Техники и технологии в сакральном искусстве. Христианский мир. От древности к современности

© Текст, авторы статей, 2012

© Издательство «Индрик», 2012

* * *

От составителя

Настоящий сборник, содержащий статьи по технике и технологии стенной живописи, иконы, резьбы по дереву, гравюры, медного литья разных эпох, отнюдь не претендует на исчерпанность данной темы в целом. Его задача – высветить новое и суммировать уже утвердившиеся и общепризнанные позиции в названном контексте. К последнему типу работ относятся статья по технике древнерусской монументальной живописи в виде обзорной информации в рамках общеправославной традиции В. В. Филатова и работа В.В. и С. В. Филатовых об истории технологии русских храмовых росписей. Обе статьи построены на многолетнем опыте авторов как реставраторов и признанных знатоков древнерусской живописи со всеми тонкостями ее технологии.

Статьи А. И. Яковлевой, опытного реставратора и известного историка искусства Древней Руси, раскрывают взгляд автора на технику живописи Андрея Рублева (росписи 1408 года в Успенском соборе Владимира) и на рисунок праздничных икон Благовещенского собора Московского Кремля, что, учитывая высокий статус «пресловущего живописца» и его последователей, принципиально значимо для уточнения некоторых важных моментов в истории древнерусского искусства в целом. Гипотеза автора состоит в том, что Андрею Рублеву принадлежит общий колористический замысел росписи 1408 года и выбор самого живописного приема, который наиболее близок иконе «Троица». В содружестве двух мастеров автор видит глубокую духовную связь «сопостников», обеспечившую симфонизм общего решения.

Во второй работе А. И. Яковлева выявляет работы двух иконников, между которыми был поделен праздничный ряд Благовещенского иконостаса, и делает заключение, что при всем разнообразии творческого почерка каждого из них традиция рисунка связана с работами Рублева и мастеров его времени.

С глобальной темой этих исследований на первый взгляд контрастирует по «весовой категории» самого памятника статья Д. С. Головковой об иконах местного ряда главного иконостаса Преображенского храма села Спас-Загорье, Калужской области, конца XVII века с их технико-технологической характеристикой. Между тем выводы, сделанные в процессе реставрационных исследований, не только раскрывают конкретные приемы, характерные для этого комплекса, но ценны и в более широком плане, помогая высветить известные весьма фрагментарно методы работы провинциальных мастеров данной эпохи.

«Утонувший» слой русского церковного искусства Нового времени выводит на свет в историческом, художественном и технологическом плане О. П. Постернак, крупнейший специалист в масляной живописи. Выявляя памятники, писанные маслом на металле, автор подробно анализирует не только их технологию, но и индивидуальную манеру художников, среди которых были крупные мастера, а в заключение рисует панораму эволюции этого вида иконописания к началу XX века.

Три небольшие, но содержательно ёмкие статьи касаются проблем технологии древней и современной иконы как в аспекте сугубо рецептурном, так и в её связи с духовной традицией «иконного делания», независимо от эпохи создания образов. Если Г. С. Клокова и Н. Е. Алдошина единомышленники (в частности, в отношении своем к новейшим технологиям и материалам), то позиция И. Горбуновой-Ломакс вносит в эту тему элемент полемики через порой парадоксальные суждения. Она разводит прямую связь образа Божия и технологии как таковой с мастерством опытного полемиста, хотя никто из вышеназванных авторов не говорит о «механическом превращении технологии в икону». Автор несколько утрирует проблему, утверждая, что в современной России «что ни мастерская, то технология». Действительно, сейчас имеют место поиски новых решений и даже попытки реанимации исторических приемов письма, направленные на пользу общего дела возрождения религиозного искусства. В отличие от Клоковой и Алдошиной, Горбунова приветствует современные материалы и технологии, применение которых теперь вызывает острую полемику среди художников, независимо от сферы их деятельности.

Особое место в сборнике занимает убедительное по тщательности исследование памятников иконописи в их технико-технологических параметрах – небольшая, но предельно ёмкая статья Т. М. Мосуновой. На основе мастерски исполненных материально-технических анализов автор выявляет иконы-подделки рубежа XIX–XX веков собрания ГТГ («Облачный чин», датируемый ранее XV веком, и Царские врата из собрания С. П. Рябушинского, имевшие ранее привязку к искусству рубежа XV–XVI веков). Настоящая работа на фоне современного разгула новодельства, ставшего в последнее время особенно очевидным, крайне актуальна. Именно по этой причине исследователю постоянно приходится иметь дело с жесткими оппонентами, ибо проблема эта впрямую связана с «рынком иконы» и частным коллекционированием.

