Филиппов Юрий Константинович

Насмешка любви

НАСМЕШКИ

ЛЮБВИ

Рассказы

*****

ИСПОВЕДЬ АФЕРИСТА

В тесном «дальнике», что у параши, то ли полусидел, то ли полулежал, прислонившись спиной к стене, длинный худой, в общем-то, костлявый, человек. Лицом – горбоносый, узкоскулый, со светло-серыми – словно выцветшими глазами, густыми чёрными бровями довольно редкой шевелюрой, из-под которой просматривалась загорелая лысина.

За высокий рост и поджарость его ещё в детстве прозвали Гончим псом, что, мягко говоря, не очень нравилось ему. Потому всякий раз при оклике: «Гопс!» – такую метаморфозу кличка эта претерпела со временем, и, по мнению дворового авторитета и соседа – великовозрастного бездельника и прожектёра Жоры, она могла означать только одно – гопник, – он лез в драку, не щадя ни себя, ни недруга – только бы одержать верх. В постоянных стычках со сверстниками он сделал довольно немудрёный вывод, что люди – волки и им нужен вожак, а вожаком должен стать он, отчего и подминал под себя или пытался подмять всё и вся. На большее ума у него не хватало.

И вот теперь, в первые же часы своего пребывания в разношёрстном, и, как оказалось на поверку, крутом воровском обществе, в которое он попал впервые, и впервые вынужден тесно с ним общаться, его только лишь при попытке, по привычке, продемонстрировать своё исключительное право на превосходство, тут же «опустили». «Опустили» прямо возле параши, у которой он теперь и лежал. И не подали руки, что положено делать при общении с «дамой», чтобы довести до места, которое узнику или узнице отведено в соответствии с камерным табелем о рангах – сам же он от боли не мог даже пошевелиться.

– Ну, Шнырь, – сказал, обращаясь к нему, один из авторитетов, очевидно, как и он сам, из образованных, – ты у нас не первая статс-дама, так что в следующий раз, когда провинишься, сам позаботься о вазелине.

И этим было сказано всё.

В тусклом свете зарешёченной электрической лампочки мягко вырисовывалось его новое, и, по-видимому, теперь уже пожизненное жильё – в двух уровнях койки вдоль стен, как в армии – во времена его молодости, в проходе – стол, низенькое, словно бойница, оконце, под потолком, в которое всего несколько минут назад заглянула ярко-оранжевая полная луна. Он смотрел на неё и видел в её отражённом свете весь этот сброд бритоголовых, мирно посапывающий во сне – сброд, который он и уважал – за силу, и презирал за то, что он его, одного из великих волков российских каменных джунглей, так и не понял. Но не ненавидел, поскольку был здесь, в общем-то, среди своих братьев по крови – в своей компании. И то, что случилось с ним сегодня, как и то, что произошло перед тем, как он оказался в этом каменном мешке, казалось ему чистой случайностью, которую, однако, следовало хорошенько обмозговать, чтобы сделать соответствующие выводы.

«Ничто не вечно под луной, – подумал он, чтобы как-нибудь себя приободрить. – Даст бог – всё переменится».

Луна передвинулась из одного угла оконца в другой и, зацепившись за раму, уже готовилась покинуть его разлинованное в жирную клетку пространство. В камере стало темнеть, да так стремительно, так угнетающе, будто другого мира и не существовало. И это рождало в нём страх: «Неужто так будет всегда, Господи?»

Имя Всевышнего с его языка сорвалось случайно. Ни в бога, ни в чёрта он не верил. Некогда было – за делами насущными. Он сам себе был, да и другим – тоже, и законодатель, и прокурор, и судья, и земное божество. Но тут вдруг при воспоминании о Всевышнем всё в нём переменилось. Так кто же покровительствовал ему все эти годы?! Бог или Сатана. И кому всё же он служил, сам того не ведая? Что направляло его, став во плоти его, единственной всепоглощающей страстью?.. Любовь?.. Богатство?.. Слава?.. Власть?.. Или же деньги, как средство достижения намеченной цели? А может, тщеславие? Или же он попросту, как гончий пёс, шёл к намеченной цели, руководствуясь одним лишь верхним чутьём?.. Но как ни старался он прийти к определённому выводу, так и не смог. В итоге – там, где должна была обозначиться какая-то конкретная или абстрактная величина, или субстанция, зияла лишь пугающая пустота. И потому то ли по наитию, то ли следуя древнему народному поверью: «Бог не выдаст – свинья не съест», решил всё же обратиться к Всевышнему, который и справедлив, и всемилостив, сожалея лишь о том, что нет третьей – альтернативной персоны двум вышеозначенным в божественной иерархии.

«Господи! Прости меня грешного. Не по своей вине я нагрешил в этом – твоём мире. По заблуждению. Да и такая ли это смертная вина моя, чтобы бросать меня в темницу на погибель и при этом насиловать? Ведь сам же Ты говорил, что легче верблюду пройти через игольное ушко, чем порядочному человеку – в Царство Небесное. Да и как мне туда войти, ежели миром правишь не ты, а соблазны? И кто без греха? Взять хотя бы твоих апостолов. Предали ведь, отреклись, не пошли с тобой на эшафот… Так и я, еще мальцом, по сути дела – несмышлёнышем, не удержался вот от такого маленького, – он пошевелил пальцем, – с мизинец, но выгодного дельца. А дальше, сам понимаешь, пошло-поехало».

Он явно лукавил, потому как уверен был, что там наверху, в Небесной канцелярии, не может быть всё в идеальном порядке: что-нибудь да затеряется, кто-нибудь да напутает, а то и поленится проверить или перепроверить факты и фактики да и, вообще, какое до него ничтожного – одного из шести миллиардов рабов божьих, населяющих землю, дело у столь почтенной персоны! Люди ведь созданы по образу Божьему. Значит, и у Него, – думал он, – могут быть какие-нибудь там грешки да страстишки небесные. Но мы-то об этом не знаем. Вот Он и напускает на нас страху. От своей бесконтрольности и куражится. Для порядка общего…

«Но исповедоваться всё же надо. Что я – нехристь какой-то там?!»

В отношении «мальца» он явно загнул. И не такой уж он был «несмышлёныш» в свои двадцать два года, когда его призвали в армию.

В первые дни после прохождения курса молодого бойца служить его направили в полковую школу. Но, вопреки ожиданиям, не стали готовить в сержанты, а назначили каптенармусом – на ефрейторскую должность, что поначалу, естественно, уязвляло бывшего Гончего пса, с пренебрежением взиравшего с высоты почти двухметрового роста на «недомерков» – сослуживцев своих, имевших собственное мнение, которое не соответствовало его, Гопса, взглядам на жизнь. Однако вскоре, осознав преимущества своего положения, он добавил к укоренившемуся пренебрежению к окружающим внешнюю снисходительность: в караул, на построения и строевые смотры, на утренние и вечерние поверки он не ходил. На всякого рода работы – тоже, в том числе и неуставные, то бишь – принудительные и, как правило, изнурительные. Одет был всегда во всё новенькое, как говорят – с иголочки, даже сапоги носил не кирзовые, а хромовые, и, благодаря своему подчёркнутому и предупредительному отношению к офицерам школы, одним из первых получил знак «Отличник Советской Армии». А затем, укоренившись в авторитете у власть имущих, как незаменимый, стал брать мзду – за утерянный поясной ремень или подсумок, за замену прожжённой гимнастерки, за новенькую шинель на время отпуска, за утраченный боекомплект и ещё многое за что. Во время очередного увольнения в город он завёл сберегательную книжку на предъявителя, так что к концу своего блистательного трёхлетнего служения Отечеству вместе с сержантскими погонами и благодарственным письмом на родину он имел на карманные расходы ещё и солидную денежную сумму.

Это был бесценный опыт, который в дальнейшем на гражданке он дополнял и совершенствовал от одного места работы к другому, от должности к должности, шагая, как ему казалось, по ступеням лестницы, ведущей вверх – так вот во второй раз и превратился в «Гопса» – Гоп-стопа, или уличного обдиралу.

Когда же в полковой школе спохватились, подсчитав потери, а вместе с ними и убытки, то, поразмыслив о последствиях, решили что поезд, образно говоря, давно уже ушёл, и возбуждать уголовное дело было бы неразумно. На том и покончили – не без помощи вышестоящих, тех, кому так же угождали и льстили скромные каптенармусы.

«Я же не виноват, Господи, что люди так преступно беспечны и так порочны. Это всё враки – дескать, мы братья. У каждого – свой выводок. И каждый в первую очередь должен заботиться о нём и о себе тоже. И не играет роли, пуста ли та территория, на которую позарился, или нет. Ведь твой Адам с Евой да и Авель с Каином заселяли незанятые места, не правда ли? Так что же Ты хочешь от меня? Мне только и остается, что, расталкивая локтями толпу, отвоевывать для себя хоть какое-то жизненное пространство. Ты же не казнишь волка за то, что он, забравшись на ферму к крестьянину, зарежет пару баранов, чтобы накормить своих голодных щенков. И потом это не я, а Ты, Господи, установил принцип естественного отбора. А ведь у меня тоже дети, жена, и мать с тёщей, и отец с тестем. Да и сам я – малоимущий…»

Врал он самозабвенно, втайне надеясь, что враньё – это не только преимущество, но и действие, подвластное исключительно ведомству Сатаны, если он есть, понятно, а тому только и дай повод подставить подножку или напакостить Всевышнему – своему единокровному братцу, и надеялся, что Тот, который выходит из пламени, не оставит на произвол судьбы того, кто положил на его жертвенник свою судьбу.

Тесть его вместе с тёщей, как только упал и разбился оземь железный занавес, моментально «слиняли» на Запад – в Америку и имели там весьма доходный бизнес, который наш «малоимущий» и надеялся со временем присвоить. Отец же его – кавалер двух орденов Славы, боевой истребитель танков, вышедший в запас в звании полковника, и мать – тоже кавалер, но только ордена Отечественной войны – бывший военврач, давно уже жили вдалеке от сына и, имея усадьбу и солидный пенсион, были обласканы властью и, в общем-то, не испытывали особых материальных трудностей. Так что ни в какой особой заботе, кроме сыновьего внимания, они не нуждались.

Мягкое пятнышко света, которое ещё недавно теплилось в окне, погасло. Серенький прямоугольник сразу же превратился в чёрный, как у Малевича – не осталось даже следа от решётки. От стен, пола и потолка медленно и неотступно расползлась повсюду промозглая сырость. На возрождённой недавно колокольне городского православного собора несколько раз пробил колокол. Немного погодя, через глазок массивной двери камеры внутрь неё заглянул надзиратель и, увидев краем глаза на полу у параши распластанное тело новенького заключённого, ухмыльнулся. Такая картинка для него была не в новинку.

– Что за люди?! – воскликнул в сердцах человек, лежащий у параши.

На ближайших койках, которые по-прежнему, как в стародавние времена, назывались здесь почему-то нарами, зашевелились.

«Что за люди, Господи?! – повторил он про себя, думая о своём. – Ну как можно назвать людьми тех, кто не заботится о сохранности своего имущества. Да люди ли они, а не призраки – в телесном облике? Только то и делают, что провоцируют на неугодный Тебе поступок. И ведь добиваются своего, чёрт бы их побрал. Неужели Ты, Великий Сеятель, Господи, не умеешь отличить семена от плевел?!»

Перед его мысленным взором стали возникать образы тех, кого, как он привык говорить, «проучил», а не «наказал», потому что наказание – дело Божье. Целая вереница образов, многие из которых публично называли его жуликом, но он предпочитал иное слово, как ему казалось, более благородное – нечто производное от слова афёра. Более того, благодаря природной изворотливости и потрясающей жизненной силе, ему удавалось не только уйти от наказания, но и извлечь выгоду. Он хорошо понимал, что в одиночку большого дела не сделаешь – всегда нужен тот, кто прикроет того, кто рискует. И потому там, где хоть в какой-то степени от кого-то зависело правосудие и правовой порядок, у него был «свои люди». Расчёт с ними производился по принципу: фифти-фифти, благодаря чему совершенно безукоризненно срабатывало то, что называется не иначе как «рука руку моет». Вот так он приобретал репутацию непотопляемого – понятно, у тех, кто знал или подозревал о его ещё и фискальных пристрастиях.

Так было, когда пользуясь полным доверием своего шефа он как коммерческий директор открыл в банке депозитный счёт на своё имя и, положив на него довольно приличную сумму из взятого предприятием крупного кредита, обвинил своего друга в мошенничестве и разбазаривании средств. На суде, действуя по принципу: «ты друг мне, брат, но… выгода дороже», он утопил доверчивого директора и в итоге подковёрной борьбы занял его место. Так было, когда в начале перестройки он спустил с молотка имущество фирмы, прикрываясь производственной необходимостью, и благополучно в перестроечной неразберихе утопил её. Подобным макаром он заполучил и партийную кассу райкома, в котором состоял на учёте, и путч списал его долги – не потому, что у прокуратуры других забот было навалом, просто вмешиваться в тёмное дело опальной общественной организации никто даже за приличные комиссионные не решился.

Словно монстр крушил он человеческие судьбы на своём пути, не испытывая при этом абсолютно никаких угрызений совести.

