловал, – потребовала мать, и глаза ее сделались злыми.

– Понимаешь, ма… – Он замялся, подбирая нужные слова. – Тут такое дело…

– Ни за что не поверю, что ты явился сюда в первый день нового года, чтобы поздравить меня! – фыркнула мать в пустую кофейную чашку и с грохотом поставила ее на стол. – Да еще с пустыми руками! Да еще через забор лез! Степа, что? У тебя неприятности по службе? Ты во что-то вляпался? Говори, не томи. В чем дело?

– Дело в отце, ма, – промямлил Степан и вжал голову в плечи.

Он ненавидел себя за малодушие и трусость, но мать всегда так на него действовала. И не на него одного. Так же точно она подавляла волю отца и всех мужчин, которые у нее случались потом. И волю всех своих подчиненных. Баба из стали – так называл ее покойный отец.

– В отце? – Мать удивленно округлила подведенные глаза. – Степа, при чем здесь твой отец? Мне казалось, эта тема закрыта у нас с тобой раз и навсегда. Давно закрыта! И я…

Она рассвирепела. Человек, плохо ее знающий, ни за что бы об этом не догадался. Но Степа знал ее всю жизнь, поэтому сразу угадал приметы зарождающегося бешенства в ее затяжных выдохах, полуприкрытых глазах и нервном подергивании губ. Еще минута – и мать начнет на него орать. Грубо, жестко, некрасиво.

Он этого не хотел. Ему и так нелегко. Не давая ей распалиться, он произнес главное:

– Его больше нет, ма. Отца больше нет.

– Что?

Ему показалось или она в самом деле ойкнула? Ее тяжелое дыхание странно сбилось, стало коротким и прерывистым. Глаза широко раскрылись. На долю секунды мать показалась ему слабой и ранимой – как многие другие женщины, которых он знал.

– Что? – повторила она незнакомым дребезжащим голосом. – Что ты сказал об отце, Степа?

– Его больше нет, ма. Он… Он умер.

Стоило это выговорить, как сделалось так невыносимо больно, что он впервые почувствовал, с какой стороны груди у него сердце. Ни разу не беспокоило, а тут заныло, и так противно, болезненно. И горло перехватило, и в глазах защипало.

– Ваня умер? – громким шепотом спросила мать, впервые за долгие годы назвав отца по имени. – Но этого не может быть, Степа. У него крепкое здоровье, он недавно проходил обследование.

– Отец? – Степа изумленно уставился на мать. – Проходил обследование? Почему я об этом ничего не знал? Я не знал! А ты знала?

– Да-да, ты не знал, а я знала! – с привычным раздражением перебила она. И тут же заговорила быстро, как будто еще можно было что-то исправить, обогнать беду: – Он просил связать его с нужными врачами, я не отказала. Тебе просил не говорить. Но все оказалось нормально. Я сама звонила потом докторам и узнавала, не надеялась на его честность. Так, возрастное гормональное недомогание. Я еще посоветовала ему больше бывать на воздухе и не засорять голову всяким мусором. От плохих мыслей, знаешь, сынок, сколько болячек… Он не мог умереть, Степа! Не мог!

И его волевая, сильная мать расплакалась! Плечи ее вздрагивали, ладони закрывали лицо. Она плакала и все время шептала:

– Ванечка, Ванечка мой…

Степа вдруг понял, что очень благодарен ей за эти слезы. За неподдельное горе, которое она разделяет с ним.

Они как будто снова стали семьей.

– Мам, не надо.

Он встал, налил воды из стеклянного пижонистого чайника ядовито-оранжевого цвета, подал матери стакан.

– Не надо, мама, не расстраивайся так, пожалуйста. Вы же не общались почти. Даже ненавидели друг друга. Не расстраивайся ты так, мам.

Мать неожиданно стихла. Вытерла слезы ладонями, а ладони о бархатные рукава домашней кофты. Тоже совсем на нее не похоже. Оттолкнула его руку со стаканом. Встала и, старательно пряча от него заплаканное лицо, подошла к окну. Замерла так, спиной к нему минут на пять. Степа тоже оцепенел. Стоял со стаканом непонадобившейся воды, смотрел на мать и не двигался.

– Как, – неожиданно нарушил тишину ее привычно холодный и строгий голос, – как он умер, Степа?

– Его убили, мам. – Снова в горле застрял комок, мешающий говорить. – Подло убили.

– Как его убили? – Голос матери сделался почти механическим, будто говорил робот.

– Раздавили машиной.

– О господи! – Она резко обернулась; лицо с размазавшейся косметикой, искаженное гримасой боли, было страшным. – Его раздавили намеренно?

– Да.

– Как это случилось, Степа? – Взгляд матери остекленел, рот оскалился. – Как? Расскажи мне все!

И он начал рассказывать, что знал. Как отец поехал зачем-то в праздничную ночь по непонятному адресу. Как гулял там по незнакомым улицам в одиночестве. Потом из-за угла выкатилась машина и поехала прямо на него. Ему удалось удачно отскочить в сторону, машина его не задела.

– Отец, по словам очевидцев, побежал не оглядываясь.

– Зачем? Зачем он побежал? – Мать сгорбилась, снова закрыла лицо руками. – Бедный мой…

– Думаю, он хотел добежать до ресторана, там почти рядом. Но не добежал. Он сам себя загнал в ловушку. В трех метрах от входа в ресторан – очень узкая улица. С двух сторон нагребли сугробы снегоуборочной техникой. Взобраться на них он не успел. И добежать до ресторана не успел. Его… Его убили, мам.

Степа неожиданно тоже разрыдался. Подошел к матери, обнял ее за плечи, уткнулся лицом в ее макушку и стоял, всхлипывая.

Отца было очень жаль. И не потому, что тот всю жизнь помогал ему. Сначала с уроками, потом с приемами рукопашного боя, потом с продвижением по службе, когда параллельно со Степаном вел расследование. Мать даже не знала, как тесно он общается с отцом. Но больно сейчас было не поэтому. Просто он был его отцом, единственным человеком, которому Степан доверял без оглядки. Единственным в жизни.

Мать повернулась к нему. Они обнялись и простояли так долго. Она всхлипывала и жалобным голосом просила у него прощения. За безотцовщину с самого детства. За отца, которого бросила, потому что устала от его одержимости. Степан слушал, не перебивая. Такой доверительной близости у него с матерью не было никогда. Разве что в самом детстве, когда он еще не в состоянии был это осознавать.

Потом мать отстранилась и вышла из кухни, велев ему ждать. Ее не было довольно долго. Степан уловил, как стих чужой храп, потом послышался недовольный мужской голос. Через несколько минут кто-то прошелся тяжелым шагом мимо кухонной арки. Хлопнула входная дверь. Ясно, мать выгнала гостя.

В кухню она вернулась только минут через пятнадцать. Строгая, подтянутая, с обновленным макияжем, хотя, как ни старалась, скрыть следы недавних слез не смогла.

Она сразу села к столу. Уставилась на Степана, как на подчиненного. Он знал этот ее взгляд и не раз благодарил судьбу и отца за то, что не поддался на ее уговоры и не стал работать под ее началом. Ему по душе путь, указанный отцом.

– Есть разговор, сын. Серьезный.

– Слушаю, мам.

Степан попытался поймать через стол ее руку, но мать не позволила. Ясно, минута близости прошла. Что за человек! Он сделался серьезным, по ее примеру, запрятал боль как можно глубже.

– Я хочу знать, над чем отец работал в последнее время. – Она уставилась на него.

– Ма, но ведь он давно не работал, – осторожно начал Степан.

– Хватит, Степан! Хватит молоть чепуху! – прикрикнула мать и звонко хлопнула ладонью по столу. – Мне известно, что он помогал тебе. Он параллельно вел все твои дела. Своим продвижением по службе ты обязан отцу. Покойному.

Мать справилась с подступившими слезами довольно быстро. Отдышалась. Посмотрела на Степана с нарастающей неприязнью. И потребовала:

– Говори!

– Мама, честно, ничего такого! Клянусь! У меня сейчас в производстве нет серьезных дел, поверь. – Он не врал. Давнее дело отца – это давнее дело отца, его он своим не считал. – И отца я давно не видел. Созванивались, да. Но видеться не виделись давно. Я даже не знал, что он всерьез занялся своим здоровьем. Ты знала, а я нет! И никаких уголовных дел, поверь!

– Ага. – Мать закусила нижнюю губу, опустила голову, несколько минут была неподвижна, потом глянула на него строго. – А говорили о чем?

– Да ничего серьезного. Вообще ничего такого.

Степа вильнул глазами в сторону арки, разделяющей кухню и холл. Он не знал, нужно ли рассказывать матери о девушке Ольге, которой отец интересовался как дочерью старого врага. А о ее парне, которого убили? И о том, что отец погиб в том же самом месте, что и парень этой девушки?

Можно было бы, конечно, обо всем этом рассказать, если бы эта девушка не нравилась Степану. Мать ведь камня на камне не оставит, превратит жизнь этой несчастной в кошмар. Он знал свою мать. И достаточно разбирался в людях, чтобы понять: Ольга Волгина – лицо, совершенно не заинтересованное. Она просто оказалась дочерью не того человека и случайно попала в точку, где сходятся чужие интересы, больше ничего.

– Хорошо, – нарушила тишину мать. – Если не было ничего серьезного, я хочу знать, о чем несерьезном вы говорили. Давай, Степа, не томи! Или я сама шаг за шагом восстановлю все твои действия за две последние недели, а у меня это получится, ты знаешь, и тогда…

Угроза подействовала.

– Я рассказал отцу, что на даче у знакомых познакомился с симпатичной девушкой. Мы говорили о ней, мам, причем он очень детально все выспрашивал, я даже удивился.

– Ага! – Она выглядела удовлетворенной. – Стало быть, без бабы все же не обошлось. Так, дальше.

– А дальше я узнал, что отец навещал эту девушку, – нехотя признался Степан. – И у них был долгий разговор. А у девушки не так давно парень погиб.

– Парень? Она что же, не успела его схоронить и на дачу отправилась, праздновать? – звонко и зло фыркнула мать.

– Нет, мам. Ты все не так поняла. Она к тому моменту с ним уже рассталась.

Степан тяжело вздохнул. Это то, чего он боялся. Мать сейчас начнет поливать Ольгу грязью, к каждому его слову будет цепляться. А если еще узнает, кем был ее отец…

– Ага! Парень ее бросил, а она отомстила? – Да, мать подтверждала его худшие опасения. – А следом и мужика, который интересовался его смертью, на тот свет отправила, так, что ли? Ты в кого втрескался, Степа? Может, она маньячка какая-то! Может, это она твоего отца машиной переехала?

– Мама! Мама, остановись! – взвыл Степан, закатывая глаза. – Прекрати немедленно! Следствие ведется!

– Кто следователь? – тут же переключилась она.

– Жорка Окунев. Достаточно авторитетный для тебя, да?

Мать сразу стихла. О соперничестве давних приятелей ей не было известно, к Жорке она была настроена вполне приязненно. Как-то даже обедала пару раз с его матерью, еще когда Степа и Жорка учились вместе в университете.

– И что Георгий говорит? – Мать немного сбавила обороты.

– Пока ничего, мам. Версий много, подозреваемых нет, – пожал плечами Степа. И неожиданно для самого себя зачем-то пожаловался: – Я к ней сегодня приехал, а он уже там! И по ходу с ночи там у нее.

– Хороша девица, нечего сказать! – неожиданно развеселилась мать и погрозила ему пальцем. – А ты не ревнуй, не ревнуй! Чем раньше остынешь, тем лучше. Что это за девушка такая, у которой сначала погибает бывший парень, а потом сразу за ним человек, который решился ее навестить? Странно, не находишь? Как зовут-то твою пассию? Что за фифа?

– Никакая она не фифа, мам. Обычная девушка. Красивая, умная. Круглая сирота, что совсем неплохо. Даже наоборот, учитывая… Н-да.

Вовремя он остановился.

– Понятно. – Мать склонила голову к левому плечу, изучающе смотрела на него какое-то время. Потом спросила: – Что-то в ней все же не так, да, Степа? В чем подвох, сын?

– В смысле? С чего ты взяла?

Он энергично провел рукой по гладко выбритому черепу, стараясь локтем загородиться от взгляда матери, который резал лазером.

– Ты упорно не называешь мне ее имя и фамилию, Степа. В чем дело?

– Ой, да ни в чем, ма!

Он повертел шеей, будто разминался. На самом деле не знал, куда деться от всевидящего ока матери.

– Как ее имя и фамилия, Степа? – почти ласково произнесла она.

Она поставила локоть на стол, пристроила подбородок на изящно растопыренной ладошке. Она забавлялась его смущением.

– Ее имя и фамилия тебе ни о чем не скажут, мам. Она не девушка твоего круга, – произнес он со вздохом.

– И все же, Степа?

– Ольга. Ее зовут Ольга. Фамилия Волгина. Ольга Викторовна Волгина.

Уже через секунду он онемел от дикого мата, вырвавшегося из уст матери.

Она никогда не ругалась матом при нем. Она при нем вообще никогда не ругалась. Брала голосовыми модуляциями и взглядом, когда хотела запугать его или выбить почву из-под ног. А тут такое!

– Эту девку зовут Ольга Волгина, я не ослышалась? Степа! Посмотри на меня! – Мать поймала его руку и впилась ногтями в пальцы. – Эта девка – дочь рецидивиста Деревнина? Ты знал об этом?

– Узнал потом. Не сразу, – нехотя признался он и высвободил руку. – Только я не пойму, что это меняет.

– Это меняет все! – заорала она не своим голосом, срываясь с места. – Все меняет! Вон, оказывается, в чем дело! Дай мне немедленно телефон Георгия! Я ему скажу!.. Эту девку нужно арестовать, немедленно! Это она виновна в гибели твоего отца! Она, ее месть! Она мстила твоему отцу за то, что он посадил Витьку Деревнина много лет назад. Посадил за то, что он не совершал!..

Неожиданно мать замерла посреди огромной кухни, как будто споткнулась, и умолкла, точно прикусила язык. Испуганно глянула в его сторону, сжалась вся, пробормотала со стоном:

– На всех на нас грех, Степа. На всех. И смерть ее матери – наш грех. Господи, прости!

– Мам, ты о чем? Чего ты?

– Послушай меня, сынок! Послушай! И сделай так, как я тебя попрошу! – Мать подлетела к нему, обняла сзади за плечи, прижалась щекой к его голове. – На этих людях проклятие, поверь мне! Тебе надо держаться от всего этого как можно дальше! Эта девица, вся эта семья… Это не то, что тебе нужно! Это погубит тебя! Погубит твою карьеру, жизнь!

– Мам, но погиб мой отец, и я обязан…

Но мать не дала ему выговорить ни слова. Закрыла своей ладошкой ему рот и снова заговорила громким, срывающимся на сип шепотом:

– Нет-нет, ты ничего не понимаешь, сынок! Твой отец погиб, но он знал, на что идет. Это был его выбор. А ты не смей, слышишь? Не смей влезать в это дело! Пускай Окунев этим занимается. Это его работа, в конце концов.

– Это мой долг, мама, – возмутился Степа. Высвободился из ее рук, встал, отошел на безопасное расстояние. – Мой долг, мама, найти убийц моего отца! Как ты не понимаешь?

– Это ты не понимаешь! – заорала она, и взгляд ее странно остекленел. – Ты не понимаешь, потому что не знаешь, во что хочешь ввязаться! Это страшное дело, сын! Из-за него твой отец потерял работу, семью, теперь жизнь. Ты хочешь пойти тем же путем?

– Чего я не знаю, мам?

Степа криво усмехнулся. Мать что же, до сих пор считает его желторотым юнцом? Думает, что, дожив до тридцати пяти, он сохранил подростковую наивность? Он не так прост, между прочим. Да и отец ему немало рассказывал.

– Ты не знаешь, что твой отец много лет назад совершил должностное преступление. Страшное должностное преступление, сын!

– Посадил невиновного, ты это имеешь в виду? – Степа слегка качнул головой. – Он посадил преступника, мам. Человека, который ограбил банк и был причастен к убийству охранника. Сам он его убил или подельники – не самое главное. Он был соучастником! И не пошел на сделку со следствием, значит, должен был сидеть.

– О господи!

Мать закатила глаза и качнулась, будто собиралась упасть в обморок. Степа испуганно шагнул к ней. Но тут же был остановлен ладонью, выставленной щитом.

– Мам, ты в порядке?

Он внимательно вглядывался в ее бледное лицо, покрытое густым слоем пудры. Мать плотно сжала губы и уставила задумчивый взгляд в пустоту. То ли жалела, что слишком разоткровенничалась, то ли ругала себя за слабость и слезы в его присутствии. Попробуй угадай, что там у нее в голове.

– В общем, так, – наконец, нарушила она тишину. – Ты сейчас даешь мне слово, что ни за что не полезешь в это дело и забудешь об этой девице раз и навсегда. Или…

– Или что? – перебил он, начиная закипать.

– Или я буду вынуждена просить кое-кого отстранить тебя от занимаемой должности. Ты знаешь, это в моей власти. Я смогу! – Она высоко задрала подбородок и окатила его таким взглядом, что он даже попятился.

Она сможет. У нее такие связи, такие возможности, что сломать ему карьеру для нее – щелчок пальцев. Хм, а не она ли приложила руку к карьере отца в свое время? Или тогда ее на это еще не хватило бы? Или он правда сам облажался?

– Хорошо, – скрипнул Степан зубами и пошел к выходу. – Я сделаю, как ты хочешь. Не стану вмешиваться в следственные действия и попрошу самоотвод.

– Вот и умница. – Мать нагнала его в холле, одобрительно похлопала ладошкой между лопаток. – Я сегодня обзвоню всех, кого нужно, распоряжусь относительно похорон. Будь на связи, сынок.

– Хорошо.

Степан надел пуховик, застегнулся. Подумал, нужно ли поцеловать мать на прощание. Решил, что не стоит: она отстранится, а он будет много дней жить с комплексом отверженного. Так уже было.

– Все, пока, мам.

Он открыл входную дверь. Шагнул за порог. Оглядел территорию. В сгущающихся сумерках снег на участке казался грязно-серым. Низкорослые елки диковинного сорта с нахлобученными снеговыми шапками стояли горбатыми уродцами. Мать отдала за них целое состояние. Спрашивается, зачем? Ни красоты, ни стати в этих деревьях.

Странно, что он подумал именно этими словами. Степа даже вздрогнул. Мать раньше так говорила о его отце.

– Ни красоты, ни стати в тебе, Галкин, – вздыхала она частенько с видимым отвращением.

Странно, что он сейчас об этом вспомнил. И тут же вспомнил еще кое о чем. Притормозил, оглянулся. Мать стояла у распахнутой настежь двери и смотрела ему вслед. Холодно, безучастно.

– Мам, хотел уточнить. – Он сделал шаг в ее сторону. – Ты какое должностное преступление имела в виду? Дело с ограблением банка или что-то еще?

– Почему ты спрашиваешь? – Она сразу занервничала, задергала плечами. – Какое это имеет значение? Тем более сейчас, когда его не стало!

– Ответь! – потребовал он, не отдавая себе отчета, что дико похож на нее сейчас. – Это дело Деревнина или?..

– Нет. Это совсем другая история, сынок. И тебе ее лучше не знать.

Захлопнула дверь, оставив его на заснеженной дорожке посреди участка.

Страшное должностное преступление. Страшное должностное преступление. Страшное. Должностное. Преступление.

Что она имела в виду, черт подери? Насколько он знает, отца уволили из-за того, что он выдвинул версию, ставящую под подозрение кого-то очень влиятельного.

Или нет? Или все началось гораздо раньше? Что за тайны скрывала кроткая улыбка его отца? Что он унес с собой в могилу? Надо бы навестить архив и порыться в делах, которые он вел. И к черту все обещания, данные матери. Он не сможет спокойно жить, пока убийца отца разгуливает на свободе.

А что касается Окунева…

«Не по зубам ему это дело, – подумал Степа, забираясь в машину. – Не по зубам».

Глава 9

Все праздничные дни со второго января Оля провела у Аллы Ивановны на даче. Они рано ложились, рано вставали. Шли в лес на лыжах или на старый перемерзший пруд, где катались на коньках. Еще Алла Ивановна, озаботившись ее измученным видом, таскала ее на дальние пешие прогулки.

– Тебе это жизненно необходимо, девочка, – без конца повторяла ее взрослая подруга, поправляя на Ольге шарфик. – Любой стресс лечится свежим воздухом. Любой!

Оля кротко улыбалась и не возражала, хотя была категорически не согласна. Исправить то, что стряслось в ее жизни, было невозможно. Она вообще не знала, как ей дальше жить. После всего того, что она узнала о своем отце. После предательства Вадика, после его смерти. После смерти странного человека, который навестил ее, когда умер Вадик.

Как ей со всем этим жить? Она чувствовала себя виноватой во всем, хотя вряд ли готова была в этом признаться до конца даже себе. Но разве дело не в ней? Разве не на ней замкнулась эта странная цепь событий? Ее никто не беспокоил, никто не звонил, ее не вызывали на допросы, но она все равно знала, что здесь есть ее вина.

И еще ей было страшно. Она без конца прокручивала безумные слова Галкина о том самом ружье, которое вдруг начинает стрелять. Бред, конечно, но вдруг и правда выстрелит!

Под Рождество Алла Ивановна затеяла пироги. Час колдовала с тестом, потом принялась греметь посудой, заготавливая начинки. Заставила Олю мариновать гуся, которого купила у частников. Оля безропотно подчинилась, но делала все как-то вяло, без конца роняла то перечницу, то солонку. И ползала потом по полу с тряпкой, подтирала.

– Так, все, хватит! – не выдержала Алла Ивановна, когда Ольга выронила миску с антоновкой, и яблоки разбежались по всей кухне. – Идем!

– Куда? – Оля выглянула из-под стола, куда нырнула за антоновкой.

– Идем, говорить будем, девочка! Или я…

– Что? – Оля подняла вопросительный взгляд. – Погоните меня прочь?

– Дурочка, – буркнула Алла Ивановна беззлобно. – Или потащу тебя к соседям. У них снова целая толпа гостей.

– Ой, нет! – перепугалась Оля перспективе быть чрезвычайно вежливой и вымученно улыбаться чужим шуткам. – Только не это!

– Тогда будем говорить, – кивнула Алла Ивановна.

Стащила с себя передник в ярких цветочках, швырнула его, скомкав, на подоконник.

– Идем, идем, я ведь не отстану. – И тут же прикрикнула: – Да оставь ты эти яблоки в покое, Олька! Ничего им не сделается. Успеем.

Она увлекла ее на теплую веранду, заставила надеть валенки, чтобы не замерзли ноги. Усадила в старенькое кресло у круглого столика, за которым летом собирались соседи-картежники. Накинула ей на плечи теплую клетчатую шаль. Поставила на стол две чайные пары, горячий чайник, сахарницу, заварник и плетеную корзинку с овсяным печеньем. Села напротив. Строго глянула на Ольгу.

– Ну! – сказала через минуту, когда в чашке уже дымился невозможно ароматный чай. – Чего молчишь? Рассказывай!

– Что рассказывать? – Оля схватилась за чашку, радуясь возможности спрятать взгляд.

– Все! Все, что тебя тревожит. – Алла Ивановна принялась загибать пальцы. – Все, что ты считаешь важным и что может другим казаться ерундой. Все, что считаешь невозможным рассказать из опасения быть непонятой. Говори, Олька! Иначе истлеешь. От мыслей, от печали, от одиночества.

– Я не одинока. У меня есть вы, – улыбнулась она вяло.

– Я-то есть, это бесспорно. Но ты даже рядом со мной одинока, Олька! А все потому, что молчишь. Надо говорить, девочка, надо говорить. Давай. – Алла Ивановна подняла свою чашку и чокнулась пузатым боком с Олиной. – Давай, девочка, выплесни свою печаль.

– Это не просто, – вздохнула Оля. Покусала губы и добавила тихо: – И это стыдно.

– Не тебе решать, – строго оборвала ее Алла Ивановна. – Говори.

Оля начала рассказывать. Обо всем: о жизни с больной матерью и бабушкой, о том, как их не стало и как появился вдруг отец, которого она никогда не знала. Как он умер внезапно. О Вадике и его странной смерти. И о Галкине с его жутким рассказом о прошлом ее отца. И о Георгии Окуневе рассказала, и о Степане. И о том, как они спорили первого января у нее на кухне. А потом внезапно исчезли.

– И не звонят, – пожаловалась она, – ни Степа, ни Окунев. А мне как-то странно теперь. Как будто они меня заманили на середину реки и бросили. А я и не знаю, какой берег ближе, в каком направлении плыть…

– Так, может, по течению, а, Оль?

– Что? – Оля подняла непонимающий взгляд.

– Я говорю, может, тебе попытаться пока плыть по течению, раз не знаешь, к какому берегу двинуться? Хотя, – Алла Ивановна удрученно вздохнула, – здесь тоже свои риски имеются. И камни подводные, и омуты. Ладно, это я так. Вот что я тебе скажу, девочка. То, что ты мне рассказала, удручает, но не настолько, чтобы считать, что твоей жизнью управляет какой-то рок и все теперь будет зависеть от него.

– А разве нет?

– Да ни черта подобного, – хохотнула Алла Ивановна и принялась доливать им обеим кипятку с заваркой. – Может, это они все от тебя зависят, а?

– Кто они?

– Все эти люди, которые вдруг стали появляться в твоей жизни. Может, ты оказалась на пересечении их интересов не просто так. Вдруг им что-то от тебя нужно? Что-то, о чем ты сама пока не знаешь?

– А как же быть?

– Надо узнать, что им всем от тебя нужно. Все просто! – Алла Ивановна, довольная, откусила половину пряника и забубнила с набитым ртом: – И отцу, который явился к тебе спустя столько лет. И Вадику этому, прости господи, гадкому. И менту бывшему. И…

– И что?

– И сдается мне, что это не последние персонажи в твоей жизни, Олька. Плюнешь мне потом в мое прекрасное лицо, но вот-вот появится кто-то еще.

– Господи! – Оля замахала руками. – Накаркаете еще, Алла Ивановна!..

И ведь накаркала.

Не успели они отработать и двух дней после праздников, как в Олиной жизни появился мужчина. Да такой, что даже Алла Ивановна не нашла в нем изъянов, как ни старалась.

– Да, Олька… И хотелось бы подвоха, да не виден он, – вздыхала она после ужина в ресторане, на который была приглашена в роли Олиной дуэньи. – Все в нем: и красота, и ум, и деньги, и власть. И холост ведь, Олька! Холост, что главное! Я тут попыталась пробить этого дядечку через своих знакомых…

– И что?

Оля спрятала счастливое лицо в пышный букет, боясь поверить, что жизнь, кажется, налаживается.

– А то, что не тянет он на очередного таинственного незнакомца, о котором я тебе говорила. Это точно не он! Ни единого темного пятнышка на биографии Александра Геннадьевича Гнедых. Чист как стеклышко. Никакого корыстного интереса у него к тебе нет и не может быть. У тебя скорее, чем у него. Страшно богатый мужик, имей в виду.

– Это его не портит.

– И я о том же. – Алла Ивановна ухватила белоснежную розочку за колючий стебель и потянула из букета. – Это я себе заберу, если ты не против. У тебя вон их сколько.

Оля поудобнее перехватила букет и зашагала к машине. От предложения Александра Геннадьевича развезти их по домам обе категорически отказались. Алла Ивановна на правах старшей подруги сочла, что для первого свидания пообщались достаточно.

– Теперь смотри не упусти его, Олька, – наставляла она всю дорогу, пока Оля везла ее домой. – За такого мужика надо держаться зубами и когтями. Иначе уведут!

– Алла Ивановна, о чем вы говорите! – Ольга притормозила у подъезда. – Он достаточно взрослый, чтобы быть серьезным и не поддаваться…

– Ой, я тебя умоляю, Олька! – Алла Ивановна ядовито усмехнулась и полезла из машины на улицу. – Что для них возраст? В общем, я тебя прошу: будь осторожна, дорогая. Кто знает, кого он бросил ради тебя. И что это за птица?

– Бросил? – Оля изумленно уставилась на Аллу, степенно поправляющую складки длинной бархатной юбки. – Ради меня?

– Может, и не ради тебя, это я так, к слову. Но ведь бросил же наверняка кого-то. Не один же он был все это время!

– Хорошо, пусть не один. А почему сразу бросил? Может, они расстались полюбовно?

– Я тебя умоляю, Олька! Кто же от такого счастья добровольно откажется? Так что будь осторожна, девочка. Будь все время начеку.

Она наклонилась к Ольге, сидевшей за рулем. Поцеловала ее в обе щеки, в лоб. Еще раз расправила подол длинной юбки и пошла прочь, поигрывая белоснежной розочкой.

Оля всю дорогу до дома мысленно с ней спорила. Нет, не мог этот Гнедых кого-то бросить. Не мог он сделать кого-то несчастным. Он такой славный, надежный, кажется таким порядочным. Интересно, он понравился бы ее отцу? Одобрил бы отец ее новые отношения? А они будут, отношения эти?

Да! Продолжению быть. Сегодня Гнедых весь вечер не сводил с нее глаз. Очень бережно держал ее в руках, когда они танцевали. На прощание поцеловал ее ладонь и сказал тихо, чтобы не слышала Алла Ивановна:

– Я тебя теперь никуда от себя не отпущу. Ты моя девочка.

Ах, как сладко заныло все внутри! Как заметалось сердце! Как запела душа! Теперь у нее все-все будет хорошо! И какие бы ужасные люди ни появлялись в опасной близости, ей теперь не страшно. Чего бояться, если у нее есть он.

Саша – так он просил себя называть.

Саша. Сашенька. Сашуля.

Оля перебрала все и нашла, что ему очень подошло бы имя Алекс. Как-нибудь потом, когда они станут ближе, она, возможно, и станет его так называть. А покамест Саша. Просто Саша.

Ее обычное место на стоянке было занято. Пришлось проехать туда-обратно по двору, чтобы сориентироваться, где лучше приткнуться. Вышло довольно далеко от подъезда. Но ничего, через минуту-другую зажгут фонари и станет совсем светло. И потом, она в собственном дворе. Что с ней здесь может случиться?

Она успела сделать не больше пяти шагов, когда звонкий девичий голос крикнул со спины:

– Эй ты, коза! Куда торопишься?

Она даже оборачиваться не стала, пошла дальше. И голос незнакомый, и козой она себя не считала. Да и не торопилась она ничуточки: медленно шла, вспоминала, мечтала.

– Я к тебе обращаюсь, коза! Слышь ты, в пальтеце!

За пальтецо Оля обиделась – ей его отец покупал, между прочим, в дорогом бутике. Остановилась, обернулась.

– Вы мне? – спросила у стройной девушки на высоченных каблуках. Девица, кажется, спешила к ней, но разве на таких каблуках побегаешь?

– Тебе, тебе! – продолжала кричать та. – Ты что дурой прикидываешься? Можно подумать, здесь есть еще кто-то.

Оля машинально огляделась. На улице было пустынно, фонари по-прежнему не горели. Хотя грубиянку ей удалось неплохо рассмотреть, когда та доковыляла к ней по снегу на своих шпильках.

Очень высокая, очень стройная, очень стильно одетая, очень красивая. Всего в этой девушке как-то слишком, и поэтому она Оле не понравилась. Какая-то ненастоящая.

– Чего таращишься, коза? – Девушка приблизила к ней лицо. – Не ослепни смотри!

– Постараюсь. – Оля на всякий случай отступила на пару метров назад.

– Умная, да?

Девушка выпрямилась. Короткая меховая курточка распахнулась, она пристроила ладони на тонкой талии и как-то странно изогнулась – будто позировала фотографу. Через десять секунд спросила:

– Нравится?

– Что? – не поняла Оля.

– То, что ты видишь, нравится?

Оля промолчала. Делать комплименты грубиянке она не собиралась.

– Вот и ему нравилось! Очень долго нравилось! Даже жена его была не помехой, понимаешь? Потому что он видел то, что видишь ты сейчас. И тут вдруг появляешься ты! И все меняется: меня посылает, тебя желает! Так, что ли, получается, коза?

Надо же. Это, наверное, та самая брошенная Сашей девушка, о которой ее предупреждала Алла Ивановна. Все-таки она существует!

– Только ты должна знать, коза, что ничего у тебя не получится!

– Что именно? – неосторожно поинтересовалась Оля.

Вот зачем спросила? Надо проявлять осторожность, ее же учили.

– А то! – взвизгнула девица фальшиво и противно. – Ты его не получишь, поняла? Именно сейчас, когда он, наконец, развелся с женой, появляешься ты! Ты его не получишь! Откуда ты вообще взялась, а? Откуда?

Оле сделалось противно и скучно, она повернулась и быстро пошла прочь. Преимущество на ее стороне: у нее сапоги на плоской подошве, а у этой девицы высокие каблуки. Каблуки вязли в снегу, девица спотыкалась, скользила и все орала что-то Оле вслед.

Она шла не оборачиваясь. Не хотела смотреть на бывшую девушку Саши. Да, красивая девушка, но до чего же дурно воспитана. И жена у него, оказывается, была. Странно, Алла Ивановна ведь сказала, что Гнедых холост. Имелось в виду, что холост именно теперь? Надо будет обязательно уточнить, что она имела в виду.

Вопли за спиной утихли, видно, девица все же отстала. Или окончательно увязла в снегу. Оля уже подходила к подъезду, достала ключи. Она бы ни за что не догнала ее на таких каблуках!

Ах, как она просчиталась! Как ошиблась, считая бывшую Сашину девушку неуклюжей. Она все-таки догнала ее. Подкралась незаметно, даже неслышно и с силой ударила сзади по голове.