Несомненный интерес в связи с обострившейся актуальностью проблемы технологии представляет открывающая в сборнике раздел скульптуры статья Т. Ю. Малаховой, позволяющая ощутить художественную и ремесленную значимость малых форм византийской религиозной пластики. Особую ценность представляет попытка автора реконструировать технологический процесс создания резных костяных икон.

Церковная резьба по дереву представлена двумя работами, по времени и составу памятников стоящими как бы на полюсах явления. В статье А. В. Рындиной затронуты проблемы технологии древнерусских «икон в храмцах» XIV–XVIII веков, восходящих к традиции деревянных «поклонных икон» – фигур святых при их гробах, захватившей Балканы и Италию в XIII веке и пришедшей на Русь в XIV столетии в воспоминание о прославленных мощах (в частности, о барийской гробнице святого Николая). Последнее отразилось в составной структуре ранних памятников (XIV–XVI веков), навеянной древними итало-византийскими фигурами-реликвариями из дерева. В статье ученый не претендует на окончательность выводов по причине недоступности многих памятников как в церковных, так и в музейных собраниях. Тем не менее им выстроена достаточно логичная линия эволюции явлений в целом и акцентирована изначально храмовая принадлежность памятников фигуративной резьбы, равночестных, согласно писаниям Святых Отцов, живописной иконе.

На другом полюсе пластики – роскошные резные иконостасы последней четверти XVII века. М. В. Николаева рассматривает их в особом ракурсе с привлечением обширных и неоценимых в историко-культурном плане неопубликованных архивных материалов Оружейной палаты. Последнее дает редкую возможность ощутить процесс работ и их организацию, характер использованных технологических приемов, многоаспектность труда, в который были вовлечены столяры, резчики, позолотчики и иконописцы. В целом все это рисует уникальный образ «эпохи перемен», в котором при всей значимости ремесла центральное место заняли по-европейски универсальные по своим возможностям мастера, подобные, например, Карпу Золотарёву.

Большую ценность представляет статья Е. Я. Зотовой о назначении, истории и технологии медного литья староверов. Акцент сделан на специфике литейного производства и организации труда литейщиков, умевших осуществлять технологический процесс не только в стационарных условиях, но и передвижных «кузнях» на конных повозках. Редкие источники XIX века дают возможность «увидеть» устройство литейных горнов с мехами, коробов с углем и ломом на повозках. Е. Я. Зотова расширяет наше представление не только о мало исследованном гуслинском литье, но рисует особый мир так называемого загарского производства с его нательными крестами и иконами без эмали для массового потребителя.

Истинное открытие автора – старообрядческое «анциферовское литье» XVIII–XX веков, которое «говорит» с нами устами нашего современника Ф. Е. Варламова, повествующего об устройстве анциферовской кузни и работе литейщиков с их «технологическими секретами». Этот «практический подход» к теме массового литья весьма перспективен, учитывая наши пока еще скромные познания о реальной технологии медной пластики староверов.

В небольшой работе О. Р. Хромова проводится плодотворная идея о неоценимой роли технологического подхода к изучению гравюры на материале трактата по этому искусству в русской книге XVIII века. Широкое цитирование источников укрепляет позицию автора.

Завершает сборник раздел «Лаборатория мастера», где современные художники, связанные с религиозным творчеством, и их «интерпретаторы» (свщ. Николай Чернышев и Н. Н. Мухина) размышляют о путях церковного искусства во времени, о возрождении старинных технологий (энкаустика), о новом понимании таких вечных живописных техник, как мозаика, трактуемая как «строительное искусство», о закономерности возвращения к опыту Византии как первоисточнику древнерусского искусства и, наконец, о возможности обретения нового художественного языка в таких старинных техниках, как лицевое шитье и перегородчатые эмали.

Среди героев «Лаборатории» А. Д. Корноухов, свщ. Андрей Давыдов, архим. Зинон, Зураб Церетели, Михаил Мчедлишвили, творчество которых, до краев наполненное жизнью, препарирует традицию, по-новому творчески понятую и восставшую из глубины столетий обновленной и готовой быть принятой и понятой нами.

Выражая глубокую благодарность Н. В. Бартельс за существенную помощь в процессе работы над сборником.