Так было, когда, пользуясь своими связями, он оттяпывал, якобы, за долги престижную пятикомнатную квартиру в самом центре города у дальней родственницы своего приятеля – престарелой телезвезды, у которой жил во время учёбы в институте – там же в институте он и стал стукачом у компетентных органов, и потому ему многое прощалось. Оттяпывал, хорошо понимая, что выкидывает на улицу обездоленных – её и её правнуков, потерявших в авиакатастрофе своих кормильцев – тех, кто когда-то делил с ним хлеб да соль, и что эта квартира – единственное, что у них осталось. Понимал, но не испытывал при этом никаких угрызений совести – дескать: «Это их проблемы».

Не испытывал он их и тогда, когда скупал за бесценок земельные участки у загнанных в угол перестройкой людей, или просто отбирал их. В общем, не брезговал ничем и не жалел при этом ни женщин, ни стариков, ни детей, и даже соратников – лишь бы иметь свой гешефт.

Такие дела проворачивал!!! – с гордостью подумал он. А попался на пустяке, на трюке, который проделывал десятки раз. Обидно. Да ещё на целых пятнадцать лет залетел. Он и сегодня был уверен, что тот, кто его сюда посадил, отсюда его и вытащит. Вопрос лишь, когда?

Только разве тут выживешь…

А может он, просто, надоел, или стал опасен?

Нет, только не это!..

«Господи, помоги. Ты слышишь меня, Господи?! Вразуми моих подельников!»

И впервые за долгие, долгие годы скупая мужская слеза покатилась по его щеке. Ему искренне было жаль себя: «Не выдержу… Нет, не выдержу, но… если выйду отсюда – разорву, обесчещу, пущу с сумой по миру»…

«Господи! Помоги, Господи!

Я понимаю, что жил не по Твоим заповедям. Но как же иначе? Слабые и ленивые пустобрёхи разве обустроят землю Твою. И разве для них та благодать, которую сотворил Ты. Только такие, как я, в состоянии оценить красоту истинную. Иначе не отбирал бы всё лучшее. И хотел я, чтобы семья моя, после меня, в силе осталась. Не для себя же старался… А теперь только одна надежда на внученьку мою, Сашеньку. Ты побереги её, Господи. На неё только одну и надежда, чтобы род наш, Гнилозуб-Щипачёвых крепчал, разрастаясь. И никому чтоб, кроме Тебя, не кланялся. Да чтобы помнили, благодарили и прославляли деда, прадеда своего, меня – Виктора Афанасьевича.

Славная она у меня, внученька, Господи. Умненькая, ласковая и нежная – настоящая графинюшка. Только вот сумеет ли распорядиться с умом, без помощи моей тем, что я нажил трудом непосильным своим. Вразуми её и мать её, Господи…

И отпусти меня, Отче! Ну, пожалуйста, отпусти!

Уйду в скит, в монастырь. Построю храм Божий. Не пожалею миллионов. И назову в Твою честь. Самый лучший храм в мире построю. Только отпусти! Господи!!!

Не отпустишь – отрекусь от Тебя, уйду к Сатане – Люциферу или как там Его величают, Везеельвульфу. Тьфу ты, чёрт, не выговоришь. Или наконец к Аллаху, к Буде, к Шиве, к любому браману уйду, который подобен Богу. К любому верховному жрецу любой внеземной цивилизации.

Ну, отпусти же меня, Господи! Отпусти!»

Мир его поблёк, потускнел, сузился до размеров мрачной камеры – размером шесть на четыре метра. И только лишь одно радовало его в эти минуты – то, что в том другом мире, где ярко и приветливо светит солнце и поют по ночам соловьи, из которого его так безжалостно выдернули, он обеспечил надолго и по-царски свою детвору – отчего на душе становилось и теплей, и отраднее. Лицо его осветилось лёгкой улыбкой. Сожалел лишь только о том, что управлять всем тем богатством, что осталось за пределами камеры, теперь долго придётся не ему. А там, глядишь, кривая и вывезет. И всё забудется. И он снова станет уважаемым человеком.

С тем и задремал.

Ему снилось, что бредёт он по раскалённой солнцем пустыне уже третьи сутки, без воды и пищи. И когда, окончательно обессилев, хочет уже лечь на песок и дожидаться своей смерти, вдруг видит, как перед ним на спуске раскрывается прямоугольный вход под бархан, из которого веет живительной прохладой. А за входом – огромное круглое помещение с идеально отполированными глиняными стенами, полом и потолком, и без единой колонны, и неизвестно откуда струящимся лёгким, будто бы призрачным светом, и многочисленными дверьми по сторонам. Немного поразмыслив, он открывает одну из дверей и оказывается в небольшой каморке, такой же глиняной и так же безукоризненно отполированной, но пустой, с единственным ярко сияющим и наглухо задраенным иллюминатором, за которым ни движения, ни света – тьма. Он было повернулся, чтобы выйти, но дорогу ему преградили двое мужчин в непривычной для земного глаза униформе. И молчаливо чего-то ждали, время от времени терпеливо поглядывая через плечо в центр зала. А там – тоже двое – в строгих костюмах, но только мужчина и женщина, разговаривали с маленькой девочкой, о чём-то умолявшей их и даже со слезами опустившейся на колени. Он узнал её, свою Сашеньку. Но почему-то не мог не только сдвинуться с места и пошевелиться, но даже крикнуть, чтобы обратить на себя внимание. А Сашенька, его Сашенька, так и не добившись, по-видимому, своего, повернулась к нему спиной и пошла, как-то необычно ссутулившись, к выходу, поднимаясь всё выше и выше туда, откуда он только что пришёл.

В мягком свете ночника в тёплой и уютной постельке мирно спала десятилетняя девочка, а рядом, на прикроватном столике, лежал тетрадный листок в клеточку со старательно выведенными детским почерком буковками.

«Милый дедушка!

После несчастья, которое свалилось на тебя, к нам из Нью-Йорка прилетела бабушка, чтобы забрать нас с мамой в Америку. Так и не добившись, ни за какие коврижки, свидания с тобой, чтобы подписать какие-то там документы, она умерла от разрыва сердца – или инфаркта, как сказали врачи. Два дня назад мы похоронили её. Мама всё время плачет. Говорит, что от стыда глаза девать ей некуда, и что она бы покончила с собой, если бы не я. И что будь её воля, бросила бы всё и уехала бы, куда глаза глядят, хоть к чёрту на кулички. Только бы от стыда подальше. В свалившемся на нас несчастье мама винит только тебя одного, говорит, что нашего деда жадность подвела. Да разве ты жадный? Почти каждый день и мне, и маме что-нибудь гламурненькое дарил.

А ещё мальчишки во дворе на меня бранятся, говорят, что я воровка и крысиное отродье, девчонки сторонятся, словно я в чём-то перед ними виновата. Не верю я в то, что о тебе соседи болтают. Ведь ты не мог сделать этого? Правда?

А недавно приходили какие-то два дяди. Кричали на маму и требовали у неё денег и ещё вернуть что-то. А что, я не поняла. Иначе, говорили, нам какие-то там кранты будут.

Что делать, дедушка? И как жить нам с мамой дальше? Ждём в гости того дедушку, что в Америке. Только бы поскорей приезжал, да не умер, как бабушка.

Ну, вот и все новости.

Целую.

Любящая тебя твоя внучка Сашенька».

Письмо это не дошло до адресата. Сокамерники нашли его утром уже мертвым.

Нашли там, где и оставили вечером. Так что передавать Сашенькино послание оказалось некому.

Лицо его было обезображено гримасой, в которой виделся прежде всего крысиный оскал перед тем, как ей, этой серой бестии, атаковать.

Кто в тот смертный миг стоял перед ним – посланцы Бога, или же Сатаны – теперь уже не имеет значения. Главное, что жизнь его на земле этой была завершена. И завершена так, как ей того и следовало – и по закону и по совести, и по справедливости: в тёмной сырой камере – возле параши.

И Бог с ней – с этой его исповедью.

СЛЕПОЙ В ЖЕНСКОЙ БАНЕ,

или ИСТОРИЯ ОДНОЙ КОМАНДИРОВКИ

В женский помывочный день в баню попросился слепой. Это был ладно скроенный парень, годков около тридцати, в стоптанных кирзовых сапогах, в старенькой запылённой гимнастёрке с двумя орденскими планками на груди и котомкой за плечами, в гражданских брюках – с опалённым лицом и неподвижным, безжизненным, взглядом. В те послевоенные годы подобного вида калеки были не вновь, а этот, обращая на себя внимание, как-то сразу вызывал сострадание.

Раньше здесь его никто не видел. И никто не видел, как он появился на этом таёжном полустанке, населенье которого едва насчитывало четыре десятка дворов: старики да бабы, и вдовицы. Все в основном – путевые рабочие, лихо вколачивающие костыли в пропитанные креозотом шпалы да двигающие при рихтовке пути многотонные стальные рельсовые плети не хуже любого гожего для такой работы дюжего мужика. И ещё проживала здесь немногочисленная всякого там иного рода железнодорожная обслуга – из числа неспособных к тяжёлому путейскому труду пенсионеров. В общем, это притулившееся к стальной магистрали селеньице трудно было назвать полустанком. Скорее всего – разъездом, где останавливался всего пару раз в неделю, и то по выходным да праздничным дням, пассажирский поезд местного значения – прототип нынешних электричек, составленный из двух допотопных плацкартных вагонов; и ещё – дымные товарняки, пропускавшие вперёд скорые – цельнометаллические пассажирские составы, которые тащили за собой отживающие свой век шумные паровые торопыги, да – суетливо проскакивавшая туда-сюда в так называемые технологические окна грузовая мотодрезина.

Так что абсолютно непонятно было, как сюда он попал, в этакую глухомань, и откуда взялся, этот горемыка, и к тому же ещё, видимо, один – без семьи и близких ему людей, где и здоровому-то человеку в одиночку выжить непросто?

И почему, собственно, не в мужской, урочный, помывочный день он пришёл в баню?

На все эти вопросы вряд ли у кого из местных были ответы, разве что на последний из них: ну пришёл и пришёл – что тут гадать.

И был он, этот горемыка, такой уж больно жалкий да занехаенный, что сердобольная банщица Василиса призадумалась, сразу не сообразив, что ответить ему по существу, кроме как: мол… дескать, куда тебе там. Там ведь женщины!

– Ну и что? – ответил ей слепой. – Что меня стыдиться, я ведь ничего не вижу. Пристроишь где-нибудь в уголочке, а я срам свой полотенцем прикрою. Мне и простирнуть кое-что надо. Я быстро. Я сам всё умею – не затрудню и не обеспокою.

– А ты, чей-то будешь? – смекнула наконец Василиса задать вполне естественный в этой ситуации вопрос.

– Мои погибли – в сорок первом, в Подмосковье, – ответил горемыка. – А здесь – родня по матери: Сорокины. Знаешь?! Не могу же я к ним немытым явиться.

– Эх! Милый! Сорокиных твоих уж год, поди, как нет. Война закончилась, они и снялись – уехали, не знаю куда. Сказывали, в хлебные края. А пятистенок их стоит, да никто в нём не живёт.

Повисшая пауза, видимо, и решила дело.

– Ладно, пойду с бабами поговорю. Быть может, и согласятся. – Сказала Василиса и заковыляла внутрь пакгауза, в котором и была оборудована сама баня.

Войдя в моечный зал, сплошь обитый осиновой вагонкой, Василиса на минутку присела на табурет, стоявший у двери, собираясь с духом и не зная как сообщить подругам о просьбе незваного гостя.

В зале, что называется, стоял дым, а точнее – пар, коромыслом. Таинство действа было в самом разгаре. Именно то таинство, которого не видел во всех подробностях во веки веков ни один мужчина. И оно, это самое таинство, судя по всему, должно было затянуться надолго.

Это ж какая женщина, откажет себе в ублажении своего собственного тела!? Здесь каждый дюйм его – каждый пальчик, каждый ноготок, не говоря уже об интимных деталях, достойны особого поклонения и заботы.

А тут их, румяных да пышнотелых бабёнок, добрый десяток!

Молодые и не очень, но все – как говорится, кровь с молоком – здоровые, сочные до невозможности и, как будто бы на подбор, ладно скроенные девицы. А на лёгком пару, тем более – глаз не отведёшь.

Так уж повелось, что именно баня на селе была и остаётся единственным средством, способным без каких-то там косметических салонов, тем более самых новомодных и супернавороченых, о которых в описываемое мною время никто и малейшего понятия не имел, чтобы привести женщине себя в порядок; да ещё с превеликим удовольствием и не потерять при этом собственного достоинства, дарованного ей во времена нашей прародительницы Евы или, если хотите, Лилит.

Первой Василису заметила Мотя, она же – Матрёна, прозванная Кувалдочкой – за недюжинную для женщины силу, которой она ловко распоряжалась, перебрасывая многопудовые противовесы на железнодорожной стрелке, чтобы пропустить или принять очередной то ли пассажирский, то ли товарный состав, или же перевести их на запасный путь. На этом посту она в своё время сменила своего мужа, ушедшего на войну, и не дождавшись его после Победы, там и осталась, будто бы прикипела к его месту и его памяти.

– Ну, чё ты там застряла, – окликнула она Василису, – скидывай портки да присоединяйся к нам, время-то не резиновое, его не наверстаешь. Али тебе дома делать нечего?

Делать дома Василисе было что, и задерживаться после работы надолго ей было не с руки. Но как быть с солдатиком – не откажешь же ему в его просьбе?