Искры из глаз в самом деле вылетают, поняла Оля, оседая. А она не верила. Потом их сменяют радужные круги, появляется солоноватый вкус крови на губах, накатывает болезненная слабость. И все, дальше темнота.

За секунду до того, как провалиться в глубокий обморок, она услышала скрип снега под чьими-то шагами. А потом истошный вопль, ставший уже знакомым:

– Господи! Да что же это такое? Что за день такой сегодня?

«Это она, – подумала Оля. – Бывшая девушка Саши».

И все. Потом стало темно-темно. А потом ее просто не стало.

Глава 10

– Окунев, зайдите ко мне, – приказал полковник, когда они столкнулись утром на входе в управление.

– Так точно, товарищ полковник. – Георгий потопал следом за начальником на второй этаж.

– Ты сходи, что ли, куртку сними, – недовольно поморщился полковник, обнаружив шагающего за ним след в след Окунева. – Не надо так буквально воспринимать приказы.

– Так точно.

Окунев отстал, сгонял в отдел, сунул куртку в шкаф на плечики. Пригладил пятерней волосы. На всякий случай спросил у ребят, не в курсе ли они, чего полковник дернул его с утра.

Никто ничего не знал.

– Ладно, – кивнул сам себе Жора и полетел на второй этаж.

Олег Андреевич Смирнов с хмурым видом копался в каких-то бумагах на столе. На его «разрешите» едва кивнул. Потом так же коротко указал на стул. Окунев присел, замер.

Хмурым полковника удавалось видеть нечасто. Он вообще был человеком сдержанным, Олег Андреевич Смирнов. Всегда ровный, корректный, никогда не грубит. Строго мог сказать, но никогда грубо. Среднего роста, коренастый, шевелюра без намека на седину. Черноглазый. Нос немного крупноват для такого худощавого лица, но он его не портил. По слухам, молодая жена Смирнова, а разница у них чуть ли не в двадцать лет, его просто обожала.

– Что по делу скажешь, Окунев? – Полковник прервал лихорадочную возню с бумагами и глянул на подчиненного с неодобрением, будто осуждал. – Глазами не ворочай, капитан, не изображай недоумение! Я спрашиваю о двух смертях, случившихся в одном и том же месте с интервалом в неделю! У тебя что, на районе маньяк завелся? Или там точка какая имеется? Может, там наркопритон, а? Или казино, к примеру? И тот, кто суется не в свое дело, далеко не уходит?

– Никак нет, товарищ полковник, – севшим голосом ответил Окунев.

Что утро понедельника начнется с разноса по этим двум делам, еще не объединенным в общее делопроизводство, он предвидеть никак не мог. Дела вроде не резонансные. Таких дел у них в управлении у каждого опера по дюжине.

Чего вдруг?

– Никак нет, товарищ полковник. – Голос Окунева чуть окреп. – На серию не похоже. Первое убийство явно совершено в пьяной драке. В крови погибшего Синева обнаружены следы алкоголя. Второе убийство…

– Да, что ты можешь сказать насчет второго убийства? Когда пожилого мужика намеренно переезжают угнанным автомобилем? Давай, капитан! – Интонация полковника хорошего не предвещала.

– Есть версия, что погибший стал свидетелем угона и…

– Ты что же, Окунев?.. Ты меня за идиота держишь, да? Считаешь, что я с этим дерьмом могу явиться на доклад к начальству? Могу сказать, что бывший следак Галкин, сын у которого в почете и работает сам знаешь где… Так вот, могу я сказать, что Галкин совершенно случайно стал свидетелем угона и его за это через несколько часов убили? На этом самом автомобиле, мать твою! Я это должен сказать наверху?

Смирнов гневно ткнул пальцем в воздух над головой.

– С таким, пардон, говном, меня там не примут, капитан! Меня там высмеют в лучшем случае.

Руки полковника снова опустились к бумагам на столе и принялись судорожно их перелистывать.

– Что ты пытаешься от меня скрыть, капитан? Кого выгораживаешь? – неожиданно спокойно спросил полковник. – Что за интерес у тебя в этом деле? Мне что, настаивать на твоем отстранении?

Окунев похолодел. Кто-то настучал насчет Ольги! Да никто не мог, кроме Степки Галкина! Мстит, гад, за утро первого января. Точно мстит.

– Никак нет, товарищ полковник. Нет никакого интереса. Просто счел преждевременным докладывать, не имея на руках веских доказательств.

– Так доложи без веских, – смягчился полковник. Он был отходчивым и не любил свирепствовать. – Мне важно знать твои соображения по этим двум убийствам. Говори, капитан.

Степа начал говорить.

– По моим соображениям, эти два дела, товарищ полковник, следует объединять, – начал он осторожно. – А пошло все со смерти некоего Виктора Деревнина, уголовника-рецидивиста. Смерть с виду некриминальная: сердечная недостаточность. Но эксперт утверждает, что имелось сильное переохлаждение. И это в разгар лета!

– Стоп, капитан. – Смирнов высоко поднял густые брови, глянул непонимающе. – Ты о чем сейчас? Январь на календаре.

– Прошу прощения, товарищ полковник. Вы просили досконально, вот я и начал сначала.

– А, ну давай. Только не затягивай. – Полковник глянул на часы. – Мне еще в главк надо.

– Так точно, товарищ полковник. Я коротко.

Окунев посмотрел на свои ладони. Странно, пальцы подрагивали. Он волнуется? Из-за того, что навлек на себя гнев полковника? Или из-за того, что приходится взвешивать каждое слово, чтобы не навредить, не дай бог, Ольге?

– Так вот, смерть рецидивиста Деревнина вроде бы произошла по естественной причине, но налицо сильное переохлаждение. Как если бы он провел долгое время в холодильнике, так утверждает эксперт.

– Да понял я уже! При чем тут этот Деревнин? Что, по факту его смерти возбуждалось дело?

– Никак нет, товарищ полковник. Но интересно другое. Незадолго до его смерти в кругу его семьи появился некто Вадим Синев.

– Это наш нынешний покойник, я правильно понимаю?

– Так точно. Вадим Синев заводит отношения с дочерью Деревнина.

– И что ты находишь в этом странного? Сначала папаша девушки помирает якобы от естественных причин, которые эксперту кажутся не совсем естественными. Дальше через полгода ее парня находят с пробитой головой. Считаешь ее причастной, что ли, дочь Деревнина?

– Никак нет, товарищ полковник. Дело в том, что отец этого самого Вадима Синева погиб много лет назад. Был охранником в банке и погиб во время налета. Застрелили грабители. И одним из тех грабителей был Деревнин.

– Так, – протянул, как грохнул, Смирнов.

Откинулся на спинку кресла, уперся ладонями в стол. Уставился на Окунева оторопело. Через пару минут заворочал шеей и принялся руками чертить в воздухе какие-то странные линии. Тут же подался вперед, навалился грудью на стол, сузил глаза и проговорил задумчиво:

– Другими словами, Синев влез в дом к Деревнину с единственной целью – отомстить?

– Думаю, да, – кивнул Окунев.

– Ты смотри! А кто же его тогда по башке пригрел? Дочка Деревнина?

– Нет, – помотал он головой не по уставу. – Она узнала о смерти бывшего жениха от меня. Я был у нее с опросом наутро после убийства.

– Бывшего? Они расстались сразу после смерти ее отца?

– Не сразу, товарищ полковник. Синев протянул с ней почти полгода. Ушел без объяснения причин перед Новым годом. Просто назвал ее дурой.

Полковник хмыкнул и спрятал улыбку в ладонь. Не станет он рассказывать, что свою молодую супругу, на которой женился, овдовев, тоже порой так называет. Потому что взбалмошная, потому что непослушная, потому что…

Да мало ли почему! Называет любя, и все! Но не бросает же! Разве из-за этого бросают?

– Это не причина, – только и сказал он.

– Так точно, товарищ полковник. Думаю, он просто выполнял чьи-то указания.

Промолчал, хотя очень хотелось рассказать, какая Ольга славная и какая красивая. Дурацкой ее мог назвать только слепой или одержимый ненавистью человек.

– Так, ладно, об этом потом. Что было дальше?

– А дальше… В общем, на ночь гибели Синева у Ольги стопроцентное алиби: была за городом в шумной компании.

– Да понял я, понял. Каким боком здесь Галкин Иван Андреевич?

По тому, каким тоном выговорил это имя полковник, Окунев догадался, что бывшего следака тот не очень жаловал.

– А за что его было любить, капитан? – ответил на его понимающий взгляд Смирнов и со вздохом провел ладонью по густым волосам. – Всюду совал свой нос! Переходил вам дорогу, чтобы сыну своему помочь очередную звезду на погоны сцапать. Вечно путался у вас под ногами. Разве нет? Так каким он боком ко всей этой истории?

– Он столкнулся со мной в подъезде, когда я выходил от свидетельницы. Шел к ней.

– А я что говорю! Снова решил сынку подсобить! – Полковник неодобрительно покачал головой.

– Дело не только в этом, товарищ полковник. – Георгий покусал губы, не зная, как половчее оградить Ольгу от грязи. – Дело в том, что много лет назад Галкин лишился работы как раз из-за дела Деревнина. То есть из-за злополучного ограбления банка, в котором Деревнин был главным подозреваемым.

– Это становится интересным, капитан. И? – Глаза Смирнова азартно полыхнули. – К дочке его он зачем пришел? Через полгода, замечу, после смерти Деревнина.

– Он пришел рассказать ей о прошлом ее отца.

– А она не знала?

– Никак нет. Она вообще его не знала. Он впервые появился в ее жизни, когда ей стукнуло двадцать пять. А сейчас ей двадцать семь лет, товарищ полковник.

– Два года, стало быть, общались… – Полковник задумался. – И за эти два года Деревнин ей ничего о себе не рассказывал?

– Нет. Но Синева, когда тот появился рядом с Ольгой, не жаловал.

– Думаешь, узнал в нем сына погибшего охранника?

– Не могу знать, товарищ полковник.

– Так, ладно, не отвлекайся, – свел брови у переносицы Смирнов. – Так что еще говорил ей Галкин? Наверняка пытался выведать о ее женихе, чтобы снова вмешаться в ход расследования?

– Не без этого. И еще рассказал, что Деревнин не убивал отца ее бывшего жениха, хоть и взял убийство на себя.

– Даже так? Тут налицо мотив, капитан. Синев не просто так около нее появился.

– Так точно, товарищ полковник. Галкин еще много говорил о ее отце. Жаловался, что потерял работу, семью, что жизнь себе сломал из-за этого дела.

– А почему, капитан? Что за драма? Он же взял преступника.

– Одного преступника, товарищ полковник. А, по его словам, их было несколько. Деревнин один ни за что не провернул бы это дело. Плюс охранник Игорь Синев был убит выстрелом в спину. А Деревнин в момент его смерти находился с ним лицом к лицу. Он не убивал. Но взял вину на себя.

– А Галкину не удалось найти соучастников, – понимающе кивнул полковник.

– Он их нашел будто бы и даже назвал имена, но ему запретили их не то что брать в разработку – дышать в их сторону.

– Ничего себе! Так надо их установить сейчас, капитан! Вполне возможно, что теперешние события – это отголоски прошлого не до конца раскрытого преступления. Иди в архив, я не знаю. Землю рой, но установи имена подозреваемых лиц, причастных к тому ограблению! – Смирнов скроил кислую гримасу: – Ой, до чего я ненавижу подобные дела! До чего ненавижу!

– Я был в архиве, товарищ полковник.

– И что?

– Внимательно изучил дело об ограблении банка, которое вел Галкин. Там нет ни единого упоминания о соучастниках.

– Вот так, значит. А его сын? Он что-нибудь говорит по этому поводу? Ему известны те, кого запретили подозревать его отцу?

– Не исключено. Но он ничего не рассказывает.

Окунев вспомнил, с какой ядовитой улыбкой Степка выслушал его вопросы. И молчание. Ни слова в ответ. Помогать он ему не станет, это сто процентов.

– Не рассказывает, – эхом отозвался Смирнов и вдруг принялся аккуратно складывать бумаги, которые до этого ворошил. – А и ладно! Мы и без него обойдемся. Я сейчас тебе дам адрес и телефон одного человека, который работал вместе с Галкиным много лет назад. Съезди, Жора, к нему, поговори. Если станет капризничать, расскажи, от кого ты и из-за чего обратился. Он мужик умный, бывалый, глядишь, и подскажет что-нибудь. Или вспомнит.

Смирнов выдернул листок из перекидного календаря, быстро написал адрес, сверил номер телефона с номером в своем мобильнике. Протянул Окуневу со словами:

– Хороший мужик. Поможет, думаю. Наверняка он был в курсе скандальной истории с увольнением Галкина. Об Ольге Деревниной расскажи тоже, он мог знать семью осужденного. В общем, работай, капитан. А текучкой мы здесь сами займемся. Пришли мне кого-нибудь потолковее из отдела. А то мне уже с утра все нервы измотали.

– Так точно, товарищ полковник. – Георгий взял записку, убрал ее во внутренний карман брюк, шагнул от стола. – Только фамилия Ольги не Деревнина. Она жила и живет под фамилией своей матери.

– Да? – рассеянно отозвался Смирнов, уже погрузившись в изучение какого-то документа. – А как же ее фамилия?

– Ее фамилия Волгина, товарищ полковник.

Окунев козырнул и повернулся, чтобы уйти. И чуть не вздрогнул, когда полковник заорал ему в спину:

– Стоять, капитан Окунев!

Георгий обернулся. Ни разу за службу он не слышал, чтобы Смирнов так орал.

– Как-как ты сказал фамилия дочери Деревнина? – гневно раздувая ноздри, спросил Смирнов.

– Волгина, товарищ полковник. – На всякий случай он встал по стойке «смирно!». – Волгина Ольга Викторовна.

– Так что же ты мне сразу-то не сказал, капитан? Чего ты мне здесь полчаса голову морочил? – Смирнов сверлил взглядом подчиненного. – Ты в курсе, что мне сегодня из-за этой Волгиной с утра мозг выносят? С самых верхов позвонили, когда я еще в постели был! С женой, между прочим! Там ее жених всех на уши поставил с полуночи. И Галкин Степан в первых рядах гарцует.

– А что случилось с Волгиной, товарищ полковник?

Внутри не просто похолодело – все захрустело и стало рассыпаться, как будто он жидкого азота хлебнул.

– А то, что на нее вчера вечером было совершено нападение у ее подъезда! Голову ей чуть не проломили, Волгиной твоей. Спасибо собачникам, обнаружили, когда вышли псов своих выгуливать. А то отпевали бы уже дочку вора Виктора Деревнина. Да что же это такое происходит! Ой, как я ненавижу все эти дела! Слушай меня внимательно, капитан… – Смирнов задумчиво сощурился, побарабанил пальцами по столу. – Ты вот что. К моему приятелю потом съездишь, позже. Сейчас отправляйся в больницу к Волгиной. Все разузнай там, что, как, есть ли подозреваемые. И Галкин… Галкин снова впереди планеты всей! Пару дней, как отца схоронил, и снова в строю. Какое, твою мать, похвальное рвение.

Последние слова на похвалу походили мало. Видно, досталось полковнику с утра ого как.

– Так точно, товарищ полковник, – вытянулся Окунев.

Жених? Какой такой жених у Волгиной? Не Степан ли Галкин? Нет, не может быть, Ольга их выставила вместе. И Георгий потом, будто бы случайно проезжая через ее двор, ни разу не видел его машину. Так что за жених? Когда успел появиться? Может, снова какой-нибудь засланный? Не успел появиться в ее жизни, как на нее сразу было совершено нападение…

– Ты в курсе дела, объяснять тебе ничего не нужно. – Смирнов со вздохом взялся за телефонную трубку. – Доложу сейчас, что к делу подключается один из лучших оперативников. Все, ступай, капитан. О результатах вечером доложишь.

– Так точно, товарищ полковник. – Окунев не тронулся с места.

– В чем дело, Жора? – глянул на него исподлобья полковник.

– А что за жених у Волгиной? Пару недель назад никакого жениха не было. Может, это нападение…

– Ой, не выдумывай! Нет здесь и не может быть никаких отголосков из прошлого, – с раздражением замахал полковник зажатой в руке трубкой. – Из-за этого жениха весь сыр-бор. Потому что, понимаешь, лицо влиятельное. Шум поднял такой, что… Все, ступай.

В регистратуре больницы миловидная медсестра в коротком накрахмаленном халатике долго и бестолково объясняла ему, как найти палату интенсивной терапии. Только не ту, в которой лежат простые смертные. Так ведь и сказала! А ту, которая оплачивается и где ну все совсем не так. Она даже глазки зажмурила, когда выдохнула:

– Там все совсем не так!

На его, Окунева, взгляд, там было так же безнадежно страшно, как в самой обычной палате. Олина перебинтованная по самые брови голова лежала на белоснежной подушке. Тело под простыней едва угадывалось, казалось почти плоским. Сразу две капельницы. От прищепки на пальце провод вел к монитору, на котором рисовалась ее кардиограмма.

– Что, все так плохо? – ужаснулся он, оборачиваясь к врачу, который согласился впустить его на минуту.

– Сейчас уже нет, – успокоил его доктор. Схватил за свисающий рукав белого халата, дернул, увлекая к выходу. – Сейчас она спит. Переохлаждение добавило проблем.

– Какой прогноз?

– Все будет нормально, я думаю. Рана открытая, гематом нет. Уже хорошо. – И снова повторил: – Переохлаждение добавило проблем.

– Она долго пролежала?

– Полчаса, минут сорок. Хорошо, что так. Если бы больше, могло быть и хуже. Идемте, идемте, товарищ капитан. Здесь нельзя находиться долго.

– Кто оплатил лечение? – первым делом спросил Окунев, когда они оказались в кабинете врача.

– Насколько я понял, ее жених. – Доктор заглянул в кожаную папку на столе, сверился с оплаченным счетом. Вот, Гнедых Александр Геннадьевич. Оплатил все он. Представился женихом пострадавшей.

Гнедых. Гнедых Александр Геннадьевич?..

А не тот ли это знаменитый на весь город ресторатор, от которого жена не так давно сбежала с каким-то художником? Что-то такое мать ему рассказывала вчера за завтраком. Или это было позавчера? Да не важно! Он точно помнил эту фамилию. И точно помнил, как мать зачитывала что-то такое выразительно и с чувством. И еще добавила, что жена этого Гнедых – полная дура, раз бросила такого мужчину ради не пойми кого.

Надо будет расспросить сегодня матушку, что за издание до такой степени в курсе скандала в семье Гнедых.

– Кто-то, кроме него, навещал пострадавшую? – спросил Окунев после того, как внимательно изучил договор на оказание услуг, подписанный Гнедых, и кассовый чек на внушительную сумму.

– Какая-то женщина сидела в коридоре и плакала. Не юная.

Ее коллега и подруга Алла Ивановна, догадался Жора.

– Мне кажется, она и сейчас здесь, – с надеждой проговорил доктор, которому не терпелось избавиться от капитана с его назойливыми расспросами. – Вы пройдите по коридору. Женщина такая высокая, одета вызывающе ярко…

Аллу Ивановну Окунев нашел в самом конце коридора. Она сидела с неестественно выпрямленной спиной на скамейке для посетителей, смотрела в одну точку и то и дело ежилась, как будто ее знобило. Длинное платье ядовито-лилового цвета с вызывающе пышным жабо и оборкой по подолу. На ногах сапоги на высоких каблуках. На плечах белый больничный халат.

– Алла Ивановна? – Окунев присел рядом, полез за удостоверением. – Окунев Георгий Михайлович, капитан полиции. Веду дело…

– Ой, да знаю я, что вы ведете! – отмахнулась она и взглянула заплаканными глазами с размазанной подводкой. – Вы только ведете и ведете! Ищете, кто пригрел по голове этого мерзавца Вадика, а в это время Оленьку, голубушку… Господи! Как представлю, что могло быть… Вы говорили с доктором?

– Да.

– Он сказал, что, если бы удар пришелся сантиметра на три левее, не было бы уже нашей Оленьки! – Алла Ивановна неожиданно сгорбилась и уткнулась лицом в носовой платок такого же лилового цвета, что и платье. – Надо было Александру проводить ее до дома. Он ведь настаивал. А мы с ней отказались. Все о каких-то условностях, приличиях думаем. Старая я дура!

– Алла Ивановна, успокойтесь. Успокойтесь, пожалуйста. – Окунев осторожно тронул ее за локоть. Легонько сжал. – Где вы были вчера вечером? Вы были вместе с Ольгой?

– Да, вместе. Ужинали в ресторане вместе с Сашей, ее новым… Новым знакомым.

Осторожничает, понял Окунев. Или стесняется назвать Гнедых женихом Оли. А он вот не постеснялся оплатить все счета на лечение. Даже прибавил премиальные, как он понял, изучив договор на оказание медицинских услуг.

– Потом мы разъехались. Оля отвезла меня и поехала домой. А возле самого подъезда ее кто-то подкарауливал. Как гадко! Как подло! – Алла Ивановна шумно высморкалась, спрятала носовой платок в сумку. – Степа говорит, что не исключено, что ее пытались ограбить. Но сумочка-то Олина цела. И телефон, и часики. А часики у нее позолоченные. Как же так? Степа говорит, что грабителя могли спугнуть. Но как же так, капитан Окунев? Если грабителя спугнули, то почему этот спугнувший не вызвал «Скорую»? Почему Оленька чуть не окоченела на морозе? А я звоню ей, звоню… Звоню, а она трубку не берет! Беда-то какая, капитан! Беда!

– А что еще говорит Степа?

Ему очень не понравилось, что Галкин нес такую чушь. Понятно, умолчать в интересах следствия, но не гнать же пургу так очевидно!

– Степа? – судорожно втянула полную грудь воздуха Алла Ивановна. – Знаете, а ведь ничего толком он не говорит. Что-то такое, мол, поквартирный опрос ничего не дал, никто ничего не видел. А потом ему позвонили. Я, каюсь, немного подслушала. Так вот, разговор шел о камерах, которые установлены над каждым входом в подъезд. И он, знаете, так обрадовался. И сразу ушел. Почти бегом! Думаете, будет результат, да? Они его найдут?

– Они – не знаю. – Окунев встал, кивнул заплаканной женщине. – Я найду.

Как он и думал, записи с камер видеонаблюдения были уже изъяты предприимчивым Степаном Галкиным и коллегами из другого отдела.

– Уж извините меня, товарищ капитан! – обескураженно разводил руками начальник местного домоуправления. – У них полномочия. Что я мог?

– Они просматривали записи?

Окунев сидел в тесном душном кабинете без единого окна, заливая досаду первоклассным кофе, который начальник местного домоуправления предложил в качестве утешительного приза.

– Да. Просматривали.

– Что-то нашли?

– Конечно! Потому и изъяли записи.

Начальник, лысеющий, полнеющий пенсионер, бывший военный, надвинул толстую верхнюю губу на край кофейной чашки, шумно хлебнул. Почмокал, смакуя вкус с зажмуренными глазами.

– Так что они увидели? Вы присутствовали при просмотре? Что-то видели конкретно вы?

– Конечно!

– И что? – Хотелось дать нерасторопному пенсионеру подзатыльник, чтобы ускорился. – Что вы видели? Кого то есть?

– Девушку видел.

– Ольгу Волгину? Вы пострадавшую имеете в виду?

– И ее тоже. – Еще один шумный глоток. – Волгина, это пострадавшая которая, говорила с высокой девицей. Потом она ушла, а девица за ней поковыляла. Именно поковыляла, на высоких таких каблучищах. Они, знаете, в снег проваливались. Это перемещение от подъезда к подъезду и выявили сотрудники, которые изъяли записи.

– А сам момент нападения на записях был?

Окунев уперся взглядом в крупную голову бывшего военного. Тот низко склонился над столом, любовно рассматривая кофейную упаковку. Окунев выразительно кашлянул.

– Простите, отвлекся. – Бывший военный поднял виноватый взгляд. – Что вы спросили?

– Момент нападения на Волгину был зафиксирован на записях?

– Момент нападения? – повторил начальник домоуправления. Осторожно поставил кофейную чашку, с сожалением в нее заглянул: кофе оставалось на глоток. – Знаете, не возьмусь утверждать, товарищ капитан. Кажется, нет.

– Что нет? Не можете сказать? Не видели? Или момент нападения не был зафиксирован камерой наблюдения?

– Кажется, не был зафиксирован. – Начальник домоуправления повертел на столе кофейную чашку. – Да, точно. Не было там ничего.

– Как такое возможно? Камера, что ли, не работала?

– Да вроде работала. Видно было, как девушка на каблуках доковыляла до подъезда и присела.

– Так, стоп! – перебил Окунев. – То есть момент нападения никто не видел? Зато видно, как девушка, с которой говорила Волгина, подошла к подъезду и присела? Так?

– Совершенно верно.

– А как Ольга Волгина подходила, было видно или нет?

– Кажется… Кажется, нет, – испуганно пробормотал начальник и замахал руками. – Вы хотите сказать, что кто-то, а не та девушка?.. И камера была закрыта?

– Возможно. – Георгий встал, поблагодарил за кофе, сделал шаг к двери, но перед уходом еще раз уточнил: – Так кто, вы говорите, живет там на первом этаже?

– Так я же говорил! – возмутился начальник и взялся за книгу регистрации жильцов. – Одна квартира, окнами на улицу, пустует. Выставлена на продажу. Слева от подъезда одинокий мужчина в однокомнатной квартире. Мужчина положительный, средних лет. Часто ездит в командировки. Приносит нам копии командировочных и выписки из приказов по фирме, чтобы мы не начисляли ему платежи. Кстати, он и сейчас, кажется, в Хабаровске. А справа в «двушке» живет Лилия Владимировна Угарова, одинокая несчастная женщина.

– Почему несчастная? – заинтересовался Окунев.

– У нее там какая-то семейная трагедия случилась пару лет назад. Я не уточнял, зачем мне? Платит исправно, не скандалит. Не проблемный жилец, одним словом. Но…

– Но?

– Но после этой трагедии она немного…

Бывший кадровый военный, ныне пенсионер и начальник домоуправления, долго подыскивал нужное слово. Даже в чашку заглянул, как будто кофейная гуща могла подсказать синоним слова «чокнутая». Не вышло. Со вздохом закончил:

– Чокнутая.

– Что, простите? Чокнутая?

– Именно! – Мужчина сложил полные губы в улыбку. – Уж простите меня, но это так.

– А на каком основании такие умозаключения?

– Так на улицу почти не выходит, раз в неделю только в магазин. Как мышка прошмыгнет по двору и снова под замком сидит. И никаких контактов ни с кем. Никаких!

– Скажите, а она могла что-то видеть? Вы как думаете?

– Это вряд ли, – энергично замотал головой начальник. – У нее три окна. Два выходят на улицу, одно – во двор. Но оно всегда зашторено. Мы как-то проводили проверку счетчиков и к ней зашли с четвертой, кажется, попытки. Так у нее… У нее эта комната пустая. Она занимает гостиную, пользуется кухней и всем остальным, а в спальне у нее пусто. Только шторы. Да и были у нее ваши коллеги. Вроде бы были. Безрезультатно. И что ее слова? Раз есть записи с камер?..

Глава 11

– Раз есть записи с камер, чего огород городить, Георгий Михайлович! – весело фыркнул коллега из соседнего отдела, куда Окунева отрядили в помощь личному составу. Отрядили по распоряжению полковника – на него продолжали давить сверху, куда бросился с жалобой господин Гнедых после нападения на невесту. – Подозреваемая задержана. Дает показания.

– Признательные? – уточнил на всякий случай Георгий.

– Пока нет, но это пока. Сам знаешь: пока первый шок от того, что попался, не пройдет, подозреваемый всегда хватается за соломинку. Но мотив у нее стопроцентный, товарищ капитан. Поверь мне, я не вчера работать пришел.

– Что за мотив?

– Ревность, – продолжал улыбаться коллега и звонким щелчком коснулся папки с делом. – Вот здесь все ясно описано со слов ее бывшего любовника.

– А кто у нас любовник? – как будто с интересом спросил Георгий, хотя был уверен, что имя угадал правильно.

Александр – вот как зовут бывшего любовника подозреваемой. Александр Геннадьевич Гнедых.

Ответ не разочаровал.

– Они не так давно расстались, – охотно делился коллега. – Отношения себя изжили. И Гнедых увлекся пострадавшей.

– И когда только они все успевают! – зло хмыкнул Окунев. – Извини, это я так. Мысли вслух. Продолжай, слушаю.

– Так вот, Гнедых сказал, что после развода с женой он и любовницу решил бросить. Решил отдохнуть от серьезных отношений. И тут вдруг встретил одну-единственную.

– Волгину?

– Ага. Случайно, говорит, встретил. В гипермаркете. Толкнул ее тележку с продуктами своей тележкой.

– Как банально, – недоверчиво ухмыльнулся Окунев. – А у него что же, нет домработницы? Сам по магазинам ездит? Туалетную бумагу покупает сам?

– А что он, не человек, что ли, Георгий Михайлович? И ему, представь, как и всем прочим, туалетная бумага требуется.

– Ну да, ну да, – покивал Окунев.

А про себя подумал: «Ни черта не верю в подобную случайную встречу и знакомство! Не верю!»

– Так вот, его бывшая девушка Вероника Мячина, по его словам, тяжело переживала разрыв. Угрожала, рыдала, звонила без конца. Он – ноль реакции, кремень. Тогда она занялась его новой симпатией. Узнала, где Волгина работает, живет. И ничего проще не нашла, как садануть соперницу по голове. Вот бабы, вот народ! Все здесь ясно, товарищ капитан, даже не сомневайся. Со следаками тоже никаких проблем. У них нет вопросов.

– Следователь кто? Галкин?

– Да, Степан Иванович Галкин. Сказал, что дело простое, огород городить нечего.

– Ну да, ну да. Слушай, я могу записи с камер посмотреть?

– Без проблем!

Улыбка на лице коллеги чуть поблекла. И сделалась совсем кислой, когда Окунев попросил позволить побеседовать с подозреваемой.

– Без проблем, конечно. Только не понимаю, зачем тебе это нужно. – Коллега даже сделал попытку обидеться. – Не доверяешь?

– Боже упаси! Не в этом дело, извини, лейтенант. Просто Волгина у меня проходит важным свидетелем сразу по двум убийствам. И нападение на нее, сам понимаешь… – Окунев уже пересел к монитору и нетерпеливо щелкал мышкой, перематывал кадры видеозаписи.

– Да? Надо же, а я и не знал. Тогда, конечно, товарищ капитан, тогда да. Хотя… – Он снова пощелкал пальцами по папке с делом, поднялся и неуверенно проговорил, прежде чем выйти из кабинета: – Там же вроде никого, кроме Вероники Мячиной, не было.

На записях – да, не было. Как вымерли все в тот момент, когда кто-то подкрался к Ольге и жахнул ее по затылку. Никого, кроме самой Ольги и Вероники Мячиной, неуклюже топающей за ней следом после того, как они о чем-то поговорили. Камера наблюдения, установленная над входом в подъезд, почему-то не зафиксировала момент, когда сама Ольга приближается к двери. И момент нападения тоже. Запись обрывалась на несколько минут и шла уже с того места, как к подъезду подошла Мячина и присела. Надо полагать, над упавшей на снег Ольгой.

– Есть какие-то сомнения, товарищ капитан?

– Есть кое-какие, – поделился Окунев и тут же спросил: – Что говорят эксперты? Могла женщина нанести удар такой силы?

– Говорят, могла.

– Чем она ее ударила?

Про себя добавил: «Если ударила и если именно она».

– Там обрезок трубы валялся в паре метров. Тонкая металлическая труба, старая, ржавая. Возможно, осталась там после ремонта. В домоуправлении подтвердили, что ремонтировали стояк отопления пару недель назад. На обрезке трубы ворсинки – предположительно от шапки Волгиной. Экспертиза вот-вот будет готова.

– Отпечатки нашли?

– Что?

– Отпечатки пальцев на орудии нападения нашли? – Окунев ткнул пальцем в монитор. – Мячина без перчаток, отпечатки должны быть непременно.

– Значит, будут, – неуверенно пожал плечами коллега и снял трубку внутреннего телефона. – Мячина в допросной, товарищ капитан.

В девушке, которая болезненно съежилась перед ним на стуле, сложно было узнать высокую, изящную красавицу, вышагивающую на высоких каблуках по двору Ольги Волгиной. Несчастное заплаканное лицо, искусанные губы, шоколадного цвета кофточка с высоким воротником помята, на груди пятно непонятного происхождения. Тонкие пальцы с шикарным маникюром были стиснуты в замок с такой силой, что Окуневу через пару минут стало казаться, что они срослись.

Он представился, назвал причину своего интереса.

– Вы понимаете, что для нас с вами очень важно найти истину.

– Да-да, конечно! – Она закивала, длинные спутавшиеся волосы заметались по плечам.

– Готовы сотрудничать?

– Что вы имеете в виду? Сотрудничать со следствием? – Она нахмурилась. – Мне это уже предлагали! И предлагали написать чистосердечное. Но я… я не трогала эту девку! Стала бы я руки марать!

– Вы готовы сотрудничать? – повторил Окунев и тихо добавил: – Со мной?

– Есть разница между вами и ними? – Она дернула подбородком в сторону двери.

– Есть, – кивнул он. – Они уверены в вашей виновности.

– А вы?

– А я сомневаюсь, – ответил он уклончиво.

Хотя стоило ему взглянуть на нее, как понял, что точно не она напала на Ольгу. Мускулатура для удара такой силы слабовата. Опять же длинные ногти, такими так просто не вцепишься в металлическую трубу. Да и не была эта девица дурой, чтобы вот так светиться под камерами.