В. В. Филатов

Техника древнерусской монументальной живописи. Обзорная информация

Данный историографический обзор был издан Информационным центром по проблемам культуры и искусства в 1976 г. тиражом 1000 экземпляров. Он не потерял своей актуальности и в дальнейшем может быть дополнен хронологически более поздними публикациями по изучению техники древнерусской монументальной живописи. Этот обзор стал первым систематизированным обобщением письменных источников, касающихся материалов и технологии древнерусской монументальной живописи, и предназначен для историков искусства, художников-монументалистов, художников-реставраторов.

В статье сохранены принципы публикации 1976 г.

Введение

Следует отметить, что в настоящее время нет критического обзора источников по технике и технологии древнерусской монументальной живописи, нет и монографического, исчерпывающего с современной точки зрения исследования, посвященного этой проблеме. Изданные труды и статьи с различной степенью полноты освещают лишь отдельные аспекты в истории развития техники древнерусской монументальной живописи.

Стенная живопись по известковой штукатурке известна в России с конца X в.; техника ее исполнения – фресковая и темперно-клеевая – развивалась и изменялась в течение веков. К древнерусской живописи относятся произведения, созданные в период с конца X до начала XVIII в.

Техника стенной живописи была воспринята в России из Византии и других стран, средневековая культура которых развивалась под влиянием Византии. Так, древнерусская живопись была непосредственно связана (или периодически испытывала влияние, или развивалась параллельно) с изобразительным искусством стран Балканского полуострова и отчасти Кавказа и Западной Европы. Технологические приемы стенной живописи, определяемые визуально или на основе современных точных наук, часто обнаруживают общие принципы и методы, использованные мастерами этих стран. Поэтому изучать технику древнерусской живописи без рассмотрения произведений, созданных другими народами, было бы не исторично.

Рукописи, содержащие сведения о материалах и технике стенной живописи

Сочинения римских авторов. Это самые ранние из сохранившихся письменные источники (I в. н. э.), которые содержат сведения, вошедшие в практику всей средневековой живописи и не потерявшие своего практического значения для современной стенной живописи по известковой штукатурке.

К ним относятся «Естественная история ископаемых тел» Кая Плиния Секунда, впервые переведенная на русский язык В. Севергиным в 1819 г.[1] (новый перевод и второе издание ее подготовил Г. Таранян[2]), и трактат Витрувия «Десять книг об архитектуре»[3]. Трактат содержит много полезных и обстоятельных сведений. В нем есть описание требований к известняку и мрамору, пригодным для обжига и получения доброкачественной извести, являющейся основной частью штукатурки под стенную живопись. Указаны: способы промывки извести; значение и нужные количества минеральных наполнителей из песка, толченой керамики и мраморной крошки; составление известково-песчаных и известково-мраморных растворов для обычных стен и известково-цемяночной штукатурки для сырых стен; состав и количество слоев для стенной живописи по сырой штукатурке; краски, их добыча и изготовление; способ заглаживания поверхности живописи по сырой штукатурке (техника альфреско).

У Плиния сведения более сжатые, в некоторых случаях есть ссылки на Витрувия. Он пишет о красках (сведений о них больше, чем у Витрувия), их изготовлении, о минералах, из которых их добывают. Причем уделено внимание не только краскам, пригодным для стенной живописи, но и предназначенным для других целей, например для окраски текстильных изделий. Сведений о минералах, используемых для изготовления красок, и искусственном изготовлении минеральных пигментов, пригодных для стенной живописи, у Плиния больше, чем у Витрувия. Сведения же о сырье, первичной обработке породы для получения извести и гипса очень краткие, так же как о составе штукатурки под живопись, для которой рекомендуется речной песок, толченые керамика и известняк.

Манускрипты средневековые и эпохи раннего Возрождения. Они иногда содержат сведения, взятые у Плиния и Витрувия, но в основе своей эти манускрипты восходят к другим, неизвестным древним трактатам.

Из иностранных манускриптов, достаточно интересных в плане сведений о древнерусской живописи, первым был переведен на русский язык и опублико ван полностью в 1868 г. наиболее поздний источник: «Ерминия, или Наставление в живописном искусстве, составленное иеромонахом и живописцем Дионисием Фурнаграфиотом, 1701–1733 гг.»[4].