– Мотя, подь сюда. Дело есть, – поманила стрелочницу к себе Василиса, и когда та подошла, поведала ей о сложившейся ситуации. Та призадумалась и по праву старшинства: как-никак в родстве с начальством состоит – её двоюродный племянник был начальником ПЧ, то бишь путевой части, вынесла свой вердикт:

– Слепой, говоришь. Ну и что? Зови. Не сглазит ведь. Впрочем, погоди. – И, повернувшись к бабам, громогласно провозгласила на весь зал. – Девоньки, тут к нам мужик на помывку просится! Как быть? Может, примем?

Что тут поднялось! Содом и Гоморра: и визг, и смех, шутки и прибаутки, и вопросы наперебой, главные из которых: «А он молод?» и «Хорош ли собой?».

Но всех сразу охладил Мотин ответ:

– Молодой-то, он молодой. И не косой. И не кривой. Да не про вас фрукт. Василиса говорит, сиротка он – солдатик. Да к тому же – слепой.

– Как, совсем слепой? – спросил кто-то.

– Совсем, совсем. Так что радоваться вам, бабоньки, нечему да и смотреть там не на что.

Все разом и поутихли.

– Ну, что тут рассуждать, раз такие наши дела, то пусть моется, – раздался чей-то голос. – Веди. Не сглазит – и то хорошо.

Василиса под пристальными взглядами уважаемого женского собрания провела солдатика, который, по сути, годился ей в сыновья, в уголок для беременных. Там для удобства моющихся справа от мраморной в крошку скамьи был обустроен душ, а слева на полке два крана – с горячей и холодной водой, и шайкой для мытья, в которую наливалась эта вода. А ещё под ногами были уложены резиновые коврики, чтобы не дай бог та, что на сносях, не поскользнулась.

Привела, что, как и к чему рассказала, дала возможность служивому самому пощупать всё обустройство своими руками, принесла ещё одну шайку – для постирушки и отошла к двери помывочной, где уселась на табурет, чтобы проконтролировать, правильно ли тот понял её объяснения? И не нуждается ли в какой-нибудь сиюминутной помощи? А когда увидела на его обнажённой спине рубцы, словно струпья усеявшие тело, всплакнула о сыне, который ушёл на войну отказавшись от брони да так через год и сгинул там без вести; заплакала, запричитала: «Где же он, мой соколик ясный? Может, вот так же, как этот солдатик, скоро объявится?» А успокоившись со временем присоединилась к подружкам, чтобы успеть и самой помыться в урочный час.

Некоторое время женщины с любопытством наблюдали за слепым: и как он раздевался, повернувшись к ним спиной, и как набрал в одну из шаек холодной, а затем горячей воды, и как, замочив снятое с себя нижнее бельё, и отставив шайку на край скамьи, стал под душ. В общем, всё было, как говорится в этих краях, чин чинарём: во всей этой его сноровке и определённой самостоятельности чувствовалось, что он не впервой в общей бане и потому вполне обойдётся без какой-то там посторонней, а тем более ежесекундной опеки. А поняв это, девоньки наши вновь занялись собой. Заговорили, зашептались, захихикали. И только одна из них молча, словно задумавшись, отрешённо сидела на скамье и безотрывно глядела на моющегося солдата.

– Влюбилась, что ли? Али мужиков в городе поубавилось? – заметив этот взгляд, обронила только что вышедшая из парилки Мотя. Обронила, словно сплюнула – со свойственной только женщинам толикой яда. – Зайди, попарься – сразу полегчает.

– Да нет, не убавилось, – встрепенувшись, отпарировала молодуха, – только все они, мужики эти, о которых ты байку баешь, все – до единого, к чужим юбкам крепко-накрепко пристёгнуты. А бабы их – ох, какие злющие! За своего мужика любой из нас бошку сразу же оторвут. Небось, знаешь. И нечего дурочкой прикидываться. А мне, дорогая моя Кувалдочка, свой, родной – пристёгнутый, нужен. И ни какой иной!

Встала, потянулась, расправила плечики, демонстративно потрясла своими упругими грудями на зависть всем другим особям женского пола и прищурившись, будто прицеливаясь, засмеялась:

– Эх, мужика, доброго бы, счас!.. Да хоть бы пощупать его поперву, родимого, что ли! А то совсем одичала.

Лизку Окуневу с детства знали как своенравного ребенка – резвую попрыгунью и заводилу среди немногочисленной детворы разъезда – в общем, сорвиголову, или – продвинутую, как бы сказали нынче. Рано ставшая самостоятельной, поскольку после четырехлетки была сразу отправлена к своякам в соседнее село на учебу – в семилетку. А затем уже – в город, где, окончив бухгалтерские курсы, и помыкавшись по съёмным углам в переполненных коммуналках, и не найдя своего женского счастья, чему в немалой степени способствовала война, вернулась в родные пенаты. Вернулась, чтобы клещами таскать шпалы, обильно смазанные креозотом, и забивать в них костыли, перешивая стальные плети «железки», и надеяться на светлое будущее, и лишь изредка наведываться в город на часок-другой: в свою прошлую жизнь.

И вот теперь стояла она, распаренная, посреди зала во всей своей красе – стройненькая, дробненькая и крепенькая, но уже с мозолистыми и жёсткими ладошками ранее нежных рук и не менее жёстким взглядом. Стояла как настоящая сибирская дива – вовремя созревшая молодая осина, которую не согнуть и не сломать, даже если очень и очень захочешь. Стояла и думала о чём-то своём, по-женски заветном, в котором сам Бог не разберётся, разве что – Сатана.

«Ну, всё – пропал наш солдатик!» – подумала Матрёна, потому и крикнула по праву старшинства:

– Ты что же тако удумала, Лизка? Не дури!

А та лишь отмахнулась, и, напевая вполголоса, популярный, в то время, среди вдовушек, романс: «И я была девушкой юной, сама не припомню когда…», решительно направилась в закуток, где маячила занятая стиркой одинокая мужская фигура. И приблизившись к ней вплотную, осторожно потрогала пальчиками рубцы на спине служивого и, приобняв его за плечи, сунула в руки солдатика предварительно намыленную мочалку, и мягонько, тоном, не терпящим отказа, так, чтобы все без исключения услышали, промурлыкала:

– Ну-ка, родной, ты – мой ласковый, прояви сноровку и потри-ка мне спинку. Что-то я без тебя, молодая, незамужняя и красивая, по мужской силе дюже соскучилась.

И не теряя времени, ловко проскользнув между ним и шайкой, наполненной тёплой водой, приказала опешившему парню:

– Ну что ты стоишь пень пнём, или моего тела не чуешь? – прикрикнула она. – Давай три… Вот так!.. Молодец!.. – отдавала она команды. – А теперь ниже… Так…Теперь – лопаточки…Теперь ниже!.. Еще ниже!.. Спинку-то, спинку! Ниже, говорю. Ой!!! Ой-ё-ёй!.. Её-ё-ёй!..

Это какой же мужик выдержит такое искушение, тем более слепец, у которого радости в его душевной котомке ни на грош? Тут даже, если тебя на плаху тащить будут да голову отрубать – не оторвёшься!..

В общем, случилось то, что и должно было случиться. И пусть простит его, этого горемыку, Божья Матерь, что сорвал он ненароком этот отнюдь не запретный, но вовремя подвернувшийся плод.

Дивились бабы, стоймя стояли, молчали – словно обухом по голове тюкнутые. И будто бы осуждая: «Чтобы вот так!!! Да еще прилюдно?!!», всё-таки по доброму завидовали: «Слепой-то он – слепой, да дело своё славно как знаёт!»

А Лизка не унималась, верещала и верещала, вертясь под солдатиком:

– Ой, бабоньки, да что ж это такоё происходит?! Спасите, помогите! Ах, ты – такой-сякой нехороший, что же это со мной делаешь – девицею непорочной!?. Говоришь, слепым-слепой, а сам лучше, чем зрячий.

Тело её волновалось, а глаза смеялись, лучились от удовольствия и, пожалуй, ещё – от счастья, что так повезло с мужиком.…

Первой пришла в себя Василиса:

– И чё ж это тако деется, девочки? Сучка она непотребная! Стыд-то какой!!! Окстись! Как же так-то с убогим солдатиком, да к тому же ещё и слепым, как с чуркой безмозглым обращаться? – всполошилась она, словно квочка, похлопывая себя по бедрам. – Сучка, она и есть сучка. Ни стыда, ни совести. Мерзопакостница, да и только.

– И то – правда. Раз так не можется, то можно же было сделать это втихаря, а не выставлять себя напоказ, – вторила ей Анна, заведовавшая продуктовым ларьком на разъезде.

– Это как же? Как ты, что ли? – съязвила молодая, да как говорится – из ранних, дежурная по разъезду Ксюша, присланная по разнарядке из центра. – Знам, знам про того шоферюгу из райПО, что по ночам в твой «огород» шастат. Смотри, как бы не надорвался, грядки твои пропалывая, а то жене ничего не достанется – подражая местному говору, – прикалывалась молодуха.

– Тебе-то что? Завидуешь, что самой не достаётся? – отпарировала Анна, – тоже мне нравственица объявилась!

– Вот ещё?..

– Ах, молодца! Окольцевала парня. Только надолго ли? – выдала свой комментарий молчавшая до того всё время кладовщица Полина. – Не то что мы, бобаньки.

В общем, высказались все кому не лень. Лишь Мотя ни с кем не вступила в перепалку, а только подняла свою здоровенную ручищу и прикрикнула:

– Хватит собачиться, бабы, цыц!

И когда все успокоились, подошла к тесно обнявшейся парочке, смиренно сидевшей на скамье в уголке для беременных, и спросила:

– Ну, и что ты за спектакль здесь сотворила, Лизовета? И как нам теперь понимать это? И что прикажешь делать, га?! Объясни-ка нам – тупым провинциалкам – как-нибудь попроще.

– А что объяснять? – вскинулась, обернувшись, красная то ли от стыда, то ли от прилившего возбуждения, Лизка. – И объяснять нечего: мой он! Мой! Всю жизнь ждала!

– Брешешь! Знаем мы тебя, шлёндра ты непутевая. Поматросишь да бросишь парня служивого, – крикнула во весь голос Танька – самогонщица, прозванная подругами за её показную скромность Тихоней.

– Много ты понимаешь, курицына дочка! – Взъярилась Лизка. – Не дождёшься! Ишь – прицелилась уже. Во!– скрутила она кукиш. – Накося выкуси!.. Не отдам!

И заплакала, и запричитала:

– И за что вы на меня так окрысились, девочки? Пошто так собачитесь, бабы придурашные, будто бы я у вас последний кусок хлеба отнимаю, да ещё при моём-то парне. Мой он! Мой! Долгожданный. Недолюбленный, недокоханный. Эх, вы!.. Чё ж не радуетесь счастью нашему?

– С чего это?– выкрикнула кладовщица Полина.

– А я что? Я что – прокажённая, что ли? – вновь вскинулась Лизка. – Я! Я! – захлёбывалась она, – я разве не имею права на свое маленькое простое женское счастье? А насчёт стыда – извиняйте, если что не так. Так уж получилось.

И засмеялась:

– Карта на карту легла!

– Всё! Шабаш, бабы! Не для мужских ушей этот разговор, – вступилась за Лизку Мотя. – Шабаш, я сказала!

От её гневного оклика все сразу смолкли.

А Лизка, обернувшись к слепому солдату и крепко прижав его к своей груди, громко – так, чтобы слышали все, спросила:

– Ну что, служивый, такой-сякой нехороший, возьмёшь меня в жёны?

– Поживём – увидим, – помолчав, уклончиво ответил тот.

– Ну вот, девочки, товарки мои ненаглядные, будем считать, что обручение молодых состоялась. Милый сказал: «Поживем и увидим», а я уж, будьте уверены, постараюсь!!! Так что будьте свидетелями и милости просим вас всем кагалом своим к нам на свадьбу! – объявила Лизка.

– Да ты-то хоть знаешь, как зовут его, солдата этого? – крикнула, прячась за спинами подруг, конопатая Верка – путевая обходчица, прозванная Рыжиком за свою огненную шевелюру.

– А как же – Андреем!

– Ну и шельма, эта Лизка, ишь, как всё продумала, всё предусмотрела, – шепнула на ухо Моте Василиса.

– Да, не нам чета. И повернула-то как, будто мы все виноватые – всё просчитала, – откликнулась та. – Одним словом, бухгалтер, а не девка. Ишь, как «дебит» с «кредитом» свела. Всё – по уму: взрослые мужики наперечёт – никого у их баб не отшибёшь. А молодежь? Молодым молодые нужны, как подрастут – не наши они с тобой, Василисушка!

Мотя помолчала с минутку, глядя на Лизку, взявшуюся за постирушку слепого, затем продолжила:

– А тут свой, гляди, молодой. Хоть слепой, да сноровистый в мужском деле. И теперь уже – пришпиленный. Прости меня, Господи, за глаза мои завидущие. А нам, дорогая моя подруженька, что ещё остаётся в этом захолустье – ни театра, ни цирка, ни концерта и ни мужика добротного! Ни бабьей весны и ни бабьего лета! В общем – ни черта тебе тут, только одно – работа да огород. Слава Богу, здоровьем Господь нас с тобой не обидел. Факт?!