– Сомневаетесь? – эхом отозвалась Вероника Мячина. Снова очень быстро закивала. – Я не трогала эту Волгину, точно не трогала. Зачем мне? Он ее даже провожать не поехал. Может, у него с ней вообще так, ерунда. Хотя Жанка и сказала, что у Алекса новая любовь, я не поверила. Он вообще любить не может. Никого! Он только деньги любит! Особенно любит их делать.

– Кто такая Жанка? – Окунев сделал пометку в блокноте.

– Жанка – это девушка друга Алекса. Такой Стас Бушин, друг Алекса и партнер по бизнесу. Он с Жанной давно. Даже решил на ней жениться. А вот Алекс… Мы с ним не один год были вместе. Он все тянул, тянул с разводом. А когда жена его бросила сама, то он… Он выкинул меня вон!

Вероника расцепила пальцы и закрыла ими глаза. Дыхание сделалось судорожным, она всхлипывала.

– Так, стоп. Резюмирую. О существовании у бывшего любовника новой симпатии вы узнали от подруги?

– Да.

– Подруга – любовница друга и партнера по бизнесу Александра Гнедых?

– Да.

– Когда вы об этом узнали?

– Да прямо вчера! Она их увидела в ресторане, Алекс там ужинал с этой и еще с какой-то женщиной. Жанна мне позвонила, я подъехала. Проследила за ней. Она сначала эту пожилую отвезла, а потом уже к себе поехала.

Значит, подготовиться к преступлению времени у тебя, детка, не было. Обрезок трубы найти под снегом – тоже. Ремонт был пару недель назад, после этого шел снег. И не просто шел – валил!

Окунев все записал. И сделал пометку: проверить. В самом ли деле Вероника узнала о существовании соперницы только вчера?

– Во дворе мы с ней немного… Поговорили, одним словом. Я, конечно, грубила. А как? Я столько лет с ним, а тут какая-то является! Ладно, жена, ее я терпела…

– Что было после того, как вы нагрубили Волгиной?

– Она быстро пошла к подъезду. Я потопала за ней, но отстала. Сильно отстала. Каблуки!

Это он видел.

– А когда подошла, она уже на земле валялась. Шапка с головы соскочила, на снегу кровь. Фонари как раз зажглись, видно было хорошо. Я присела. Позвала ее – она молчит. А я что, буду приключения искать на одно место, да? – Эта Вероника старалась быть грубой, а выглядела жалкой. – Сразу же на меня подумают! И ведь подумали! Я и умотала оттуда от греха подальше. А все равно вон как вышло.

– Вы видели кого-нибудь, когда шли следом за пострадавшей?

Ей очень хотелось соврать ему. Сказать, что да, видела! Борьбу, разрывающую ее душу, он угадал безошибочно.

– Нет, не видела. – Вероника сделала выбор в пользу правды. – Говорю же вам: фонари зажглись, когда я уже доковыляла до ее подъезда. А пока шла, только под ноги смотрела, чтобы не навернуться.

Это он тоже видел, на записях это хорошо просматривалось.

– Но видимость была неплохой, Вероника. Свет из окон. И…

– Говорю же вам, не видела! – взвизгнула она с обидой, и глаза ее налились слезами. – У меня не очень хорошее зрение, понимаете! Я не ношу очки и линзы, мне не идет, но вижу не очень. Доктор сказал, что это может быть следствием множественных пластических операций. А я что? Я только для этого козла старалась! То нос, то грудь, то губы! Нравилось ему, понимаете?

– Нет, – честно признался Окунев. – Что именно нравилось?

– Нравилось меня переделывать, нравилось осознавать, что на собственные деньги он самого господа бога может исправить! Мою внешность он переделывал, чего непонятного? Всесильным себя считает, козел! – Она задохнулась от подступивших слез и замолчала. Отдышалась. – Плохое зрение у меня, честно. Я ее-то саму заметила, когда чуть не наступила на нее. И тут фонари зажглись. А она лежит в крови!

Если она не видела нападавшего из-за темноты и плохого зрения, тогда кто его мог увидеть? Никто, сделал печальный вывод Окунев. Время было рассчитано с точностью до секунды. Шансов найти свидетелей нет. И у Вероники, похоже, шансов нет.

Если только Ольга не видела нападавшего и не вспомнит его, когда очнется. И если он, Окунев, ей не поможет.

– Как думаете, кто мог желать ей зла? – спросил он, совершенно не надеясь на ответ. – Именно в тот вечер, когда у нее состоялось свидание с Гнедых?

Он не ждал ответа. Но Вероника неожиданно задумалась. А потом посмотрела на него как-то странно.

– Я не могу знать этого наверняка, но… Без Алекса в этом деле явно не обошлось. – Она поежилась и обхватила себя руками, как будто пыталась защититься.

– Александра Гнедых?

– Да. И это… – Вероника покачала головой с понимающей грустной улыбкой. – Не надо думать, что я ему пытаюсь так отомстить. Это мелко. И не в том я положении. Просто вы спросили – я ответила. Это мои соображения. Было время подумать там, на этом гадком матрасе.

Она вдруг горько расплакалась. Как будто единственным виновником ее теперешнего незавидного положения оказался именно тюремный матрас.

– Вероника, возьмите себя в руки. Мне важно знать, почему вы так думаете. Зачем это Александру Гнедых? Он же только что с ней познакомился. Случайно столкнулся в гипермаркете. Протаранил ее тележку своей и…

– Вы серьезно? – Она внезапно прекратила плакать и замерла с открытым ртом. Быстро вытерла мокрое от слез лицо рукавом измятой кофточки. Глянула на Окунева с интересом: – Это он вам рассказал? Насчет гипермаркета?

– Не мне, – не стал врать Окунев. – Но рассказал. И о внезапно вспыхнувшем чувстве. И насчет удара, который испытал, когда узнал о происшествии. Вы знаете, что он полгорода на уши поставил? Нагнал в больницу оперов и следователей. Дело, между прочим, на контроле у самого высокого начальства. Он оплатил лечение Ольги Волгиной, а там, между прочим, довольно внушительный счет.

– В общем, так, товарищ капитан… – Вероника села ровно, перестала ежиться и держать себя за плечи. Положила руки на стол ладонями вниз, как будто присягала на чем-то. Глянула на Окунева так, словно впервые его увидела. Словно он секунду назад только сюда вошел.

– Запомните, капитан, что я вам сейчас скажу, потому что я последний раз говорю без адвоката. Алекс, то есть Александр Геннадьевич, за последние пять-шесть лет ни разу – подчеркну, ни разу – не был в гипермаркете. Он их ненавидит. Ненавидит толпы людей. Ненавидит кассиров с тупыми рожами. Ненавидит отсутствие парковочных мест у самого входа, а еще лучше в самом магазине, конец цитаты. У него приличный штат прислуги и в квартире, и в загородном доме, он может позволить себе никогда не заглядывать в магазины. Никакие покупки он в принципе не мог делать. Это первое.

Она запнулась. Осмотрела свои изнеженные руки с длинными ногтями. Вздохнула, заметив крохотный изъян в лаковом покрытии на левом мизинце.

– А второе? – поторопил Окунев.

– Второе. Александр Гнедых никого и никогда не любил и любить не в состоянии. Уж я-то знаю! Вывод напрашивается сам собой: что-то ему от этой девицы нужно. И это не секс, поверьте. Видела я ее: ничего особенного. Она просто представляет для него какой-то коммерческий интерес, без вариантов.

– А кто же тогда напал на нее, как вы думаете?

Он поразился, с каким неожиданным облегчением услышал, что Гнедых не может быть женихом Ольги в принципе. То есть не может быть заинтересован в ней как в женщине. Другой совершенно у него интерес.

– Вероника, кто, по-вашему, напал на Волгину?

– Все просто. – Вероника глянула на него как на дурачка. – Думаю, это был тот, чей интерес пересекся с интересом Алекса. Ищите его конкурентов, капитан. А еще лучше – врагов.

Глава 12

В сауне, где они отдыхали в субботу вечером, не было других посетителей. Только они двое и еще их охрана. Охрана Гнедых. Один на улице осматривал местность и время от времени подносил ко рту портативный радиопередатчик, чтобы доложить второму, что все чисто. Второй дежурил у входа в помещение, где парились хозяин с другом.

Они засели там давно, пошел уже второй час, как оба скрылись за тяжелой дубовой дверью. Сначала парная в три подхода. После парной бассейн с ледяной водой, куда они ныряли с матерком – знали, что никто не услышит. Никто, кроме охранника. Теперь они переместились в комнату приема пищи, как значилось на плане эвакуации, который висел у охранника перед глазами.

Пищи было немного. Он сам им накрывал, пока они рычали в парной, нахлестывая друг друга березовыми вениками. Дорогое импортное пиво. Малосоленая рыба благородных сортов. Вареные раки. Зелень. И хлеб, который искусно пекла домработница Гнедых.

Друзья пили пиво, закусывали и громко разговаривали, не заботясь, что их могут подслушать посторонние. Посторонних не было, только охранник. Никакой прослушки, он лично проверил все углы и стены перед тем, как туда вошел хозяин.

Они говорили, не опасаясь чужих ушей. Громко.

– Вот если бы, старик, мы не прошли с тобой огонь, воду и медные трубы, я бы давно уже от тебя избавился, – признался Гнедых после сорока минут пустого трепа о бабах, бывшей жене и пустой невезучей Веронике. Зубами откупорил бутылку пива, на которой пробка вдруг не пошла по резьбе. – Что ты творишь, а, Стас? На кой черт тебе понадобилось бить эту несчастную по голове? Ты же все успел! Зачем?

Стас коротко вздохнул с деревянной скамьи напротив и виновато глянул в глаза другу.

– Прости, Саш! Бес попутал.

– Я хочу знать: зачем? Подставить меня решил? – Гнедых страшно оскалился и цапнул зубами бутылочное горлышко. – Вот так я тебе голову откушу, если что, Стасик!

– Саш, чего ты завелся-то? Из-за девки какой-то! Далась она тебе.

Гнедых с грохотом поставил бутылку на стол. Уперся ладонями в широко разведенные голые колени, глянул тяжело.

– А ничего, что меня в ментуру таскали для допроса, а? – Голос был тихий и страшный. – Я успел забыть, Стасик, как это подло и противно, когда мент буравит тебя сочувственным взглядом и строчит, сука, свой протокол! Ты в какое говно меня втянул, Стасик?

– Прости, Саша! Прости!

Стас Бушин заерзал на деревянной скамейке, кутаясь в белоснежную простыню, как будто ему было холодно. На самом деле ему было сейчас так жарко, словно его черти жарили!

– У меня и в мыслях не было, поверь, сделать гадость именно тебе.

Стас промокнул кончиком простыни пот над верхней губой. Там пощипывало. Он тут же вспомнил, что сегодня неосторожно порезался, когда брился. Все из-за Жанки – подкралась сзади, чтобы обнять, и толкнула. Он порезался, разозлился. Обернулся на нее, чтобы прикрикнуть, – и не смог. Она так на него смотрела…

Стыдно признаться, но он был слаб перед чарами этой бабы. Тонул в ее бездонных глазищах. Задыхался от запаха ее кожи – гладкой, как бархат. Млел от ее улыбки. И хотел, хотел ее постоянно. Они редко вылезали из койки, когда оставались одни. И он точно знал, что хочет провести остаток жизни с ней, а не с кем-то еще. Кажется, она хотела того же, но…

Но Стас не был дураком. Он понимал, что в браке к огромной разнице в возрасте должно прилагаться огромное состояние. Пока у него с этим все в порядке, хотя Жанка и обладала уникальной способностью избавлять его от его денег. Пока все нормально. Но ведь это пока. А что будет дальше? Когда он начнет стареть, дряхлеть? Компенсация должна быть куда ощутимее, так? И стараться нужно уже теперь. Вот он и старался.

– У меня и в мыслях не было, Саш, гадить тебе, – повторил Стас, мучаясь от жары и обливаясь потом. – Просто рассвирепел, когда не нашел ничего в ее квартире. Ничего! Вообще ни единого намека!

Он уставил на Гнедых умоляющий взгляд. Тот сидел с безучастным видом, поигрывал пробкой от бутылки и вроде не собирался больше орать. Но Стасу-то прекрасно известно, что за этим показным безразличием может крыться. Земляной покров в два метра над его животом, вот что. Сашок и живьем зароет – глазом не моргнет. Та еще сволочь, хоть и друг детства.

– Нет, там бабла в хату вложено будь здоров, базара нет, – чуть окрепшим голосом продолжил Стас, раз ему предоставили возможность говорить. – И машина у девки есть, и мебель в хате не из дешевых. Тряпки дорогие. Цацки, кстати, простые – на удивление.

– Не успел, – фыркнул Гнедых почти весело.

– Типа того, – осторожно хихикнул Стас, не зная, пора ли уже расслабляться или еще повременить. – Но того, что нам надо, Сашок, точно нет. Даже намека! Счета этой девахи мы с тобой пробили, там хреновня одна.

– Да, – кивком остановил его Гнедых, – это все не то. Не тот масштаб. Но бить ее было зачем? Я для чего спектакль разыграл с этим знакомством? Для чего отношения с ней завел? Поясняю снова: для того, чтобы узнать все ее секреты. Тихо, мирно, без крови. А ты… Сокровищ не нашел, что и неудивительно, вышел на улицу и… И что было дальше, Стасик? А давай угадаю? Ты выходишь из подъезда, а девки на другом конце двора собачатся. Так?

– Так.

– И ты решаешь одним ударом по голове и злость свою выместить, и Вероничку глупенькую подставить? Чтобы уж наверняка! Чтобы исчезла она из моей жизни раз и навсегда и не досаждала, так?

– Именно, Саш! – Стас перекрестился и глянул на друга с испугом. – Ты просто дьявол какой-то, а не человек. Как угадал все!

– Читаю тебя, братишка. Как открытую книгу читаю тебя всю нашу с тобой жизнь! – Гнедых сцапал края разъехавшейся на бедрах простыни, плотнее запахнулся, хмыкнул, рассматривая друга. – И не надо бояться старости, Стасик!

– В смысле?

Временное спокойствие улетучилось, как не было. Тело горело, будто он сидел задом на костре.

– Накопить на нее с таким расчетом, чтобы Жанка была довольна еще долгие годы, все равно не удастся. – Гнедых наслаждался смущением друга. Закончил опасным тихим голосом: – Тем более за мой счет.

После неприятного разговора, закончившегося грубыми шутками и похабными анекдотами, друзья засобирались. Сначала на улицу вышел охранник, перекинулся парой слов по рации с напарником, который осматривал территорию. Услышал ключевое слово: «Чисто». Сделал знак хозяину и его другу следовать к машине.

Они отвезли Стаса Бушина к его дому, где у подъезда нетерпеливо подрыгивала ногами его красавица Жанна. Оказывается, она снова забыла дома ключи. И уже полчаса ждет своего пусика, чтобы он…

В общем, скука полная.

– Куда теперь, Александр Геннадьевич?

Охранник, тот, что караулил их под дверью парной, а теперь сидел за рулем, поймал взгляд хозяина в зеркале заднего вида.

– Давай на квартиру, – скомандовал тот и широко зевнул. – В больничку тогда завтра. Что-то разморило меня.

Они подъехали к дому. Оба охранника вышли из машины, осмотрели территорию. Кивнули друг другу: чисто. Потом полез наружу Гнедых. Привычной сцепкой – охранник, Гнедых, охранник – дошли до подъезда. Там сели в лифт. Потом таким же порядком вошли в квартиру. После беглого осмотра охранники застыли у входной двери.

– Можете отдыхать, ребята. – Гнедых снова широко зевнул. Сонно моргнул, посмотрел на часы. – Завтра к девяти утра будете мне нужны оба. А теперь свободны.

Простились, вышли из квартиры, спустились на лифте, не разговаривая друг с другом. На улице встали у машины, одновременно оперлись о капот.

– Что-то не то, да? – спросил тот, который охранял подступы к сауне.

– В смысле? – зевнул второй.

– Что-то раньше такой осторожности не было, чтобы квартиру осматривать! Пару месяцев, как это началось, так? Как думаешь, у него проблемы?

– А тебе зачем? – хмыкнул второй. – Проблем не должно быть у нас. Тогда и у него тоже все будет норм.

– Понял я, просто…

– Просто что?

– Моя спина его прикрывает! – возмутился первый. – Моя и твоя! Хотелось бы знать, к чему готовиться.

– И вовремя свалить, так? – перебил второй с презрительной ухмылкой.

– Да пошел ты! – взорвался первый. Развернулся резко и зашагал прочь.

Второй не окликнул напарника, не предложил подвезти. Сел за руль и уехал. Добрался до паркинга, где обычно ставил машину хозяина. Пересел в свою. Поводил прибором по сторонам – поискал жучков. Все было чисто. Только тогда поехал. Но не домой, куда ему отчаянно хотелось, а за город.

На тридцатом километре он взял правее и через пару минут съехал с трассы. Пятнадцать километров по раздолбанной, никем не чищенной дороге. Наконец, он остановился в условленном месте.

Когда он приехал сюда впервые, найти это место получилось не сразу. Попробуй рассмотри расщепленное молнией дерево, особенно когда ты за рулем. Он в первый раз долго петлял. Теперь, в четвертый, нашел нужное место без труда. Остановился, поморгал фарами. В ответ моргнули тоже. Значит, заказчик на месте. Ждет.

Охранник со вздохом полез из салона. Прошел пешком тридцать метров и только теперь рассмотрел в темноте машину. Зашел с пассажирской стороны, сел рядом с водителем.

– Что нового? Что-то узнал?

Водитель протянул ему руку для приветствия. Охранник нехотя пожал.

– Узнал.

– Ну?

– Девка им нужна была для дела. Даже не она, а ее квартира. Пока мой ужинал с ней в ресторане, Бушин тщательно обыскал ее хату.

– Нашел, что искал?

– Нет. Сильно разозлился. Вышел на улицу, а там эти две курицы ругаются. Он подождал хозяйку квартиры у подъезда и саданул ее по голове.

– Зачем?

– Со злости, говорит. И чтобы Веронику подставить. Она хозяина в покое не оставляет: звонит, ноет.

– Ага! – Человек за рулем любовно погладил себя по голове, чуть развернулся, глянул с усмешкой. – И ты поверил?

– Чему?

– Тому, что он ничего такого не планировал, что все у него вышло спонтанно? Его словам поверил?

– Мне за это не платят, – буркнул охранник.

Отвернулся, уставился на зимний лес, хотя смотреть там особо было не на что. Частокол черных стволов. Некрасиво, уныло. Он бы сейчас с большей радостью любовался в собственной квартире нелепыми обоями в мелкий цветочек. Пиво бы пил и в интернете зависал, чем с этим тут…

– Согласен, не платят. Но думать ты же должен был!

– О чем? – не понял охранник.

– Что не мог Стас эту девку просто так по башке садануть. Орудие преступления должно быть наготове – раз. Второе: его друг, выходя из ресторана, не мог не дать ему отмашку, мол, все, брат, время истекает, вали из квартиры.

– Ага. – Неожиданно слова неприятного человека его заинтересовали. – От ресторана до ее дома минут сорок без пробок. Плюс она старуху какую-то завозила домой, это еще время. Бушин должен был давно свалить оттуда.

– А не свалил! – Человек за рулем снова погладил себя по голове, будто нахваливал сам себя за правильные размышления. – Значит, ждал девушку намеренно. И знал наверняка, что Вероника Мячина поедет за ней и устроит скандал. Так что ничего спонтанного в нападении на Ольгу Волгину нет. Оно было тщательно спланировано. Пусть не врет этот твой Бушин.

– А он и не врал, – неожиданно вспомнил охранник. – Он все больше молчал и прощения просил. Это мой хозяин такую версию выдвинул. А Бушин не стал отрицать.

– Это значит что?

– Что?

– Что Бушин умный мужик! Умный и хитрый. А Гнедых твой – так… Гонору много, страх напустить способен, а на деле… Лох!

– Я бы так не сказал, – слегка оскорбился за хозяина охранник. – Бушин его боится. Сильно боится.

– Может, и боится, спорить не стану, – согласился человек за рулем. – Но обхитрить способен. Серый кардинал. Роль второго плана, н-да… Осторожность, говоришь, твой стал проявлять?

– Да, пару месяцев как. Мой напарник очкует, думаю, свалит. Я вот тоже в непонятках. – Охранник настороженно покосился на темный силуэт рядом. – Может, и мне пора расчет взять?

– Рано, дружище, еще рано! Как я скажу, так и уволишься. Понял? – Хозяин машины ощутимо стукнул его по плечу. – Уволится он! Ты еще, считай, ничего ценного мне не сообщил. Четвертый раз встречаемся, а толку?

– Но я стараюсь, товарищ майор, я стараюсь!

– Плохо стараешься! Плохо, Горохов! – Собеседник завел двигатель: в салоне стало холодно. – Это я старался, когда твою сестру отмазывал с наркотой. Вот я да, старался! Карьерой, между прочим, рисковал. Что ты мне обещал тогда?

– Помогать, – едва слышно ответил охранник.

И тут же в мыслях проклял тот день, когда его непутевая Наташка попалась с пакетиком экстази во время облавы в одном из ночных клубов. Она-то соскочила потом, а вот брат ее попал. Да еще как попал! Он душу продал этому гаду в погонах.

– А ты что, помогаешь? – повысил голос майор. – Не узнал до сих пор, чего опасается твой Гнедых! Кого он конкретно боится, я хочу знать? И самое главное: ты не узнал, что им нужно от Волгиной!

– Они что-то ищут в ее квартире. Ее счета пробили – говорят: пусто.

– Не то чтобы прямо пусто, – возразил собеседник, который тоже проверил все ее счета. – На жизнь хватает.

– Но это не то, товарищ майор. Мой говорит, что это мелочь. Они что-то крупное ищут. А что – не говорят.

– Ладно, давай топай пока.

Охранник выбрался на улицу. Тут же поднял воротник теплой куртки: морозило не на шутку. Нагнулся, держась за дверную ручку.

– До свидания, товарищ майор.

– Бывай-бывай, – покивал майор и тут же спохватился, как будто только что вспомнил: – Слушай, а что по угону в новогоднюю ночь? Слышно что-нибудь?

– Нет, не слышно. Откуда?

Охранник Горохов насторожился. Каждый новый вопрос этого человека был как шаг в болотную жижу. Никогда не знаешь, что там дальше – твердая кочка под ногой или трясина. Упырь, одно слово – упырь! Надо было Наташке так вляпаться!

– Машину-то нашли, – охотно сообщил майор, легонько трогаясь с места. – И ни единого отпечатка внутри. Закономерно, конечно. Не несчастный случай, понятно. Хорошо спланированное преступление. Тщательно, я бы даже сказал. Нда, спланировать преступление, бросив тень на другого… Не узнаешь почерк, Горохов?

Резко газанул и укатил, оставив охранника Горохова в одиночестве среди унылых черных деревьев и тишины, сильно смахивающей на кладбищенскую.

Надо по-тихому увольняться и бежать. Наташка уже месяц как обосновалась на Кипре. Вроде нормально пристроилась. У майора руки коротки, чтобы ее там достать. И он может считать себя свободным от этой обязательной подлости, в которую его втянул этот мент. Сделал, сука, из него стукача и радуется! А как ему с таким клеймом жить дальше? Да если кто узнает…

Он и увольняться, если что, не станет. Просто дождется зарплаты и свалит по-тихому. Хозяину потом с дороги позвонит и наврет что-нибудь.

Всю дорогу охранник Горохов думал. Проигрывал мерзкую ситуацию, в которую попал, на все лады. Тридцать три истории получились в итоге, и ни у одной не было счастливого конца. Для него счастливого. Когда он подъехал к дому, где год назад купил себе небольшую однокомнатную квартиру, решение уже было принято.

Он сбежит сегодня же! Даже зарплаты не станет ждать, имеются у него какие-никакие сбережения. На первое время хватит, а там как карта ляжет. И Наташка обязана ему помочь. Он из-за нее во все тяжкие пустился, пускай теперь отрабатывает!

Ждать больше нельзя, понял он, отпирая ключом металлическую дверь. Что-то назревает. Что-то затевается. Майор не зря стал таким активным – за две недели дергает его четвертый раз. И Гнедых не зря таскает их с напарником всюду за собой. Такого раньше не было, чтобы гуськом его вести от подъезда до машины и обратно. У Гнедых чуйка дай бог, майор не прав, называя его лохом. Явно он что-то чувствует.

А что Бушину сам предложил дурацкую версию, так, значит, были у него на этот счет ему одному ведомые соображения. Может, Гнедых бдительность друга так усыплял? Может такое быть? Может, с Гнедых может быть что угодно.

Пора валить.

Едва переступив порог квартиры, Горохов тут же принялся собирать вещи в большую дорожную сумку.

Глава 13

– Лилия Владимировна, откройте, пожалуйста! – в пятый или в шестой раз проговорил в замочную скважину Окунев. Он сидел на корточках у двери квартиры на первом этаже. – Я знаю, что вы дома. Мне очень нужно с вами поговорить. Это очень важно, поверьте!

Прислонил ухо к замочной скважине, стащил вязаную шапку. Прислушался. Провалиться ему на этом месте, но за дверью кто-то был. И этот кто-то так же, как и он, сидел на корточках и стерег замочную скважину, судорожно дыша в нее.

Конечно, это была хозяйка квартиры, кто же еще. Угарова Лилия Владимировна, одинокая женщина, которая редко выбирается из дома. По словам начальника местной жилконторы, немного того, чокнутая.

Стоило ли делать ставку на ее свидетельские показания? Окунев неоднократно задавал себе этот вопрос. Сегодня он явился сюда уже в четвертый раз. И сам на свой вопрос отвечал: а у него есть выбор?

– Лилия Владимировна, вам не стоит меня бояться. – Убрал ухо от замочной скважины: слышать чужое напряженное дыхание было неприятно. В который раз устало принялся объяснять: – Я из полиции. Капитан полиции Георгий Михайлович Окунев. Ищу злоумышленников, которые напали на вашу соседку с седьмого этажа Ольгу Волгину. Ей сильно досталось, Лилия Владимировна. Она уже неделю в палате интенсивной терапии. Дело вроде пошло на поправку, но кто знает, что будет дальше. Врачи не дают никаких гарантий. Говорят, что ее всю оставшуюся жизнь могут мучить головные боли и вообще она может потерять память.

Здесь он, конечно, безбожно врал. Мысленно попросил прощения у бедной Ольги, которая уже пришла в себя, вполне сносно себя чувствовала и отлично все помнила.

– А злоумышленники в это время могут напасть еще на кого-то! Понимаете, Лилия Владимировна, безнаказанность развращает!..

Ему показалось или замки действительно стали вдруг щелкать один за другим? Три! Целых три замка отперла странная женщина Лилия Владимировна Угарова.

– Покажите ваше удостоверение.

Окунев послушно показал, даже позволил ей взять его в руки.

– Входите. – Она отступила в темноту прихожей и сказала откуда-то из этой темноты: – Идите за мной. Можете не снимать обувь.

Окунев пошел на свет и оказался в той самой комнате с окнами на улицу. Книжные полки с книгами, скромная старомодная тахта в углу у входа. Письменный стол у окна. Надо же, вполне современная оргтехника и компьютер явно не допотопный. Кожаное офисное кресло у стола. Тяжелые портьеры на окнах, пол застелен ковриком полтора на полтора метра.

Лилия Владимировна к моменту его появления уже сидела в офисном кресле и внимательно смотрела на дверной проем. Невысокая опрятная женщина в шерстяном брючном костюме. Седые волосы гладко зачесаны, взгляд усталый, губы скорбно поджаты.

Не похожа она на чокнутую, тут же решил Окунев.

– Ожидали увидеть ведьму, товарищ капитан? – Не дожидаясь ответа, она пригласила его присесть на тахту.

Окунев послушно уселся на самый краешек. Зачем-то спросил:

– Почему так, Лилия Владимировна?

– Почему я так живу? – поняла она с лету. Уголки ее губ горестно изогнулись. – Потому что кое-кто очень постарался сделать меня такой.

Окунев молчал, ожидая продолжения.

– Когда-то я была человеком очень активным. Весела была и беззаботна, молодой человек. Думала, что сломать меня невозможно. Ан нет, видите.

– Это какой-то секрет? – осторожно спросил он.

Конечно, ему не очень интересно прошлое этой женщины, сломавшее ее и сделавшее несчастной, но…

Но он явился к ней за помощью, черт побери! И поэтому должен проявить участие или постараться помочь, если она в этом нуждается. Для чего тогда он вообще работает, если не для того, чтобы помогать людям – именно тем, кто в этом нуждается? Не для показателей же раскрываемости!

– Никакого секрета. Георгий Михайлович, я не ошиблась?

– Совершенно верно.

– Никакого секрета. Просто однажды меня угораздило взять кредит. Некрупная сумма, но у банка, как оказалось впоследствии, была весьма сомнительная репутация. И я попала в чудовищный переплет. Немыслимые проценты, долг рос как на дрожжах, пока я с этим банком пыталась судиться. И как следствие – коллекторы!

От него не укрылось, как она передернулась на последнем слове.

– Они вас сильно доставали? – догадался он.

– Доставали? – Она округлила глаза и замотала головой. – Нет, это слово здесь не подходит. Они превратили мою жизнь в ад. Звонили, приходили, подкарауливали меня в подворотнях. Угрожали! Поджигали дверь, били стекла в квартире. Каким-то образом однажды проникли в квартиру, когда меня не было, и повесили мою собаку! Результат: я на больничной койке, квартира пошла с молотка за долги. А я… я превратилась в то, что вы видите перед собой: забитая, пугающаяся собственной тени. Я ни с кем не общаюсь, почти не выхожу на улицу. Потому что они сказали на прощание, что могут вернуться! В любой момент могут вернуться, раз я создала им – их собственные слова – массу проблем.

– Господи, Лилия Владимировна!

Он и не представлял, что такое может быть. Нет, слышал по телевизору, мать рассказывала о чем-то подобном. Но ни разу не сталкивался с этим, тьфу-тьфу, в своей практике.

– Лилия Владимировна, но сейчас все изменилось.

Ему сделалось невыносимо жарко в ее чистой, похожей на келью комнате.

– Что изменилось, юноша? Мой адрес? Но они и здесь могут меня найти, если захотят.

– Вы меня не поняли, Лилия Владимировна. Все изменилось в коллекторской службе. Принят новый закон. Там очень много ограничений, за пределы которых коллекторы не имеют права выйти.

– Я что-то слышала, но не очень верю, – с сомнением покачала она головой.

– А вы верьте, Лилия Владимировна. Верьте! Закон работает. Никто неспособен теперь вас потревожить даже звонками в ночное время, не говоря уже об угрозах и физическом насилии.

– Это правда? – Ее руки нервно заметались над столом, плечи приподнялись, затравленный взгляд чуть смягчился. – Это правда, товарищ капитан? Они меня больше не тронут?

– Нет, конечно. Говорю же вам, закон работает. К тому же, если я правильно понял, вы полностью погасили долги?

– Да-да, конечно, все погасила. Но они оставили последнее слово за собой, так и сказали мне на прощание. Если что, говорят, везде найдем и из-под земли достанем! Если копейка какая осталась невыплаченной, рубли накрутим. Вы не представляете, какой ужас я пережила. И в каком ужасе продолжаю жить! – Ее лицо исказилось, и она расплакалась. – Мне пришлось уехать за сотни километров, прекратить общение со всеми своими знакомыми, лишь бы меня не нашли! Я больше не могу бороться с этим злом!..

– А всего-то и нужно было прийти в полицию с жалобой, Лилия Владимировна. Всего-то! – Окунев с сожалением покачал головой. – Почему вы этого не сделали?

– Мне было стыдно, – прошептала она сквозь слезы. – Стыдно, что задолжала, что оказалась такой дурой и взяла кредит в банке с сомнительной репутацией. Это так ужасно стыдно…

Она отвернулась от него, села вполоборота.

– Все, все, успокойтесь. Теперь вам ничто не угрожает. Если что – сразу ко мне. Звоните, приходите – всегда помогу. И прекратите, наконец, сидеть под замком! Уверяю вас, с этим злом, от которого вы прячетесь, мы легко справимся.

Окунев ободряюще ей улыбнулся. Тут же представил на ее месте свою мать, любительницу безоговорочно верить всем и каждому. Сколько он рекламных брошюр из дома повыбрасывал – мешок, наверное, наберется! И всему-то наивные старики верят, у всякого обманщика готовы пойти на поводу.

– Хорошо, я поняла. – Угарова достала из кармана брюк носовой платок, тщательно вытерла лицо, поправила волосы. – С моим злом более-менее разобрались. Теперь давайте, товарищ капитан, приступим к тому злу, которое отправило мою соседку с седьмого этажа на больничную койку.

– Скорее не зло, а злоумышленник, – поправил ее Окунев. – Злоумышленник, который на нее напал.

– Вы не поняли меня, товарищ капитан. – Сейчас, когда она явственно испытывала облегчение, в ее голосе зазвучали даже начальственные нотки. Интересно, кем она была в прошлом? – Вы меня не поняли, товарищ Окунев, – повторила она, сплетая пальцы рук в замок. – Я не о том мужчине, который ударил мою соседку по голове обрезком трубы, а потом скрылся, хотя я прекрасно его рассмотрела и, конечно, могу опознать. Простите, что не вмешалась и не вызвала «Скорую». Я подумала, что это снова они, коллекторы… Нашли меня! Простите! Так вот, я не об этом злоумышленнике, товарищ капитан. Я о том зле, которое концентрируется вокруг этой милой девушки уже много месяцев. Сначала это зло приняло облик ее отца, потом ее парня, а теперь людей, которые за ней наблюдают. Да, хорошо, конечно, я могу подробнее…

Глава 14

– Мам, вот что ты за человек, а? Ты опоздала ровно на сорок минут!