В авторском предисловии Дионисий пишет, что он следует традициям художника Эммануила Панселина (XII в.), но это относится, по-видимому, главным образом к пропорциям фигур и каноническому размещению росписей в храме. Некоторые сведения он заимствует у современных ему критских художников. Собственно технике стенной живописи и ее материалам посвящено 17 глав, кроме того, в главах о технике иконописи Дионисий много говорит о материалах, общих для обеих техник. Описание материалов и техники стенной живописи он начинает со способа вязания кистей из волоса осла, вола, козла и мула. Автор рекомендует однократную промывку гашеной извести, а в качестве наполнителя называет только резаную, толченую солому или пеньку. О добавлении песка или других минеральных наполнителей не пишет. Подробно сообщено о составлении красок и их наложении при написании человеческого тела. Подготовительный слой под голубые колера рекомендуется делать из двух слоев: сначала наносить состав из белил с льняным маслом, а затем черную краску. В качестве связующего для голубого тона рекомендуется отвар из отрубей. Автор отмечает целесообразность использования в качестве красной краски для наружного декора красной охры, а для внутреннего – ртутной киновари. Золочение – на густую олифу, которую для тонких работ можно разжижать очищенной нефтью; допускается применение сока чеснока (как в иконописи).

Следующее издание зарубежных рукописей по технике живописи в переводе на русский язык было предпринято в конце 80-х гг. XIX века П. Я. Агеевым[5]. Из манускриптов, содержащих сведения по стенной живописи, он публикует манускрипт Ираклия «Об искусствах и красках римлян» (XIII–IX вв.), «Записку о разных искусствах» Теофила (XI – XII вв.), «Книгу об искусстве, или Трактат о живописи» Ченнино Ченнини (XIV в.), трактат о живописи Леонардо да Винчи (XVI в.). Все эти произведения позже были изданы полностью и в более совершенных переводах.

Манускрипт Ираклия[6] – самый ранний из западноевропейских (одни издатели относят его к VIII–IX вв., другие – к X в.) – состоит из трех книг. В этом трактате, посвященном исключительно производству керамики, пергаменту, тканям, только в одной 37-й главе упоминается зеленая краска, пригодная именно для стенной живописи. В других главах есть сведения о красках, которые применялись почти во всех видах средневековой живописи, в том числе и в стенной, к ним относятся ярь-медянка (гл. 38), сажа, киноварь, зеленая земля, азурит (гл. 50, 52, 57, 58).

Манускрипт Теофила «Записка о разных искусствах»[7], написанный в конце XI или начале XII в., также состоит из трех книг. Первая посвящена преимущественно станковой темперной живописи, краскам, и только в двух главах (2-й и 15-й) уделено внимание стенной живописи; вторая и третья книги посвящены стеклу, металлам, кости, драгоценным камням и другим материалам, используемым для изготовления предметов прикладного искусства. О стенной живописи по свежей штукатурке упоминается только в связи с советом применять краску «празелень». В главах о стенной живописи сообщается о составлении красок с известковыми белилами и яичным желтком для работы по просохшей штукатурке.

При изучении древнерусской живописи большую пользу могли бы принести рукописи стран Балканского полуострова. К сожалению, из известных 12 трактатов, хранящихся в Болгарии, еще ни один не опубликован, хотя подготовка их к изданию уже началась. Судя по статье А. Сковран[8] – югославской специалистки по средневековой живописи, в ее стране также еще не опубликованы соответствующие письменные источники. В своей работе «Введение в историю монументальной живописи» А. Сковран основное внимание уделяет необходимости изучать тексты средневековых трактатов в сопоставлении с современными методами химических и физических исследований объектов живописи. В статье упоминаются основные труды по истории техники средневековой живописи, вышедшие в XIX в. в Германии (Э. Бергер, В. Греку), Франции (Ж. Лумвер), дореволюционной России (Н. Петров, Д. Ровинский), а позднее в Советском Союзе (Н. Чернышев) и в Югославии (С. Фискович, С. Радойчич), а также средневековые манускрипты, как изданные, так и хранящиеся в рукописных отделах некоторых библиотек Западной Европы и Югославии.

Несколько отдаленные, но восходящие к единой ранней средневековой технике стенной живописи сведения содержит «Книга об искусстве, или Трактат о живописи», написанная в конце XIV в. Ченнино Ченнини[9]. В ней 23 главы посвящены стенной живописи по сырой (альфреско) и сухой (альсекко) штукатурке. Описано пользование красками на воде, красками с известковыми белилами, с различными эмульсионными связующими и с высыхающими маслами.