– Но и в огороде есть своя прелесть, – ответила ей Василиса. И тут же на её глаза набежала слеза: «Где ж он, и как он там в этой безвести, мой соколик? Хоть бы весточку каку прислали оттуда, где сгинул он – родимый»…

А Мотя повела своими богатырскими плечами, засмеялась и гаркнула:

– Всё! Шабаш, бабы!

На том они и покончили все свои суды-пересуды.

В тот вечер в посёлке не всё было тихо.

Совсем не было. То там, то здесь – и посреди его, и на окраинах звонкие женские голоса, в лёгком, слыхать, подпитии, песенно оплакивали свою нелёгкую бабью долю.

А через две недели здесь же, в посёлке, вовсю гуляла первая послевоенная свадьба.

И невеста была счастливая – в лёгком, словно воздушном, кипельно белом платье и фате – весёлая и счастливая, и жених – смущенный от внимания и заботы – в строгом чёрном костюме с белой розочкой в петлице, и в очках – тёмных, непроницаемых для любопытных глаз, как у теперешнего Джеймса Бонда. И сама свадьба гуляла широко и привольно – с песнями, плясками, танцами и хороводами, и с обязательной дракой с пришлыми гостями из соседних деревень – такова традиция. И большой радостью – одной на всех: всё-таки это была первая свадьба после Великой Победы.

Такой виделась эта свадьба моему собеседнику, но не мне. А поскольку он, как говорит, сам там был, и мёд-вино пил, и по усам текло, и в рот всё попадало, то можно было в случившееся и поверить. Но, увы! Откуда было взяться ей, такой свадьбе, на богом забытом разъезде в разорённой полунищей послевоенной стране, в которой только что отменили продуктовые карточки.

А коль уж и встретились два одиночества, чего не бывает, думалось мне, по журналистской привычке додумывать, вслед за рассказом собеседника, внезапно возникший сюжет, то, скорее всего, собралась вся бригада на вечерней зорьке под раскидистой берёзой за сбитым из струганных досок столом, накрытым, по-деревенски, чем бог послал, и загуляла. Выпили самогону за здравие молодых. Заставили их не раз поцеловаться, каждый раз поднимая стаканы, под крики: «Горько!». Закусили солёным огурцом с капустой, селёдочкой, да грибочками, и картошкой, куда уж тут без неё, да ещё некими аппетитными разностями – вкуснятинками, принесёнными в подарок молодожёнам Анной, той самой Анной, что так рьяно осуждала Лизавету за показное беспутство. Повеселились и потосковали песенно, о своей горемычной судьбе-судьбинушке, сплясали, потанцевали под патефон друг с дружкой – по-городскому, выпили на дорожку, потом стременную и закурганную, и разошлись.

Историю эту, мягко говоря – в немалой степени курьёзную, скорее можно назвать, небылью – так, для трёпа, мне рассказал за кружкой пива Петрович – колченогий и рябой станционный сторож.

Разговорились мы с ним поздно вечером на привокзальной площади активно развивающегося посёлка, куда я прибыл «из области» по заданию молодёжной газеты и коротал с ним время от нечего делать. Здесь он – Петрович, помимо своих прямых обязанностей, ещё и присматривал, в ночную смену «по совместительству» за десятком разного рода ларьков, в том числе и продуктовых. За то и получал в качестве бонусов, «мзду» натурой, что в переводе с его языка значило – продуктами. И таким образом добавлял он к своему жалованью то пару кружек пива, то пирожки с мясом, а то, если повезёт, бутерброды со сливочным маслом, голландским сыром, колбасой или же ветчиной – редким по тем временам лакомством – величиной в детскую ладошку. В общем, был он здесь – на этом пятачке –заметной и уважаемой фигурой.

Вначале Петрович сказался мне инвалидом войны. Но уже потом, захмелев и добавив к баллончику пива ещё и бутылочку красного винца, оговорился дважды, и мне с его слов стало ясно, что колченогость его – не от вражеской пули или снаряда. А от того, что он ещё в детстве неудачно спрыгнул по ходу товарняка с грузовой платформы, с которой, сбрасывая, он подворовывал уголёк, чтобы отапливать свой с матерью ветхий домишко, прозванный «куркулями» – то бишь, более удачливыми соседями, халабудой.

Честно говоря, он мне чем-то нравился, – этот то ли старичок, то ли постоянно кашляющий от махорки мужичок. А нравился он прежде всего своей беззлобной осведомлённостью о быте и нравах местного общества и оригинальностью даваемых оценок: ни дать ни взять настоящий доморощенный философ, каких немало в сельских глубинках. Что и было на руку мне – заезжему журналисту, которому поручили написать пару очерков из жизни этого быстро развивающегося и перспективного, промышленного селения.

– Всё ты врёшь, – сказал я, выслушав его байку о будто бы давнем происшествии в женской бане. – Больно уж похоже на скверный анекдот. Да ещё в твоём искромётном изложении.

– Может, вру, а может, и нет. Тебе решать, – сердито сплюнул от недоверия он. – Много ты понимаешь в нашей жизни. Ты походи, раз приехал, посмотри, пощупай. Тут вся наша жисть – сплошь один анекдот. Эх–х–х, ма!.. А то сразу – врёшь!

– Тебе-то откуда знать про то, что было в бане? Да ещё так красочно?!

– Одна сорока моей матери на хвосте принесла, а я на печи в закутке лежал да подслушивал. Других развлечений у нас здесь не было да и нет. Не то, что у вас – в городе.

– Ну ты даёшь, Петрович. И что, всё помнишь?

– А как иначе? А!..

Махнул рукой и больше со мной ни слова. Обиделся.

Выпили мы ещё по кружке пива и по полстаканчика винца. Помолчали каждый о своём. На том и расстались.

Адрес, который мне дали в областном правлении творческого Союза накануне отъезда в эту командировку, оказался верным, так что его обитателей я нашёл быстро. И давая его мне, председатель правления Николай Олешнев – он и художник, и поэт, и ещё как человек, прошедший все тернии военных лет строго предупредил:

– Смотри, будь внимателен к своим словам, когда будешь брать интервью у Андрея Владимировича. Вследствие контузии во время войны он плохо видит, но зато – как уникален! И какая революционная манера исполнения работ, что диву даёшься: откуда она? И как делается?! Я познакомился с его триптихом «Огонь и розы» на выставке в Москве – это резьба по дереву, и под впечатлением от увиденного написал балладу по его сюжету, под тем же названием. Передашь ему. Всё собираюсь навестить, да как-то некогда.

Сказал и сунул в руки мне несколько листков бумаги с плотно напечатанными, через один интервал, стихотворными строчками. А затем, подумав немного, присовокупил к ним поверх текста баллады рукописное посвящение «уникальному творцу» из малоизвестной глубинки. Так что теперь успех моему визиту был обеспечен.

Встреча с автором триптиха «Огонь и розы», о котором я и сам был наслышан немало, мною была отнесена на конец командировки, чтобы уже никакие заботы не помешали нашей, как мне казалось, задушевной и в то же время плодотворной беседе.

Управившись со всеми своими текущими делами, я наконец постучался в калитку Соколовых. Встретила меня зрелая женщина лет сорока – ухоженная, уверенная в себе и весьма привлекательная: светловолосая, голубоглазая, подвижная телом – плотно сбитая, и абсолютно без какого там даже намёка на излишнюю полноту. Оглядевшись, я сразу же заметил, что всё вокруг было также ухожено, как и она сама; заметил и привычную чистоту, а не к моему приходу – поскольку меня здесь совсем не ждали.

Не успел я и глазом моргнуть, как рядом с хозяйкой оказались три любопытные мальчишеские мордашки – мал мала меньше.

Представившись, я объяснил цель своего визита, она в ответ назвалась – Елизаветой Васильевной. А затем посторонилась и, пропуская меня в глубь двора, крикнула:

– Андрюша, это к тебе! Из области.

И приказала старшему – из сыновей:

– Проводи гостя к отцу. И сразу же ко мне. Амором!

Завернув вместе с детворой за угол дома, я увидел в летней беседке, увитой хмелем, среднего возраста мужчину, лет этак сорока – в белой полотняной рубашке – нараспашку, и таких же холстяных брюках, в босоножках на босу ногу, смуглого лицом, третью часть которого покрывали огромные затемнённые очки. Так что мне трудно было составить внешнее представление о нём, разве что сквозь всё его одеяние явно просматривалось, что он сухопар, жилист и крепок телом, и хорошо ухожен.

Беседу он начал первым, протянув мне руку для пожатия и уставив свой взгляд под непроницаемыми стёклами очков в одну точку на моём лице – чуть ниже подбородка, чем и ввёл меня в замешательство. И после этого, впрочем, минутного, непредвиденного мною смущения я вдруг понял: Олешнев, мягко говоря, обманул меня – мой визави не просто плохо видел, он был слеп, а я, оказавшись в дурацком положении, не был готов к разговору с ним.

И потому между нами повисла невольная пауза.

– Я знаком с вами, – сказал он, прерывая её, – знаком по вашим статьям, естественно. Мне жена читала их. Вы журналист-аналитик и лирик одновременно, в общем – романтик. Удивительно редкое сочетание по нынешним временам.

Он явно стремился убрать возникшую неловкость. А я не знал, как себя вести, хотя не скрою: мне было приятно его мнение о себе. Но уж больно смущал меня его не видимый мною взгляд.

– Так что же вы от меня хотите, сударь?– спросил он более сухо, чем прежде, видимо, приняв меня за посланца Союза художников, которому поручено удостоверится в истинно творческих возможностях его – Андрея Соколова – перед вступлением в эту престижную творческую организацию, дающую её членам немалые льготы.

– Я понимаю. Вы хотите увидеть мою новую работу? – сухо продолжил он. И я наконец пришёл в себя.

Мы без обиняков объяснились: кто есть кто, и зачем я здесь.

Он смягчился лишь тогда, когда я передал ему подарок Олешнева, предварительно зачитав при этом и саму балладу, и дарственную надпись на ней.

И нам обоим сразу стало легче в общении. Но моё смущение, если и ослабло, то всё же до конца не проходило.

«Он живёт в своём мире, ином, чем я, у него другое видение, недоступное мне, человеческих отношений, также как и их понимание, – думал я. – И мне никогда и ничего в них не понять».

Каким-то образом уловив мою неловкость, он сказал:

– Да бросьте вы стесняться. Сейчас выпьем за знакомство и обо всём поговорим. Не вы первый, кто смущается от моего взгляда.

– Лизонька, – позвал он жену, – принеси-ка нам что-нибудь для разговора.

Я понимал его: он стремился поскорее убрать возникшую неловкость, так хорошо знакомую ему при беседе с неизвестным прежде человеком. И лучше всего это сделать по русской традиции за бутылкой доброго вина. И ему удалось устранить возникшую между нами преграду.

А я в свою очередь дал себе зарок не задавать ему никаких неудобных вопросов, кроме одного:

– Как же это вам удаётся?

– Что? Вслепую? – улыбнулся он. – Да на ощупь! У меня теперь всё на ощупь.

– Не понимаю… – Я ждал от него каких-то там приспособлений или трафаретов. Ну, в общем, бог знает что.

Он потянулся и обнял меня.

–Ну, что же, смотри. Ты ведь за этим и приехал. Или нет?

Андрей Владимирович ловко опустил руки под стол, вынул оттуда, видимо, с полки резцы и разложил их на столешнице, а затем достал и само изделие – новую свою работу.

И только теперь я понял, что мой нежданный визит застал его за работой.

А он, размяв кисти рук, начал священнодействовать, поправляя на почти уже готовом полотне деревянной гравюры мелкие детали, каждый раз приговаривая:

– Как я работаю?.. Да вот так! Вот так! Вот так!..

Я был почти полностью подавлен: настолько завораживающим было зрелище!

Он весь напрягся, уставившись мысленным взглядом сквозь непроницаемые очки на доску. Пальцы рук его, словно став зрячими, заскользили по полотну, находя безошибочно и крупные и мелкие детали, как бы разглядывали их и соизмеряя расстояния и размеры, а также и замечая то, где нужно поправить.

Он давал волю резцу не торопясь, время от времени постукивая по нему деревянным молоточком, а то и просто нажимая на торец своего инструмента ладошкой – то сильно, а то и слабее, ну и наконец совсем слабо.

– Откуда это у вас?! – воскликнул я изумлённо.

– С детства, – ответил он, приостановив работу, – наследственное всё это. Ты бы видел, какие чудеса творили с красным деревом мои отец и дед, и какую чудную мебель, резную, с разными там финтифлюшками, как они говорили, изготовляли, то ещё бы не так удивился. Вот уж мастера были – так мастера! На всю Россию. Куда там рококо до них!.. И меня – мальца, к искусству своему приспособили. Только я всё больше тянулся душой к архитектуре да заглядывался на скульптуры. Но, как видишь, их наука не пропала даром. Пригодилась – в моём случае. Ну, что?! Убедился?

Сказал и снова застучал молоточком.

Я заговорил о войне.

– Давай не будем. Не люблю этой темы, – ответил он.

– Почему? – вновь изумился я.

– Да потому, что нет ничего в ней хорошего. Ни для ума, ни для разума, ни для подражания. Одно – душегубство да и только!.. Война, она ведь от лукавого, а не от Бога.

– Но ведь война – основа ваших работ?