Степан выразительно посмотрел на часы над входом в торговый центр. Он забыл дома шапку и провел все это время на диком морозе. Череп, казалось, сейчас лопнет от холода, как стеклянный шар. Мог бы, конечно, посидеть в машине, дожидаясь свою непунктуальную родительницу. Но ей ведь непременно нужно, чтобы он ждал ее у входа в этот проклятый торговый центр, где она привыкла снимать стресс, выбирая себе то платье, то блузочку, то туфли.

– Не увижу тебя на выходе – возьму такси и уеду, так и знай! – пригрозила она, когда они договаривались по телефону.

И Степан, скрипнув зубами, послушно застыл у огромных вращающихся дверей точно в назначенное время. Теперь он промерз насмерть. Куртка еще, как на грех, была без капюшона, и ботинки офисные, и джинсы, которые ни черта не греют, потому что он не носит зимой теплые подштанники, как некоторые коллеги.

– Мам, ну разве так можно? – возмутился он, когда мать только высокомерно улыбнулась в ответ на его упреки. – Я мог замерзнуть насмерть!

– Но не замерз же.

Швырнула ему на руки четыре фирменных пакета и, не останавливаясь, направилась к его машине. Спокойно, без суеты разместилась на пассажирском сиденье рядом со Степаном, который без конца тер руки и череп и кряхтел от удовольствия, подставляя промерзшие ступни горячей струе воздуха.

– Какой ты изнеженный, Степа! – насмешливо протянула она и ткнула пальцем в бортовой компьютер. – Всего-то минус пятнадцать! Что с того, что ты подождал мать немного?

– Сорок минут, ма. – Он вздохнул, покосился на мать, любовно поглаживающую мех дорогой шубы на коленях. – Я мог замерзнуть и умереть!

– Но ведь не замерз и не умер, – равнодушно пожала она плечами. – Когда ты, наконец, научишься жить настоящим! Я мог бы!.. Весь в своего покойного отца! Точная его копия!

Степа хотел возразить, вступиться за отца. Сказать матери, что отец с его предусмотрительностью сумел избежать многих ошибок. Но она его опередила.

– Если бы он так не осторожничал и не дул на воду, ничего бы этого не случилось.

– Ты о чем, мам?

Степа медленно выруливал с паркинга торгового центра и мать почти не слушал.

– О том, что он очень любил перестраховываться, – отчеканила она.

– Не вижу в этом ничего плохого. – Он выехал на проспект. – Это помогает избежать ненужных ошибок, ма. Разве нет?

– С твоим отцом проклятая осторожность как раз сыграла злую шутку.

Она запахнулась в шубу, уставилась в окно и молчала до самого отцовского дома. Они впервые поехали туда после его смерти. Инициатива совместной поездки принадлежала, как ни странно, матери.

– Я тоже хочу туда поехать, сын, – заявила она, когда Степа обмолвился, что собирается заглянуть в квартиру отца и разобрать там вещи. – Я тоже имею на это право.

Он не стал возражать, а теперь жалел. Мать начнет ворчать. Будет плевать в каждый угол, упрекать отца в скопидомстве. Бедно у него было, очень бедно, когда Степа в последний раз его навещал. А было это…

– А я ведь несколько лет не был в его квартире, – вдруг вспомнил он, останавливаясь у двери, чтобы достать ключи. Обернулся на мать, удивленно поднял брови: – Дверь была другая.

– Дверь была другая, – согласилась она и нетерпеливо толкнула его под локоть: – Открывай уже, Степа!

Не только дверь оказалась другой. Все в квартире отца изменилось. Степан с удивлением рассматривал новый кожаный диван в гостиной и плазму в полстены, новенькую кухню со встроенной бытовой техникой и дорогими стульями вокруг круглого стола из бука.

– Мам! Ты что-нибудь понимаешь?

Степа еще раз обошел квартиру отца, ничего в ней не узнавая. Все было новым.

– Мам, это не ты?

– Что я? – Мать скинула шубу на спинку стула и сидела за круглым столом, потягивая дорогой виски из низкого пузатого стакана.

– Не ты приложила руку ко всему этому? – Степа повел руками вокруг себя. Взял в руки бутылку, повертел. – Ничего себе! Это виски стоит несколько тысяч! Ничего не понимаю… Откуда? Это не ты, мам?

– Если ты имеешь в виду, что я помогала твоему отцу как-то выживать, а выживал он, судя по всему, неплохо… – Мать щелкнула пальцем по бутылке с виски, которую Степа вернул на стол. Хмельно улыбнулась сыну, отрицательно качнула головой. – Нет, мальчик мой. Это не я. Мы, конечно, время от времени общались с Ваней, не скрою. Я даже бывала у него пару раз, правда, так давно… Но чтобы содержать его – нет. Это не по мне, ты знаешь. А здесь, детка, денег вложено немало. – Мать по примеру сына обвела руками вокруг себя. – Я на такую благотворительность неспособна, ты же знаешь.

Да, он знал свою мать. И знал, что, вложив во что-то рубль, она захочет вернуть сотню. Жизнь с отцом она всегда считала убыточным предприятием, поэтому они и разошлись много лет назад. Матери надоело все время поддерживать своего Ваньку под локотки – именно так она всегда и говорила.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Степа. Присел к столу, протянул руку к бутылке.

– Ты за рулем! – прикрикнула на него мать, даже шлепнула его по руке. – У тебя должна быть трезвая голова, Степка. Всегда! Особенно теперь.

– Особенно теперь? Имеешь в виду, что я должен найти убийцу отца?

– И это тоже.

– А еще что? – не понял он.

– А еще ты должен найти источник доходов своего покойного отца, – с вызовом произнесла она. – Не знаю, как тебя, но меня бесит, что он изображал полунищего. Однажды даже просил у меня денег на такси! Представляю, как он надо мной потешался в тот момент. Сволочь!

Она залпом допила виски, с грохотом опустила стакан на стол, резко поднялась.

– Идем! – приказала она и сделала повелительный жест рукой, который Степа ненавидел всю свою сознательную жизнь.

– Куда? Я пока побуду здесь…

– Ты не понял! Идем, Степа, в комнату и приступим к обыску. – Мать шагнула из-за стола, хмельно покачнулась, ухватилась за голову. – Всю жизнь он оставался для меня загадкой. Подлой загадкой! И я хочу, сын, хотя бы после его смерти разгадать все тайны! Идем обыщем эту чертову квартиру!

Ни на одном месте преступления, еще когда был рядовым опером в звании младшего лейтенанта, Степан не трудился так самозабвенно. Они с матерью перерыли все в квартире отца. Прощупали тщательно складки одежды. Диванные подушки мяли, трясли одеяла, запускали руки в крупу и в сахар. Мать даже размотала рулоны туалетной бумаги, которой у ее бывшего мужа было запасено впрок целых десять штук.

Она носилась по квартире взмыленная, сердитая. Доставала из шкафа вещи, ощупывала, перетряхивала и все время тихо шептала:

– Сволочь! Какая же сволочь!

Они не нашли ничего. Ни спрятанных денег, ни драгоценностей, ни компромата на каком-нибудь электронном носителе. Ноутбук отца, который Степан тоже, к удивлению своему, обнаружил в одном из выдвижных ящиков огромного зеркального шкафа, был девственно-чист. То ли был совсем новым и просто не успел обрасти информацией, то ли отец его заблаговременно почистил. Или это сделал за него кто-то другой?

За пару часов они выдохлись. Вернулись в кухню, уселись за столом.

– Свари мне кофе, – тут же потребовала мать, барабаня пальцами по столу.

Еще одна ее привычка, которую Степан терпеть не мог. Ее длинные ногти отвратительно клацали. За этим клацаньем непременно следовало оглашение какого-нибудь плана, воплощать который должен был он, ее сын.

Степа завис возле мудреной кофемашины – еще одно неожиданное приобретение отца. Не сразу с ней разобрался. Когда разобрался и наполнил горячим кофе две чашки, клацанье за спиной прекратилось.

– Как думаешь, откуда у него деньги? – спросила мать, когда он, наконец, уселся напротив.

– Даже представить не могу! – честно признался он. – На меня отец точно не работал. Чем занимался сам?.. Знаю, что к Волгиной ходил. Это да, было. Но ходил в связи с гибелью ее бывшего парня, который оказался сыном убитого охранника. Отец в этом увидел какую-то связь.

– Не мели вздор, Степа, – резко перебила мать. Глотнула кофе, кивнула благосклонно – понравился, значит. – Твой отец не пошел бы к этой девке, если бы не имел в этом интереса. И интерес, заметь, даже не в ней. Она там все время жила, он же знал это. Наверняка не упускал из виду отродье этого Деревнина. Знал твой папашка все о ней. А в гости явился, только когда ее женишок помер. Почему?

– Не знаю.

Спина у Степы взмокла. Рассуждения матери сбивали его с толку, шли вразрез с его выводами. Он ничего не понимал!

– А не был ли женишок его агентом, Степа?

– Что? – Степа замотал головой. – Ма, ты это, говори, говори, да не… Зачем ему?

– Молчи! – прикрикнула мать и шлепнула рукой по столу. – Молчи и слушай! Этот сын погибшего охранника появился возле дочери Деревнина когда?

– Ну… – Степа начал вспоминать.

– Не мычи! – снова прикрикнула мать. – Точно говори!

Степа оскорбился и промолчал. Специально промолчал. Но мать этого, кажется, и не заметила.

– Он появился в ее жизни почти сразу, как к ней переехал папаша-вор. Освободился, явился к дочери – и тут оба-на: жених у доченьки. И не кто-нибудь, а сынок убитого им охранника. Связь? Связь! А кто послал этого сынка в дом врага?

– Думаю, сам. – Он так и думал, если честно.

– Не мели вздор, Степа! – Мать с сожалением глянула на сына, пробормотала со вздохом: – На кого только бизнес после смерти оставить, ума не приложу! До чего ты тупой, сын! Без отца твоей карьере кирдык.

– Мам, хватит, – оскорбился Степа.

– Сам он там появился, как же! – Она помотала пальцем у Степана перед носом. – Не верю! Казачок был засланный, это сто пудов.

– Почему? Вот почему ты так думаешь, ма?

– Да потому что его убили, детка. – Губы матери сложились в отвратительную ухмылку. – Если бы он явился к деревнинской дочке по собственной воле, до сих пор топал бы по земле. А его убили, попросту избавились. Так кто мог это сделать? Только тот, кто его нанимал. Заказчик.

– Ты что, ма, совсем, да? – заорал Степа, не выдержав. Соскочил со стула и закружил по кухне, продолжая орать. – Ты минуту назад сказала, что этот парень мог быть агентом отца. И тут же делаешь вывод, что убил парня заказчик. То есть получается, это отец его убил?

– Да запросто! – Она оставалась на удивление спокойной. – Не стоит его идеализировать, Степа. Ты многого о нем не знаешь.

– Чего? – По инерции он кричал, но уже не так уверенно. – Чего я о нем не знаю?

– Хотя бы того, откуда у него деньги на все это.

В который раз поведя руками вокруг себя, мать обессиленно рухнула на стул. Степа запнулся. Возразить было нечего. Оказывается, он правда многого не знает о своем отце.

Надо же. Прямо как Ольга Волгина, которая долгие годы считала себя круглой сиротой.

– Ма, мне сложно представить отца в роли убийцы, – признался он неуверенно.

– Мне тоже! – отмахнулась она и прикрыла на минуту глаза рукой.

Потом вдруг дернулась всем телом, уронила руки на стол и глянула на сына с потрясением. И протянула зловещим шепотом:

– Слушай! А что, если этот парень был двойным агентом, а?

– В смысле?

Степа уставился на нее с недоумением. За ходом ее мыслей он никогда не поспевал.

– Не тупи, Степа! – разозлилась она. – Я говорю: что, если этот парень, сын убитого охранника, работал одновременно на твоего отца и еще на кого-то? Может такое быть?

– В принципе…

– Может! – Она проткнула пальцем воздушное пространство между ними. – Еще как может! Отец думал, что парень работает на него, а тот попутно сливал информацию еще кому-то. Сейчас такое в бизнесе сплошь и рядом, Степа. Так что приходится, знаешь, держать руку на пульсе… Ладно, не важно. В общем, если этот парень был двойным агентом, то его убил один из заказчиков. Раз тебе так неприятно думать, что твой отец убийца, тогда найди второго заказчика. Если он приложил руку к смерти молодого человека, то мог убить и твоего отца.

Ему понадобилось пять минут, чтобы переварить ее слова.

– Ма, ну ты даешь!

Он как будто впервые ее сейчас увидел – так он на нее уставился.

За пятьдесят, хорошо за пятьдесят, но выглядит очень свежо и эффектно. Достаточно эффектно, чтобы таскать в свою постель молодых любовников. Красивая для ее лет фигура. Элегантная сдержанность в одежде, стоившая ей целого состояния. Властный взгляд, который он с трудом порой выдерживает. Красивый рот, жаль, что в его адрес из этого рта почти всегда летит только критика.

Но то, что сказала мать сейчас, это просто…

– Это достойно восхищения, ма! – Степа поймал ее руку и поцеловал ладонь. – Ты просто супер, ма!

– Твой отец тоже так часто говорил, но это не помешало ему меня потерять.

Сникла она вдруг как-то сразу. Отвернула голову в сторону окна, выставив на обозрение свой идеальный профиль. И вдруг проговорила просящим голосом:

– Найди его, Степа! Найди его убийцу, или мне не будет покоя ни на этом свете, ни на том!

Он должен был пообещать ей. Сказать, что найдет непременно, что посвятит этому остаток жизни, что сделает все возможное, чтобы убийца был найден.

Но вместо этого неожиданно произнес:

– Найди! Легко сказать: найди! Все что-то ищут и ищут! Все в последнее время что-то ищут и ищут!

– Кто все? – Она повернула голову, царственное презрение к миру вернулось, как будто это не она умоляла его минуту назад о милости, как последняя нищенка. – Что ищут?

– А я знаю? – огрызнулся он, поняв, что сказал не то, что нужно, и мать ему этого теперь не простит. – В квартире Ольги Волгиной всем что-то нужно! Сначала ее жених там поселился, думаю, чтобы ощупать каждый угол. Теперь еще двое умников отправили ее на больничную койку и шарят там в доме. Вот что им, интересно, нужно? Что там искать? И что мы искали здесь, у отца? Какие-то, честное слово, нелепые головоломки! Бред сплошной!..

– Не ной, Степа, – остановила она его голосом, от которого у него с детства щемило в желудке. – Во всем есть смысл, запомни. Во всем!

– Да? И в чем смысл обысков квартиры Волгиной? Я был там, в ее доме. Там нет сумок с награбленным добром, нет сейфа с деньгами и драгоценностями. Картин дорогих на стенах тоже нет – там вообще ни одной картины. Что они могли там все искать?

– Ой, вот здесь как раз никаких загадок, – раздраженно отмахнулась мать. – Все ищут бриллианты, след которых затерялся много лет назад. Бриллианты, которые украл Деревнин.

– Бриллианты? Но… – Степан запнулся и снова несколько минут внимательно разглядывал мать, как будто только что с ней познакомился. – Хорошо, допустим. У нее в квартире все ищут бриллианты. Но мы-то с тобой что искали у отца?

– Не знаю, что искал ты, а я тоже искала бриллианты, – неожиданно развеселилась мать.

– Бриллианты, здесь? Но с какой стати?

Он даже зажмурился, потому что показалось, что это дурацкий сон. Сейчас он откроет глаза, и все исчезнет. И нарядная новенькая кухня его покойного отца, непонятно на какие деньги купленная. И мать с ее невыносимыми откровениями, от которых у него взрывается мозг. Может, он все-таки отморозил башку, пока ее ждал, и все, что он сейчас слышит и видит, – это мираж?

Он просто болен и бредит.

– Я искала бриллианты в этой квартире, потому что думала, что Ваня их наконец нашел. И все, довольно вопросов. Нам пора!

Она быстро поднялась. Стащила со спинки стула свою шубу. Не дожидаясь его помощи, изящным движением накинула ее на плечи. И пошла из кухни, на ходу повелительно тронув его за плечо, чтобы не засиживался. Она была без водителя, и все ее покупки остались в его машине. А это веская причина дожидаться, пока он отойдет от потрясения.

Они одновременно вышли из квартиры. Степа запер незнакомую дверь. Молча спустились на первый этаж. Молча дошли по улице до стоянки, где Степа припарковал машину. Он открыл ей пассажирскую дверь, помог забраться. Сел рядом, завел машину, покосился на мать. Вид у нее был такой суровый, что с вопросами нечего было и соваться. Но он все равно не выдержал.

– Я так и не понял, ма…

Она демонстративно молчала, поглаживая дорогой мех шубы, укутавшей ее колени.

– Не понял, почему ты сказала, что он их наконец-то нашел. Он что, их искал?

– Да, – нехотя ответила она. Помолчала минуту и проговорила с ненавистью: – Все пятнадцать лет он искал эти чертовы бриллианты!

– Но почему? – Он убей не понимал.

– Потому что, Степа, – она глубоко вздохнула и с силой выдохнула, надув губы, – потому что бриллианты, которые украл Деревнин, принадлежали твоему отцу.

Глава 15

– Вам назначено?

Пожилая женщина в форменной одежде домработницы – серое платье, белый передник – смерила Окунева отвратительно равнодушным взглядом. Даже немного презрительным. Сначала оглядела его с ног до головы. Отметила его недорогие ботинки на толстой подошве, толстую куртку, купленную на распродаже. Тихо вздохнула, сделала пустое лицо, чтобы не демонстрировать пренебрежение так откровенно, и спросила:

– Вам назначено?

– Что значит назначено? – взвился он сразу.

Мысленно тут же заступился и за ботинки свои, в которых у него ни разу не отмерзли ноги, даже в самый лютый мороз. Однажды, правда, прихватило мизинцы, но он тогда пару часов на улице провел в тридцатиградусный мороз. И за куртку свою заступился, в которой можно запросто час на снегу проваляться, и ничего.

– Что значит назначено? – повторил он жестко голосом и полез за удостоверением. – Здесь что, офис? Это частный дом!..

– Вот именно! – с нажимом проговорила домработница. – Частный дом, а вы прете, как…

Она запнулась, увидав удостоверение. Даже побледнела немного, что не могло не радовать.

Так-то. Нечего здесь выпендриваться.

Все-таки она понимала, где работает, поэтому справилась с замешательством достаточно быстро. Но продолжала стоять на пороге, перегораживая ему дорогу в дом.

– Вынуждена повторить, господин полицейский: вам назначено?

Окунев чуть зубы не сточил друг о друга от бешенства. Закатил глаза, резко дернул молнию на толстой куртке и полез в карман за телефоном. Набрал номер. Ответили ему сразу.

– Алло, Игнат Иванович? Я ничего не путаю: вы были заинтересованы в нашей встрече, так? Ага. Тогда скажите, почему я уже десять минут не могу к вам попасть? Топчусь на пороге и… Понял. Передаю трубку.

Он невежливо сунул домработнице свой телефон под самое ухо. С удовольствием понаблюдал, как по ее лицу расползаются пятна. Она суетливо отступила в сторону, пропуская его внутрь, и он бросил на ходу:

– То-то же!

– Вы можете оставить вещи здесь, – пискнула мадам домработница ему в спину.

Он даже внимания не обратил. Пошел сразу на второй этаж, куда пригласил хозяин дома. Оставлять куртку под присмотром этой женщины он поостерегся. Мало ли, может, она по карманам станет шарить. А у него там чего только нет: визитки с номерами телефонов, мамин рецепт на лекарство, телефон банка, которому в свое время задолжала Лилия Угарова, написанный от руки на бумажке.

Зачем ему этот номер? А ни за чем, просто пообещал позвонить туда и поинтересоваться насчет их бывшей заемщицы. Все ли в порядке с ее погашенным долгом? Не остались ли на счете три копейки, превратившиеся в тысячи?

Зачем? А ни за чем. Он просто ей обещал и сделал. Ничего она не должна.

Он поднялся по витой лестнице на второй этаж. Пожалел, что он сейчас не в грязных ботинках. Прошел в своих чистых по устилающему коридор пушистому ковру. Добрался до приветливо распахнутой двери в хозяйский кабинет. Для порядка стукнул костяшкой пальца в притолоку и вошел.

– Добрый день! Добрый день, дорогой Георгий Михайлович! – Хозяин, фальшиво улыбаясь, полез из-за широкого стола и двинулся ему навстречу.

Окунев точно знал, что Игнату Ивановичу Володину шестьдесят пять лет – сверялся с его данными, перед тем как навестить. Но если бы не знал, ни за что не дал бы ему столько. Моложавый, стройный, крепкий. Седая шевелюра без намека на залысины. Внимательно отслеживающие каждый жест гостя глаза, гладко выбритые щеки, тонкогубый рот. Рукопожатие крепкое, достойное мужчины.

Одет хозяин дома был в легкий хлопчатобумажный джемпер оливкового цвета и черные вельветовые штаны. И странно: был в носках. Окунев тут же устыдился, что топает по коврам в грубых уличных ботинках.

– Ничего, ничего, Георгий Михайлович, – замахал на него хозяин дома, продолжая фальшиво улыбаться. – Я не босой, просто туфли под столом оставил. Старые мозоли, знаете ли… Присаживайтесь, пожалуйста.

Окунев скинул куртку, швырнул ее небрежно на одно из кресел – их он в кабинете насчитал целых пять штук. Сел на то, что стояло ближе к хозяйскому столу. Уставился на хозяина, разместившегося тут же.

– Итак, Георгий Михайлович, первым делом я хотел бы вас поблагодарить за то, что мою машину нашли. – Володин обнажил в широкой улыбке великолепные зубы.

– В этом нет моей заслуги, – улыбнулся Окунев в ответ.

Он уже пожалел, что сел в кресло.

Оно было глубоким, мягким. Сидеть было чрезвычайно удобно, и это расслабляло, лишало деловой активности. А он сутки без сна.

– В этом нет моей заслуги, Игнат Иванович, – повторил он, подавляя зевок. – Дорожно-постовая служба обнаружила ваш автомобиль на пустыре. К слову, вылизан до блеска. Уничтожали следы преступления, заодно и прибрали. Такие вот вежливые и аккуратные преступники.

– Да-да, я слышал и с радостью поблагодарил бы тех, кто его нашел, но поскольку в настоящий момент вы являетесь представителем органов правопорядка, я через вас хотел бы передать благодарность тем, кто… – Наткнувшись на его скучающий взгляд, хозяин запнулся. – Н-да, извините, разболтался некстати. Но все равно искренне рад тому, что автомобиль нашли. Стоит не один миллион, знаете ли.

Окунев знал.

– И страховка, как назло, закончилась, а продлить не успел: праздники.

И это Окунев знал.

– Не последние, конечно, деньги, но все равно обидно. Я в настоящий момент не то чтобы нуждаюсь, но… – Володин погрустнел, помолчал, пожевал губами и закончил безрадостно: – Но те времена, когда я не считал денег, давно прошли, н-да.

И об этом Окуневу было известно.

Банк, некогда процветающий, за последние годы неоднократно лишали лицензии. Кое-как Володин выплывал, судился с вкладчиками, выплачивал судебные издержки, балансировал на грани краха, но кривая снова выносила его на поверхность. Год назад Володин отошел от дел и назначил управляющим одного из своих родственников.

– А зачем же такую дорогую машину покупали, Игнат Иванович, раз не все так хорошо? Статус?

Хозяин думал недолго.

– Скорее нет, чем да.

– Тогда зачем? Машина сама по себе дорогая, плюс техобслуживание сколько стоит.

– Знаю, – печально вздохнул Володин и вдруг глянул на гостя странным затравленным взглядом: – Знаете, бес попутал!

– Что так? Не удержались от соблазна?

– Именно! – подхватил Володин. – Но не от соблазна стать заметным, снова напомнить о себе как о человеке обеспеченном, а от мелкого такого соблазна не ударить в грязь лицом перед этими двумя… выскочками.

– Кто такие? – равнодушно поинтересовался Окунев, старательно делая вид, что его это мало заботит.

На самом-то деле заботило, и еще как. Он был уверен, что услышит знакомые фамилии.

– Понимаете, я совершенно случайно очутился в этом автосалоне. Просто проезжал мимо. Смотрю: машины этих, – лицо Володина исказила судорога, – этих двух граждан стоят у входа. Разыгрался интерес. Я тоже припарковался и пошел туда. А они как раз покупали эти машины, и один, и второй. Это же целое состояние, понимаете!

– И вы?.. – Окунев выгнул брови дугой.

– И я поддался соблазну. – Володин с тяжелым вздохом откинулся на высокую спинку кресла. – Приобрел ненужный мне автомобиль просто потому, что захотелось щелкнуть по носу этих двух выскочек. Глупо, конечно, но мотив именно такой. Ребячество, иначе и не скажешь. В моем теперешнем положении, мягко скажем, неумная затея. Порыв! И надо же, как все вышло… Почти год машина простояла в гараже. Я редко выезжал на ней: жалел. А в новогоднюю ночь не выдержал, решил козырнуть перед друзьями. Снова ребячество. Или в детство впадаю, черт его знает!

– Вы поехали на машине в город. Остались праздновать в своей городской квартире. Почему?

– Почему не здесь, а в городе, в суете? – Володин глянул на Окунева с улыбкой. – Иногда в моем возрасте, молодой человек, именно такой суеты и не хватает. От тишины и покоя, бывает, просто глохнешь. И хочется шума, н-да…

– Кто эти двое? Кто покупал машины вместе с вами в тот день? – перебил его Окунев.

– Гнедых и Бушин. – Володин произнес эти фамилии отстраненно, так, словно речь шла о людях совершенно ему посторонних. – Ныне крутые бизнесмены, а раньше…

– Раньше?

– Даже не знаю, как вам сказать, кем они были раньше, Георгий Михайлович! – Володин вдруг оживился, заерзал в кресле, устраиваясь удобнее. – Гнедых вырос в интеллигентной семье, но с ранней юности ходил по краю.

– В каком смысле?

– Сомнительные друзья, сомнительные предприятия, знаете, как это бывает. Разговоров тогда о его похождениях было много, но доказать всерьез так ничего и не смогли. – Володин еле справился с дрожью, так его корежило от ненависти. – Многие старались его привлечь, но все безрезультатно. Он всегда соскакивал. Всегда!

– Вы назвали еще одну фамилию. Бушин, кажется?

– Стас Бушин. Всегда был тенью Гнедых. Его верный друг и соратник. Смею предположить, что ему это порядком надоело. Я наблюдал за ними в момент, когда они покупали машины, и… – Володин впервые с момента их встречи широко и с удовольствием улыбнулся. – Сдается мне, что Стас вырос из штанишек и рвется вперед. Это всегда опасно.

– Что именно?

– Когда твой верный друг устает быть твоей тенью. – Глаза Володина азартно блеснули. – Не удивлюсь, если они со временем перегрызутся!

– Ага, понятно. А откуда столько ненависти к ним, Игнат Иванович? – Он должен был разыгрывать неведение, потому и спросил: – Они вам чем-то насолили?

– Насолили? – едва не задыхаясь, прошипел Володин, даже зад в кресле приподнял. – Это вы называете «насолили»?

– Что это?

– Подлость! Непорядочность! Они… Они не вылезали из кредитов в моем банке! Я давал им деньги на развитие бизнеса, который они тогда еще только-только затевали! Пара желторотых пацанов, стремившихся разбогатеть любыми способами! И я шел им навстречу! Я давал им кредиты в обход общих правил – без поручителей, а то и без залога!

О том, что он давал эти кредиты под грабительские проценты, Володин умолчал.

– Они гасили, правда, все, – нехотя признался он. – Всегда без задержек. Кроме одного случая.

– Что за случай?

– Гнедых тогда затеял строительство одного из своих объектов. Дело шло тяжело. Кто-то его кинул со стройматериалами, он был на грани разорения. Впоследствии, как я слышал, он наказал обидчиков, но сейчас не об этом. – Володин сжал губы в жесткую линию, помолчал, вспоминая. Потом тряхнул головой так, что аккуратно уложенные седые волосы разметались. – Он не пришел ко мне в тот день – он вполз на коленях! Умолял дать ему денег. Очень большую сумму. А у него на тот момент уже были открыты три кредита. Да, он по ним платил, но до погашения было еще ого-го как далеко!

– Вы дали ему денег?

– Дал. Я поверил. Вошел в его положение. – Володин снова умолчал, что дал деньги Гнедых с расчетом вернуть втрое больше. – И что же вышло потом?

– И что вышло?

Окуневу было интересно: об этом он не знал ничего. Об этом не писали газеты.

– Когда мой банк ограбили: вскрыли банковские ячейки, банковское хранилище, уничтожили базу данных моего банка, так вот, после ограбления Гнедых отказался платить по счетам.

– А у вас что же, не было резервной копии?

– Умный какой! – зло фыркнул Володин, забыв о своей учтивости. – У меня на тот момент был самый крутой банк в городе. Такие технологии! Камеры слежения по всему банку, даже на охранниках были маленькие камеры, это мне, между прочим, целого состояния стоило. У меня был один из самых надежных банков. Конечно, у нас имелась резервная копия базы данных, только… Только Гнедых с его последним займом в той базе не было. Мы просто не успели его туда внести! Программист неожиданно слег с жесткой простудой. Собирался сделать все на следующий день. Я решил, что время терпит. И потом, у нас с Саней были весьма доверительные отношения. Утром Гнедых берет деньги, а ночью грабят банк, так-то. И эта сволочь отказывается погашать долг по последнему займу. Самому крупному, заметьте. Одному богу известно, чего мне это стоило!

Володин съежился в кресле, как будто снова переживал ужас тех дней, когда его осаждали кредиторы, вкладчики и милиция. Когда он боялся нос высунуть из дома. Когда перестал есть, спать и мечтать о будущем.

– Я едва не угодил в психушку, – пожаловался он Окуневу. – Я терпел колоссальные убытки! Все, подчеркну, все, кого мы не успели внести в резервную базу, а это пятеро частных клиентов и одно предприятие, погасили свои долги перед банком. Практически все! Но не Гнедых! Мразь!

Володин с силой грохнул крепко сжатым кулаком о стол. Тяжело дыша, глянул на Окунева.

– Теперь вы понимаете меня, надеюсь? Момент, когда они выбирали дорогие машины – на мои деньги, без которых тогда бы не выплыли, – я не мог пропустить. И повелся, как пацан.

– Что вы намерены теперь делать с машиной?

– Ничего. Возобновлю страховку и буду ездить.

– Тот факт, что на ней убили человека, вас не смущает?

– Это же был несчастный случай, насколько мне известно. Мне сказали, что угонщик был пьян.

– Это не совсем так, Игнат Иванович. – Окунев оживился. Он подошел к тому, ради чего сюда пришел. – На вашей машине совершено умышленное убийство. И вы прекрасно знаете убитого.

– Да? Кто же это? – фальшиво сыграл изумление Володин.

Конечно, он знал. Не мог не знать – это было в новостях и в газетах. Не в пустыне же живет. То, что изображает неведение, ему не в плюс. Ладно, к нему и так масса вопросов.

– Это бывший сотрудник милиции, который вел дело об ограблении вашего банка. Вы не могли его не знать. – Окунев выдержал паузу, наблюдая за Володиным, который казался безучастным. – Галкин Иван Андреевич.

– Надо же! – Бывший банкир не к месту хихикнул. – На моей машине убили Галкина? Вот ведь… А знаете, его сын был у меня. Задавал вопросы. Хм.

Поняв, что проговорился, Володин запнулся и замолчал. Несколько минут со скучающим видом рассматривал черно-белый пейзаж за окном, потом со вздохом признался:

– Конечно, я знал, кого задавили. Извините за концерт! Мне сразу сообщили, да. И сын Галкина меня навещал, наседал с вопросами. Все тем ограблением банка интересовался. Всякие заковыристые вопросы здесь задавал. Честно, Георгий Михайлович?

– Хотелось бы.

– Неприятным он мне показался. – Володин доверительно понизил голос почти до шепота. – Гораздо неприятнее своего отца. Хотя тот тоже был… Мягко говоря, не подарок! Но я ничем не смог помочь его сыну, ничем. Я лицо пострадавшее – как в прошлом, так и сейчас. И взятки с меня гладки. И если вы желаете проследить какую-то связь…

– Я не желаю проследить, Игнат Иванович, я совершенно точно знаю, что связь имеется, и самая прямая. Вы контактировали с сыном убитого в вашем банке охранника. С Вадимом Синевым. А его убили, считайте, на том же месте, где наехали на Галкина – на вашем, подчеркну, автомобиле. И по странному стечению обстоятельств ваша городская квартира совсем рядом. Уж простите мне мою сообразительность, но не увидеть связь в этих фактах я не могу! Итак, вы будете со мной откровенны здесь и сейчас или мне все же придется вас задержать?

– Задержать? Меня?

Впервые он перепугался совершенно искренне и перестал быть фальшиво вежливым. Холеные щеки побелели и странно запали внутрь, как будто кто-то изнутри выкачивал из него воздух. Серые глаза неестественно округлились. Руки с растопыренными пальцами прижались к груди и замерли.