В главах, посвященных описанию техники фресковой живописи, автор уделяет внимание «итальянской манере», которая заключается в нанесении верхнего слоя извести, согласно очертаниям рисунка (синопией), на нижний слой штукатурки. Этот способ в русской средневековой живописи, по-видимому, никогда не применялся. Однако ранний вариант этой манеры, более близкой к манере Джотто, обнаружен в псковской росписи 1313 г. в соборе Снетогорского монастыря.

Описание процессов стенописи у Ченнини начинается с составления штукатурного раствора из извести с песком. Подробно разъясняется, из каких красок следует составлять тона для писания лиц молодых и старых, а также одежд различных цветов. В качестве эмульсионного связующего в технике альсекко рекомендуется состав из цельного яйца с соком побегов фигового дерева. Для живописи масляными красками – пигменты растирать на вареном льняном масле. Дополнительные главы посвящены тому, как делать рельефы на штукатурном слое из извести на лаковом или восковом связующих, а также наложению золота и имитирующих его металлов.

Изготовлению и качествам различных пигментов (в том числе и для стенной живописи) посвящено 27 глав книги, вязанию и хранению кистей беличьих и щетинных – 3 главы.

Кроме описания специфически итальянских приемов стенной живописи, трактат содержит рассказ о многих способах использования материалов, пришедших в живопись эпохи Ренессанса (а также в средневековую русскую живопись) из Византии.

«Десять книг о зодчестве» написаны Леоном Батистой Альберти в 50-х гг. XV в.[10] О живописи и ее материалах сведений очень мало, но они существенны. Уделено внимание подбору минерального сырья для обжига с целью получения доброкачественной извести и алебастра (упоминаются советы Плиния). Известковую штукатурку автор рекомендует составлять с песком (для живописи – лучше речной песок) и мраморной крошкой. Для улучшения сцепления штукатурки с кладкой советует использовать стенные гвозди из меди. Считает, что для живописи по сырой штукатурке пригодны только природные минеральные краски, а по сухой – возможны и искусственно приготовленные. О красках на льняном масле упоминает как о новом материале для стенной живописи. Для упрочения поверхности слоя штукатурки (и живописи) рекомендует не только сильно уплотнять ее, но и обрабатывать воском или мастикой, а затем прогревать.

Большое количество сведений о монументальной живописи опубликовано немецким специалистом прошлого века Эрнстом Бергером В книге «Техника фрески и техника сграффито»[11]. Она посвящена истории техники фресковой и темперной западноевропейской живописи вплоть до начала нашего века. Книга начинается со сведений от Витрувия и Плиния, включая средневековые трактаты, даже те, в которых имеются незначительные упоминания об этом виде техники. Автор использует тексты многих манускриптов и изданий, касающихся специфики западноевропейской техники стенной живописи. Из близких к русской средневековой технике стенописи он привлекает сведения из рукописи Дионисия. Э. Бергер использует вышедшие в Германии, соответственно в 1846 и 1879 гг., «Книгу о фресковой живописи» (без указания имени автора) и книгу И. Шраудольфа, а также средневековые трактаты, опубликованные Меррифильд в Лондоне в 1846 г.

Технику фресковой живописи (как и сграффито) Э. Бергер излагает (кроме обзора манускриптов) в технологическом порядке. Он пишет о материалах для штукатурки, их химических и физических свойствах (известь, ее приготовление, песок, составление штукатурных растворов). Большое внимание уделяет сведениям о добавлении в штукатурный раствор молока и его продуктов (казеина), объясняя свой интерес результатами анализа тирольских штукатурок.

Надо отметить, что изучать русскую живопись, полностью отвлекаясь от западноевропейской, нельзя. Поэтому так важны отрывки, приведенные Э. Бергером из текстов (трактатов) Леона Батиста Альберти, Джорджо Вазари, замечания Гуевары, указания Боргини, Арменино, Пачеко, Поццо, Мартина Кноллера, Паломино и др. (XV–XVIII вв.).

В книге Э. Бергера уделено особое внимание причинам порчи стенной фресковой и темперной живописи и старым способам реставрации и поновлений ее в Западной Европе.

Русские рукописи

Самые ранние русские рукописные источники, содержащие сведения по технике стенной живописи и технологии материалов, относятся к XVI в. Большая группа рукописей XVII в. также имеет эти сведения. Рукописные списки XVIII и XIX вв., как правило, к стенной живописи прямого отношения не имеют. Это в основном сборники рецептов по книгописанию к иконописи, составленные в старообрядческой среде для сохранения старых традиций. И все-таки эти старинные рецепты и советы чрезвычайно полезны для практики современной техники стенной живописи, так как содержат сведения, которые не могут быть возмещены только химическими и петрографическими исследованиями.