– Это совсем другое. Да, война лишила меня будущего. Но не она оставила мне жизнь. И не она подарила мне надежду. И не она вложила в меня талант и творит за меня, делая из слепого зрячего, когда дело касается задуманного. Я, если работаю, то словно исповедуюсь за себя и за тех, кому повезло меньше, чем мне, там – на поле боя. А исповедь – дело сугубо личное. И заодно я словно причащаюсь. Подумай только: всего лишь два миномётных снаряда – один спереди, другой за спиною, рванув одновременно, полностью изменили моё бытиё. Так кто же мне оставил жизнь? Не война же?! И для чего? Не знаешь? Вот и я не знаю. Только бесконечно ему благодарен я за это.

Он поставил доску на самое освещённое место веранды, да так, что тени от резьбы, усиливая впечатление, делали задуманный сюжет рельефнее.

– Ну, что? – спросил он.

От избытка чувств у меня комок подступил к горлу, и слеза накатила в глаза.

– Фантастика! – с трудом только и промолвил я.

На деревянном полотне, выструганном то ли из липы, то ли ивы, осины или же ольхи – точно не знаю, не спрашивал, – предстала предо мной по-над ковыльной степью дорога, по которой шёл солдат с котомкой за плечами, опирающийся на самодельную клюку, вырезанную, по-видимому, из найденной по пути сучковатой ветви. По ту стороны дороги – скорбные лица вдов, одних вдов, а далеко впереди – на взгорье молодая женщина, вознёсшая своё запрокинутое лицо к небу и руки, заломленные в згибе, просящие о милосердии.

– Ну вот и всё, – сказал он. – Не думал, как назвать, но, по-моему, всё же стоит так: «По дороге домой».

– Абсолютно, в точку! – заметил я в изумлении.

Всё то время, что я общался с этим необыкновенным художником, три пары детских глазёнок из-за кустов жимолости и ирги с любопытством разглядывали меня – этакого диковинного городского гостя да ещё – журналиста, который пишет про кого хочет и про что захочет в газеты и толстущие журналы. Разглядывали, пока мать, заприметив своих озорников, не загнала их в дом, дав каждому конкретные задания. Двое старших безропотно подчинились, но только не младший:

– Ну, ма-а-а-а-а!.. – канючил он. – Разреши-и-и-и! Интересно же!

– Нечего отцу мешать. Видишь – он занят! – прикрикнула она на него.

А затем, увидев, что муж завершил работу, стала накрывать стол к обеду.

Тут, нужно сказать, она постаралась на славу:

– Вот! Фирменный коньячок. Татьянин, – уточнила она, поставив на стол напиток цвета спелого граната в плотно закупоренном резного стекла замысловатом графине. – Двойной очистки, на лесных травах да ягодах. Трёхлетней выдержки. Лечебный! И голова не болит, и давление не скачет. Ну и вот всё то, что есть в огороде.

– А эта нарезь от окорочка в подарок – от Моти, – продолжила она, делая вид, что ревнует, – любит она тебя, Андрюша, эта Кувалдочка, как, впрочем, и все наши бабы. Ох! Смотри мне, не сподобила бы она мово милого к себе под бочище. Глядишь – стибрят.

И в этом «мово милого» едва-едва, но всё же чувствовалась не так уж и далеко затаённая и отнюдь не показная нежность. Больше того – там не было ни на йоту лжи. Но я никак не мог понять, что их связало – таких внешне двух разных людей, и две неоднородные, по сути, судьбы, соединённые провидением в одну единственную. И как ни старался я самого себя поставить на место то одного, то другого – ничего не получалось. Сплошной туман и ничего другого не вырисовывалось.

– Стибрят, факт, – повторила она.

– Да хватит тебе, – беззлобно отмахнулся он от её шутки. – Можешь не волноваться. Не сподобит. И не стибрит. – Подыграл ей супруг.

Елизавета Васильевна, балагуря, явно старалась произвести на меня впечатление – ради своего мужа, естественно. Я поначалу снисходительно дивился этой показной перебранке, которую можно было принимать и не принимать – за правду, но, услышав знакомые имена, призадумался. И мне подумалось, что с ней ему не грозит ни новая беда, ни одинокая старость, ни безысходная тоска.

А Андрей Владимирович сидел и улыбался, явно довольный и моим одобрением, и жёнушкиным хлебосольством, да ещё и этой – её, ничего не имеющей общего с действительностью, показной ревностностью и последовавшим крепким объятием.

Для него, Андрея Соколова, который, как я уже говорил, жил совсем в другом мире, можно сказать – полувиртуальном, сегодняшний день был очередным Праздником Победы, которых не так уж и много было в его жизни. Не только потому, что удачно завершил свою работу, а от того, что он сделал это – несмотря ни на что!

День клонился к вечеру. Много о чём мы поговорили, и не мешало ещё бы поговорить, но пора было мне собираться в дорогу – командировка и так непозволительно затягивалась. Все несостоявшиеся разговоры было решено оставить на потом.

На прощание я попросил разрешения сфотографировать некоторые его работы. Что и сделал. Но сам он позировать перед камерой категорически отказался: дескать, нечего людям настроение портить.

У калитки, прощаясь с Елизаветой Васильевной, я как бы невзначай спросил её:

– Да, совсем забыл: а как вы познакомились?

– Ну, милый, ты очень многого хочешь знать! – Загадочно улыбнулась она. – Это уж совсем другая история. Не про тебя. Это личное. Как там у Пушкина: преданье старины глубокой – дела давно забытых дел. Заезжайте. Рады будем.

На том и расстались.

«Как же не про меня?!.. – подумалось мне. – И про меня тоже».

По дороге на вокзал, на площади, я повстречал Петровича. И попивая с ним пивко под водочку в ожидании поезда, как бы между прочим спросил, чтобы упорядочить свои впечатления, хотя и так мне всё было ясно:

– Скажи, Петрович, а Андрей Соколов – не тот ли солдатик из твоей байки, что побывал в баньке в женский помывочный день?

Тот даже переменился в лице:

– Может, тот, а может, не тот. Кто их слепых разберёт?..

И вдруг взбеленился:

– Ходят тут всякие – всё высматривают, всё выспрашивают, всё вынюхивают – на честных людей напраслину возводют! Глядишь, и ославят на всю Россию! Шелкопёрые писаки – сраные! А ну-ка подь отсюда, а то палкой счас, – размахнулся он, – перешибу.

Сказал и потряс своей клюкой перед моим носом. Затем плюнул мне под ноги, забрал свою кружку с недопитым пивом и отковылял неподалёку, к свалке из ящиков, чтобы продолжить своё пиршество.

– Ну извини, ляпнул, не подумав. Ты-то как живёшь, всё о других да о других байки сказываешь? А о себе что ж? – спросил я, примирительно поднося ему новую кружку пива. – Женат ли?

– Да кто ж пойдёт за меня такого?

– Да мало ли кто?

– Нет уж, моё дело табак! Мне и так неплохо. Перебиваюсь то на свои, то на подножные. Как с хлебом, так и с бабами. Ну, бывай здоров, заскакивай, ежели что надо – подскажу.

Захмелев, подобрел он и промолвил при расставании:

– А про слепого того забудь. Враньё всё. Наговорил я, бог знает что. Нехорошо это.

«Счас, как же забуду, – подражая местному говору, подумалось мне, – раз тут такие страсти в вашем бабьем царстве разгорались и разгораются, по-видимому, и сейчас!»

Стоял душный вечер, с запада набегали чёрные тучи, изредка полыхали зарницы. И вслед за ними слышались приглушённые расстоянием раскаты грома.

– Гроза идёт, – промолвил Петрович. – Серьёзная. Шустро набегает. Так что держись – как бы огороды не посмывало сверху.

Мы посмотрели в ту сторону, что на взгорье, за танцплощадкой, где только что выстроенные добротные бревенчатые избы уже укутывались серой и влажной мглой.

И вдруг оттуда, с того же взгорья, разорвало тишину девичье многоголосье:

Средь дремучих лесов затерялося

Небогатое наше село.

Горе горькое по свету шлялося,

И ко мне невзначай забрело…

– Верка с подружками из клуба возвращается, – узнал певуний Петрович.

И тут же где-то рядом откликнулась другая компания:

Напилася я пьяна, не дойду я до дома…

А затем – совсем неподалёку:

На реченьке-речке, на том бережочке

Мыла Марусенька белые ножки.

Плыли к Марусеньке белые гуси…

– А это Мотина дочка… Скоро про «шумел камыш» начнётся.

– То-то ты всё знаешь, Петрович?

– Такая должность. Сколько лет живу – ничего нового, разве что на танцплощадке что-нибудь новенькое – ну, там «рио риту» услышишь или ещё чего. А так: любят у нас тут бабы пострадать. И по поводу и без оного.

– Ой, ли? В том ли только здесь дело.

– А от чего ещё?

Петрович внимательно посмотрел на меня:

– Сболтнул я тебе о слепом сдуру, а ты уж язык навострил.

И погрозил корявым пальцем:

– Смотри, ты слово дал! В общем, прощевай. И не поминай меня лихом.

Я промолчал, хотя никакого слова и ни по какому поводу ему не давал.

На том и расстались.

Вернувшись в редакцию, я сдал на первую полосу – в праздничный номер обширный фоторепортаж о творчестве Андрея Соколова, присовокупив к нему балладу «Огонь и розы». А через неделю – и очерк о молодой трактористке из той же глубинки, который начинался словами: «Валька любит вставать с петухами, когда только ещё просыпается солнце, и степь, убаюканная обильными росами, чутко прислушивается к шорохам».

И больше ни слова, ни о Петровиче, ни о его байках.

Но ещё долго, долго, долго я вспоминал эту свою поездку в ту далёкую таёжную глубинку, в которой, к сожалению, так и не побывал больше, и потому героев моих тамошних встреч больше не увидел. И всё думал: что же это за штука такая – простое женское счастье, о котором я там услышал впервые в пересказе Петровича – из Лизкиных уст? Но как ни размышлял, так ничего и не понял. И не понимаю о нём ничего до сих пор.

Впрочем, какие наши годы?! Может, ещё и повезёт – пойму.

НАТАЛИ

Матери Мира посвящается

Джон Булаткин – пятидесятитрёхлетний малый, похоронивший полтора года назад жену и не успевший обзавестись новой, или хотя бы, на крайний случай, «гёрл–френд», находился в прострации высшей степени. С Лизой он прожил двадцать пять лет и был по-своему счастлив с ней, и несчастлив – тоже.

У каждого из них был свой потаённый мир, входить в который не разрешалось никому – даже супруге или супругу. Хотя время от времени оба они приоткрывали в этих своих мирах друг для друга форточки.

«Улетел бы туда, где свободен от музыки слов, но на что я там годен без ласки твоей и томленья,» – написал он как-то ей на поздравительной открытке по поводу очередного юбилея. Она приняла эти слова как должное и ответила, полгода спустя, в день тезоименитства Джона: «Вот так и я – в пустынном том лесу брожу одна, тобою позабытая, свечою тихо голову несу». Право, из их посланий можно было соорудить неплохую мелодраму о поисках вечной любви, если бы не одно «но». Сентенции эти были ремейками творчества одного местного поэта – их общего друга, тайно влюблённого в Элизабет, – то бишь Лизоньку, и Марины Цветаевой. Однако она, Лизонька, была крепким орешком – нюни не распускала, шашни на стороне не заводила и Джону верна была, что называется, по самый гроб их совместной жизни.

Дети выросли и улетели из гнезда – кто куда: по всему миру. Старший служил в Нарьян-Маре – в чине майора, в ОМОНе, и слыл лихим воякой, младший – подвизался в столичной мэрии и преуспевал на своём поприще, а дочка, любимый последыш, окончив Гарвард, тут же ловко вышла замуж да там и осталась – в чужой стране и с чужими людьми. А он с Лизонькой так и жил в доме своих предков подле Дона, на Богатяновке – в таком же непримечательном, как и всё вокруг, сером, но зато с розовым эркером на втором этаже.

– Эх, Элизабет, Элизабет, – горько вздыхал Джон, – на кого ты меня покинула?

В общем, трещина, которую дала жизнь Джона с Лизонькиной смертью, все расширялась и расширялась. И неизвестно, как бы она закончилась, эта трещина, если бы в одну из таких тягостных минут не заглянул к Джону на огонёк старый его приятель – Серёга. Для всех же остальных он был Сергеем Владимировичем Медунцовым – уважаемым предпринимателем, человеком, бесспорно, талантливым, однако – без всяких там нравственных устоев, умеющим жить и брать при каждом удобном случае быка за рога, а корову за вымя, всенепременно имея при этом свой марьяжный интерес.

– Ну, что? Киснешь? – спросил он.

– Кисну, – согласился Джон.

– Тьфу, как противно! – резюмировал гость и сосредоточенно зашагал по комнате – из эркера к дверям и от дверей к эркеру. Ему явно было жаль друга.

– Давай выпьем, – предложил он.

Выпили… Ещё по одной… Ещё… И ещё.

– Слушай! – вдруг засветился Серёга, – а не закатиться ли нам в бордель?! Конечно же – в бордель! А куда же ещё?! Там быстрёхонько приведут тебя в порядок. Я плачу! За всё плачу! Тем более, что туда двух новых тёлочек подкинули. Порезвимся, проказник, а?! –

И он хлопнул Джона по плечу.

– В бордель, так в бордель, – согласился Джон.

В борделе Джон никогда не был. На трезвую голову он туда никогда бы не согласился пойти. Но сейчас в подпитии он попросту не мог противостоять доброжелательному натиску своего друга.