– У меня есть все основания полагать, что вы каким-то боком причастны ко всей этой истории, которая началась много лет назад. Тогда, когда ограбили ваш банк. Грабителей было несколько, но сел только вор-рецидивист Деревнин. Имена соучастников он так и не открыл следствию. В момент ограбления был убит охранник, и его сын решил отомстить за отца много лет спустя. Он втирается в доверие к дочери Деревнина – в тот именно момент, когда отец возвращается после долгих лет отсидки. И вы, Игнат Иванович, как я подозреваю, младшему Синеву помогли! Вы всячески ему потакали. Привозили и увозили со двора Ольги на своем автомобиле. Вопрос: зачем? Тоже отомстить решили? Через столько лет?

– Ай, бросьте. – Володин оживился, улыбнулся скептически. – Месть! Да плевал я на месть, Георгий Михайлович! И мальчишка этот, ему тоже было плевать.

– Тогда что? Деньги?

– Деньги? – фыркнул Володин и посмотрел на него, как на дурачка. – Это не просто деньги. Это огромные деньги! Было украдено целое состояние. И где оно? Куда подевалось? Его же нет! Нигде не всплыло!

– Возможно, оно перешло в руки подельников Деревнина? – предположил Окунев.

– В том-то и дело, что нет! Они тоже его ищут! – выпалил Володин и снова понял, что проговорился. Испуганно затих, принялся отчаянно тереть щеки ладонями.

– Вы знали, кто вместе с Деревниным ограбил ваш банк? – воскликнул Окунев, устав наблюдать за его точечным массажем. – Знали и не заявили?

– Скажете тоже. Я первым назвал их фамилии Галкину. Но… – Володин развел руками. – Сколько он ни бился, ничего не вышло. А бился он насмерть! Идиот! Хотя его тоже можно было понять. Он же тоже попал тогда в число пострадавших.

– Имеете в виду его увольнение из органов?

– Ай, бросьте! – Володин неожиданно развеселился. – Плевал он на увольнение. Галкин оказался пострадавшим, потому что его тоже в ту ночь ограбили.

– То есть?

Вот этого он тоже не знал. Об этом тоже не писала пресса. И в давних протоколах этого не было, а он их читал и перечитывал. Некоторые места выучил уже наизусть.

– У Галкина в моем банке была арендована ячейка. Что уж он там хранил – не знаю…

По тому, как резво вильнул в сторону взгляд, Георгий понял, что знает отлично.

– Но что-то он хранил, товарищ капитан. И был крайне расстроен, когда обнаружил, что и его ячейка пуста. Это не давало ему покоя все эти годы. Думаете, он меня не навещал? Еще сколько раз! Он мне весь мозг выел своими визитами. – Володин на мгновение замолчал, не решаясь продолжить, но бранное слово все же вырвалось: – Сука ментовская.

– Ты хочешь сказать, что в ту ночь ограбили и самого Галкина?

Полковник смотрел на Окунева, не решаясь поверить. Старые истории, которые аукаются в настоящем, он не терпел в принципе. А когда в этих историях оказывались замешаны сотрудники тогдашней милиции, у него начинали болеть все зубы разом.

Потому что это было такое шило, такое шило, мать его, что ни в каком мешке не утаишь! Прознают газетчики – труба дело. Тем более что сотрудник к настоящему моменту мертв. Даже убит. А его сын служит…

– Ой, Окунев! Ой, что ты мне только что сказал! Я даже верить в это не хочу и не могу. Какая-то чушь, а? Этот бывший банкир может болтать все что угодно, понимаешь? Все свидетели мертвы. Галкин мертв, парень этот, сын охранника, тоже мертв. Вор Деревнин умер полгода назад от естественных причин. Его подельниками он называет людей, которых люто ненавидит и которым желает отомстить. Разве можно ему верить?

Полковник нервно взялся за пуговицы кителя, пытаясь их расстегнуть.

Он был разгневан. Дело на контроле наверху, от него через день требуют доклада. А он что может рассказать? Байку о похождениях бывшего сотрудника Галкина? Его не просто высмеют – ему публичную порку устроят за такой доклад.

У него завтра день рождения жены. Любимой молодой жены. Она ждет от него сюрприз – узнал нечаянно от ее подруги. А у него ни одной мысли. Ни единой! Какой сюрприз ей нужен? Второй день голову ломает – ничего на ум не идет. Совершенно точно украшения ей не нужны. На отдых только слетала. Тряпок – вагон. Что, ну вот что ей нужно, этой молодой жене?

С ума можно сойти с этими бабами и нерадивыми сотрудниками, подсовывающими ему версии о графе Монте-Кристо, твою мать!

– Ты что же, капитан, за три недели ничего другого не нашел? Никакой другой версии у тебя не было?

– Были, товарищ полковник, – слукавил Окунев. – Но все рано или поздно сходится на этом.

– На чем на этом? – закричал полковник, хотя редко позволял себе повышать голос на подчиненных. – На истории пятнадцатилетней давности? Это чушь! Ты сам-то хоть понимаешь, как это нелепо выглядит?

Окунев промолчал. Спорить с начальством нельзя.

– Вот мне зададут вопрос: что мог хранить наш сотрудник в банковской ячейке такого, что пятнадцать лет спустя это стоило ему жизни? Что я отвечу: золото, бриллианты?

– Хм. Товарищ полковник, боюсь, вы можете оказаться недалеко от истины, – осторожно произнес Окунев.

– Что? Это тебе снова банкир сказал? – Полковник сморщился, у него даже щеки разболелись, до того он нервничал. – Хорошо подумай, капитан, прежде чем ответить! Уволю к чертовой матери!

– Никак нет, товарищ полковник. Банкир отмолчался. Сказал, что не знает. Но, думаю, врет.

– Как ты научился за всех думать-то, Окунев! За меня не подумаешь? Не придумаешь, что мне доложить наверх? – Про себя подумал, что, может, и сюрприз жене он какой-нибудь за него придумает. – Эту идиотскую историю с грабежами и кладами забудь! Давай вместе подумаем, как все имеющиеся у тебя сведения соединить в приемлемый доклад.

Окунев молчал. За него говорил все больше полковник, выстраивая логическую цепочку между гибелью Вадима Синева, Галкина, угоном дорогого внедорожника и последующим нападением на Ольгу Волгину.

Вышла более-менее приемлемая для начальства версия о возможном конфликте Синева с хулиганами, которых видела или знала в лицо его бывшая девушка, за что и пострадала. А история с наездом на Галкина – чистый несчастный случай. Угонщики перепугались, заехали в тупик перед рестораном и в спешке сбили несчастного Ивана Андреевича.

– Все. Пока у тебя на руках не будет никаких веских доказательств, не суйся, капитан. А историю с исчезнувшими награбленными сокровищами забудь. И не дергай уважаемых людей на допросы. Мне уже был звонок. Гнедых нажаловался, что ты его друга и компаньона подозреваешь черт знает в чем! И банкир Володин, по слухам, ошивался на пороге прокуратуры. Нам только новых проблем не хватало. Бушина оставить в покое, понял?

– Но его видела и опознала свидетельница, товарищ полковник.

– Какая свидетельница, капитан? – Полковник начал нервно застегивать пуговицы. – Чокнутая баба, задолжавшая банку почти миллион? Бывшая пациентка психушки? Ты ее, что ли, в суд потащишь? Да адвокаты Бушина от нее там мокрого места не оставят! Все, иди отсюда! Работай.

Окунев двинулся к выходу, но неожиданно притормозил.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Что еще?

Он оторвал недовольный взгляд от монитора компьютера, где у него висел список фирм, занимающихся подготовкой праздников.

– Я был в архиве вчера. Пытался найти дела, которые вел Галкин до злополучного ограбления банка.

– И?

– Не нашел. Сказали, что были изъяты по запросу. Кем – не сказали.

Полковник откинулся на спинку кресла, оторвавшись от созерцания цветочных гирлянд, воздушных шаров и прайс-листов с заоблачными ценами.

– Догадываешься кем? – Полковник сердито уставился на Окунева. – Опережает тебя твой друг, снова опережает. Вот и отец ему не помогает уже. Сам, что ли, так хорош?

Окунев промолчал. На Степку он тоже сразу подумал, хотя журнал с регистрацией выемки документов ему так и не показали.

– Ладно, ступай. Да и это… Я тебе адрес с телефоном давал, был ты там? У бывшего коллеги Галкина?

– Никак нет, товарищ полковник. Замотался.

– Так навести, навести бывшего коллегу. Толковый мужик. Глядишь, и поможет…

Глава 16

Спокойной жизнью Александр Иванович Федоров наслаждался уже больше десяти лет. Если честно, устал. От покоя устал, от размеренности, от ничегонеделанья. Пару месяцев назад вдруг поймал себя на мысли, что дико хочет окунуться в рабочий режим. С вечным недосыпом, подъемом по будильнику, с разорванными в клочья выходными и испорченными семейными праздниками.

Очень он этого вдруг захотел. Даже пару раз купил газету с бесплатными объявлениями в киоске на углу. А вдруг? Вдруг его ум, опыт и профессиональная хватка кому-то понадобятся?

Увы. Никто не нуждался в консультационных услугах бывшего оперативника. Нужны были охранники, менеджеры и дворники. Ни тем, ни другим, ни третьим он быть не хотел.

– Эх, Шурик ты мой, Шурик, – вздыхала, понимая все с полувзгляда, любимая жена Тоня и целовала его в лысеющую макушку. – Не надо тосковать, не надо.

И потихоньку высевала рассаду к летнему сезону в больших деревянных ящиках, которые он неумело сколотил. Конечно, эта зимняя хандра скоро пройдет. Вот пригреет весеннее солнышко, полезет травка из-под снега, и они переедут на дачу – еще до майских праздников. А там раздолье, рыбалка, грядки. Соседи – славные люди, шумные, веселые, заводные.

Он знал, что там он отвлечется, забудется. Перестанет тосковать, что его опыт, хватка и ум пропадают зря. Но это ведь когда еще будет. Еще как минимум пару месяцев на диване прозябать. С ненужной газетой бесплатных объявлений.

– Саша! – вдруг громко позвала жена из коридора. – К тебе гость.

Голос жены звучал непривычно. Будто и радостно, но в то же время как-то тревожно.

Кого, интересно, принесло? Он точно никого не ждал. И никаких незаконченных шахматных партий с соседом у него не было. Интересно, интересно…

В прихожей возле двери топтался крепкий симпатичный парень в громоздкой черной куртке. Короткая стрижка, цепкий внимательный взгляд. Еще до того, как он достал удостоверение и представился, Федоров понял, откуда он. А когда понял, сердце резво запрыгало, а потом счастливо заныло.

Наконец-то! Наконец о нем вспомнили! Неужели его знания и опыт еще могут быть кому-то полезны?

– Заходите, капитан. – Он крепко пожал гостю руку и жестом запретил снимать обувь. И не выдержал, спросил: – Что-то случилось?

– Да, Александр Иванович, случилось. Мне очень нужна ваша помощь. Полковник Смирнов уверен, что вы можете помочь.

– О как! – крякнул от удовольствия Федоров. – Как он? Не лютует?

– Да нет, нормально все. Он уравновешенный, вы же знаете.

Окунев двинулся за хозяином в гостиную. Уселись в добротные старые кресла, укутанные в бархатные чехлы. Жена Федорова тут же ушла на кухню и загремела посудой, намереваясь угостить гостя чаем с вишневым вареньем и маковыми плюшками.

– Итак, что вас привело, Георгий Михайлович? Можно я угадаю?

– Попробуйте, – улыбнулся Окунев.

Хозяин дома ему понравился. Спокойный, степенный, опрятный. И жена у него такая же. И дом хороший. Тепло, уютно, пирогами пахнет. У них вот с мамой все больше лекарствами. Или благовониями, которые, как она считает, очищают ауру.

– Недавно слышал в новостях, что погиб мой бывший коллега Иван Галкин, так? – Федоров дождался утвердительного кивка и продолжил: – Погиб при странных обстоятельствах, хотя репортер всячески убеждал телезрителей в обратном.

– А что вы видите в его смерти странного, Александр Иванович? Его сбила машина поблизости от ресторана в новогодний вечер. Может, просто праздновал, выпил лишнего, решил проветриться и попал под колеса какого-нибудь лихача.

– Возможно, – улыбнулся осторожно Федоров. – Но есть некоторые «но», Георгий! Первое: Иван ненавидел этот праздник. С тех самых пор, как он расстался с женой, потерял семью и сына, он ненавидел все праздники, Новый год особенно. Так что праздновать он его не мог никак. Да еще в ресторане!

– Почему нет?

– Он был очень скупой, Георгий. Паталогически жадный.

И Федоров тут же вспомнил, как Галкин не из экономии, нет, а из странного скопидомства никогда не покупал с ними за компанию свежие пирожки или беляши. Предпочитал давиться засохшим хлебом. Утверждал, что это полезнее для здоровья. Может быть, но…

– Но вот когда ему предлагали пирожки и беляши бесплатно, он забывал о здоровье и лопал их с удовольствием, – закончил Федоров. – Второе. Попасть по неосторожности под машину Иван мог, только если бы ослеп на оба глаза и оглох на оба уха. Он был по-звериному осторожен, Георгий. Я бы даже сказал, интуитивно осторожен. Его ведь намеренно переехали, так? Его ведь убили, я не ошибся?

– Так точно, – кивнул Окунев, уважительно прищелкнув языком. – Вы просто… Убедительно, Александр Иванович! Очень убедительно.

– Что он там делал, Георгий? С кем-то встречался? Или за кем-то следил?

– Не могу знать, товарищ майор. – Окунев перешел вдруг на уставной порядок общения – наверное, из уважения к этому пожилому человеку, который щелкал, как орешки, то, над чем они бились неделями. Старая гвардия! Респект! С ходу просто! – За несколько дней до этого на том же месте погиб молодой человек. – Окунев решил, что этому старику нужно рассказать все.

– Так-так, – оживился Федоров. – Считаете, что смерть Галкина как-то связана с убийством молодого человека?

– Считаю, – угрюмо кивнул Окунев.

Ясное дело, он помнил, что велел докладывать полковник. Хотя бы пока! До тех пор, пока у него не сложится более убедительная версия. С хорошей доказательной базой.

– А Смирнов так не считает? – догадливо хмыкнул Федоров и сцепил в замок пальцы на колене. – Ты на него не сильно серчай, капитан. Представляю, как давят сверху. А с одними словами на доклад не пойдешь.

– Так точно, – кивнул Окунев.

Дверь в гостиную распахнулась. Заглянула жена Федорова.

– Идемте чай пить, – улыбнулась она им. – Я накрыла уже.

В кухне они сразу как по команде принялись за маковые плюшки. Жена майора налила обоим кипяток в чашки и тут же ушла.

– Вкусно! – Окунев проглотил три плюшки – сам не заметил как.

– Так кого убили на том же месте, где погиб Галкин? – вернулся к главной теме Федоров. – В чем подвох?

– Убили некоего Синева Вадима Игоревича.

– Погоди, погоди! – Рука Федорова с чашкой замерла в десяти сантиметрах от рта. – Это не сын того самого Синева, который?..

– Был убит при ограблении банка двадцать пять лет назад, – договорил за него Окунев. – Так точно.

– Сына Суслика убили! – ахнул Федоров и вернул чашку на стол. Покачал головой.

– Суслика? Почему суслика?

– У отца его прозвище было – Суслик. Его так с детства называли. Надо же…

Федоров задумался. Едва не прослушал, как Окунев, тоже что-то соображая, сказал скорее самому себе:

– Значит, он его узнал!..

– Кто узнал, кого узнал? – встрепенулся Федоров.

– Деревнин. Вор-рецидивист, который грабил этот самый банк. Он узнал этого парня, когда дочь привела его с ним знакомить.

– Так, юноша! – замотал головой Федоров. – Давайте-ка все по порядку. А то, честное слово, мешанина какая-то получается: Галкин, Синев, Деревнин, сын Синева, дочь Деревнина! Нельзя ли в подробностях?

– Можно, – кивнул Окунев. – Вы правы, мешанина в самом деле знатная. Столько людей задействовано в этой истории двадцатипятилетней давности, и у каждого свой интерес… Слушайте, Александр Иванович.

Окунев говорил долго, путано, как ему казалось. Повторялся, возвращался к началу. Федоров не перебивал, слушал внимательно. И его, казалось, совершенно не раздражало, что Окунев, рассказывая, постепенно скатывался к собственному видению всей этой истории.

– То есть вы считаете, что сын покойного охранника намеренно стал встречаться с дочерью вора-рецидивиста Деревнина?

– Думаю, да.

– А мотив? Месть?

– Сначала я думал, что месть. Но потом подумал: а чего этот Синев так долго ждал? Ольга же все время была доступна – мсти не хочу!

– Именно, Георгий! – похвалил его Федоров, поднимая указательный палец. – И вы подумали, что мотив иной. Какой?

– Что-то они все ищут. Что-то им нужно. И это что-то понадобилось уже после того, как объявился Деревнин. К несчастью для Ольги, объявился именно возле нее.

– Именно! Молодец, Георгий! – Федоров удовлетворенно улыбался, поглядывая на Окунева. – Им не девушка нужна, капитан. Им нужно то, что, возможно – подчеркну, возможно, – оставил ей отец.

– Она говорит, что ничего не оставил. В квартире нет ничего. Банковская карточка, которая нашлась, была тоже практически пустой. Оля говорит, что ничего нет.

– Она так говорит, потому что не имеет представления, что это может быть, – менторским тоном изрек Федоров. – Это же не могут быть сумки с деньгами, как я понимаю. И не сундук с драгоценностями. Деревнин, капитан, был очень хитрым вором. И фартовым. Еще он славился тем, что не сливал награбленное добро в кабаках или за карточным столом. У него всегда была кубышка!

Федоров ненадолго задумался. По любимой привычке снова сцепил пальцы в замок, теперь уже на столе, и принялся наигрывать большими пальцами, будто в пляс их запустил. Потом встрепенулся, словно его только что разбудили, и выдохнул:

– Камни. Это скорее всего камни, капитан.

– Камни? – выгнул брови Окунев.

– Я имею в виду бриллианты. И плюнешь мне в лицо, если я не прав.

Его взгляд сделался рассеянным. Он что-то вспоминал. Без конца покачивал головой, осуждая невидимого собеседника. Окунев молчал и наблюдал – лезть с вопросами поостерегся.

– В общем так, капитан, – проговорил с тяжелым вздохом Федоров: видимо, решение быть откровенным далось ему нелегко. – Я сейчас буду говорить, а ты меня не перебивай. И ничего такого обо мне не думай.

Окунев не перебивал.

– Жизнь – штука интересная, н-да. Когда я много лет назад предположил то, о чем сейчас скажу, я сам себя, поверишь, счел сумасшедшим. Подумал, что съезжаю с катушек. А сейчас мне почему-то так не кажется.

Окунев снова не перебил, хотя, если честно, поторопить бывшего опера очень хотелось.

– В то время это дело вел Галкин. – Федоров поднял указательный палец. – Но не ограбление банка, капитан Георгий, а другое. Где-то за год, может, чуть меньше до того, как случилось это громкое ограбление банка, в нашем городе убили ювелира. Странное было убийство, Георгий, очень странное.

– Почему?

– Да потому что ювелир был так себе. Не богатый, не известный, тем более не выдающийся. Даже болтали, что он еле сводил концы с концами, чтобы содержать свой ломбард. И вдруг его убивают. За что?

– Может, долги?

– Я тоже поначалу так подумал. И Галкин тоже. Он, к слову, выезжал на место преступления. Но никаких следов преступников не нашел. Вообще многие тогда склонялись к мысли, что это несчастный случай.

– А это был несчастный случай?

– Ходила такая версия: ювелир покончил с собой, поскольку не справился с нуждой и с долгами, – будто не слыша его, продолжал Федоров. – Но я думал иначе. Я досконально изучил отчет эксперта, долго говорил с продавщицей из его ломбарда. И пришел к выводу, что его убили, Георгий. Хотя смерть была тщательно обставлена под несчастный случай или самоубийство, думайте, мол, как хотите.

– А как он умер?

– В ванной. Принимал ванну, когда в воду упал включенный фен.

– Так бывает, – осторожно возразил Окунев. – В чем сомнения, Александр Иванович?

– А в том, дружище, что сушить феном ювелиру было нечего, он был практически лысый. И вдруг, лежа в ванне, включать фен и ронять его в воду! Нелепость же, так? А Галкин, который выезжал на место преступления и потом вел это дело, как-то слишком быстро постарался его закрыть. За отсутствием состава преступления, ясное дело. И поскольку предсмертной записки не было, дело так и сдали как несчастный случай. Все были довольны. Все, кроме…

– Вас? – подсказал Окунев.

– Да мне-то что? – хмыкнул Федоров и подтолкнул к Окуневу блюдо с плюшками. – Ты ешь, капитан, ешь, а то Антонина обидится – подумает, что не понравилась ее выпечка.

Окунев с удовольствием стянул с блюда еще одну маковую плюшку.

– Нет, капитан Георгий, не я был недоволен закрытием дела, а та самая продавщица из ломбарда. С которой, по слухам опять же, у ювелира при жизни случился роман.

– Она считала, что его убили? – пробубнил Окунев с оттопыренной щекой: плюшки были невозможно вкусными.

– Да. Именно так она и считала. И обвиняла местных мажоров. Была, знаешь, в нашем городе парочка отъявленных негодяев с хорошей родословной и крутыми связями. Все им сходило с рук, понимаешь?

– Так точно. – Окунев обнаглел и снова потянулся за сдобой.

– Так вот, эта женщина отказалась давать показания под протокол, а в приватном разговоре со мной призналась, что внимательно осмотрела дом ювелира и не нашла кое-каких ценных вещиц. Все вроде на месте, все в порядке – не перерыто, не разбросано, посторонних отпечатков пальцев эксперты не обнаружили. А вещицы пропали. Это первое.

– Ага. А второе?

– А второе: женщина эта призналась мне, что ее покойный любовник…

Федоров вдруг запнулся и внимательно глянул на Окунева. Безошибочно угадал в его взгляде разочарование, усталость и даже подступающее раздражение.

– Понимаю, капитан. Считаешь, что заскучал я дома, от безделья байки травлю. Извини, просто хочу все подробно, чтобы потом вопросов меньше было. А они будут, Георгий. Поверь, будут!

– Так точно. – Окунев почувствовал, что краснеет.

Как лихо его считал этот мужик, который уже десять лет как сидит дома! Он ведь в самом деле стал уставать от его монотонного голоса и затянувшегося рассказа. И, убей, потерял нить, за которую ему следовало ухватиться, чтобы выйти из собственного лабиринта.

– Ювелир незадолго до смерти наладил связи с поставщиками бриллиантов. – Федоров неожиданно попал в самую точку того, над чем они бились. – Чего вытаращился, капитан? Так она сказала! Вроде с какого-то прииска или еще откуда-то с северов начали ему потихоньку поставлять камушки.

– А чем же он платил поставщикам, если нищим был?

– Значит, не был он нищим. А хитрым был. Это не я сказал, это она так о нем, любовница, значит, его.

Конечно, он понимал, что капитан торопится. И что длинное предисловие ему кажется ненужным. Но он так наскучался на диване с газетой объявлений в руках! Так устал от шахматных партий, которые почти никогда не проигрывал. И так обрадовался перспективе быть полезным, что…

Да, есть такое, затянул малость.

– Так вот, перед самой смертью ювелира ему вроде как привезли крупную партию камней. Замечательного, по ее словам, качества. Она лично видела, как он метался по дому с черным замшевым мешочком, не зная, куда понадежнее спрятать.

– Спрятал? Надежно? – Окунев ожил, вытянул шею.

– Видимо, раз их никто не нашел. Ни убийцы, ни поставщики. Эти рыскали долго и бабу эту несчастную трепали. До инфаркта довели. Дом ювелира весь перевернули вверх дном и ее квартиру. Лавку его разобрали чуть не до гвоздя – не было ничего! Никто ничего не нашел – ни камней, ни мешочка замшевого.

– А может, эти мажоры нашли, которых любовница ювелира обвинила в убийстве?

– Вряд ли. Они бы тогда свое лихое положение поправили. Но ничего такого не случилось. Да и Галкин их долго потом трепал.

– По этому делу?

– Нет, это дело он аккуратно слил в архив, я же тебе о чем толкую. И затих, гаденыш. – Федоров нацелил на Окунева указательный палец. – Я еще тогда заподозрил, что Галкин бриллианты те нашел.

– Галкин? Бриллианты?

– Даже спросил у него однажды в шутку. – Федоров взял маковую плюшку и принялся зачем-то делить ее на кусочки и фигурно раскладывать их на блюдце. – Не ты, говорю, Ваня, камушки-то нашел? Долго он в одиночку по дому сновал, очень долго. И ездил туда один, замечу, не единожды. Якобы для лучшего видения – чтобы понять, есть ли состав преступления в смерти ювелира. Он нашел камни, капитан! А мажоры Гнедых с Бушиным скуксились. Даже если они и убили ювелира, то…

– Как? Как, вы сказали, имена тех мажоров? Гнедых и Бушин?

В голове тут же защелкало. Выстроились ровно все путаные линии, и помимо его воли начала складываться картинка. Нехорошая, черно-белая, уродливая. Георгий вдруг почувствовал, что будто в болото попал, в самую страшную трясину. И чем больше шагов делает, тем сильнее увязает.

– Гнедых и Бушин. А чего ты так изумился?

– Александр Геннадьевич Гнедых не так давно стал ухаживать за дочерью Деревнина Ольгой. И закончилось это для нее весьма плачевно. – Окунев быстро рассказал о происшествии. Не забыл упомянуть, что Бушина в момент нападения видела соседка с первого этажа.

– Хочешь сказать, что они тоже что-то искали в ее доме? Думаешь, бриллианты? Но откуда… Погоди. Если они были у Галкина, как я все эти годы думал, тогда как они попали к Деревнину?

– Ограбление, Александр Иванович. Их украл Деревнин вместе с деньгами!

– Не понял. – Федоров посмотрел на молодого гостя с осуждением. – Нельзя ли для старика чуть подробнее?

– Банкир Володин рассказал мне, что Галкин арендовал в его банке ячейку.

– Ячейку? – эхом отозвался Федоров, заметно бледнея. – Слушай, это же дорогое удовольствие! Дорого сейчас, а тогда вообще огромных денег стоило. Что он там хранил?

– Думаю, то, что нашел в доме покойного ювелира: камешки.

– Ай да Галкин, ай да сука. Нашел, стало быть, камни у ювелира! Закрыл дело, не обратив внимания на разговоры, что двух молодых людей видели выходящими из дома ювелира в ночь его смерти. Потом он, значит, прячет камни в банковской ячейке и затихает. А когда банк ограбили и добро его пропало, что он сделал, как думаешь? Он взял Деревнина по горячим следам и принялся за Гнедых и Бушина. Без всяких оснований. Их никто не видел, у них было алиби. И Деревнин их не сдал. А он их взял под стражу. Ох, что там было, капитан! Видел бы ты, как он их допрашивал! Я думал, инсульт его долбанет, так он нервничал и орал. Я еще тогда подумал: откуда такое рвение? Ограбили банкира, и что? Банкир этот скользким был типом, нехорошим. И как-то, я тебе скажу, очень быстро всплыл после ограбления, н-да… А Галкин проявил поразительную настойчивость. Землю только что не жрал, пытаясь посадить этих двоих. А когда у него не вышло и он лишился работы, семьи, уважения, тогда он страшно запил, Георгий. Беспробудно! Я, честно, думал, что он не выживет. И понять не мог, из-за чего он так убивается. Семьей он не особо дорожил. Даже пару раз под рюмку болтал, что рад бы пожить один.

– Может, из-за работы?

– А вот тут ты не прав, капитан! Он через месяц после внезапной кончины бедолаги ювелира рапорт об увольнении писал. Его не отпустили. Долго обрабатывали, и он остался. Из-за того он пил, Георгий, что с носом его оставили, вот в чем дело! Из-за неудачи своей пил. Кому он помешал?

В кухне повисла тишина. Не капало из крана, затих тихонько дребезжащий холодильник. Окунев мог поклясться, что слышит, как тревожно бьется сердце старого опера. Почудилось или старик в самом деле испугался того, до чего они здесь договорились?

Он почти угадал.

Майор Федоров запоздало сожалел, что так разоткровенничался, и уже сокрушался, что нелегкая принесла этого парня с его просьбой и разговорами. Сыщицкий азарт сменился страхом, как бы не наговорил он лишнего во вред себе. Жил он тихо столько лет и нет чтобы жить дальше. Нехорошая история с этими бриллиантами еще бог знает сколько будет аукаться и рикошетом задевать разные судьбы. Запросто может и его, и жену его, милую Тонечку, затронуть. Зачем он разоткровенничался? Они же месяцами живут на даче, два неуклюжих старика. А там вообще никакой охраны, все на божью милость! Полиция со «Скорой» час едут по вызову. Старый дурак!

Что оставалось сказать напоследок?

– Конечно, капитан, вы должны понимать: тот факт, что у ювелира были бриллианты, – это всего лишь предположение. Предположение, замечу, его обиженной любовницы. И то, что бриллианты могли потом очутиться у Галкина, тоже всего лишь предположение. Этих камней могло вообще не существовать в природе.

И все же они существовали. Окунев неделю перерывал бумаги в архиве – все пытался напасть на след поставщиков краденых с прииска бриллиантов. И нашел! Нашел упоминание. Совсем по другим делам эти люди проходили подозреваемыми. Двоих задержали за драку, и кто-то из них проболтался, но потом в суде отказался от показаний. Один еще через два года попался с поличным, когда попытался сбыть бриллиантовую крошку сотруднику милиции, работающему под прикрытием.

Значит, бриллианты были. Не просто так парни из далеких регионов паслись в их городе. Были бриллианты! Какая-то их часть попала в руки сначала к Галкину, потом к Деревнину – и бесследно исчезла. Исчезла вместе с Деревниным. Но стоило ему вернуться в город, как снова началось! Убийства, нападения, его собственная необъяснимая смерть.

Активный интерес к этому делу проявили сразу несколько человек.

Первым в списке Окунева значился Галкин, которому не давала покоя мысль, что его обошел вор-рецидивист. Так Окунев, по крайней мере, думал.

Вторым шел сын убитого при ограблении охранника Вадик Синев. Не из простого любопытства он появился возле Ольги, и именно тогда, когда освободился из мест заключения ее отец. Вадика активно опекал бывший банкир Володин. Но у этого на все дни убийств железное алиби.

Дальше шли Гнедых и Бушин. Оба знали о бриллиантах. Наверняка именно их видели выходящими из дома ювелира в ночь, когда он умер. Не просто так Галкин мучил их допросами. Плюс Бушин напал на Ольгу. Мотив не установлен, но это был он.

Вот, собственно, и весь список. Кого еще подозревать? Степку Галкина? Мог он подхватить эстафетную палочку из рук убитого отца, чтобы вернуть то, что было когда-то так бездарно потеряно?

– Бред какой-то! – Окунев крутанулся на стуле в своей комнате, где сидел за столом который час без сна. – Нет, это бред.

Степка не мог убить Синева, не было у него на тот момент никакого мотива. Не мог убить собственного отца. Не мог напасть на Ольгу. Все, что он мог сделать, – забрать из архива дела, которые вел его папаша. И до сих пор не вернуть, между прочим, Окунев специально узнавал. Путаться у Окунева под ногами мог. Он, понятно, не появлялся в радиусе досягаемости, не звонил, не надоедал расспросами, но его присутствие Георгий чувствовал постоянно. Степка как будто дышал ему в затылок. Или опережал на несколько шагов.

Стоит ему прийти к Ольге в больницу, как медсестра докладывает, что только что ее навещал такой-то его коллега. Не узнать по описанию Степу Галкина невозможно.

Едет Окунев в офис к Бушину – и тут его Степа Галкин опередил.

И у банкира Володина, куда Окунев заехал еще раз, они чуть не столкнулись лбами.

Они шли буквально параллельно, ноздря в ноздрю. Только вот цели у них были разными и вопросы они задавали разные.

– Я же ничего не знала о нем до недавнего времени, – болезненно морщила бледное лицо Оля, жалуясь Окуневу на Степу. – А он меня все об отце расспрашивает и расспрашивает…

– Я же не был с ним знаком! – возмущался банкир Володин. – С чего ваш коллега решил, что я и Деревнин – одного поля ягоды? Это не просто возмутительно, капитан, это оскорбительно уже!..

– Я не был в банке в ночь ограбления, гражданин начальник, – криво скалился Бушин и тыкал пальцем на дверь за спиной Окунева. – Я ему уже в который раз говорю, что у меня на ночь ограбления алиби! И на ночь смерти его отца тоже! Это был праздник, понимаете, Новый год! Мы пили всю ночь, гуляли… Я не мог угнать машину у банкира и раздавить на ней его отца!

– Почему? – удивился Окунев. Пускай разговорится, может, так будет проще вырулить к вечеру нападения на Ольгу.

– Да потому что меня в ту ночь хоть самого дави! Пьян был, просто безобразно пьян. Даже облевал, пардон, диван в ресторане, пришлось платить за испорченную бархатную обивку. Можете узнать!

Окунев пообещал, что непременно.

– И гниду эту ментовскую, еще раз пардон, давно не видел. И не стремился видеться с ним, знаете! – Бушин любовно провел ладонью по холеным смоляным волосам, словно похвалил себя за предусмотрительность и осторожность.

И тогда вот Окунев возьми и спроси. Даже не понял, как это у него вырвалось. Он же сюда приехал не за этим. Он об Ольге хотел с ним поговорить, хотя ему полковник и запретил это делать категорически.

– А Вадима Синева вы знали?