В трех рукописных сборниках XVI в. приведены данные о стенной живописи; два из них впервые изданы Г. Д. Филимоновым[12], а позднее – Д. А. Григоровым и П. Симони. Это «Подлинник иконописный», где сообщается о рефти, о приготовлении пшеничного отвара для лазори, киновари и сурика, указывается, что в черные тона нужно добавлять охру, а краски затирать на воде, лица писать по слою, называемому «санкирем». Дан совет, из каких красок составлять санкирь и последующие более светлые тона «охрения».

Другой сборник, более полный, имеет раздел «Память, как писать стенное письмо». В нем написано, как подготавливать и промывать известь, насекать лен для штукатурного раствора, как со стены срубать старую штукатурку с росписью и вставлять «левкасные гвозди». Новый штукатурный слой под живопись предлагается наносить в два приема. Порошки пигментов замачивать водой для писания по свежей штукатурке. При составлении рефти употреблять черную краску с добавлением в нее порошка яичной скорлупы или ямчуги. Лазорь разводить на отваре льняного семени, а киноварь – на пшеничном отваре.

Третья рукопись, датируемая самым концом XVI в., была издана Н. И. Петровым[13]. Она составлена, согласно записи в тексте, «от греческих обычаев о церковном и настенном письме» человеком, называвшим себя епископом Нектарием; написана по-славянски и содержит много сведений, типичных как для русской, так и для балканской техники стенной живописи. В ней приводится несколько рецептов известкового раствора для стенной живописи, сообщено, какие краски можно использовать по известковой штукатурке и как накладывать листовое золото на густую олифную прокладку. Текст рукописи насыщен конкретными советами и описаниями составов. Особенно интересны сведения о подготовке извести; здесь впервые встречается совет выдерживать ее массу перед использованием в течение пяти – шести лет. Подробно описаны процессы промывки: обычная промывка на протяжении семи недель, промывка с дополнительным вымораживанием. Последняя, в частности, была применена в 1642 –1643 гг. при обработке извести, предназначенной для росписей стен московского Успенского собора. В рукописи Нектария рекомендуется также к извести добавлять отвар из мелкотолченой еловой коры, ячменного зерна и овсяной муки. Тот факт, что составы, приведенные в тексте Нектария, были выявлены позднее аналитическим путем в русской стенной живописи XVI в. и в живописи XVII в., подтверждает важность указанного источника в изучении древнерусской стенописи, невзирая на «сербское» происхождение автора.

Рукописей XVII и XVIII вв. сохранилось значительно больше, но только в некоторых из них можно найти сведения о стенной живописи. Издание их было начато в первой половине XIX в. К. Калайдовичем и П. Строевым, продолжено во второй половине XIX в. Д. Ровинским, Д. Григоровым и П. Аггеевым и завершено в XX в. П. Симони, В. Щавинским и Н. Фигуровским. Не все публикации равноценны по содержащимся в них сведениям о технике и материалах стенной живописи. Одни издатели ограничивались опубликованием подлинных текстов (К. Калайдович и П. Строев), другие сопоставляли их, выявляя взаимосвязь (Г. Д. Филимонов, П. Симони, Н. И. Петров), третьи прослеживали особенности развития техники русской живописи (Д. А. Григоров, В. А. Щавинский).

Самая ранняя публикация рукописи XVII в., содержащая сведения по стенному письму в России, осуществлена К. Калайдовичем и П. Строевым[14]. Это «Уста в стенному письму», в котором приводятся незначительное количество советов, как составлять тона, смешивая краски, и последовательность наложения красок в процессе живописи. Повторно «Устав» публикуют Г. Д. Филимонов, Д. А. Григоров и П. Симони.

Вторая рукопись XVII в., вошедшая в издание К. Калайдовича и П. Строева, представляет собой довольно полный текст еще одного «Устава стенному письму». Он начинается с описания процесса гашения и промывки извести с добавлением в нее сеченого льна. Описано: сбивание старой штукатурки; установка левкасных гвоздей и оштукатуривание стен; прорисовка изображений; прокладка рефти под лазорь; способ разведения большинства красок на воде, а лазори, киновари и сурика – на пшеничном клее; перетирание яри медянки с квасцами; составление тонов для писания лиц и одежд.