«Посижу, выпью… А там – куда кривая выведет,» – подумал он.

В его жизни была всего одна женщина: Элизабет – та самая Лизонька, которую он встретил ещё в студенческие годы на занятиях в кружке бальных танцев. Других же – он совершенно не представлял в своей постели, поскольку не знал в силу своего воспитания, как с ними надо обращаться и что делать, чтобы дойти до такого пассажа.

Особняк, в который привёл Джона Серёга, находился, как оказалось, не так далеко – в парковой зоне, что на косогоре у реки. Раньше в этом вполне современном двухэтажном здании с лепниной и пилястрами располагался показательный детский сад – с плавательным бассейном и оранжереей, и который в известные времена был продан публично на аукционе одному из местных олигархов под «Клуб служителей Мельпомены». А позже он был частично преподнесён непонятно на каких условиях городской администрации, где в свежеотремонтированных помещениях расположилась вполне уважаемая государственная служба.

Поначалу Джон подумал, что его друг пошутил – ведь он известный мастер на плоские шутки, но Сергей Владимирович Медунцов предъявил привратнику пластиковую карточку члена клуба – с пятью степенями защиты, которые незамедлительно были проверены на специальном приборчике. А затем, когда почтенный служитель предложил им пройти внутрь чугунной ограды, украшенной литым бронзовым орнаментом, и пожелал приятного отдыха, Джон вообще перестал что-нибудь понимать, и потому решил не ломать свою и без того несвежую голову, а положиться на будь что будет.

– Я за эту штучку, – сказал Серёга, повертев перед носом Джона пластиковой карточкой, – пятнадцать тысяч баксов заплатил. Целое состояние! Клуб-то элитный – не для всякого Якова. Так что – цени.

– Ну и где же бордель?.. А, понимаю: шутка? – спросил Джон не без иронии в голосе. – Ну да! Мы же в клубе любителей Мельпомены. И слава богу!.. Здесь хоть наливают?

– Наливают, наливают. Так что резвись, приятель. За всё уплачено, – загадочно улыбнулся Серёга. Он любил подчеркивать то обстоятельство, что именно он рассчитывается за услуги. – Ну пошли…

Как только они переступили порог, ноги их утонули в траве. Но это была не трава, а зелёный ковёр с высоким устойчивым ворсом. Сразу же захотелось снять обувь. И Джон начал снимать её.

– Зачем? – спросил Серёга.

– Не знаю. Но мне так будет лучше, удобнее. Так хочется походить по траве. Куда же мне их деть? – он огляделся. – Тут ни одного шкафчика.

– Выбрось вон в тот люк – будешь выходить, тебе выдадут новые башмаки.

– Не может быть.

– Ну ты и тупой, Джон, я же сказал, что за всё уплачено.

Джону было жалко своих ботинок – он к ним привык, но всё же сделал то, на чём настаивал его друг. А вокруг щебетали птички, слышались трели соловья, лёгким свеем обволакивал тело его ветерок, а музыка так завораживала, что невольно хотелось любви.

«Ну и дела, – подумал Джон, – как же я не знал об этом уголке земного рая». Они подошли к огромной раковине, в которую был встроен бар.

– Две «Мери», – заказал Серёга. – Впрочем, отставить. У вас есть что-нибудь новенькое?

– Безусловно. Есть коктейль «Натали» и ром под довольно пикантным названием «Азалия».

– Тогда мне – «Азалию», а моему другу – «Натали», – сказал Серёга.

И обращаясь к Джону, сказал:

– Ну, вот и сбылась твоя мечта, Джон. Бери и пей её, свою Натали, до самого донышка.

И перехватив по дороге в роскошные пущи пленительную натуральную блондинку с тонкой талией и широкими бедрами, в руках которой призывно волновался бокал с янтарным напитком, Серёга исчез вместе с ней под пальмами так быстро, как будто бы его совсем и не было.

– Какой вы, однако, проказник, – донёсся до Джона воркующий женский голос, чуть приглушённый и сдобренный волнующим смехом.

– Да брось ты выпендриваться, Азалия. Где у тебя здесь твоя шмонька?

–Ах!..

И тут внимание Джона привлекла пухленькая брюнеточка.

– Вот ваша «Натали» – сказала она, протягивая бокал с пенящимся питиём. Джон утонул в её взгляде – до того хороша была эта девушка, и потому он не сразу понял, что так уже тянуло его к ней. – Берите же… Вы какой-то странный, совсем не такой, как другие… Берите же. Меня тоже зовут Натали.

– Джон…

– Джон?.. Так вы, наверное, иностранец?

– Иностранец, иностранец! – подтвердил внезапно появившийся перед ними Серёга в распахнутой рубахе и с расстёгнутой ширинкой.

– Застегнись, – сказал ему Джон, понизив голос.

– Да ладно, всё равно опять расстёгивать, – демонстративно громко ответил Сергей. – Два коктейля! – это уже бармену.

И снова Натали:

–Ты, милочка, в школе «Муму» читала? Так это написал он – Джон. Радуйся, перед тобой живой классик.

– Это правда? – наивно спросила Натали.

– Правда, правда! – отчеканил Серёга – Ты что сомневаешься?

Прихватив наполненные барменом бокалы, он стремительно исчез – на призывное мяуканье: «Мяу, мяу! Ау! Где ты, мой кролик?! Я жду!»

После второго коктейля Натали всё больше и больше напоминала Джону Лизоньку: та же улыбка, те же глаза и волосы, та же фигурка. Так же она умела слушать его, не задавая лишних вопросов, в то время как он, Джон, изливая душу, говорил и говорил ей о своей безграничной любви к Элизабет.

И когда он замолчал, склонив голову на свою грудь, она ласково взяла его за руки и прошептала так нежно и призывно, как это делала Элизабет в первые, страстные годы их жизни:

– Пойдём со мной, милый. И больше ни слова. Я всё сделаю сама, Джон… О-о-о! Джон!..

Проснувшись поутру, Джон долго лежал в постели. Голова не то чтобы болела, а так была тяжела, что казалась до отказа набитой каким-то дерьмом – в общем, чувствовал он себя не совсем комфортно – был, что называется, не в себе. На работу Джон не торопился – сам себе хозяин, а потому отчитываться не перед кем. Он лежал, перебирая в памяти события минувшего вечера, и не найдя ничего такого, чего бы ему нужно было стыдиться, на всякий случай решил спросить Серёгу, не сотворил ли он, Джон, чего такого этакого непотребного?

– Ну ты и гигант секса, – отозвался тот на его телефонный звонок. – Не знал и не думал. Однако похвально. Похвально. Натали еле жива была от твоего натиска. Так что я насилу оторвал тебя от неё.

Ничего подобного Джон не помнил.

– Шутишь?

– Какой там! Ты даже грозился жениться на ней – во как пришлась-то она к тебе. Заездил бабу, – потешался Серёга.

– Да пошёл ты в задницу, – сказал Джон и положил трубку.

То, что произошло вчера – со слов Серёги, естественно, не укладывалось ни в одну из отработанных Джоном жизненных схем своего поведения.

«Как всегда брешет, – подумал он. – Что может быть между нами общего: я – интеллигент, она – проститутка. Ну порезвились, и что?.. Да ничего!.. Святых не бывает: у каждого есть, что скрывать». С тем он и вылез из-под покрывала и понуро поплелся на кухню, даже не умывшись, чтобы залить водкой свое падение. «Прости меня, Лизонька!.. Прости, Элизабет…»

Дня через два, когда на улице, как из ведра, лил дождь и гром раскалывал небеса так, что, казалось, вот-вот снесёт крышу, понятно, над головой, в дверь позвонили. В гости Джон никого не ждал и потому, уютно устроившись в дедовом кресле-качалке, перечитывал свой любимый роман Феликса Джексона «Да поможет мне Бог». Звонившим был Сергей Владимирович Медунцов.

– Привет! – сказал Серёга. – Я к тебе в гости.

– Заходи.

– Я не один… Я с подарком.

И неловко посторонившись, сказал, обернувшись назад.

– З-з-з-заходи, коллега!

Мимо него в прихожую проскользнула небольшого росточка фигура в плаще с капюшоном, обильно политым водой. А затем, откинув капюшон, расправила волосы.

«Натали!» – ахнул Джон.

– Ну, как подарок?.. До утра отпросил. Там у них сегодня нет посетителей. Так что она в командировке – за баксы, понятно. Цени, святоша! Тут за дверью и жратва. Если не понравится – выкинь или покорми собак… Ну, я пошел… Там в машине у меня тёлочка… Самая моя любимая тёлочка ждёт. Такая Киска! А может, сообразим оргию?

–Нет! – неистово завопил Джон.

–Дай я тебя поцелую, друг, святой ты мой человечище… Не люблю святых – от них одни угрызения совести. Или, может, Натали отвезти назад?

– Нет! – опять вырвалось у Джона?

Но вырвалось теперь уже негромко, почти просительно. И не потому, что была гроза, и лил дождь. И уж совсем не оттого, что в этот промозглый осенний вечер ему не хотелось оставаться одному. В глубине души он надеялся и ждал этой встречи – думал о ней, и мысленно видел рядом с собой это маленькое немногословное существо – такое удивительно нежное. И было ещё ему непонятно, как же они уживаются там, наверху, в его подкорке, эти две абсолютно разные женщины – Натали и Элизабет? Живая и мёртвая.

А может, всё-таки у него есть что-то общее с Натали?

За то короткое время, что он не виделся с этой молодой женщиной, Джон несколько пересмотрел свой философский взгляд на их отношения. Она – проститутка, а он, Джон, – предприниматель – владелец двух бутиков и круглосуточной «Наливайки». Оба торгуют: она – телом, он – тем, что купил, или перекупил у других. И таким образом зарабатывают каждый себе на жизнь. Почему бы и нет?! Почему им нельзя быть вместе? Может, она совсем непорочная, а жертва обстоятельств? Или того хуже – злого умысла?

С лёгкой руки Серёги их встречи стали повторяться – по её инициативе, но не со стабильным постоянством, как бы ему хотелось. А когда Джон однажды нашёл Натали у двери своей квартиры, ожидающую его возвращение домой после работы, то не раздумывая отдал ей вторые ключи. Долгими зимними вечерами, покувыркавшись, они говорили о чём угодно, но только не о прошлом. В нём, это прошлое, наглухо было занято Лизонькой и детьми. А в ней? Мужчинами! – так думал Джон.

Сколько их было? Безусловно, не один и не два… Может, десяток, а может, сотня? Или две? Или три? И сколько бы их там ни было, ему становилось не по себе, когда представлялась в этой его думе целая вереница похотливых козлов, к которым он, естественно, себя не относил.

Серёга время от времени посещал их и каждый раз довольно потирал руки, пошучивая, посмеиваясь и похохатывая:

– Праведник и блудница. Ха! Что может быть интереснее?.. Не знаю, кого и благодарить – Бога или Сатану – за то, что вы вместе! А то мне, закоренелому грешнику, там в преисподней без вас скучновато будет.

Соседи относились к Натали с доброжелательным любопытством, поскольку судя по всему не знали о ней совершенно ничего. Лишь старая хрычёвка Мальвина – этакая сморщенная смоковница, прозванная так за длинные огненно-рыжие волосы, которым она ещё с молодости придавала сиреневый оттенок, глядя на Натали, что-то хрюкала вместо приветствия и по-особому щурила свои чёрные, как омут, глаза. Натали же держала всех на расстоянии, была предупредительна и мила, и не вступала при встрече ни с кем, ни при каких обстоятельствах, ни в какие задушевные беседы.

Им не было скучно друг с другом. Он либо читал занимательные, бульварные журналы, так называемые – научно-популярные, либо планировал и просчитывал новые договоры с новыми поставщиками, или наводил порядок в своей бухгалтерии. Она же, вытащив из кладовки старенький проигрыватель и пластинки, доставшиеся Джону от родителей, часами слушала оперные записи «Пер Гюнта», «Пиковой дамы» или же «Лебединого озера», а то и просто валялась на кровати и о чём-то думала.

– Ты знаешь, – сказала она как-то Джону, – я решила уйти из «Мельпомены». И уже договорилась с хозяином. Слава богу – молодёжь подросла на замену, да и нет проблем с отступными – есть у меня, в общем-то, неплохие сбережения. Подыщу что-нибудь поприличнее. А пока поживу у тебя, если не возражаешь?

Джон не возражал. Действительно, надо же ей как-то в этой жизни достойно устраиваться.

– А что ты умеешь? – спросил Джон.

– Если захочу, то всё. А вообще, хочу свой дом – большой, с зимним садом, как в «Мельпомене».

Джон загрустил. Значит, скоро придётся расставаться, а он так привык к ней – и к её ласкам, и к терпеливой уступчивости.

Три недели она строила планы, где-то пропадала с утра до вечера, много и обстоятельно разговаривала по телефону и одновременно – чистила-блистила, стирала и гладила, словом, наводила порядок в холостяцкой квартире Джона, баловала пирогами, изысканными салатами и бёриками. И наконец объявила:

– Я прошла кастинг, Джон. Меня взяли помрежем на TV, в программу «Ты и Я», а в перспективе – должность ведущей. А они, знаешь, как живут – эти ведущие?!. Я ведь, как и ты, филолог, Джон. Знаю английский, французский и испанский.

– Но ведь это эротика! Если не большее.