Спросил мимоходом, вырвалось просто. Не знал, как подступиться с вопросом об алиби в день покушения на Ольгу. Уже даже рот открыл, чтобы продолжить на другую тему, как вдруг насторожился. Этот вертлявый, худощавый мужик, со спины напоминающий подростка, в самом деле оцепенел? Не могло же ему показаться, что Бушин испугался, замерев с приподнятыми к голове руками? Снова, наверное, собирался погладить себя по волосам, но так и замер. И рот его, нервно дернувшись, приоткрылся. Не спросил, просипел скорее:

– Синев? Какой Синев?

– Вадим Синев, сын убитого в ночь ограбления охранника банка. – Окунев понял, что неожиданно попал, правда, пока не знал куда. Может, с очередной болотной кочки соскользнул и угодил в трясину? – Вы не можете не помнить эту фамилию, Станислав Сергеевич! Вас же в свое время так долго мучил допросами опер Галкин!

– Вот именно, что в свое время, – огрызнулся Бушин. Сел к Окуневу вполоборота, втянул голову в плечи. – Должен я помнить какие-то там фамилии!

– Сложно забыть, когда проходишь по делу подозреваемым, и не просто в ограблении, а еще и в убийстве! – скороговоркой выдал Окунев и замер, ожидая реакции.

– Я никого не убивал! – взвизгнул Бушин. Дорогое кожаное кресло под ним застонало, хотя с чего бы это, под таким тщедушным? – Не убивал и не грабил! Очень мне надо было…

– Надо, Станислав Сергеевич, еще как надо. И не вам одному. Ваш друг Александр Гнедых очень нуждался тогда в деньгах. Потому и…

Он замолчал, понимая, что ходит по грани. Этот уважаемый ныне бизнесмен, со связями и репутацией мецената, мог прямиком отправиться в прокуратуру с жалобой. Окуневу тогда судьбе уволенного давным-давно Галкина останется только позавидовать. Его могут не просто уволить – на него запросто можно уголовное дело завести за превышение должностных полномочий.

Но Бушин неожиданно успокоился. Так же стремительно, как перепугался после вопроса о Синеве, и успокоился. Даже заулыбался, видимо, поняв, что полицейский блефует. Даже вслух сказал, о чем думал:

– Ничего у вас нет на нас, капитан! Не было тогда, нет и теперь. И я вас больше не задерживаю! Попросту: пошел вон отсюда, а?..

И Окунев ушел, чтобы не усугублять. Но это не значит, что он успокоился. Напротив, его сильно озадачила реакция Бушина на фамилию Синева.

Бушин ведь мог быть знаком с Синевым? Запросто. А мог Бушин его использовать и заслать в дом к Ольге? Почему нет? Мог потом по голове настучать, когда тот не справился с заданием? Вполне. Если учесть, насколько он импульсивный и любит хвататься за обрезки труб и опускать их на голову несчастным, это вполне мог быть и он.

Но мог быть и Володин, хотя он всячески отрицает факт сговора с Синевым. Утверждает, что просто поддерживал парня, считал себя в ответе за его сиротство. Но ведь мог его и нанять и заслать в дом Ольги. А потом, когда дело не выгорело, попросту от него избавиться…

Окунев провел две стрелки от фамилии Синева к фамилиям Бушина и Володина. Написал крупно: «мотив». Потом глянул на часы. Да, давно за полночь, но он все равно полез за мобильником.

– Спишь? – спросил шепотом, чтобы не разбудить мать за стенкой.

– Идиот, что ли, Окунев? – возмутился совсем не сонно Игорь, их эксперт. – На часы смотрел?

– Смотрел. И знаю, что не спишь. Небось в стрелялки рубишься. – Окунев хихикнул. Соврал: – Я заходил в онлайн, видел твой ник.

– И чего, если рублюсь? Некоторые, между прочим, этим на работе занимаются, а я – в свободное от работы время. – Игорек зевнул с протяжным воем. – А вообще хорошо, что ты позвонил. Спать давно пора, а то завтра не поднимусь. А ты чего вообще звонишь-то, Жорик? Соскучился?

– У меня к тебе дело, Игорь. – Окунев тут же вложил в электронное письмо скан медицинского заключения и снимок головы пострадавшей Волгиной. – Сейчас тебе на почту придет письмо, там медицинское заключение и копия рентгеновского снимка. Завтра…

– Уже сегодня! – перебил Игорек.

– Хорошо, сегодня. Так вот, уже сегодня утром сравни, пожалуйста, травмы, нанесенные ей, и травмы, от которых скончался некто Синев. Ты выезжал на труп, помнишь?

– Вспомню, если надо будет, – буркнул Игорек. – Сравню и что дальше?

– Вот мне нужен твой взгляд эксперта: мог это быть один и тот же человек? В смысле, тот, кто напал? Может, характерный почерк или…

– Понял. Не нуди и не пытайся меня учить. – Игорек защелкал мышкой, открывая сообщение. – Ольга Волгина… Погоди, так по ней девку какую-то задерживали, разве нет?

– Задерживали. И отпустили пока под подписку. Не все там ясно. Туман, одним словом.

– У тебя, Окунев, всегда туман. Ладно, давай спать. Утром будем головы ломать и додумывать.

Додумал Игорек ближе к трем часам дня. То на происшествие выезжал, то начальство затребовало, то отчетом занимался. Только ближе к трем он позвонил измаявшемуся Окуневу и затребовал к себе, и непременно с пирожками. А то у него аппетит от напряженной работы, видите ли, разыгрался.

– А ты молодец, Жорик, – неожиданно после третьего беляша похвалил Игорек. – Как это ты так лихо под одну черту подвел оба нападения?

– А что, мимо, да?

Окунев разочарованно вздохнул. Оглядел стол, заваленный беляшами, печеньем и сухарями с изюмом. Зря потратился, выходит. У него и так с деньгами сейчас негусто: отдал почти все матери на путевку. Подруга позвала ее в загородный санаторий, а цены там оказались, как на морском побережье. Вот он и отдал ей почти всю зарплату.

– Ничего не мимо! – хохотнул Игорек. – Все ты правильно рассудил. Нападение и в первом и во втором случаях совершено без применения огнестрельного оружия или колюще-режущих предметов. Не поломали ноги-руки, а именно пробили головы, что уже намекает на сходство.

– Короче! – нетерпеливо повысил голос Окунев.

– Короче, не ошибусь, если предположу, что это один и тот же человек. Левша, невысокий. Это в заключении по трупу Синева, кстати, имеется. Не очень сильный: чтобы убить Синева, ему понадобилось ударить несколько раз. Но удары, подчеркну, Жора, ложились, как шары в лузу! Только на одном рука дрогнула. Прошел стороной и оказался смертельным. И у пострадавшей Волгиной… – Игорек щелкнул пальцем по монитору, нашел его ночное сообщение. – Характерный удар – сзади и слева. Девяносто девять из ста, что это один и тот же нападающий. И девицу вы правильно отпустили, она выше ростом. Сантиметров на десять выше того, кто совершил нападение. Так что, Жорик, бог тебе, как говорится, в помощь. Ищи левшу невысокого роста.

А Бушин левша или нет? Какие-то документы он при нем подписывал точно правой рукой. А вот по волосам себя гладил левой! У кого бы узнать?

Глава 17

– Дура! Чертова дура!

Вероника со злостью пнула распахнутый чемодан, не заполненный даже наполовину. Оказалось, ей почти нечего забрать с собой! Почти все ее хорошие вещи, дорогие, авторские, остались в доме у Алекса. Что-то в доме, что-то на квартире. Платья, шубы, лыжные костюмы – продавай по вещице и живи безбедно год в ее родном захолустье, куда она намеревалась удрать. А теперь что? Теперь, оказывается, она нищая. Из того, что лежало скомканным на дне чемодана, продавать было нечего. Одна дешевка, из прошлой жизни, еще до Алекса.

– Дура! – снова повторила она с горечью и почувствовала, как защипало в глазах от желания разреветься. – Чертова дура!

Вспомнила, почему так спешила рассовать свои тряпки по его шкафам, и все же расплакалась.

Она ведь так мечтала стать его женой! Так хотела быть с ним вместе. И да, пусть не до потери пульса, но все же любила его. Поэтому, как только узнала, что его жена удрала с любовником, сразу поспешила занять пустые полки своими вещами. Застолбить, так сказать, территорию.

И что вышло? А вышло, что он выгнал ее! Босую и голую. И вещи не вернул. Правда, она пока еще не просила их вернуть. Еще надеялась, что Алекс перебесится и снова впустит ее в свою жизнь. Особенно теперь, когда его новая пассия валяется на больничной койке. И, по слухам, еще долго там проваляется.

А это что значит? Это значит, что место на кровати сбоку от него пустует. И его она запросто может пока занять. Под видом «пока», а там видно будет.

Вероника потянулась к мобильнику, набрала давнюю подругу Жанку, которую теперь слегка ненавидела – той-то подфартило в отличие от нее.

– Алло, пуся, ты? – сонным голосом пропела Жанка.

– Глаза пора продрать, подруга! – зло оборвала ее Вероника. – В Москве давно за полдень перевалило.

– Вероничка! – воскликнула Жанка, даже вроде с радостью. – Ты?

– А кто же!

– Тебя освободили? Ой, как я рада! А то Стасик таких ужасов о тебе нарассказывал. Это точно не ты девицу по голове шарахнула?

– Иди ты, Жанна, знаешь куда! – сразу разозлилась Вероника.

Она тут же представила розовощекую со сна Жанку на пухлых Стасовых подушках. Как та кутается в дорогое шелковое покрывало, ворочается, щурится на яркое солнце за окном. Звонит прислуге, требует в постель кофе и горячих булочек. Как потом, после позднего завтрака, тащит свое шикарное тело в ванную. Нежится там в ароматной воде и думает, как ей убить предстоящий вечер покрасивее и подороже.

Нет, почему именно ей так повезло? Почему Стас от Жанки без ума и все ей, заразе, сходит с рук, а Алекс даже после того, как вбухал в нее столько бабок, ее погнал? Что она сделала не так? Чем она хуже этой дуры Жанки?

– Вероничка, ты что, плачешь? – Жанка на том конце тоже всхлипнула за компанию. – Не плачь, пожалуйста! Хочешь, я к тебе приеду сейчас?

– Ага, сейчас! Ты собираться будешь до полуночи. – Вероничка вытерла преступные завистливые слезы.

Она осмотрела голые стены квартирки, которую снимала еще до знакомства с Алексом, а потом продолжала за нее платить. Так и не сдала, как-то все недосуг было. Да и Алекс, хоть и держал ее на коротком поводке, окончательного переезда с бракосочетанием не предлагал. Что Жанка здесь может увидеть? Старый скрипучий диван, который перестал складываться года три назад. Подтекающий кран в кухне и ржавые пятна в унитазе. Рваный линолеум на входе и старомодную вешалку с ее единственной курточкой из стриженого кролика. И это все, что у нее на сегодняшний момент есть.

– Ладно, Жанка, это пустое. Пройдет. Ты мне лучше скажи, как там Алекс?

– А что Алекс? С ним все, кажется, в порядке. – Слышно было, как подруга позвонила кухарке и затребовала завтрак в спальню.

Вот гадина. Ведь могла бы быть поделикатнее! Прекрасно знает, что Вероника не может сейчас позволить себе горячих круассанов с апельсиновым джемом, холодной телятины и свежевыжатого сока манго. У нее на завтрак подгоревшая яичница и чай из пакетика с имбирным пряником вприкуску. И то хорошо, что денег на десяток яиц хватило.

Ей пришлось много отдать из собственных сбережений за адвоката. Очень много, если не все почти. Нет, она, конечно, не жалеет. Адвокат оказался профи, все претензии к ней разметал в пух и прах. Ее освободили, правда, под подписку о невыезде, но она все равно уедет. Все равно удерет. Только бы вещи свои забрать у Алекса.

– Как думаешь, отдаст? – спросила она у Жанки, когда поделилась этими соображениями.

– А зачем они ему? Конечно, отдаст. Но знаешь что я думаю?..

Подруга ненадолго отвлеклась на домработницу, которая принесла завтрак. Холодно, но вежливо попросила поставить все на столик возле кровати. Поблагодарила и попросила минут через двадцать забрать грязную посуду.

Быстро, ничего не скажешь, очень быстро она вжилась в роль супруги обеспеченного мужа. Пусть еще не официальной, все равно.

– Так что ты думаешь, подруга?

Вероника болезненно сморщилась, обнаружив, что ее вчерашний маникюр, сделанный в дешевом салоне, выглядит отвратительно. Проще сказать, никак не выглядит. Как будто она не отсидела час в очереди и не морщилась потом от неумелых движений бестолковой маникюрши.

– Думаю, что сейчас ты можешь попытаться все наладить. – Жанка понизила голос до шепота и громко хлебнула то ли кофе, то ли сока. – Он сейчас один. И не в лучшей форме.

– Переживает за свою девицу? – горько ухмыльнулась Вероника, сжимая пальцы в кулачок.

– Ай, оставь! – весело хохотнула Жанка. – Я тут такое подслушала, милая!

– Какое? – Сердечко Вероники тревожно дернулось.

– Девица эта ничего, по ходу, для Алекса не значит и не значила!

– Так он из больницы от нее не выходит. И по счетам он платил. Это я точно знаю, у меня там знакомая работает.

– Так-то да, но…

Жанка вдруг принялась отвратительно чавкать. Вот вам и светская дама. Вот вам и хозяйка дорогого дома. Интересно, при Стасе она так же безобразно жрет? Вероничка злорадно улыбнулась.

– Так что «но»?

– Девица эта, я полагаю, представляет для наших мужчин какой-то коммерческий интерес. Я не могу рассказать тебе всего, сама понимаешь! – Голос подруги интимно дрогнул. – Стас никогда не простит предательства. Но, уверяю тебя, для Алекса эта девка ничего не значит.

– Не эта, так другая, – со вздохом проговорила Вероника, боясь верить в удачу.

– Так нет никакой другой, поняла? Нет! Он вчера заезжал к нам ненадолго. И вид у него был такой…

– Какой?

– Сама знаешь, какой вид бывает у твоего Алекса, когда он долго без секса.

– Да ладно! – Сердце подпрыгнуло до самого горла, колени свело. – Хочешь сказать, он ни с кем не спит?..

– Я даже больше хочу сказать, дорогая… – Жанка снова громко что-то там отпила, откусила и пробубнила с набитым ртом: – Он вчера даже обмолвился о тебе. Походя, конечно, но… Сказал, что, слава богу, тебя освободили.

– Да ладно! – ахнула Вероника. Зажмурилась, закусила губу.

– Поэтому не будь дурой и сделай первый шаг. Но верный шаг, не оступись! Сама знаешь Алекса, он давления не терпит. И в тоске он сейчас. Что-то там с охранниками у него вышло.

– А что такое?

– Один сбежал без предупреждения, даже расчет не потребовал, второй вроде на больничный ушел. Только Алекс считает, что это вранье. Парни просто испугались чего-то и по-тихому слились. В общем, Алекс твой сейчас не в лучшей форме. Твое время, подруга! Действуй!

– Ой, Жанка, спасибо тебе! Я твоя должница.

– Ладно, разберемся, – хмыкнула подруга довольно и тут же испуганно пискнула: – Все, давай, у меня мармелад на простыню вытек. Черт, горячо как!..

Слушать, как Жанка, чертыхаясь, подбирает с шелка вытекший мармелад, не было никаких сил. Вероника отключилась. Несколько минут сидела зажмурившись – представляла, что станет говорить Алексу, когда позвонит.

А она позвонит? Конечно!

Не упускать же такой шанс! Если не дождется прощения, хотя бы вещи свои постарается вернуть.

Вероника набрала полную грудь воздуха, осторожно выдохнула, сложила губы трубочкой. Еще раз, еще. Ткнула пальцем в цифру один на мобильнике. Алекс был и остается человеком номер один для нее. Поднесла трубку к уху и замерла.

Ответит или нет? Да или нет? Ответит или?..

– Да, Вероника, слушаю тебя, – совершенно спокойно, без скотских своих интонаций ответил Алекс.

– Здравствуй, Саша, – тихим несчастным голосом проговорила она. Помнила, как он не терпит, когда его называют Алексом. – Есть минутка?

– Угу, – рассеянно отозвался он и кому-то попутно отдал распоряжение. – Что хотела?

– Просьба к тебе, Саша. Огромная просьба, уж прости, но…

– Не мямли, Вероничка, – хохотнул он игриво, и это ей очень понравилось.

Это был хороший признак.

– Я, понимаешь, собралась уехать. А вещи все у тебя. Я не могла бы их забрать?

– Уехать! – протянул удивленно. – А ты разве не под подпиской?

– И что? Возьму и уеду! Да пошли эти менты знаешь куда? Плевать я хотела на их запреты!

Она запнулась, поняла, что сорвалась и, кажется, все испортила. Но он рассмеялся с неожиданной теплотой:

– Узнаю темперамент своей Веронички. Так им, так, наподдай, малышка! Молодец. – Он пропыхтел какой-то мотивчик, а потом переспросил обнадеживающе: – Вещи, говоришь?

– Да, Сашенька. Все осталось у тебя. Я-то надеялась, что мы будем вместе, вот и перетаскала по вещице все к тебе. А вон как вышло… Позволишь, забрать? Прости, что прошу тебя об этом, отвлекаю… – Она так старалась, чтобы голос звучал смиренно и жалостливо, что даже расплакалась в конце.

Конечно, он знал ее преотлично. Изучил за столько времени. И слезам ее не поверил. Расхохотался, велел не переигрывать и вещи пообещал вернуть.

– Только зачем, малышка? Может, останешься у меня?

– Ах! – вырвалось у нее, как будто в пропасть упала. – Ты серьезно? Сашенька, ты серьезно?

– Вполне. И еще, детка. Прекрати меня так называть.

– А как же мне теперь тебя называть?

– Алексом! Так, как ты меня всегда называла. Красиво, сексуально, – прищелкнул он языком. – Никто и никогда меня так красиво, как ты, не называл. А ну, Вероничка, назови меня так!

– Алекс, – хрипло пропела она в трубку. Шумно втянула в себя воздух и еще раз выдохнула с хрипотцой: – Алекс, мой Алекс…

– Да, детка, да! Жду тебя сегодня вечером на квартире! До половины девятого буду занят, встреча у меня с одним чувачком. Короче, к девяти чтобы была у меня. Еще раз назови так меня, детка!

Боже, сколько денег у нее ушло, чтобы привести себя в надлежащий вид! Маникюр переделала. Педикюр сделала. Массаж с маслами. Парикмахер. Косметолог. Осталось даже на новенькое вполне приличное белье. Видом своим она могла быть довольна. В восемь вечера она еще раз придирчиво осмотрела себя в щербатом зеркале в тесной прихожей. Сунула руку в вырез платья, поддернула грудь повыше. Оправила платье, провела руками по бедрам, погладила себя по тонкой талии. Надула губки и прошептала своему отражению:

– Алекс…

Ждать до девяти сил не было. Она может его и у подъезда подождать, не гордая! Жанка вон сколько раз ключи теряла и Стасика своего у подъезда городской квартиры ждала. И он ничего, не гневался. Только умилялся. Поди пойми этих мужиков, что их в трепет приводит.

До его дома Вероника доехала за пятнадцать минут. Сильно удивилась, обнаружив машину Алекса на стоянке. Поискала его окна – везде свет. Стало быть, он дома. Встреча отменилась? Или он у себя с кем-то встречается? Даже странно. Он никогда не переносил дела на личную территорию. Может, все уже закончилось и он освободился? Скорее всего, так и есть. Все уже закончилось, он свободен. А ей не стал звонить, чтобы не торопить. Или просто отдыхает в предвкушении горячего секса.

Вероника живо представила себе Алекса, вытянувшегося в кресле с бокалом спиртного. Воротник рубашки распахнут, видна крепкая загорелая шея. Сильное тело расслаблено, глаза полуприкрыты. Он отдыхает. Дверь наверняка не заперта. Так бывало, когда он порой отбирал у нее ключи, а потом звал на встречу. И если она тихо войдет, разденется до белья и встанет перед ним на каблуках, почти голая, то…

Господи, она так соскучилась! Она хочет его! Хочет его рук, губ, его грубого азартного секса, после которого потом час не может пошевелиться.

Вероника сорвалась с места как ошпаренная. Еле успела машину поставить на сигнализацию. Дважды поскользнулась на высоких каблуках, подумала, что во дворе элитного дома могли бы и присыпать чем-нибудь в гололедицу. Мелко шагая, чтобы не грохнуться, добралась до подъезда. Протянула руку, чтобы набрать код замка, но дверь сама распахнулась и чуть не ударила ее.

– Осторожнее, пожалуйста! – рявкнула она человеку, который выскочил из подъезда.

Мужчина в длинной черной парке с низко надвинутым капюшоном шагнул в сторону, буркнул «здрасте», ссутулился и бойко зашагал от подъезда к автомобильной стоянке.

– Хоть бы извинился, урод!

Конечно, она не забыла, какие люди здесь живут, и выругалась очень тихо. Не хватало еще, чтобы Алексу нажаловались на нее. Но мужчина вроде услышал, потому как обернулся. Свет фонаря как раз упал ему на лицо, и, несмотря на капюшон, Вероника его рассмотрела. Можно выдохнуть, этот крендель точно здесь не живет. Она его узнала. И даже помахала ему приветственно. Но мужчина сделал вид, что не увидел. А может, и правда не увидел. Через секунду он скрылся за ровными рядами автомобилей. А и хрен с ним.

Она благополучно доехала на лифте до четвертого этажа. Почти не удивилась, обнаружив, что входная дверь его квартиры не заперта. Так бывало часто, когда он ее ждал и когда знал, что у нее нет ключей.

Вероника вошла в квартиру. Стараясь, чтобы дверь не громыхнула, осторожно ее прикрыла и заперла на замок. Осмотрелась, прислушалась. Посторонней одежды на вешалке нет. Значит, гость, с которым у Алекса была встреча, уже ушел. Отлично, они вдвоем.

Откуда-то из глубины большой квартиры слышалась негромкая музыка. Она права: Алекс расслабляется. Он всегда ставит этот диск, когда ждет ее.

Недолго думая Вероника разделась прямо в прихожей до нижнего белья и ажурных чулок на подвязках. Взъерошила перед зеркалом волосы, разделяя их на крупные пряди. И медленно пошла на свет, тихонько подпевая мелодии.

И снова она права. Алекс полулежал в кресле спиной к входу. По его расслабленной позе видно было, насколько он устал. С того места, где стояла, она могла рассмотреть только левую руку, свесившуюся с подлокотника, и вытянутые далеко вперед ноги. Может, он задремал? Сейчас она живо его разбудит. Это ее шанс, может быть, последний! Ее шанс вернуться в шикарную обеспеченную жизнь.

Вероника грациозно изогнулась, уложила ладошки на талию и, шагая высоко от бедра, пошла вперед. Сейчас он увидит.

– Алекс! – Она едва не задохнулась.

Алекс смотрел на нее и не видел. Он не мог ее видеть, потому что был мертв – это она поняла в то же мгновение. Распахнутая на груди рубашка была пропитана кровью. Крови было столько, что хватило бы на троих убитых, зачем-то подумала Вероника и попятилась.

Осторожными шажками, будто боялась кого-то разбудить, она вернулась в прихожую. Натянула платье, куртку, глянула на себя в зеркало – и не узнала.

Страшное бледное лицо с круглыми от ужаса глазами. Трясущиеся губы. Судорожно стиснутые пальцы. Пальцы! У нее же брали отпечатки! За что она здесь успела схватиться? Вероника бросилась вытирать шарфом дверную ручку, вертушку замка, крючки вешалки, даже зачем-то зеркало. Вытерла, отдышалась, глянула на свет, тонущий где-то в недрах квартиры.

Она ведь так и не забрала у него свои вещи! С чем она осталась? Она же последние копейки сегодня грохнула на то, чтобы привести себя в порядок! Алекс ей больше не поможет, он мертв. Ей в затылок дышит полиция, она под подпиской о невыезде. Если они узнают, что она была сегодня вечером в его квартире…

А они узнают непременно. Камеры видеонаблюдения, они в этом дворе повсюду. Она уже однажды засветилась перед камерой и из-за этого чуть не села. Сто процентов, она засветилась и сегодня. Да, и еще Жанка знает, что у нее свидание с Алексом.

Удирать смысла нет, это точно. Значит, что? Значит, надо звонить в полицию. Пусть приезжают и будь что будет. Если промолчит, будет только хуже. Будет, как с той девкой, которую она не трогала и из-за которой чуть не села.

– Алло! – Вероника трясущейся рукой поднесла к уху телефон. – Товарищ капитан, вы?

– Так точно, с кем имею честь?

Кажется, капитан был навеселе. Да плевать! Пусть хоть в стельку пьяный, лишь бы помог.

– Это Вероника Мячина, подруга Алекса Гнедых.

– Так-так. Вы ведь расстались, насколько я помню, – уточнил капитан вполне нормальным трезвым голосом.

– Да, но сегодня я ему позвонила, и мы… Словом, мы решили начать все заново. Саша дал мне второй шанс.

– Интересно-интересно, – забубнил капитан. – А как же девушка, которая пострадала, с ней он как решил? Второго шанса не будет?

– Ой, вот при чем здесь она? – раздражаясь, воскликнула Вероника. – Меня сейчас это меньше всего волнует!

– Так, ясно. А что вас сейчас волнует?

– Вы просили позвонить, если я вдруг что-нибудь вспомню. Что-то важное.

– Вспомнили?

– Или если что-то случится, – не слыша его, продолжала Вероника.

– Что-то случилось?

– Случилось! – Она как будто шагнула в воду с высоты. – Сашу убили! Я пришла на свидание, а он в кресле мертвый. И рубашка вся в крови. И глаза смотрят так… Господи, капитан, что вы молчите? Что мне делать?

– А ну стоп! – вдруг рявкнул он, и она умолкла. – Оставайтесь на месте, ничего не трогайте.

– Ага, – закивала она и вдруг спохватилась: – А здесь вещи мои в шкафах! Я могу их собрать, пока вы?..

– Я сказал: ничего не трогать! И ни к чему не прикасаться! А еще лучше… Вы на чем туда приехали? На машине? На такси?

– На машине.

– Вот и ступайте на улицу и ждите нас в своей машине. Все понятно?

– Так точно, – пискнула она. Капитан отключился.

И тут же, натягивая на руки тонкие кожаные перчатки, пошла в прямо противоположную сторону – в кабинет Алекса. Надо действовать очень быстро, пока они едут! У нее не больше десяти минут на то, чтобы залезть в сейф. Взять хоть немного на жизнь – она же точно знает, что там есть что взять. Быстро запереть сейф, спуститься и сесть в свою машину.

Алекс оказался очень недальновидным, или наивным, или чересчур самонадеянным. Он так и не сменил код с тех самых пор, как выболтал ей его. Вот эта самонадеянность и сыграла с ним злую шутку. Надо же, убит в собственном доме, в собственном кресле. Всегда, всегда надо подстраховываться. Этим она сейчас и займется.

Она не взяла драгоценности. Его жена, которую теперь обязательно вызовут, наверняка составит перечень и может заявить об ограблении. Не взяла папку с какими-то учредительными документами, акциями и копиями доверенностей. Зато она прихватила две трети стопочки иностранной валюты. Забила купюрами сумку, рассовала их по карманам куртки. Даже за пазуху что-то засунула. На безбедную жизнь в ее захолустье хватит надолго. Может, и на всю жизнь, если распорядиться ими с умом.

Вероника глянула на часы. Прошло пять минут после разговора с капитаном. Все, пора сваливать. Перед тем как захлопнуть дверцу сейфа, она, не особо думая, прихватила флешку со стопки с документами. Теперь бегом отсюда.

Быстро вышла из квартиры, спустилась на первый этаж. И стремительно пошла к своей машине, стараясь идти так, чтобы набитую деньгами сумку не было видно камере. Только запершись в машине, Вероника перевела дух.

Она вытрясла все деньги из сумки, из карманов, достала три пачки, которые сунула в декольте. Сложила все на сиденье рядом с собой. Стопка получилась внушительная. Снова глянула на часы. С момента их разговора с капитаном прошло восемь с половиной минут. Надо спешить. Она тут же принялась рассовывать деньги под сиденья. Затолкала, аккуратно поправила коврики, чтобы капитан, если ненароком заглянет к ней в машину, ничего не заподозрил.

Прошло еще две минуты. Полиции пока не было. Можно отдышаться, успокоиться и подумать.

Вероника сунула руку в карман меховой курточки. Нащупала флешку, которую не стала прятать. А зачем?

Интересно, что там на ней? Что за информация, насколько ценная? Можно ли ее продать, а если найдется покупатель, то сколько просить?

Ладно, как будет, так и будет, решила Вероника, пряча флешку за солнцезащитный козырек машины. Может, эта информация действительно окажется для нее страховым полисом на будущее. И даже если ничего такого на этой флешке нет, помечтать она пока имеет право, так ведь?..

Глава 18

Жанна лениво перелистывала старый журнал, почти не видя картинок и старательно делая вид, что ей безразлично, что Стас разрушил все их планы на сегодняшний вечер. Он страшно задержался, явился злым, не поцеловал ее при встрече, как обычно. Даже проворчал, чтобы отстала, когда она попыталась повиснуть у него на шее.

Она сделала вид, что не расслышала. Сейчас делает вид, что не сердится. И изо всех сил пытается скрыть любопытство, хотя ее просто распирает от вопросов.

Где он был так долго? С кем? Что могло случиться за четыре часа после семнадцати ноль-ноль, когда он ей пообещал ужин в ресторане? Почему сразу, как вернулся домой, заперся в ванной и долго мылся? Она потом вдобавок ко всему учуяла запах какого-то растворителя. И вещи он лично забросил в стиралку, не дожидаясь, пока это сделает домработница. Совсем на него не похоже и очень странно.

«Что происходит, Стас?» – так бы она спросила, если бы он посчитал нужным с ней заговорить.

Нет, лучше так: «Что-то случилось, милый?»

Или вопрос хорошей жены должен звучать так: «У тебя какие-то проблемы?»

А как правильно: «у тебя» или «у нас»?

Жанна на минуту задумалась. Наверное, все же «у него», с облегчением решила она. «Нас» пока прозвучит преждевременно. Он еще не расписался с ней, даже точную дату пока не назначил. Вдруг вообще передумает, вон как Алекс?

Кстати, Вероничка поехала к нему или нет? Забрала свои вещи или лишилась последнего? Вот ведь, она ее направила, а та молчит. Ну не стерва?

Наконец ее раздражение нашло выход и потекло в нужном направлении, как полноводная река, набирая скорость и расширяя русло.

– Чего молчишь? – зашипела она в трубку, как только Вероничка ответила. – Как в соплях, так сразу мне звонишь, а как радостью поделиться… Созвонилась ты с Алексом?

– Да. – Странно, почему она отвечает шепотом?

– И что он? Разрешил забрать вещи?

– Да.

– Забрала?

Жанна вдруг поняла, почему подруга шепчет. Тут же представила себе голую Веронику верхом на Алексе и еле сдержалась, чтобы не зарычать. Вот так и бывает в жизни, мать ее растак. Подруге свидание устроила, а сама сидит и страницы прошлогоднего журнала мусолит, лишь бы на крик не сорваться. Потому что ее Стасик ведет себя, как столетний старик! Задерживается на работе и моется потом со скипидаром!

– Чего молчишь-то? У тебя секс, что ли? Кто там разговаривает, не пойму. Алекс?

– Алекс мертв, Жанка. – Вероника отчетливо всхлипнула. – Извини, не могу больше говорить. Я тут у них главный свидетель…

– Что?!

Рука с телефоном плетью упала вниз. Взгляд с журнальных страниц переполз на дверной проем, в котором появился Стас – выбритый, с мокрыми после душа волосами.

– Что-то случилось, дорогая? – сфальшивил и как-то вприпрыжку двинулся в ее сторону.

Таким он ей вдруг показался старым. Старым, нелепым, неуклюжим, совершенно ей не подходящим, что она отпрянула, когда он наклонился к ней поцеловать.

– Что не так, Жанна? – Стас оскорбился и дернул шеей.

– Все не так! – прошипела она. В душу заползла тоска, глаза наполнились слезами. – Где ты был, Стас? Тебя ведь не было на работе, я звонила. Тебя не было!

– Дорогая, – он пожевал губами, – моя, как ты ее называешь, работа не подразумевает постоянного присутствия у станка или у операционного стола. Это бизнес, понимаешь? Это встречи, риски, разговоры!.. Тут еще в краску вляпался возле стоянки!

– Алекса убили! – перебила его Жанна. Слушать, как он вежливо пытается намекнуть ей, что она ничего не понимает в делах, не было сил.

– Что? – Стас странно хрюкнул и замолк, уставился на нее округлившимися по-совиному глазами. – Ты что бормочешь, дура? Кто?.. Кто его мог убить, если я с ним виделся час назад!

– Не знаю. Вероничка сказала, – всхлипнула Жанна.

И закрыла лицо руками, чтобы не видеть Стаса и не думать, как она горько ошиблась. Он был сейчас очень несимпатичным. И ничуть не казался сильным и надежным. Раздавленный, испуганный старик – вот он кто.

– Вероника? А она при чем?

– Она ему сегодня позвонила, чтобы забрать вещи. Видно, он разрешил ей приехать… Я не знаю подробностей, Стас! Там сейчас полиция. Она говорит, что она у них главный свидетель.

– Свидетель? – Стас неожиданно ухватился за сердце и попятился. – Как она стремительно перекочевала из обвиняемых в свидетели. Какая шустрая, ты смотри. Она была у него? Сегодня она к нему попала или нет? Я тебя спрашиваю! Не молчи, курица!