И. Забелин публикует среди других материалов одну рукопись по технике стенной живописи («Как писать стенное письмо»), датируя ее XVI–XVII вв.[15] Позднее П. Симони относит ее, согласно палеографическим признакам (скоропись XVII в.), к XVII в. В рукописи сообщается о переподготовке стены под живопись, о промывке извести от водорастворимых солей (ямчуги), насечке льна, о том, как ставить левкасные гвозди и штукатурить. Основную массу красок предлагается разводить на воде, лазорь приготовлять на отваре льняного семени, а киноварь – на пшеничном отваре; рефть составлять из черной краски с добавлением порошка яичной скорлупы или ямчуги; листовое золото накладывать на олифу, разведенную «нефтью» (вероятно, керосином).

Первая публикация сведений из «Уставов» и «Подлинников», специально посвященная только стенной живописи, осуществлена Д. А. Григоровым[16]. Он публикует параллельно с составленным им (по рукописным источникам) обзором материалов и технологий русской стенной живописи сами тексты рукописей XVI–XVII вв. (в качестве приложения), включая и те, что ранее были изданы Г. Д. Филимоновым, К. Калайдовичем, П. Строевым и И. Забелиным.

Д. А. Григоров впервые публикует целиком еще три рукописи XVII в.; он отмечает, что из известных ему 23 рукописных подлинников, находящихся в различных хранилищах, только 7 содержат главы по технике стенной живописи. Тексты этих 7 рукописей по их содержанию он разделил на 3 группы.

Тексты первой группы имеют следующие рекомендации: гасить известь мелкую, белую; промывать около трех недель, процедить, добавить короткие волокна льна; стесать старую штукатурку со стены и установить левкасные гвозди; оштукатуривать такую поверхность по размеру, на которой можно окончить всю живописную работу за один день; рисунок наносить жидкой охрой на воде; голубую краску (лазорь) приготовлять заранее, киноварь и сурик делать на пшеничном отваре; в черную краску добавлять охру; краски разводить на воде (указано, какие краски с какими смешивать для получения тонов); лица писать раньше одежд.

Рукописи второй группы имеют некоторые отличия в рекомендациях по технологии материалов: в гашеную известь класть льняное волокно до промывки, промывать ее шесть недель (ежедневно или через день), перемешивать и сливать воду. Писать по свежей поверхности штукатурки можно до двух дней; если краска не будет впитываться, добавить связующие (яичный белок или мед). Большинство красок растирать только на воде, за исключением багровой и черной (их – на белке или меде), а известковые белила и лазорь – на пшеничном отваре. Лазорь можно растирать на желтке или белке, сажу – на цельном яйце. Даны советы, как выбирать клейковитую пшеницу, в качестве черной краски рекомендуется использовать уголь еловый, а рефть (темно-серый тон) составлять из порошка угля, добавляя известковые белила. Красками писать начиная с рефти, затем писать лица. Перед золочением сырую штукатурку прокрашивать охрой, а после просыхания покрывать густой олифой. Приведены правила приготовления густой олифы и вязания кистей из свиной щетины. Для мытья кистей рекомендуется отдельный сосуд с водой, чтобы грязной кистью не пачкать приготовленные краски.

В рукописях третьей группы предписано: после очистки стены от старой штукатурки обильно ее смочить, затем закрепить левкасные гвозди. Штукатурить следует железной лопаткой. Писать по свежей штукатурке красками, затертыми на воде. На связующих затирать только лазорь (на льняном отваре) и киноварь (на пшеничном отваре), рефть составлять из сажи и толченой яичной скорлупы или ямчуги. Золотить по густой олифе, разбавленной очищенной нефтью (керосином).

Несмотря на то что издание рукописей, предпринятое П. Симони, называлось «К истории обихода книгописца, переплетчика и иконного писца при книжном и иконном строении»[17], в нем приводятся сведения, относящиеся к стенной живопи си, ибо автор рукописи употребляет термин «иконное письмо» в широком его значении, т. е. как изображение канонизированных лиц и связанных с ними событий. П. Симони впервые издал текст «Указа стенному письму» второй половины XVII в. по рукописи Московского главного архива Министерства иностранных дел. По содержанию эта рукопись очень близка к рукописи, опубликованной Д. А. Григоровым. В ней также рекомендуется промывать известь, ранее смешанную с льняными волокнами, в течение шести недель. Отличие «Указа» заключается в том, что здесь дан совет при просыхании поверхности штукатурки смочить ее чистой водой и перетереть деревянной лопаткой, а рекомендация заменять киноварь красной охрой для наружных росписей отсутствует. В этих двух рукописях, в отличие от большинства рассмотренных ранее, где сказано о сбивании старых росписей для возобновления стенописи, даны советы, как «починивать», т. е. подправлять красками на клеевом и эмульсионном связующих, старую живопись, не удаляя ее.