– Ну и что? Главное зацепиться. А потом… Разве Ханге эротика повредила сделать карьеру? Наоборот – такая популярность!

И через три недели ещё сюрприз:

– Какой ужас, Джон! Я – беременна.

– Ну, что ж – будем воспитывать, – только и нашёлся, что сказать, он.

– Как некстати, – ответила она.

После двух телепередач, в которых Натали участвовала, причём, всего лишь один раз – в роли ведущей, она уже была популярна. О ней говорили и писали.

– Ах, как некстати! Как не… к… стати! Но мы никому об этом не скажем. Мы просто объявим, что я и ты – жених и невеста.

– Не понял.

– Это же шоу, Джон!.. Ты понимаешь – шоу! И ты тоже станешь шоумэном, Джон!

– Всё это неприлично, – сказал он. – Неужели ты этого не понимаешь?

– Как неприлично?! Ты кто, Джон? Сергей говорил, что ты иностранец. Кто ты? Янки? Боби? Бош? Нет, только не бош.

– Боби – полисмен, – заметил Джон.

– Ну и что? – откликнулась она, – главное, что ты – Джон. Для имиджа, чёрт побери! И потом… у вас там на Западе шоу – всегда бизнес. Ты ведь не станешь мешать моей карьере, Джон? У вас бизнес – в крови, родной… Ты мне должен помочь. Как никак, а я – твоя женщина.

Джон промолчал. Он ещё ничего не решил для себя, но всё же кивнул головой – да, конечно же, не станет мешать. Ведь в конце концов Натали принесла ему столько счастливых минут, и особенно по ночам, когда шептала, задыхаясь от страсти: «Я так люблю тебя, Джон… Так люблю…»

Он и сам не знал, кто он. Рос – рафинированным мальчиком. Всегда в коротких штанишках с манжетками – чуть ниже колен, и в гетрах, в жилетке – под пиджачком, и при берете. Был немногословен, прилежен, и малообщителен. И в школе, и в университете Джона считали дитём Интернационала, тем более что отца его звали Эдгард, и потому не задавали лишних вопросов, а что касается органов, то у них к нему их вообще не было. Родители же никогда не говорили Джону о тайне его рождения и его имени – тоже: больше отшучивались или же переводили разговор на другую тему. Они так и унесли с собой эту тайну, попав в авиационную катастрофу под Курском.

– Ведь я твоя женщина, Джон? – повторила вопрос Натали, коснувшись пальчиком его сосца..

Такой страстной ночи у Джона ещё не было.

«А будь что будет,» – решил он, проснувшись поутру.

Был канун Рождества. С утра шёл густой крупный снег, затем он поредел и падал – как по ниточке: одна снежинка за другой. К вечеру прояснилось, и в сумерках среди неторопливо бегущих на запад облаков зажглись звёзды.

В этот день Джон намного раньше, чем обычно, отпустил по домам свою команду. Наградил каждого работника премиальными. Сдал под охрану бутики, оставил лишь на усмотрение бармена «Наливайку». И вот теперь, нагруженный подарками, медленно поднимался по лестнице на второй этаж – в свои апартаменты в предвкушении того, что вот-вот он наденет любимые тёплые тапочки и халат и подремлет в кресле – перед тем, как нужно будет сесть за праздничный стол.

Натали он нашёл в затенённой спальне – в компании двух обнажённых здоровяков, которые в поте лица трудились над ней, во всю орудуя своими предметами любви. И столько страсти было в издаваемых ею звуках, что Джон на мгновение оторопел. И тут же, увидев на прикроватном столике толстую пачку банкнот, всё понял – так вот, каков ныне её рейтинг, как ведущей TV, и какова цена её услугам! Почти как у Верки Сердючки, который или которая, как хотите, поговаривали знатоки, «снимает» на корпоративных вечеринках по сорок тысяч баксов. Но здесь в его доме была, похоже, корпоративная случка. Джон был не то чтобы в шоке, он был раздавлен.

–Ты кто? – спросил Джона, не прерывая своего отнюдь не христианского священнодействия, один из здоровяков.

– Это мой жених, – оглянувшись, промурлыкала Натали, ни на секунду не выпуская из своих цепких объятий здоровяков. – Потом, Джон… Потом я объясню тебе всё, Джон. Потом..

– Жених?!.. Ну что ж, жених, присоединяйся, – рассмеялся второй здоровяк.

– Тут на всех хватит, – откликнулся первый. – Заодно и выпьем… за восходящую… суперзвезду… телеэкрана. Скоро… ты, приятель, будешь… сказочно… богат – как Бил Гейтс!.. Такую бабу приручил!.. О-о-о!.. Как хорошо, чёрт меня побери!

Джон повернулся и вышел. В нём всё бушевало от ярости. «Какие там объяснения? И что ещё можно ждать от проститутки! Неужели собирается оправдываться производственной необходимостью?»

Да и разве можно было возместить то, что он только что потерял.

На лестнице Джон встретил Мальвину.

– С Рождеством Христовым, сынок! – сказала она и, посмотрев Джону в лицо, казалось, всё поняла.

– И тебя тоже, мать.

– Послушай меня внимательно, сынок, – взяла она Джона за руку, – я давно хотела поговорить с тобой. Во имя твоих родителей, Царство им Небесное. Послушай старую ведьму, которой скоро идти к Господу на покаяние, и которая в своё время осчастливила не один десяток юнцов, наставляя их на Путь Истинный. Не женись. Не порть свою карму. Рождение ребенка – это далеко ещё не повод для свадьбы. Есть другие – более важные ценности. И пусть хранит тебя, и детей твоих Господь! Аминь.

И перекрестив Джона, Мальвина по-старушечьи неловко стала спускаться по лестнице.

«И то – правда. Не стоит портить,» – подумал Джон, хотя в душе всё ещё саднило от только что перенесённого унижения.

Он вышел на улицу, вздохнул полной грудью морозный воздух и, стоя среди суетящейся предпраздничной толпы, долго смотрел вверх, словно пытался разглядеть там, в вышине, среди сверкающей россыпи звёзд того, кто сотворил всё это безобразие.

Одиночество

Старик умирал. Он грелся у огня разведённого им костра.

Тело уже давно мало слушалось его, жил только дух. А рядом теплилась другая жизнь. Маленький мохнатенький комочек залез вначале ему под мышку, потом, поурчав, полизал шершавым языком лицо – тщательно, сантиметр за сантиметром, и наконец, усевшись на плече, уставился на огонь. Но лишь на минуту.

Движения зверька были легки и порывисты. И старик позавидовал ему. Таким был он сам в молодости. Лёгкий, динамичный, сильный. А вот теперь впереди у него была только смерть.

Лёгкое ли это дело умирать, когда позади целая жизнь. Она как мираж возникла и растворилась, оставив лишь багаж воспоминаний. Синема – да и только, даже не сериал – о мальчишке, который никому не хотел зла, а только стоял у крана, из которого текла вода, и смотрел. Он только то и сделал, что повернул вентиль так – как приказала ему жизнь.

Котёнок пищал. Эти звуки нельзя было назвать мяуканьем. Их было всего два – «м» и «я», что означало: «Хочу есть». А есть у старика было нечего, потому что жизнь ушла и унесла всё с собой куда-то, к кому-то – туда, где есть молодость, есть силы, удача, есть смысл и есть радость. А радость бывает всегда там, где есть надежда.

Надежды у старика не было. Какая там надежда, если рядом только котёнок.

Огонь потух: пламя присело и залегло, ушло и тепло, которое, как и котёнок, лизало ему лицо. Старик еле-еле поднялся, с трудом дотянулся до кострища, бросил в него щепу. Подождал, когда огонёк затеплиться, и добавил сухой травы. Затем опять бросил щепу. Как хорошо! Тепло! Но надолго ли? «Пока есть силы» – подумал он.

Котёнок сидел рядом и смотрел на огонь…

А что там впереди? Одно только «мя» да долгая серая зима. Без хлеба и тепла. Только «мя» и зима, потому что нет силы, нет чувств, нет надежды и нет любви. И никого рядом. Какая там любовь, если нет рядом никого – только пушистый этот малыш и старик.

«Где бы найти ещё щепы да сухой травы?

Всего-то взять и дотянуться…

Господи, хоть бы не пришли крысы!..»

ТРИДЦАТЬ СЕРЕБРЕННИКОВ

Каждый, кто продал душу дьяволу,

всегда по ризе^1 плачет.

(Откровение одного из апостолов церкви)

Вот уже несколько месяцев двадцатисемилетний баловень судьбы Феликс Баскаков находился в весьма скверном состоянии духа. Он – преуспевающий адвокат проигрывал судебные тяжбы одна за другой. И особенно паскудным стало это его состояние после того, как он потерпел фиаско в схватке с таким мелким лавочником как Семён Викторович Митрохин. Впрочём, не таким уж мелким был этот лавочник, если посчитать, что фарт от нескольких бутиков, которыми владел он, по объёму оборота уже перерастал серьёзный «Супермаркет».

Себя же Феликс мысленно представлял, естественно, в образе чуть ли не второго хозяина криминальных душ светлого города Великие Муки, в котором ныне проживал, и куда прибыл из Москвы по, так сказать, семейным обстоятельствам, после крупного бракоразводного скандала с теперь уже бывшей своей половинкой, а точнее дочерью крупного чиновника государственного масштаба. Я не оговорился, написав «второго хозяина», первым был Борис Борисович Барбарисов – новоявленный демократ и местный голова региона.

Была тут ещё одна завязочка. Дело в том, что тот самый фрукт под названием «мелкий лавочник» был в совсем недалёком прошлом капитаном внутренних войск, вышедшим в тираж после серьёзного проникающего ранения в лёгкое во время одной боевой операции на Ближнем Востоке, где, совершенно случайно не захлебнулся своей кровью, а стал инвалидом. И надо же было такому случиться, что судьба свела его, Феликса, выпускника славного и всеми уважаемого Гарварда, с этим мелкопоместным, хотя и героическим в прошлом, тружеником прилавка.

Сам Феликс произносил свою фамилию на особый лад – с ударением на первой букве «а» и стервенел, когда его обзывали Мытарем. Но куда денешься от родовых качеств: баскак он и в Африке баскак, то бишь – сборщик налогов, а мытарь на Руси – то же самое, что и роднит, как две капли воды, эти два слова. Он – юрист средней руки, но довольно наглый малый, был в своей среде неплохим парнем – рисковым, загульным и щедрым на подачки, человечком двухметрового роста, у которого денежные реки текли сквозь пальцы полноводной рекой.

А свинью в том скандальном деле с мелким лавочником, как, впрочем, и в последующем, ему подложила Алевтина Марковна Абрамян – его бывшая любовница и судья того уважаемого учреждения, в котором рассматривались эти очень важные для престижа Баскакова тяжбы. Подложила без всякого там видимого на то повода, как казалось непосвящённым, судачившим об этом происшествии на всех судейских перекрёстках – шила-то в мешке не утаишь. Взяла да и проявила характер – вынесла назло ему, Баскаку, как она его называла в минуты интимной близости, сразу два оправдательных приговора в один день.

Особенно огорчительным был последний – тоже его очередной жертве, а именно: Семёну Пустышкину – человеку, в общем-то, некудышнему и так называемому в юридической среде мальчику для битья, которого и должны были засадить за решётку на целых полтора года, что во всяком случае со всеми участниками сего правоохранительного действия было предварительно и обговорено. А повод всё-таки был, не знаю, как и для кого, а для ревнивой женщины – исключительный: её любимый Баскачёк вдруг переключил всё своё внимание на красотку Сью, чего не так уж привлекательная Алевтина Марковна, естественно, стерпеть не могла. И случилось то, что случилось. В общем-то, отомстила.

И Баскаков загулял.

Загулял – назло и Алевтине Марковне, и всему миру. Тем и сорвал предстоящий судебный процесс – о защите чести и достоинства важного должностного лица, в котором истцом был сам сладкоголосый Борис Борисович Барбарисов – местный голова региона, где до сих пор процветал Феликс Самсонович Баскаков. А попросту Самсон– такая уж кликуха приклеилась с некоторых пор к нему в уважаемом правоохранительном обществе славного города Великие Муки.

А загулять Самсону было где.

Его мать Мария Илларионовна Бобрикова в своём недалёком прошлом трудилась старшим следователем по особо важным делам в областной прокуратуре, в том самом регионе, который ныне возглавлял Борис Борисович Барбарисов. Поначалу судьба этой женщины складывалась весьма и весьма благоприятно. Эффектная, не глупая, гиперактивная и, в общем-то, податливая на амурные дела молодая женщина – явная жертва сексуальной революции, она легко привлекала к себе внимание множества достопочтенных мужей. Причём, с благоволения, понятно, своего руководства, подкладывающего её под заезжих чинуш, используя их благосклонность довольно успешно для упрочения своего благополучия, поскольку она привыкла жить на широкую ногу, тем более в богемной среде своих сверстников.

Безусловно, судьба её достойна сожаления. Рок после преждевременной смерти родителей при загадочных обстоятельствах и несвоевременного рождения ребёнка – внебрачного, неизвестно от кого, словно преследовал её. Можно было бы, если не учитывать одно обстоятельство, которое являло собой неистовую любовь этой молодки – к золотому тельцу, а точнее, к денежным знакам любой принадлежности и любого количества, кулонам, колечкам с камушками и прочей женской искусной дребедени – без разбора. Потому и попалась она на взятке, которую, как ни старались её покровители, скрыть не удалось – ни под каким соусом. И была она понижена по иерархической лестнице на другое хлебное место – до адвоката, и с таким же яростным энтузиазмом, как и раньше, стала защищать тех, кого прежде убеждала в судах отправлять в места не столь отдалённые. Кстати, ту свою взятку – в сто тысяч рублей она употребила для того, чтобы «приобрести» на них отцовство своему единственному сыну – Феликсу, от чего тот стал не Бобриковым, Баскаковым.