Вот оно! Жанна испуганно вытаращилась на мужика, за которого собиралась замуж. Она его не узнавала! Не об этом ли предупреждала ее его бывшая жена, когда подкараулила в тренажерном зале? Как только она потеряет для него интерес, он…

– Он зубы покажет, детка! – ухмылялась женщина, которую Жанна почти не знала. – И не дай тебе бог увидеть этот оскал!

Оскала, конечно, никакого не было. Лицо Стаса скорее напоминало застывшую восковую маску. Зато Жанна поняла в эту минуту главное: он гадкий, безжалостный, трусливый, и никакой любви к нему у нее нет. Счастье, что она не успела за него выйти. Пусть катится со всеми своими деньгами ко всем чертям. У нее, между прочим, масса вариантов устроить свою будущую жизнь.

А этот старик с мелкой душонкой пусть катится!

Нет, она, конечно, не станет бузить, она подождет. Если все утрясется, она может и великодушие проявить…

Хотя нет, не будет с ним никакого будущего. Это Жанна поняла уже окончательно, глядя, как Стас съежился в кресле. По тому, как тряслись его руки, губы и колени, она поняла, что ничего не будет.

Что ей сейчас следует сделать? Она оперлась о подлокотники кресла, напружинила ноги, намереваясь встать. Правильно, ей нужно пойти и собрать все свои вещи! Чтобы не оказаться с голой попой, как Вероничка.

Она не успела встать и двинуться в гардеробную, потому что в гостиную вошла домработница. От постной физиономии этой тетки Жанну постоянно мутило. Сейчас смотреть на нее было просто невозможно. Рожа такая, как будто она только что схоронила всех родственников.

– Станислав Сергеевич, там… – Она указала куда-то на выход. – Там полиция. Их много.

– Насколько много? – Стас поджал колени к животу, будто боялся намочить носки.

– Четверо. Впускать?

– А есть варианты, Лариса? – Стас осторожно поставил ноги на ковер, выпрямился, строго глянул на них обеих. – Ведь штурмом возьмут! Проси сюда.

Они вошли все вместе – четверо симпатичных ребят в штатском. Один ей особенно понравился. Она бы с ним точно провела ночь, если бы позвал. Но он желал совсем другого. Для начала – чтобы они все оставались на своих местах. О том, чтобы подняться к себе и начать собирать вещи, теперь и речи быть не могло. Потом этот красавчик вместе с остальными пожелал провести в доме обыск. А потом он задал им море вопросов и изо всех сил уговаривал согласиться на сотрудничество.

Домработница сразу спряталась за спину Стаса и запищала, что ничего не знает и вряд ли сможет быть полезной. Стас отказался говорить без адвоката и принялся тому названивать.

А Жанна улыбнулась симпатичному полицейскому.

– Я готова сотрудничать, товарищ капитан. Задавайте вопросы.

Он увел ее в столовую. Сели за пустым, еще не накрытым к ужину столом. Он сразу полез в карман черной мешковатой куртки, достал фотографию и запустил ее по полированному столу в сторону Жанны.

– Вам знаком этот человек?

Жанна рассматривала снимок недолго. Дернула плечами и проговорила:

– Лично – нет, незнаком. Я даже имени его не знаю.

– Но видели его, так? – Карие глаза капитана глянули на нее с надеждой.

– Да, видела. Это какой-то то ли работник, то ли партнер Стаса.

– Ага! – Симпатичный опер явно обрадовался. Отобрал у нее снимок и сунул обратно в карман куртки. – Где и при каких обстоятельствах вы его видели?

– Это было несколько раз. Обо всех рассказывать? – Она жеманно улыбнулась, потерлась щекой о плечо. – Могу чего-то не вспомнить.

– Уж постарайтесь, Жанна. Прошу вас, постарайтесь. Тогда, может быть, я позволю вам собрать свои вещи и покинуть этот дом.

Это ли не удача! Она зачастила. О том, как однажды этот парень подсел к ним в ресторане и говорил какими-то загадками. Стасу, конечно, все было понятно, а ей – нет. Но точно разговор шел о какой-то девушке и квартире. Потом она пару раз видела этого парня, когда он выходил из кабинета Стаса – здесь, в этом доме. Первый раз выглядел вполне довольным и даже напевал что-то под нос. Второй раз он показался Жанне озабоченным.

– А однажды мы со Стасиком решили посетить одно модное место. Очень пафосный клуб! Такой, знаете, для очень обеспеченной молодежи. Стасика я еле уговорила. Так вот, там этот молодой человек ужинал с каким-то стариком.

– Описать сможете?

– Кого, старика? – Жанна нахмурилась. – Знаете, стол отлично помню. В смысле, что у них там было на столе. А вот лица… Обычный дядька – пожилой, седой, шевелюра такая пышная. Лицо не помню.

– Хорошо. Что было дальше?

– А больше я этого парня не видела.

– Что было дальше в тот вечер? – терпеливо уточнил капитан.

– А, да ничего. Мы поужинали, я потусила, и мы ушли.

– И все? Станислав Сергеевич не пытался поговорить с этим парнем наедине? – Он хлопнул себя по карману, в который убрал фотографию. – Пока вы тусили, они не общались?

– А, это! – Жанна улыбнулась. – Конечно, они о чем-то говорили. Тот дядька седой ушел. А Стас подсел к парню и много ему наговорил. Кажется, даже злился.

– С чего вы взяли?

– А он руками размахивал. – Жанна показала как. – Он так обычно делает, когда злится.

– Хорошо, спасибо. – Капитан улыбнулся, привстал было, но тут же снова опустился на стул. – А что вы можете мне рассказать о своей подруге Веронике Мячиной?

– А что я могу рассказать? Ничего. Я ничего не знаю!

Жанна вдруг разволновалась. В голову полезли нехорошие мысли. Вдруг подумалось, что этот симпатяга капитан может оказаться весьма и весьма коварным. Стаса ей, прямо скажем, не очень жалко, пусть выпутывается как хочет. А вот Вероничку она не предаст. Она ни в чем не виновата. Она такая же глупышка, как сама Жанна. Она просто хотела счастливой обеспеченной жизни, и все! И платила своей красотой и здоровьем, дарила себя в обмен на любовь…

– Вы созванивались с ней вчера, сегодня? – задал вопрос капитан, не сводя взгляда с ее раскрасневшегося от волнения лица.

– Дд-да-а, – с запинкой ответила Жанна, сообразив, что они запросто могут отследить их звонки, да и Вероника могла им сама все рассказать.

– О чем говорили? Вчера? Сегодня?

– Вчера ни о чем таком. Просто я посоветовала ей увидеться с Алексом. Он заскучал. С женой развелся. Новая пассия в больнице. А Вероничка все вещи у него оставила. Не успела забрать. Вот я и… – Она жалобно глянула на капитана, стараясь понять, какие чувства вызывает в нем своим искренним рассказом. – Посоветовала ей ему позвонить.

– То есть это вы порекомендовали ей с ним встретиться? А кто вас об этом попросил? Ваш любовник? Что именно он сказал вам? Как велел действовать?..

И началось такое! Жанна в какой-то момент почувствовала, что сходит с ума. Что ее старательно толкают в пропасть. Что ее затягивает какая-то страшная черная воронка. Она тонет, тонет, тонет! Наговорив кучу всяких ненужных вещей, она не выдержала и расплакалась.

– Я ничего не знаю, клянусь! – рыдала она, размазывая тщательнейший макияж по лицу. – Я сидела дома и ждала его! А он явился злой! Мылся потом долго в ванной, воняло какой-то химией. Что он там отмывал, не знаю!

И капитан спустя какое-то время вдруг начал все записывать на бумаге, казенно разлинованной. И заставил ее все подписать. И Стаса! Стаса они увели со скрещенными за спиной руками! И не помог даже подъехавший адвокат. Потому что улыбчивый симпатичный капитан что-то наговорил ему строгим голосом, и тот не нашел возражений.

– А мне можно вещи собрать и уехать? – слабым от потрясения голосом воскликнула Жанна в спину Стасу и людям, которые его уводили.

– Да, – кивнул капитан. – Вы можете переехать. Но пределов города не покидайте.

– Не нужно тебе собирать никаких вещей, детка, – обернулся Стас от двери и глянул на нее с такой тоской и испугом, что у нее сердце все же защемило.

Но лишь на мгновение. И Жанна, вспомнив несчастную Вероничку, оставшуюся с голой попкой, возмущенно вскинулась, наседая им на пятки:

– Почему, Стасик? Почему? Тебе жалко тряпок?! Хочешь, как Алекс, оставить меня ни с чем?

– Не нужно тебе собирать никаких вещей, малышка. И съезжать никуда не надо. – Его лицо странно исказилось, будто он собирался заплакать. Сцепленные за спиной пальцы несколько раз распрямились и снова сходились в замок. – Я только на днях переписал этот дом на тебя. Живи. Здесь все теперь твое.

Глава 19

Совещание, которое только что закончилось, полковник счел итоговым. Он не стал слушать никаких возражений Окунева по поводу того, что Бушин, возможно, не убивал бывшего милиционера Галкина. Как не убивал и своего старого друга и партнера по бизнесу.

– Он не признает вины в этих убийствах, товарищ полковник, – осторожно встрял Окунев, когда полковник принялся всячески расхваливать отдел, так быстро справившийся с раскрытием убийства. Вернее, сразу нескольких убийств.

– И что?! – недобро покосился в его сторону полковник. – Он же не дурак! Понимает, что ему тогда высшая мера светит!

– Но на новогоднюю ночь у него алиби, товарищ полковник. – слабо возражал Окунев. – Он был пьян в стельку. И спал на диване в ресторане.

– И над ним все это время стоял человек и наблюдал, как он спит? – скептически улыбнулся полковник. – Ты же опытный опер, Окунев! Ты же должен понимать, что притвориться пьяным, чтобы отвести от себя подозрения в будущем, – это весьма распространенный прием. Разве нет?

– Так точно, товарищ полковник.

Окунев опустил взгляд. Полковник был прав. Никто не следил за тем, как спится пьяному в стельку Бушину. Он опросил всех гостей, весь обслуживающий персонал и убедился в том, что у того было время и машину угнать, и Галкина на ней сбить. Напиться-то тот успел задолго до боя курантов. Что это было? Умысел или невоздержанность?

Сам Бушин на этот вопрос ему ответить не смог. Он вообще замолчал после того, как ему сообщили, что в квартире убитого Александра Гнедых был найден пистолет с его отпечатками пальцев. И самым страшным оказалось для Бушина то, что из этого же пистолета был убит охранник в банке много лет назад.

– Это не я… Это не я, капитан! – прошипел Бушин на допросе, синея лицом.

Но факты, как говорится, вещь упрямая. И они противоречили утверждениям Бушина. И тайным соображениям Георгия Окунева противоречили тоже. Он ведь втайне, чего греха таить, не верил, что Бушин убил своего друга.

– В общем, так, капитан. Подчищай там все, советуйся со следователем и отправляйте дело в суд. Хватит! Нечего огород городить и колесо изобретать. Все ясно…

Так-то оно так, но вот только Бушин не казался Окуневу идиотом. Может, психопатом он был, это да. И Вадика Синева забил насмерть спортивной битой в бешенстве, когда узнал, что тот двойной агент и одновременно работает и на него и на бывшего банкира. Он, кстати, и не отрицал своей вины в его смерти. Не написал признания пока, конечно, но и не отрицал категорично.

– Эта иуда сама виновата, что сдохла. – только и сказал Бушин, презрительно скривив рот. – И на нем, кстати, смерть Деревнина. Он его замучил! Довел до сердечного приступа. А ты бы, капитан, выдержал, если бы в рефрижераторе несколько суток провел?

– Доказательства есть?

– Надо будет, будут, – снова туманно отвечал на его вопросы Бушин. – Но Сашку я не убивал, капитан! Не убивал! И охранника тоже! Меня даже в банке не было в ту ночь! Сам посуди, не дурак же я, чтобы пристрелить друга и пистолет со своими пальцами в квартире оставить! Бред же, ну!

Бред, Окунев был согласен. И наверняка кто-то подбросил пистолет с отпечатками Бушина в квартиру убитого Гнедых. Не кто-то, а убийца, тут все понятно. Только вот как попали на тот пистолет, который Бушин якобы видел впервые, его отпечатки пальцев, он не мог понять.

– Не знаю я! Не знаю! – орал он, пытаясь вскочить в допросной со стула и наброситься на Окунева. Хорошо, был крепко наручниками к столу прикован. – Я не идиот! Я в жизни в руках пистолета не держал. Не мой почерк! Отметелить кого-нибудь, это да, бывал грех по молодости. Но чтобы пистолет! Не было у меня никогда оружия. Не я это…

Это было в первые дни его заключения под стражей. Потом все поменялось. Потом, когда Бушину что-то такое сообщил адвокат, он сник, утратил уверенность и вовсе замолчал.

– Работай, капитан, я тебе не помощник. – только и обронил он при последней встрече Окуневу.

Со следователем не говорил вовсе.

И что прикажете делать?! В самом деле передавать дело в суд и спокойно наблюдать за тем, как Бушин получит срок за преступления, которых, возможно, не совершал?

– А тебе его что, жалко? – скривился Степа Галкин при последней случайной встрече, когда они одновременно решили навестить Ольгу в больнице и поделиться с нею частью новостей.

– Нет, не жалко, – подумав, ответил Окунев.

– Тогда что?

– Преступник-то по-прежнему на свободе, Степа. В этом-то и беда… И вообще, странно все это как-то.

– Что странно?

– Гнедых убили непонятно за что! И боялся он непонятно чего!

– А с чего ты взял, что боялся?

Окуневу показалось или Степа напрягся?

– А с того, что заставлял охранников его сопровождать чуть ли не до сортира. Такого раньше не было никогда, как утверждает один из них. А второй вообще сбежал.

– Почему? – Степа лениво улыбался молодой медицинской сестричке за стойкой регистратуры, возле которой они дожидались разрешения подняться к Ольге в палату.

– А ты у него спроси, чего он сбежал! – фыркнул Окунев.

И поразился тому, с какой агрессией отозвался Степа:

– Поймал бы – шкуру спустил с ублюдка!

– Не вижу необходимости его ловить. – удивленно пожал плечами Окунев. – Второй охранник уверяет, что они ничего лишнего о своем хозяине не знали. А свалили оба потому, что почуяли, что что-то не так. Не просто так хозяин трусит. Вот и…

– Считаешь, моего отца не Бушин убил? – перебил его Степа, видимо, тема охранников Гнедых стала ему неинтересной.

– Подозреваю. – И Георгий неопределенно пожал плечами. – И знаешь, мне во время допросов все время казалось, что он чего-то ждет. Чего? Не могу сказать. Но ждал он каких-то вестей с воли, точно. А потом вдруг является к нему адвокат в один прекрасный момент, и все! Уверенности ноль, уходит, как говорится, в глухую несознанку. И все просит свидания со своей любовницей, с Жанной.

– А ему не разрешают?

Степа вдруг принялся колупать ноготь на большом пальце левой руки, не отдавая себе отчета, что в точности повторяет отвратительную привычку своего покойного отца. Тот, когда предавался напряженным размышлениям, тоже всегда так делал.

– Почему же не разрешают? Разрешают. Адвокат выхлопотал ему свидание с ней, только вот она не спешит навестить своего любимого. Зачем он ей теперь?! Он и дом на нее переписал и часть своего бизнеса. И благополучно отправится теперь на нары на неопределенный срок. У нее все хорошо. – Георгий тут же вспомнил румяную веселую Жанну, которая встретила его вчерашним вечером на пороге дома Бушина. – Она не печалится вовсе!

– Так, может, это она все это, а, Жорик? – Степа глупо хихикнул. – Дура дурой, а когда вопрос встает так остро, то…

– Вряд ли. – Георгий тяжело вздохнул. – Я проверил ее. Не она это. Имущество и часть бизнеса Бушин переписал на нее накануне. Она даже не знала. И предвидя твой вопрос, сразу отвечу: нотариус с ней в сговор не вступал. Они незнакомы.

– Понятно.

Степа отвернулся от него, налег грудью на стойку регистратуры. Продемонстрировал медсестре самую обворожительную свою улыбку.

– Девушка, а девушка, так что там с нашим визитом к Ольге Волгиной? Может, нам уже можно к ней?

Девушка, скупо дернув губками в ответ, сверилась с компьютером. Строгим голосом проинформировала, что процедуры у Волгиной закончатся еще через пятнадцать минут. И что если им так не хочется ждать, то они могут быть свободны.

– Вот коза, а! – скрипнул зубами Степа, отходя следом за Окуневым от регистратуры и усаживаясь на скамью для посетителей. – Уже сорок минут ждем!

Окунев хотел повторить слова девушки и добавить от себя, что с большей радостью увиделся бы с Ольгой один на один, но вместо этого вдруг спросил:

– А ты узнал, почему погиб твой отец?

Плечо, которым минуту назад Степа касался его плеча, вдруг резко подалось в сторону. Степа Галкин коротко глянул на Окунева и, отвернувшись в сторону, заученно произнес:

– Да, узнал. Что за секрет? Ему не давала покоя та давняя история с ограблением банка, из-за которой он лишился работы и семьи. Он активизировался после того, как в городе снова появился этот вор-рецидивист. Видимо, после его смерти отцу что-то удалось узнать. Или выйти на чей-то след, вот он и… И угодил не в то место и не в то время.

– Дома ничего не нашел? Никаких намеков? – совершенно не надеясь на ответ, спросил Окунев.

И Степа неожиданно честно ответил: нет. Окунев его неплохо знал и сразу понял, что тот не врет. А вот ответом на следующий вопрос Георгия была откровенная ложь. И скрыть это Галкину Степану не удалось. Потому что он не был готов к тому, что Окуневу что-то известно.

– Ни о каких ячейках в ограбленном банке, которые якобы арендовал мой отец, мне неизвестно! – возмутился он, но очень фальшиво.

– Но как же так, Степа! Ты же был у бывшего банкира Володина. Задавал ему вопросы. И тот наверняка рассказывал тебе об этом.

– Нет, – последовала очередная ложь. – И хватит об этом! Ты бы, Жора, лучше Бушина раскручивал на правду, чем старые, никому не нужные скелеты в чужих шкафах ворошить. Все, время вышло, идем!

Пробыли они у Ольги недолго. И не потому, что она была еще очень слаба и неохотно разговаривала. А оттого, что Степа все время нервничал и без конца смотрел на часы и время от времени принимался рассказывать Оле какие-то глупые истории о своем отце, на что она явно не знала, как реагировать. И оттого еще, что и Георгий был рассеян.

Он не сводил взгляда со Степки Галкина и без конца задавался вопросом: а что им движет, что?! Так ли уж важно Степану найти убийцу своего отца? Или утерянные его отцом много лет назад бриллианты теперь уже и ему не дают покоя?

В том, что Степка знал все о бриллиантах, Окунев не сомневался…

Глава 20

Она ни за что не удивилась бы, появись на ее пороге сама Пугачева! И толпа журналистов ее не смутила бы ничуть. И кто-нибудь из президентского корпуса ее лишь обрадовал бы. И она с радостью раздавала бы интервью направо и налево.

Так можно выражаться или нет? Это правильно с точки зрения русского языка или нет?

Жанна осторожно посмотрела на себя в зеркало: не выглядит ли она жалкой? Нет, ничуть. Она выглядит совершенно достойно. И с достоинством встретила бы всех перечисленных выше. И точно не ударила бы в грязь лицом.

Но вот перед лицом бывшей супруги Стасика!..

Она стушевалась. И даже немного перепугалась после того, как опешила. Та ворвалась в дом, который ей приветливо распахнула противная домработница, как испорченная торпеда! И принялась хаотично носиться по комнатам, хватать вещи, швырять их на пол и орать. Орала, как ненормальная, все подряд. И оскорбляла, и посылала, и проклинала.

Жанна с домработницей семенили за ней по пятам. Причем вид у Жанны был весьма не авторитетный, потерянный. А домработница явно наслаждалась скандалом. Надо будет срочно подыскать ей замену, походя подумала Жанна, встав, наконец, на пути разъяренной бывшей супруги Стаса, когда та вознамерилась разгромить их спальню.

– Все! Хватит! – твердо, спокойно и, как ей казалось, с достоинством проговорила она. Схватила потянувшиеся к ней руки с ощетинившимися длинными ногтями, с силой дернула вниз. И прикрикнула: – Хватит, я сказала! Или вызову наряд! Я у себя дома!

Женщина пошатнулась, облокотилась о стену, потом сползла на пол. Села, некрасиво растопырив коленки. Похлюпала носом минут десять, потом вдруг сказала:

– Извини. Извини, ты ни при чем. Не ты, так другая… Он – скот!

Жанна лишь кивнула, согласившись со всем, кроме скота. После обнаруженных документов на богатства, неожиданно свалившиеся на нее, она Стасу была крайне благодарна.

– Надо поговорить, – произнесла едва слышно его бывшая жена, поднялась и тяжелой походкой пошла вниз по лестнице в гостиную.

Жанна пошла следом, успев несколько раз поймать свое отражение в зеркалах, встретившихся на пути. Она выглядела потрясающе! Богатство было ей к лицу, н-да…

Старая некрасивая жена Стаса села в угол дивана, сложила руки на коленках и сразу, как Жанна вошла в гостиную, спросила:

– Почему ты не идешь к нему на свидание?

– В смысле? – задала Жанна глупый вопрос, за который чуть по губам себе не надавала.

Женщина ее статуса и положения не имеет права на идиотские вопросы. И еще бы спросила: а че?!

Дура!

– Этому есть причины, – поправилась она тут же. – А почему вас это интересует? Ваш интерес в чем?

– Он связался со мной и попросил наставить тебя на путь праведный. – горько ухмыльнулась старая некрасивая жена Стаса, расправляя на худых коленках скучное серое платье. – Чтобы ты, глупая девочка, не радовалась неожиданному состоянию и не посылала своего благодетеля куда подальше, а помогла бы ему выпутаться из всего этого говна.

– Конец цитаты, надо полагать? – вырвалось у Жанны, и она едва не зааплодировала себе, так красиво получилось.

– Да. Именно так он и сказал, – кивнула неожиданная гостья. – В общем, он ждет тебя. Ждет, что ты ему поможешь. Или… Или он устроит тебе кучу проблем даже оттуда. И все твое состояние превратится в мыльный пузырь, который лопнет мгновенно. Это, как ты выражаешься, конец цитаты.

Интересно, интересно! Жанна сложила губы недоверчивой линией. Каким же образом он может ей навредить, сидя на нарах?! На испуг берет, старый пень? Так прижало, что…

– Ты не думай, девочка, что это блеф, – вдруг подняла на нее взгляд старая жена Стаса. – Я тоже многому из его слов не верила, дура. А надо было верить. Стас, он… Он вездесущий! У него очень длинные руки. Может устроить так, что ты разоришься через месяц. И дом отберут за долги. И уйдешь отсюда в одних трусах. В общем, тебе решать. Он меня просил поговорить с тобой. Просьбу щедро оплатил. Я согласилась.

То, что Стас, возможно, расплачивается со своей бывшей женой деньгами, которые теперь уже и не совсем как бы его, Жанну насторожило. Она же ничего не смыслит в бизнесе! И он, даже сидя там, может управлять как и фирмой своей, так и всеми своими счетами. Она даже знать не будет. Неспроста в документах на все богатство она обнаружила какой-то хитрый пунктик, который еще не сумела как следует расшифровать.

– А я вовсе и не отказываюсь от него, – произнесла она, тут же сочтя себя очень умной девочкой. – Просто… Просто хотелось самой во всем разобраться, подумать.

– Разобраться! Подумать! – фыркнула недоверчиво дама в возрасте и посмотрела на нее, как на неразумное дитя. – Хочешь совет?

Жанна молча кивнула.

– Не пытайся! Даже не пытайся не то что разбираться – думать о его делах и темных делишках! Это очень опасно, девочка. Просто сделай так, как он хочет, и все…

И уже на следующий день Жанна сидела в комнате для свиданий. Она нервно озиралась на казенные, выкрашенные какой-то ужасной краской стены. Мысленно хвалила себя за то, что выбрала одежду позитивного голубого цвета. И без конца повторяла про себя заученное извинение для Стаса.

Но он даже не дал ей заговорить. И не позволил приблизиться. Сел напротив. Оглядел внимательно и с кивком проговорил:

– То, что пришла, правильно сделала. Это избавляет тебя от проблем, а меня от необходимости доставлять тебе эти проблемы.

– Стасик, я хотела объяснить, я… – Жанна втянула голову в плечи, виновато улыбнулась.

– Заткнись, – приказал он коротко. – Заткнись и слушай. Сделаешь, как я велю. На тебя одну надежда. Адвоката эта тварь послала. Сделаешь все удачно, озолочу. Провалишь дело, окажешься на улице. Голой и босой!

Вот! Вот он, нерасшифрованный ею пунктик в документах, делающих ее богатой! Она оказалась права! Не все так гладко с его щедростью.

– Я сделаю все для тебя, милый! Все, что могу и даже больше! – Жанна прижала кулачок к левой стороне груди. – Клянусь! И я люблю тебя! Прости, что повела себя неправильно, когда пришли тебя арестовывать. Я просто… Просто оторопела! Испугалась! Я же просто… Глупая курица! Прости…

И она разревелась неподдельными искренними слезами.

И он поверил. Потянулся через стол, поймал ее ладошки, легонько сжал.

– У меня все будет хорошо, малышка. Им не удастся меня засадить! Если ты поможешь, то не удастся! За этого хмыря, которого я забил в состоянии аффекта, мне могут дать условно. Адвокат гарантирует. У него есть выходы на судью… Но вот с остальным… Ты должна мне помочь.

– Ага, ага, – кивала она часто, часто, представления не имея, кого он забил и за что. И не зная, начинать ей бояться его уже сейчас или сделать это надо будет чуть позже.

– Запомни, если сделаешь все правильно, то уже через пару недель мы с тобой будем греть животики на белом песочке экзотических островов. Потому что по условиям нашего с Алексом контракта после его смерти его акции теперь мои!

– Ух ты! – Слезы высохли, Жанна успокоилась, успев подумать, что не его, возможно, теперь эти акции, а ее. – А это не сочтут мотивом?!

– Как хотят! Я его не убивал! – скрипнул Стас зубами и отдернул руки. – Да, я был в вечер убийства у него. И мы обсуждали одну важную вещь, но… И в мыслях не было желать ему смерти. Мы были с ним накануне грандиозного проекта, который нам бы помог осуществить банальный…

– Что?

– Шантаж, детка! Банальный шантаж мог сделать нас на несколько порядков богаче, понимаешь? И помог бы нам залатать кое-какие дыры. Они непременно образовываются, в любом бизнесе.

Она кивнула. И мысленно обругала их обоих. Им ли – матерым бизнесменам – было объяснять, как это опасно?! Шантаж всегда губителен для обеих сторон! Это даже она – глупышка – понимает.

– И у нас был компромат. На флешке. Которую Алекс держал в сейфе в своей квартире. И теперь…

– Ее украли?! – ахнула Жанна. – Взломали сейф и украли?!

– В том-то все и дело, малышка, что сейф не взломан. Сима прилетела хоронить Алекса и в присутствии понятых и полиции сейф открыла. Все вроде на месте там, внутри. Деньги, драгоценности, учредительные документы, а вот флешки… Флешки нет!

– И кто, думаешь, ее забрал?! – Она понизила голос до шепота, чтобы охранник за дверью ее, не дай бог, не услышал. – Убийца? Он заставил Алекса открыть сейф и…

– Не думаю. – Стас хищно ощерился и неожиданно с силой стукнул себя кулаком в грудь. – Провалиться мне на месте, но флешку и часть денег забрала оттуда твоя подруга!

– Вероничка-а? – нараспев протянула Жанна, округляя глаза. И мрачные стены вдруг закружились вокруг нее, заплясали странным танцем. – Но как?! Почему ты так думаешь?!

– Деньги, малыш… Там было гораздо больше. Я сам лично привез ему в тот вечер обналиченные средства. И он при мне убрал их в сейф. Там была очень, очень, очень внушительная сумма. А осталось – мизер! И флешка исчезла. Если бы сейф вскрыл убийца, то оставил бы следы взлома. Алекса заставить его открыть могли только под пытками. А его не пытали. Ему просто выстрелили в грудь, когда он пил виски. И убийца забрал бы все, чтобы обставить все под грабеж. Даже если и нет, то следы взлома остались бы. Замок был хитроумным, надежным. Нет, малыш… Его открыл тот, кто знал код! А Вероничка его знала.

– Это точно?!

Жанна закусила губу, сообразив, что сама-то она, сама-то кода сейфа своего Стасика не знает. И сейф до сих пор заперт. Он открывал его при полиции, а потом снова запер! И что там внутри, ей неведомо. И кода она не знает. А если его посадят, что тогда?..

– Точно. Не сомневайся, – кивнул Стас. – В тот вечер там были трое: я, убийца и она. Я не брал. Убийца не смог бы. Значит, она.

– Вот сука хитрожопая! – забыв о манерах, тут же позавидовала ей Жанна. – А все плачется!

– Уже не плачется. Зажила на широкую ногу вдруг. Сменила квартиру на другую, в престижном районе. Поменяла машину. И даже, со слов адвоката, завела себе личного водителя. Вот овца! Даже ума не хватило пошифроваться мальца. – Стас хохотнул, съежился, будто замерз, и с явной неохотой произнес, будто с собой говорил: – Думает, не достанем ее, что ли? В общем, там, малышка… Найди ее, адвокат тебе адрес даст. И скажи… Деньги пусть себе оставит, выходное пособие ей, овце! Пусть только не подавится! А вот флешку, флешку пусть вернет! Или… В общем, ты поняла…

Обратная дорога показалась Жанне невероятно длинной, работа светофоров чрезвычайно затяжной, а скалившийся в момент остановки юноша из соседней машины – уродом. Хотя он был невероятно хорош собой и улыбался мило, все равно показался ей уродом. Никто, никто не может сравниться с ее Стасиком – умным, прозорливым, опасным.

И она тут же вспомнила, что именно за излучаемую им опасность и влюбилась в него когда-то. Из-за денег, чуть подправила она свои мысли, и еще из-за этой вот самой опасности, которую кожей ощущала.

Нет, ну а Вероничка-то хороша, а! Решила после смерти Алекса раскрутить его по полной? При жизни не вышло, так после смерти смогла, так получается? А вот хрен тебе, подруга! Хрен тебе! Не выйдет…

Жанна все же заехала домой и переоделась. Небесно-голубой костюм был для Стаса. Цвет хоть и позитивен, но фасон для визита к наглой подружке никуда не годился. Да и бедноват как-то. Теперь она вырядилась в шикарное платье из последней итальянской коллекции – короткое, с запахом, с глубоким декольте, в которое тут же нырнула цепочка с дорогим камушком. Короткие ботинки на шпильке, сумочка в тон. Гладко зачесала волосы, скрепив их тоже не простой заколочкой. Набросила на плечи изящную короткую шубку и, сев за руль, мстительно прошептала:

– Ну, держись, подруга!

Уже по дороге она сообразила, что так и не узнала ее адреса и привычно катит на старый. Быстро позвонила адвокату, уточнила улицу, номера дома и квартиры. И, неосмотрительно развернув машину через две сплошные, снова прошептала:

– Ну держись, подруга!

Открыл ей молодой мускулистый мужик в промокшей насквозь футболке.

– Слушаю вас? – Он нагло оглядел Жанну с головы до ног, алчно облизнулся и уточнил: – Вы ко мне?

– Обойдешься! – фыркнула Жанна, искренне себя не понимая: как ей раньше могло такое безобразное нагромождение мускулов нравиться. – Вероника где?

– Вероника? Вероника в ванной. – И он выразительно осмотрел свою мокрую майку.

Купает? Он ее купает? Фу, гадость какая, подумала Жанна, и сто процентов она не завидовала. Небрежным движением ткнула парня в грудь, повелевая отойти от входа, шагнула за порог и громко крикнула:

– Вероничка! Вероничка, где ты? Ау!

Шум воды за большой стеклянной дверью стих, послышался всплеск, и через мгновение подруга выглянула из ванной наружу, замотанная в полотенца с головы до ног.

– Жанка? – почему-то шепотом, удивленно воскликнула подруга. – Ты? Как… Как ты меня нашла?

– Добрые люди подсказали, – хмыкнула та, небрежно скинула на руки бойфренда Веронички дорогущий полушубок и, грациозно вышагивая, пошла в комнату.

Комната, как оказалось, была одна. Большая, светлая, с дорогой мебелью и огромным белоснежным меховым покрывалом на широченной кровати. Жанна тут же представила загорелые тела Веронички и ее мускулистого друга на этом покрывале, и чуть-чуть, самую малость, позавидовала. Что ни говори и как ни крути, а необузданность и неутомимость молодости куда приятнее возрастной степенной опытности того же Стаса, к примеру. Экономно расходуя энергетический ресурс, ее пожилой любовник очень часто дремал после секса. И о том, чтобы помучить ее второй раз и третий, и речи быть не могло. Особенно в последнее время.

Жанна, не особенно церемонясь, села на кровать и попрыгала. Мягко, упруго, то что надо! Она уставилась на Вероничку, которая прямо в полотенцах села напротив нее на велюровый угловой диван. Юноша застыл в дверях.

– Отошли парня за… – Она нарочито наморщила лоб. – За мороженым!

– Но… – Вероника растерянно глянула на парня.

– Отошли! – потребовала Жанна, и роль властной подруги, являющейся посланницей авторитетных людей, ей неожиданно страшно понравилась. И она добавила: – Так надо!