Впрочем, случившееся было не последним её понижением – и вскоре последовало отстранение из этой профессии, «благодаря» всё той же гиперактивности – за связь с малолетним балбесом высокопоставленных родителей, половую – естественно. А дальше, что называется, пошло-поехало. И докатилась наша дева Мария по наклонной дорожке до должности заведующей кабаре «Жду тебя», которое на самом деле была престижным борделем, где роскошные девицы задирали ноги не только в танце. И именно там-то, как правило, зависала золотая молодёжь города, а ей, Марии Илларионовне, в роли «мамки» можно было зарабатывать приличные деньги, не прилагая особых на то усилий.

В этом её борделе и завис наш Самсон. Завис вместе с красоткой Сью – дочерью мэра соседнего городка – небезызвестного местного рыбного Клондайка, в котором водились и осетровые – вместе с их досточтимой зернистой и божественной, чёрной икорочкой да под коньячок местного винзавода. В общем, завис Самсон, ой как завис Самсон! Да так завис, что щетина на его подбородке растопырилась во все стороны величиной в целый американский дюйм. Любовь у него была там с этой красоткой – Сью. Да ещё какая любовь!!! С надеждой, понимаешь, на приданное и весьма приличное наследство. А где им, бедолагам, этим молодым, красивым и успешным, встречаться ещё, никому не мешая, как не в борделе. И ничего с ним, этаким великовозрастным ребёнком, и с этой их любовью не могла поделать его матушка – вечная мученица, блаженная и непотопляемая Мария Илларионовна.

В общем, дело дошло до того, что пришлось Борису Борисовичу присылать в тот самый бордель ОМОН – за Баскаковым как самым талантливым – пробивным и надёжным, несмотря на амурные промахи, адвокатом региона, и выдержать его с недельку в одиночке в местном СИЗО, чтобы как следует протрезвел. И уж потом после назидательной беседы доставить «удальца» в особом порядке на очередное заседание суда без наручников, естественно.

А дело было вот в чём. Один из местных папарацци, вечно сующий нос в чужие дела и скрывающий своё истинное лицо под псевдонимом «Народоволец», решил сделать карьеру в высшем обществе и покусился на авторитет самого Бориса Борисовича. Так вот, уличив его в строительстве элитного особняка для собственных нужд в заповедном месте, причём ни кеми иными, как заключёнными, да ещё на бюджетные средства, он выставил его на всеобщее посмешище в довольно неприглядном виде. Факт, сами понимаете, весьма и весьма исключительный по тем временам, тем более, что в одном отдельно взятом, конкретно, регионе – там, где о таком поступке, явном самоубийстве, даже и подумать никто не смел. И вот – на тебе: выискался этот некто!

Дело слушалось в том самом суде, в котором когда-то на заре своей юности трудилась Мария Илларионовна секретарём – прежде чем попасть в прокуратуру, а теперь там председательствовала её дочь Изольда. Причём, главным свидетелем в этом судебном заседании был всё тот же лавочник – небезызвестный нам Семен Викторович Митрохин – воин, патриот и перспективный кормилец города, метивший по достоверным слухам на место самого Бориса Борисовича.

Как ни приукрашивали Баскакова местные цирюльники и визажисты, но вид у него после перенесённого загула с любовью вкупе, был явно затрапезный. В чём он был в борделе, в том и доставили его в суд. В подранных джинсах и мятой рубахе, впрочем, тщательно выстиранной, и – в стоптанных кроссовках. Это для того, чтобы подчеркнуть его, якобы пролетарско-демократическое происхождение и в то же время наплевательское отношение к происходящему. А вот журналюга, он же – Иван Иванович Федоткин, был тщательно экипирован – во всё новенькое, как говорится – «прямо с Парижу» – видимо, щедрой рукой мелкого лавочника Семёна Викторовича Митрохина.

В общем, цирк, да и только!

Открыв судебное заседание, наша уже знакомая – Алевтина Марковна Абрамян, вся в чёрном, как и положено судье, статусная мантия тщательно скрывала её прелестную фигурку, в соответствии с протоколом спросила почтенное собрание:

– Имеются у кого из участников заседания ходатайства?

Оказалось, что нет. Не имеются.

– Ну и слава богу, – улыбнулась судья.

– Если будут, то в ходе заседания, – многозначительно тут же заметил вслед ей Иван Иванович Федоткин, поверивший в свой фарт.

Баскаков промолчал, вальяжно раскинувшись на стуле, как в кресле, устроившись своей задницей лишь на краешке его. И казалось – задремал, демонстрируя своё пренебрежение к происходящему. Самого же Бориса Борисовича на суде не было, поскольку он посчитал не обязательным и неэтичным своё участие в нём.

Не будем утруждать читателя подробностями судебного процесса. Скажем только то, что говорил с апломбом представитель Бориса Борисовича – правозащитник Митрофан Кухмистров. А его вдохновенная речь сводилась к политическому заговору против его доверителя. На стройке, по его словам, был полный порядок, где всё происходило и происходит в соответствии с законом, безукоризненно исполняемым Борисом Борисовичем. Что же касается земельного участка, приобретённого доверителем в заповедной зоне, сладкоголосо славословил Кухмистров, то он по согласованию с Думой местного значения был выделен ответчику для того, чтобы он мог в тиши и вдали от городской сумятицы спокойно и всецело сосредоточиться «на думах о благополучии нас с вами». Но кто это «нас с вами» – не уточнил. Что же касается уголовников, продолжал сладкословить он, то они, как вещал нам поэт, должны сидеть в тюрьме, и потому их в рабочей среде на известной нам стройке никогда не было, и потому их там никто не видел да и видеть не мог. А затраты на возведение строений, представленные истцом суду, тщательно проверены и обоснованы, и полностью соответствуют доходам «моего хозяина» – вдруг так оговорился защитник Борис Борисовича. Но никто этой оговорки, понятно, не заметил, и не заострил своего внимания, кроме – журналюги, который с разрешения суда дословно записывал происходящее на ленточный карманный магнитофон.

Журналист, знаете ли, он и под судом – журналист.

А Кухмистров клеймил и клеймил Федоткина, давая ему почву для размышлений. А вместе с ним хулил и мелкого лавочника за то, что тот позорит честное и чистое имя благородного радетеля человечества в отдельном регионе Государства Российского, бесчестит его человеколюбие, отзывчивость и бескорыстную работоспособность. Чего он только ни приплетал, чтобы облагородить своего благодетеля. Говорил, говорил, говорил, изредка поглядывая на Баскакова, будто бы спрашивая, а правильно ли он расставляет акценты в своей речи?

Обращая на эти взгляды внимание, дремавший вроде бы в своём креслостуле Баскаков каждый раз подбрасывал в мутное течение следствия едкие реплики, призванные вызвать на себя гнев журналюги как ответчика, чтобы затем обвинить его в хулиганстве в присутственном месте и зафиксировать этот инцидент в протоколе суда. Но ответчик не реагировал никак на них. И судья вынуждена была предупреждать противоборствующую ответчику сторону не только о недопустимости подобных выходок лучшего в регионе адвоката, но и в случае их повторения грозилась удалить его зала суда. Но так и не удалила, хотя спектакль, учинённый Баскаковым, продолжался.

И в конце концов после шестичасового поиска правосудием сермяжной истины, правда, с перерывом на обед, приговор был вынесен. Наш доброхот и правдоискатель, журналюга и добрейший труженик пера Иван Иванович, он же – «Народоволец», был обвинён в клевете. И в мгновение ока этот юридический правовой документ стал обязателен к исполнению, а также – к неукоснительному публичному извинению перед Борисом Борисовичем Барбарисовым на страницах областной газеты. А кроме того, он предписывал обвинённому выплатить потерпевшему материальное возмещение за причинённый моральный ущерб в размере 50 000 рублей (удивительно, что не долларов) и отработать принудительно на общественной ниве благоустройства города (вероятно, с метлой?) три месяца – незамедлительно, чтобы впредь, понятно, никому неповадно было.

Вечером в престижных «застенках» вальяжной Марии Илларионовны был праздник. Для всех вышеозначенных лиц и их близких друзей, ярых приверженцев Бориса Борисыча – тоже, потому как король без свиты – не король. Не было там по известной причине только журналюги, понятно, и его покровителя, который тем же судом оказался заклеймённым как недобросовестный свидетель.

Гуляли открыто, широко, не скрывая эмоций: «Ну мы им и дали, и этому журналюге и этой выскочке – лавочнику мелкому!» Гуляли шикарно и громко, как боги с богинями на местном Олимпе – местный король и его свита, резвились, что называется, по-чёрному, с трахом и тарарахом, со всеми признаками валькирии, переходящей в безрассудное распутство. «Вот так! Знай наших!»

А в эпилоге торжества Алевтина Марковна получила в награду от Барбарисова в качестве всемирно известных тридцати серебренников за свой трудовой подвиг – абсолютно непреднамеренный – земельный участок под дачу в черте города. Представитель Бориса Борисовича отхватил повышение зарплаты на сто баксов в месяц, Баскаков – зелёненькие стодолларовые тугрики на любовные утехи. (А сколько? То – столько, что сказано было ему. Не при всех молвлено, а – на ушко). Марии же Илларионовне досталась непроходящая, на все времена, благосклонность, а вместе с ней и нечинение препятствий – пока он, то бишь Барбарисов, хозяин – при той самой власти имущих. А сам Борис Борисович – поимел в наложницы юную деву, поскольку у него и без того всего материального было в полном достатке.

Ну, об участи журналюги вы и так уже всё знаете.

И всё это торжество длилось бы так и дальше шито, как говорится, крыто – может быть, до бесконечности, если бы не те, о которых мы совсем забыли – заключённые, что в поте лица, без оплаты труда их и наградных работали на «добровольной» стройке Бориса Борисовича. Они то и устроили такой шикарный переполох, который прокатился не только по своей округе, но и дошёл до матушки Москвы…

Каким-то образом прознав о решении суда по поводу наказания своего общественного защитника Ивана Ивановича Федоткина, того самого, которого мы называли «журналюгой», и всей той истории, что вам сейчас описали, они взяли да и организовали тюремный бунт, взяв в заложники Баскакова, пришедшего в СИЗО к очередному подзащитному. Забаррикадировались как следует и пообещали на всю, как говорится, Ивановскую кастрировать этого изощрённого в юридических уловках адвокатишку, если что пойдёт не так, как ими задумано, и напрочь отказались выходить работать без заработной платы и премиальных на вышеназванную нами «добровольную» стройку многоуважаемого Бориса Борисовича Барбарисова.

И чего бы им, собственно, не бунтовать, коли терять уже этим бедолагам было нечего?!

Да и журналюга оказался не простым фруктом, как это думалось вышеозначенному нами уездному руководителю, а весьма и весьма шустрым малым – протолкнул всё-таки в центральной прессе свою кляузу на Бориса Борисовича, описав во всей красе подробности произошедшего, и стал почти всенародным кумиром, получив своего рода путёвку в высшее общество. А о мелком лавочнике – Семёне Викторовиче пока умолчим. Придёт время – увидим, что он за ягодка такая, и что за участь его там ожидает – впереди.

Резонанс, что там не говорите, а он всё-таки великое дело!

Вот тут-то и понаехали в славный город Великие Муки 40 тысяч контролёров и почти столько же бойцов ОМОНа, чтобы разобраться: что? как? и почему здесь всё этакое сделалось? И разобрались – каждый, правда, по-своему.

Что же касается риз, то они с плеч наших псевдогероев и испарились – как-то сразу и вдруг: словно их и вовсе там не было. Может, людьми стали?

Или же – станут ими ещё?

Только когда?

И где?

И надолго ли?

А если они – не люди, а дети Сатаны – того самого злодея, искусителя и губителя человеческих душ, поднаторевшего до совершенства в интригах, и свергнутого с небес – падшего ангела, козни которого коснулись даже Всевышнего. И появляется то он на людях, естественно, под масками: и благопристойно несущего свет – Люцифера, и хозяина ада – Князя тьмы. А то и – любимца масонов – двуполого Бафомета, увенчанного для устрашения то ли ослиной, то ли козлиной мордой с перевёрнутой пентаграммой во лбу, и метровыми кручёными рогами, и попирающего копытами Земную твердь. В общем, выбирай, земная тварь, полюбовно – в спутники себе того злодея, который приходится тебе по душе.

Как тут поневоле не вспомнить про осиновый кол?!

И что делать с их тридцатью серебренниками?..

Не знаю.

Впрочем, не моё дело это – вмешиваться в Божественный промысел.

Вот только, как бы мне самому понять и осознать воочию, где же она, та грань, за которой сладкий мёд переходит в ядовитую горечь, а позднее – и в волчий гон: дескать – ату их, ату – этих нелюдей?!!

Именно – осознать, дабы не попасть ненароком в такую же странную, на первый взгляд, как эта, но реальную историю.

Content

Филиппов Юрий Константинович Насмешка любви