Вероничка выпорхнула, тесня его в прихожую. Долго шепталась с ним, шуршала тряпками. Потом, утробно похохатывая, и Жанна даже догадывалась – почему, вытолкала его из квартиры. Вернулась к ней в длинном трикотажном платье с вырезом до пупа, надетом на голое тело. Тело, без ложного, было прекрасным. Деньги Алекса все еще работали!

– Сядь, подруга, – приказала, не попросила Жанна, кивком указывая на диван.

– Ты чего это раскомандовалась-то? Стасик твой, насколько мне известно, в тюрьме. И вряд ли в ближайшее время оттуда выйдет. И твое положение куда незавиднее моего. Смотри, как бы не пришлось у меня койко-место снимать.

И подруга, развалившись на диване с пошло широко разведенными коленками, нагло разулыбалась.

Честно? Жанне очень хотелось сейчас кинуться на нее, вцепиться ей в волосы и потрепать как следует. И наговорить кучу гадостей. И пригрозить, но…

Но тогда бы она растрепалась, потеряла весь свой светский лоск. Утратила манерность. И превратилась бы в такую же дешевую шлюху, что и Вероничка. Вон как высокомерно скалится, овца! Думает, что удалось ей ее уязвить! Вот дура!

– Вот на диванчике тебе постелю тогда. – Вдохновленная ее молчанием и думая, что удалось выбить почву у нее из-под ног, Вероничка продолжила наглеть. – Только парнем своим делиться не стану, уж извини. И тебе сюда приводить никого не позволю. Ну что, подруга, снимешь уголок диванчика?

– Ой, вот это вряд ли, Вероника. – Жанна потерла висок кончиком пальца. – Мне есть где жить.

– К маме вернешься?

– Зачем? – Жанна тепло улыбнулась ей. – Стас переписал все свое имущество на меня. Дом, квартиру, машины, бизнес. Все! Так что, сама понимаешь, нет необходимости скитаться по квартирам. Кстати, ты не могла бы порекомендовать мне кого-то для работы по дому? Я решила уволить домработницу! Не справляется. Кстати! Вероника, а у тебя, как с работой? Может, ты…

– Не может! – прошипела подруга, резко усаживаясь прямо и сводя коленки. – Ты чего приперлась, вообще?! Похвалиться? Ну похвалилась! Молодец! Везучая! Теперь вали отсюда!

– Боюсь, не получится. – Жанна чуть склонила головку набок, ядовито улыбаясь Вероничке. – Хотя… если ты проявишь благоразумие и отдашь то, что забрала у Алекса из сейфа, я уйду быстро. И потом, подруга, к тебе никто не ввалится сюда ночью и не потребует возврата чужого имущества в весьма грубой форме. Так что… тебе решать – отдашь ты все мне или тем, кто придет после меня.

Вот не собиралась она забирать у нее все. Стас велел забрать только флешку. Деньги велел оставить этой дуре. Но Вероничка ее разозлила. Глупостью своей надменной, недальновидностью. Пусть теперь все возвращает! Нечего!

– Итак, что решила, детка? – Жанна снова принялась играть так понравившуюся ей роль старшей властной подруги, посланницы авторитетных людей. – Ты сама вернешь деньги и флешку, которые украла у мертвого Алекса, или…

Вероника поставила локти на коленки, согнулась, пряча лицо в ладонях, и затихла. И просидела так непозволительно долго. Жанна устала ждать. И встала с края кровати, демонстративно огладила себя, будто расправляя складки платья. Шагнула к ней.

– Ну? Что решила? – вполне миролюбивым тоном спросила она у нее. – Сама или как?

– Ой, да пошла ты, сука! Пошла ты! – завизжала вдруг Вероничка.

И бросилась к большому зеркальному шкафу, занимающему громадный альков в комнате. Распахнула дверцы, сунулась туда, выхватила сумку и швырнула ее к ногам Жанны.

– Жрите! Жрите, суки! Только не подавитесь!

Жанна осталась невозмутимой. Ну или почти невозмутимой. Дрожь ее коленей вряд ли Вероника рассмотрела. И вряд ли угадала, как обрадовалась она, увидав сразу столько наличных. И уж, конечно же, она не могла знать, что Стас деньги не просил забирать. А это что значило? А это значило то, что она их может оставить себе и потратить по собственному усмотрению. Это вам не банковская карта, где каждый ее чек виден. Это наличные денежки. Ум-мм, она даже знает, что позволит себе уже сегодня!

Жанна подхватила сумку с пола и пошла к выходу.

– Флешка, надеюсь, тоже в сумке? – спросила она уже из прихожей.

– Ой, совсем забыла! – притворно испугалась будто бы Вероника, прикладывая ладошку ко рту и с издевкой на нее глядя. – Флешки-то нет!

– Как нет?! – Жанна перепугалась. Замерла с меховым полушубком в руках. – Что значит – нет? Ты же ее украла из сейфа Алекса!

– Взяла, подруга. Не украла, взяла, – поправила ее Вероника, не забывая нагло скалиться. – Взяла и тут же отдала.

– Кому?

Жанна побледнела. Ни с чем возвращаться она не могла! Значит, придется о деньгах Стасу рассказать. Трындец шаловливым мечтам, блин!

– А полиции я ее отдала. Капитану Окуневу. Слышала о таком?

– Нет… – Жанна досадливо кусала губы. – Или да… Но зачем?! Зачем ты отдала ему ее, дура?

– Скажем, потому, что он очень хороший человек. И очень помог мне. Он разрешил мне собрать мои вещи и забрать их. Думаешь, Сима позволила бы, прилетев на похороны Алекса? Ой, сомневаюсь я! А вот Окунев позволил. И я сделала ему подарок.

– Но ты же… Ты же не знаешь, что там на ней было? Так?

Жанна вспомнила, что Стас надеялся на эту флешку, как на спасение. Она была орудием шантажа для кого-то. Возможно, даже на ней информация об убийце Алекса. Так что…

Так что Стасу это в любом случае поможет. Но Веронике об этом знать совсем необязательно.

Жанна натянула шубку, взяла в руки сумку с деньгами, которые ей теперь тратить было нельзя. Взялась за ручку двери и, перед тем как уйти, прошептала Веронике:

– Господи, какая же ты дура!

Как только дверь за ней захлопнулась, Вероника снова метнулась к шкафу. Порылась в карманах, не помня точно, в котором из них нужно искать. Наконец, вытащила из внутреннего кармана испанской дубленки, купленной накануне, флешку. Чмокнула ее, как дорогую игрушку, и тут же потянулась к телефону. Номер нашла тут же. И ответили ей сразу. Но как-то безрадостно ответили, хмуро.

– Георгий Михайлович, необходимо встретиться, – проговорила Вероника загадочно. – Это может оказаться очень важным для вас, для меня.

– Ох-ох-ох-ох… – запыхтел Окунев и разочарованно вздохнул. – Времени просто нет. Ну никак! А это как срочно? Может, завтра?

– Завтра может быть поздно! – Вероника покусала губы, не зная, насколько откровенной она может быть с этим симпатичным опером. Потом решилась. – Ко мне совершенно случайно попала одна вещица. Думаю, она вас заинтересует.

– Да? И что это?

– Флешка. Это флешка, которая хранилась в сейфе Алекса. Что на ней – не знаю.

Она выслушала все его возмущение, раздраженно закатив глаза под лоб. А как она к ней попала, где она ее взяла, почему сразу не рассказала о ней? Прослушала и спросила:

– Так она нужна вам или нет?..

Глава 21

– Вот и жить тут не живете, а мусору от вас, Игнат Иванович!

Глубоко запавшие от возраста, совершенно бесцветные, как бутылочное стекло, глаза соседки по лестничной клетке уставились на Володина.

– Простите, Алла Ивановна, не понял? – Володин запер дверь и тоже уставился на нее.

– Мусорите, мусорите! – В ожидании намечающегося скандала скучающая от безделья пенсионерка алчно облизнула синюшные губы.

– Не понял! – чуть более грозно отозвался Володин и брезгливо сморщил лицо.

А ведь эта тетка наверняка его ровесница. Ей точно не более шестидесяти пяти. Чего же она такая сморщенная-то! Чего такая противная и неухоженная! Живет в приличном месте, в этом доме подъезды можно под жилое помещение сдавать – так красиво и чисто, а она… одевается, как рвань! Главное, машина у нее дорогущая, а на зад натянуто трико, обесцветившееся от времени. И шапка как воронье гнездо. И куртка как с помойки.

– Давеча кто возле моей машины пакет с мусором оставил? Скажете, не вы?

Алла Ивановна удовлетворенно улыбнулась, заметив, как остолбенел от бешенства сосед. Скандал обещал затянуться.

– Я видела же вас, Игнат Иванович! Вы достали из своего багажника пакет с мусором и аккурат возле моего заднего колеса оставили!

Володин почти задохнулся от ненависти и возмущения.

– Ну не было же этого, Алла Ивановна! Вы, вообще, в своем уме? Вам… – Он шагнул от двери к лестнице, старательно огибая нервозную соседку стороной. – Вам вообще надо бы показаться психиатру!

– Ах, смотрите, люди добрые! Он меня еще и оскорбляет! – заорала Алла Ивановна и сноровисто преградила ему дорогу, лишая возможности улизнуть налегке, без перспективы быть униженным. – Я это так не оставлю! Если вы бывший банкир и денег у вас много, то что?!

– Что? – Он послушно остановился, сцепил пальцы на животе и мысленно принялся считать на английском, русский не помогал.

– Вам все можно, да?! Мусорить возле моей машины. Машины угонять, да?!

Ее ноздри широко раздувались, напоминая две большущие темные воронки, заросшие короткими волосками. Почему-то именно эти ноздри не давали ему покоя, он просто взгляда от них не мог отвести. И смотрел именно туда, когда задал следующий вопрос:

– Какие машины угонять, Алла Ивановна?

– Как какие машины?! Как какие машины?! – заорала она громче прежнего. – Ваши машины, уважаемый Игнат Иванович! Вернее, одну вашу машину!

– Вы, пардон, чокнулись, – мелко хихикнул Володин.

И по стеночке, по стеночке двинулся к ступенькам, чтобы быстрее смыться и не наблюдать две жирные мясные дырки, называемые ноздрями. Иначе его точно стошнит.

– Я чокнулась?! Я? – взревела соседка и что есть силы шарахнула его кулаком между лопаток. – Я видела! Все видела! Я не спала в новогоднюю ночь! И видела, как вы сначала машину-то свою со двора выкатили. А потом полиция приехала. И вы с ними о чем-то долго говорили и за голову хватались. Это уже потом я узнала, что машину вашу угнали. Рассказал сосед Пашка с первого этажа.

А ведь точно. Володин задумчиво кивнул. Он знал неплохо Павла Ивановича. И жаловался ему прямо той же ночью.

– Думаю, как это угнали, если хозяин сам на ней со двора укатил! Знаете, что я вам скажу, Игнат Иванович?

– Что?

Он смиренно улыбался и смотрел на нее с трогательным снисхождением и ничего сейчас так остро не желал, как того, чтобы Алла Ивановна внезапно скатилась по лестнице и сломала себе шею. Или чтобы у нее вообще весь позвоночник рассыпался на части. И башка раскололась на две половинки, как кокосовый орех.

– Вы, батенька, аферист! – гаркнула соседка так, что, кажется, ее на улице услыхали.

– Да ладно вам, Алла Ивановна, чего вы выдумываете? – Он попытался сглотнуть, но во рту было сухо и отвратительно горько.

– Аферист, аферист! И машину свою угнали, чтобы со страховкой аферу провернуть, так? Как много лет назад с банком своим устроили, так?!

– А что я с банком своим устроил, Алла Ивановна?

Володин почувствовал, что ноги перестают его держать, что ступеньки лестничного пролета сделались какими-то мягкими, зыбкими, как морской песок. И он сейчас точно свалится, если не вцепится в перила или этой мерзкой бабе в горло.

– А то и устроили, мил человек, что ограбление!

– С ума сойти! – ахнул Володин и лег локтем на перила. – Сам ограбил свой банк?! Зачем?!

– А из-за страховки! Болтали же, что вы огромные деньги тогда поимели! Что застрахован от ограбления ваш банк был где-то за границей на сумму о-го-го какую! И вы ограбление устроили, потому что на грани банкротства были. Брать-то вроде нечего было там. Не было денег-то в хранилище! Много тогда болтали, ой, много. – Две жирные ноздри соседки вздулись, опали, вздулись, опали, бесцветные глаза сияли возбуждением. – А страховка все покрыла! Вот так-то! Теперь и с машинкой хотели так же поступить, да! Вроде угнали. А никто и не угонял! Вы, Игнат Иванович, аферист! Да к тому же еще и пачкун! Вы гадите! Гадите возле моей машины…

Она тряслась от азарта и возмущения, когда он медленно двинулся на нее. Он надеялся, что она отвлеклась, что не спохватится. Спохватилась! Мерзкой ящерицей сквозанула за дверь своей квартиры. Громко лязгнули замки.

– Открой! – шепотом потребовал Володин и громко кулаком стукнул в толстое дверное железо. И добавил громче: – Откройте, Алла Ивановна! Есть разговор.

– Уходите, Игнат Иванович. – заорала соседка. – И пакеты с мусором уберите из-под моих колес. Тогда и поговорим…

Не откроет, сообразил он. И пошел вниз по лестнице пешком.

Пакеты с мусором и правда стояли возле заднего левого колеса ее машины. Но это точно не он нагадил. Но не орать же на весь двор, что это не он! Володин подхватил оба пакета. Демонстративно высоко поднял их в руках, показывая торчавшей возле окна Алле Ивановне. И пошел неспешно к мусорным контейнерам. Выбросил, отряхнул руки. Вернулся к машине и с полупоклоном приложил руку к сердцу. Она кивнула. Значит, он прощен? Значит, может зайти с извинительным презентом к ней в гости? Возможно, раз она тоже демонстративно ему поаплодировала. Но прежде надо было подготовиться. Тщательно подготовиться…

– И что дальше? – спросила Алла Ивановна, отталкиваясь от подоконника и одергивая штору.

– Дальше будем ждать, – сказал тот, что был почернявее и посимпатичнее.

Кажется… Кажется, его звали Георгием. Она толком и не услышала их имена. Когда они ввалились к ней оба с заманчивым предложением разоблачить опасного преступника, который к тому же живет с ней по соседству.

Конечно, она согласилась! Конечно, ей не нужно, чтобы по соседству жил человек, на руках которого так много крови. Одно дело финансовые махинации, другое дело – убийство! И не одно, с их слов!

– Ждать? Как долго ждать?! – Алла Ивановна с раздражением громыхнула стулом, выдергивая его из-под кухонного стола. – А если он не объявится?

– Объявится! Непременно объявится, Алла Ивановна, – пообещал второй парень с совершенно лысым черепом. – Он начал зачищаться. Остановиться он уже не имеет права.

– О господи! – ахнула она, прижимая руки к груди. – Он и меня пожелает… зачистить?!

– Непременно! – улыбнулся ей лысый и подмигнул. – Вы же важный свидетель. Вы так много чего видели!

– Да я ведь ничего не видела. И ничего не знаю, – пожаловалась она. – Говорила то, что вы велели. А он назвал меня чокнутой! Но… Но перепугался. Точно перепугался!

– Во-о-от, – протянул Георгий и тоже ей подмигнул. – Страх заставит его поторапливаться. И, думаю, тянуть он не станет…

Володин позвонил к ней в квартиру этим же вечером. Без конца поправляя седые ухоженные волосы, он стоял на ее пороге с букетом цветом и огромной коробкой с тортом. И миролюбиво улыбался. Не предупреди ее полицейские заранее, она бы ни за что не подумала, что этот интеллигентный мужчина пришел ее убивать!

– Здравствуйте еще раз, уважаемая Алла Ивановна! – на чрезмерном подъеме воскликнул Володин. – Хочу сгладить свою вину за сегодняшнее недоразумение. Позволите?

– Ну входите, раз пришли, – буркнула она, нехотя принимая из его руки букет. Посторонилась, пропуская его, прикрикнула: – Разувайтесь. У меня прислуги нет!

Она повела его, как велели, в гостиную. Усадила за стол. Поставила на огонь чайник. Принесла посуду. Водрузила в центр стола коробку с тортом.

– Я вообще-то сладкого не ем. Сахар скачет, – пожаловалась она, глядя на соседа с интересом.

– Я знал! Знал, уважаемая Алла Ивановна. – Он гаденько захихикал. – Поэтому тортик на фруктозе! Ешьте, ешьте…

Она разлила кипяток по чашкам. Унесла чайник в кухню. Прочла сообщение, которое ей прислал Георгий на телефон. Есть и что-либо пить он ей категорически запрещал.

Она сунула телефон в карман домашнего костюма из черного велюра. Вернулась в гостиную. Села напротив Володина со скрещенными на груди руками.

– Ну! Извиняйтесь, раз пришли! – потребовала она, присутствие за стеной сыщиков вселяло в нее уверенность и наглость.

– Да, да, извините, ради бога! Виноват! – забубнил Володин.

– А в чем виноваты? – жала на него соседка. – В том, что гадите во дворе? Или в том, что аферист?

– О боже! – закатил под лоб глаза Володин, но быстро вернул их обратно и совершенно другим, незнакомым голосом произнес: – Жри торт, старая сука! Или я его тебе силой в глотку впихну!

– Что-о-о? – протянула она и нервно затрясла головой. – Вы озверели совершенно, Игнат Иванович? Вы что себе позволяете? Я… Я сейчас…

– Да ничего ты сейчас не сделаешь, сука! – рявкнул он тихо и отрывисто. – И потом не сделаешь! Предлагаю тебе издохнуть тихо и безболезненно.

– Как… Как это… Что это значит… – залепетала она.

– Просто сожри торт и все! И мне не придется тебя выбрасывать с балкона, тащить в петлю, топить в ванне! Просто сожри торт! – свирепым с присвистом шепотом потребовал Володин. – Просто сожри пару кусков и все!

– В нем… В нем яд?! – ахнула Алла Ивановна, сжимаясь на стуле.

– Метанол, метанол там. Тебе хватит, чтобы скопытиться. И придраться никто не посмеет. Если только к производителям, которые использовали некачественную пищевую эссенцию. И все!

– Но зачем?! Почему?! Вы… Вы хотите меня убить зачем? – Она вдруг начала заикаться, и совершенно настоящие слезы неподдельного страха покатились по ее щекам.

– Вы ведь видели, как я угонял собственную машину? Видели, – загнул палец Володин. – Значит, можете как-нибудь стукануть об этом в полицию. А они сразу поймут, что это именно я на ней переехал одного старого гондона. Попросту убил его! К тому же у вас откуда-то сведения о том, что я провернул пятнадцать лет назад. Кстати, откуда? Как вы узнали о моей блестяще проведенной операции с фиктивным ограблением банка?

– Говорили… Многие говорили в городе, – промямлила неуверенно Алла Ивановна.

– Брешешь, старая сука! Брешешь! Я все сплетни тогда мониторил. Никому даже в голову не могло прийти, что я застраховал свой банк от ограбления за рубежом. Потому что один из учредителей моих был оттуда. Он помог. И оборудованием первоклассным и дорогим снабдил он же. Дела поначалу шли отлично. Страховка год за годом продлевалась. А потом… Потом я немного того, проворовался. Компаньон начал грозить аудиторской независимой проверкой. Пришлось провернуть ограбление.

– И что же, прямо воры согласились ограбить банк, ничего не взять и сесть в тюрьму?! – вытаращилась на него Алла Ивановна. – Они что, дураки?!

– Во-первых, не они, а он, – поправил ее Володин, осторожно отхлебывая чай. – Нашелся один дурачок. Жене на операцию хотел денег дать. Она, правда, потом все равно умерла! Но не совсем уж он с пустыми руками оттуда ушел. Сумку денег все равно забрал. И камни еще из банковской ячейки одной.

– Какие камни? – нахмурилась соседка.

– Бриллианты, Алла Ивановна! Какая же вы дура! – Он развеселился, тут же отрезал ей большой кусок торта, швырнул небрежно ей на тарелку и приказал: – Жри!

– Да погодите, вы, Игнат Иванович, – взмолилась соседка, прижимая руки к груди. Троекратно зачем-то перекрестилась, хотя атеисткой была до мозга костей. – Расскажите хоть все! Хоть за что подохну, буду знать!

– Время тянешь? Понятно, – ухмыльнулся он, подталкивая тарелку к ней поближе. Сел удобнее на стуле, скрестил руки на груди. И вдруг с неожиданной охотой произнес: – Хотя право ты имеешь на то, чтобы знать, почему подохнешь! И я право имею выговориться. Столько лет носить в душе такой груз! Это… Это сложно и тяжко, поверь!

Он с хрустом потянулся, осторожно пригладил волосы. Снова скрестил руки на груди и с кивком пробормотал:

– Спрашивай, Алла Ивановна!

– То какие же такие бриллианты вор унес? Много? Сколько в рублях будет?

– Вот алчная твоя душа, соседка, подыхать скоро, а ты о деньгах! Да о чужих! – не то похвалил, не то осудил Володин. – Много! Целое состояние! Бриллианты те ювелиру одному, неудачнику, принадлежали. Их у него мент один нашел после его странной смерти. И, не зная, что с ними делать, у меня в банке в ячейке спрятал. Он же не знал, что за планы у меня! И не знал, что я знаю, что он у меня в банке прячет. Я, когда Витька Деревнина нанимал, ему сразу на ту ячейку указал. Он камни оттуда и выгреб. А пока выгребал, охранник нарисовался. Игорь Синев. Я ему ведь лично снотворного в кофе подмешивал. А он то ли не пил его, то ли не восприимчив к снотворному тому был. Короче, Витька он застукал. И догадался, что ячейку тот не варварски вскрыл, а ключиком. И начал вопросы ему всякие задавать, прямо там! В момент ограбления! И версию с ходу слепил, что Витек Деревнин со мной в сговоре. И что он молчать не станет. Пришлось ему в спину-то и выстрелить.

– Так это вы?! Вы убили того несчастного охранника?

Алла Ивановна зажала рот руками, чтобы тут же не позвать на помощь полицейских, притаившихся в соседней комнате. Сдержалась, потому что понимала – еще не время!

– Я! Я убил Игоря Синева! Твой покорный слуга и сосед, Аллочка Ивановна. – И Володин весело рассмеялся. – Но чувство вины заставило меня не оставлять его сына без опеки. Я ему помогал. И даже взял к себе на работу.

– Тоже охранником?

– Нет. Тайным агентом. Он влезал в доверие, внедрялся, вынюхивал тайны. Даже Витька Деревнина пытал, когда тот вернулся с зоны. Не рассчитал, правда. Тот от сердечного приступа помер, зона – она здоровья не раздаривает. Вадик Синев делал за меня всю грязную работу.

– О господи! – Соседка схватилась за сердце. – Как же вам не стыдно!

– Ничуть! – Володин выкатил нижнюю губу валиком. – Вадик, он… Величайшей мерзости человечишка был. За деньги готов был на все! Даже моим врагам прислуживал.

– Врагам? С вашей осторожностью у вас были враги?

– О! Были! Давние! Два друга! Бушин и Гнедых! Они… Они шли по следам этих бриллиантов! И тогда, и теперь. Они все время путались у меня под ногами. И тогда, и теперь! И все время какие-то у них планы, планы, планы насчет моих денег! То кредит отказались отдавать пятнадцать лет назад. Потому что о чем-то таком догадались. То к дочери вора Деревнина начали подкатывать в надежде найти у нее бриллианты. Начали звонить мне, угрожать каким-то компроматом. Которым с ними якобы старый мусор поделился. Бред! Спереть у него могли, но чтобы он поделился… Угрожать начали, скоты. Только нету у них на меня ничего. Блеф! Сплошной блеф! Ну… С ними я тоже разобрался! Одного убил руками будто бы другого. И пистолетик с отпечатками друга подбросил. Тот самый пистолетик, из которого я охранника своего замочил.

– А как же так можно? Он его в руках, что ли, держал? – спросила Алла Ивановна, четко следуя инструкции задавать как можно больше наводящих вопросов. Хотя давно бы уже с криком выскочила прочь из собственной квартиры. Такого страха она не испытывала никогда прежде.

– Нет, не держал. Снова Вадик помог! Он же на Бушина вроде работал. По моему приказу секреты их мне сливал. Так вот, все просто, Алла Ивановна. Поделюсь секретом, на том свете применишь. – И Володин снова оглушительно заржал. Навеселившись, щелкнул пальцами по чашке. – Он со стакана склеил отпечатки Бушина, и я потом их на пистолет перенес. Все гениальное просто, соседка. У меня уже тогда план в голове сложился. Ну? Что? Жрать тортик будем? Или еще вопросы есть?

– А машину-то? Машину свою зачем угоняли, Игнат Иванович? Страховка, да?

– Вот дура баба! – скривился Володин. – Какая страховка, если ее уже утром нашли, дура?! Мента старого надо было приструнить. Достал уже! Откуда-то… Откуда-то, старый козел, узнал о том, что я страховку за ограбление банка получил. И быстро все сложил в уме. И догадался, что это я его на Гнедых и Бушина навел. И что охранника я убил. И начал тянуть с меня деньги! Много! Каждый месяц! Это не могло продолжаться вечно! К тому же он кое-что видел.

– Что же?

– Как я Вадика добивал в темном переулке.

– Вы-ы-ы? – Воздуха не хватило, и она закашлялась.

– Ты тортиком, тортиком кашель-то пропихни, – ядовито улыбаясь, подтолкнул снова тарелку Володин. – Не могу же я разговоры с тобой до утра тут вести. Мне же тут еще прибраться предстоит. Отпечатки стереть.

– Вадика-то за что?! – Она послушно взяла тарелку в руки, ткнула в середину чайную ложку. Дело шло к завершению.

– Хватит. Он исчерпал лимит полезности. – Володин посмотрел на свои руки с растопыренными пальцами и вдруг вздохнул. – Не очень хотелось его убивать, честно. Именно в этот момент! Но… Другого случая могло и не подвернуться. А тут все так удачно. Он встретился с Бушиным. Тот его разоблачил как двойного агента, они поссорились, и Бушин набросился на него с битой. Психопатом был всегда! Избил, конечно, сильно, но… Но последний удар остался за мной. Тот, от которого Синев и помер. А мент старый видел. И это прибавил к моим грехам. И ставку повысил. Я его в новогоднюю ночь и вызвал. Якобы чтобы денег дать. Ну… Все! Лопай порцию, и я за дело примусь. Устал! Столько давно не говорил!

– Сколько же на вас крови, Игнат Иванович! – будто не слыша его, прошептала Алла Ивановна, отставляя тарелку в сторону. И принимаясь загибать пальцы. – Сначала бедный охранник, который работал в вашем банке. Потом вор-рецидивист, который грабил ваш банк по вашему же заказу. Потом сын охранника. Старый бедный сотрудник милиции. Какой-то еще Гнедых. Господи! Сколько людей вы погубили!

– Не забудь себя, старая калоша. – Он поставил локоть на стол, плотоядно осклабился. – И еще с одной девкой придется разобраться.

– С какой? – пискнула Алла Ивановна.

Потому что Володин наклонился к ней через стол. И лицо его сделалось совсем близко. И оно показалось ей очень, очень страшным, а взгляд безжалостным.

– С любовницей Гнедых. Она меня видела возле дома. Мы с ней столкнулись почти в дверях подъездных. И она меня… Узнала. Не придала значения, конечно, курица. Но ведь вспомнить-то может, так? А там вейся, веревочка! Все. Я устал торопить тебя. Если не станешь есть сама, то я сам тебя накормлю.

И Володин поднялся, очередной раз с хрустом потянулся, будто разминался перед очередным злодеянием. И страшно удивился, когда, сделав шаг, упал неожиданно лицом прямо на стол. И руки его, руки сами собой оказались вывернутыми за спину. И чей-то отвратительно знакомый голос вдруг начал зачитывать ему его права.

И понеслось! И завертелось!

Квартира Аллы Ивановны наполнилась людьми в штатском и форме, с работающей видеокамерой. Стало шумно, суетно, громко. Его запястья стиснули браслетами и усадили на пол у голой стены, на которой выше висела безвкусная репродукция какой-то картины, принадлежавшая Алле Ивановне.

Ай да баба! Ай да старая перечница!

– А ты меня переиграла, н-да, – прищелкнул он языком, отыскав ее взглядом среди непрошеных гостей. – Из нас с тобой получился бы неплохой союз… А теперь что?

– А теперь, гражданин Володин, вам грозит пожизненное заключение, – присел на корточки сын убитого им Галкина. – И верьте мне, я очень, очень постараюсь, чтобы не вышло иначе!

– Сынок ментовский… – Володин ухмыльнулся. – Папка-то твой так и не нашел свои камушки. Всю жизнь искал и не нашел.

– А ты нашел, да? – Степа незаметно ото всех пнул его ногой.

– И я не нашел. И ты не найдешь, – с кивком пробормотал Володин. И пожал плечами. – Хотя Витек Деревнин всегда говорил, что у настоящего вора три важных правила: не живи, где воруешь, не воруй, где живешь, и прячь все ценное на виду. Где-то эти камни, ребята, у вас под носом…

Георгий, услышав, тут же отвернулся, чтобы не выдать своего удивления. Преступной прозорливости Володина можно было позавидовать. Ее бы да во благо!

Бриллианты на самом деле все это время были у всех под носом. На самом виду. И Оля, выписавшись неделю назад из больницы, четыре дня назад их нашла. Нашла с помощью Георгия.

Они, помнится, только попили чай с домашним печеньем, которым их заваливала его мама и Алла Ивановна Суркова. И Георгий вызвался ей помочь с уборкой. Она согласилась и сразу отослала его в комнату, которую занимал прежде ее отец.

– Мне там… Не очень комфортно. – призналась она, вручая ему тряпку и швабру.

Он начал убирать основательно. Как все мужчины. Начал двигать стулья, стол, шкаф, потому что в зазор между ним и стеной не лезла швабра. Отодвинул диван. Заглянул в него, а там всякого хлама! И все в пыли махровой!

– Оль! – позвал ее Георгий громко. – Иди сюда.

Она пришла. Он показал ей на всякий запылившийся мусор, предложил разобрать и часть выбросить.

И началось! И это-то трогать нельзя, и это-то выбрасывать жалко. Она сейчас со всего этого пыль сотрет, обернет пакетами и снова спрячет. Почему? Да потому что это ее пятерочные сочинения. А это дневники, в которых у нее ни одной не то что тройки – четверки не было. Одни пятерки. А эти вот гербарии из сухих осенних листьев они с мамой делали вместе. Разве их выбросишь! А это новогодние игрушки самодельные. Тут и мамина, и бабушкина рука приложилась. А это вот пластилиновая белочка в домике, у которой орешки не простые…

– Так, стоп! – Оля с непониманием уставилась на детскую пластилиновую поделку, прекрасно сохранившуюся под колпаком из тонкого прозрачного пластика, оставшегося от каких-то конфет. – Это что такое? Не пойму!

– Что?

Он взглянул на поделку. Смешной пластилиновый теремок. Неуклюжая белочка сидит перед теремком. И в пластилиновом коробе перед белочкой куча пластилиновых орехов.

– Этого не было, Георгий! – прошептала Оля и вдруг отдернула руки, роняя поделку на пол.

– Чего не было? – не понял он, поднял ее детскую поделку, всмотрелся.

– Орехов в коробе не было!

– Видишь, какая белочка молодец, натаскала! – попытался он пошутить, но тут же наткнулся на ее округлившиеся от непонятного ужаса глаза и замолчал. – Что, Оля?!

– Орехи… Достань их, Георгий! – почему-то шепотом попросила она.

Он достал.

– Сними скорлупку! – снова шепотом произнесла Оля.

– А орешки не простые, все скорлупки золотые, – дурашливо декламируя, полез он под пластиковый колпак. – Ядра – чистый…

И запнулся. И замолчал. Оля закончила за него:

– Ядра – чистый бриллиант, товарищ капитан! Отец! Господи, это он придумал спрятать свои камни здесь. Какой ужас…

Потом они очищали бриллианты чистейшей воды от пластилинового саркофага, складывая их на бархатную тряпочку. А потом два дня молчали. Оля молчала, потому что не знала, какое принять решение. Георгий молчал, потому что не знал, какое решение примет Оля. Он не мог ее заставить, но очень хотел, чтобы она поступила правильно.

А потом – на третий день – камни исчезли вместе с бархатной тряпочкой. И Оли не было полдня. Он весь извелся и звонить ей боялся. А вдруг…

Вдруг она сбежала от него, став баснословно богатой?! Глупые гадкие мысли, и Оли они недостойны, но из головы не шли.

– Ну какой же ты, капитан… – покачала она головой, крепко целуя его поздно вечером. – Смешной! Нужны мне эти камни, как же! На них столько крови! Я от них избавилась.

– Ты их выбросила? – удивился он.

– Нет, не выбросила, конечно. Продала! Алла Ивановна помогла через одного знакомого ювелира их пристроить. Тайно! А деньги мы с ней вместе оттащили в банк и перечислили на счет детской онкологической больницы. Тайно!

– Ух ты! – Он замотал головой. С облегчением заулыбался. – Здорово! Лучше не придумаешь, Оленька! Как это тебе в голову такое пришло!

– Просто я долго думала. Стояла перед выбором. Не знала, как правильно поступить. Отнести и сдать в полицию? Снова начнутся вопросы, расследования. Неизвестно, чем закончится! Вдруг в ком-то проснется алчный интерес, и тогда все заново… О том, чтобы оставить себе, и речи не могло быть. Это страшно, кощунственно и безнравственно, наконец. На этих бриллиантах так много крови, так много загубленных судеб. Пусть уже остановится это зло. Пусть будут спасены чьи-то жизни.

Content

Галина Романова
Без вины преступница

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21