Всего из опубликованной П. Симони 21 рукописи 6 содержат сведения по исполнению стенной живописи. В ряде рукописей, посвященных иконописи и книжному делу, есть главы о материалах, применяемых в стенной живописи (о красках, клеях, их приготовлении).

В 19 4 8 г. Н. А. Фигуровский[18] опубликовал вновь обнаруженную рукопись сборника различных рецептов: «Альбертус славный. О таинствах женских, еще о силе трав, камней, зверей, птиц, рыб. В Амстердаме, у Юдона Юношения лета 16 4 8. Переведен же слово от слова с латинского на славянский и написан лета господня 16 7 0, от создания же мира 7178». Сборник имеет 10 8 рецептов и только один «Указ, как (пишется. – В.Ф.) седина у стенного письма», очень короткий и неясный по содержанию.

Русские документальные письменные источники

К этой группе относятся распоряжения XVII в., записи в «Расходных книгах», отчеты дипломатов и таможенные книги, книги торговые, записи путешественников и редкие экземпляры средневековых посланий.

О времени создания многих стенных росписей, именах художников сообщают летописные своды, изданные в Полном собрании русских летописей. Из них мы узнаем об исполнении известными русскими художниками росписей в городах и монастырях, о приезжавших в Россию иностранных мастерах, и хотя в летописях нет собственно сведений о материалах и технике живописи, однако при расшифровке результатов современных химических и физических анализов сообщения о приезжих мастерах бывают полезны для поиска аналогий в опубликованных исследованиях зарубежных специалистов.

Приезды в Россию иностранных художников, так называемых греческих (т. е. из Византии и Балканских стран), и создание ими росписей в различных районах страны способствовали распространению технологических традиций и приемов, на основании которых развивалась и формировалась техника стенной живописи в России.

Первым в России начинает публиковать русские документы И. Забелин. Он подбирает ряд непосредственно относящихся к стенной живописи документов из архива Оружейной палаты. В первую очередь он публикует сметные соображения к росписям московских соборов – Успенского (1642) и Архангельского (1652). В них перечислены краски, материалы для клеев – связующих стенной живописи (пшеница, яйца, клей, осетровый), материалы для кистей (свиная щетина, беличьи хвосты) и всякая посуда, нужная в процессе стенописания. Некоторые документальные письма-распоряжения о материалах живописи, в частности о черной краске для стенной живописи, добываемой в XVII в. под Звенигородом, И. Забелин публикует в издании «Домашний быт русских царей прежнего времени»[19].

Наиболее насыщены сведениями о материалах живописи, их расходовании, об организации и порядке производства работ публикации А. И. Успенского, в частности «Расходные книги Успенского собора 1642 –1643 годов»[20]. Из этих книг можно узнать порядок создания ныне существующих росписей стен московского Успенского собора, начиная от составления смет. В них вписаны имена всех художников, мастеров-штукатуров, названия мест, из которых завезена известь, и количество ее в бочках, порядок промывания извести и вывод из нее водорастворимых солей, а также составление стенного левкаса (штукатурного раствора) с насеченным льном, указаны все краски и даже количество камней для их перетирания, количество яиц и пшеницы для выварки клейковины, количество щетины, беличьих хвостов и других материалов для вязания кистей, число ведер олифы и фунтов золота для золочения и много других важных подробностей.

В издании «Царские иконописцы и живописцы XVII в. Словарь»[21] опубликованы выдержки из «Расходной книги Оружейного приказа», где содержатся сведения об извести, красках, выданных на живописные работы, в том числе и на стенные росписи.

В «Словаре патриарших иконописцев»[22] опубликованы архивы Патриаршего и Казенного приказов, многие страницы которых посвящены материалам, отпускавшимся художникам для стенных росписей.

А. А. Викторов[23] и Н. Оглоблин[24] издали сведения, извлеченные из архивов Дворцового и Сибирского приказов конца XVI–XVII в., о находках и разработках минерального сырья, необходимого для производства красок.

В книге М. Довнар-Запольского «Торговля и промышленность Москвы XVI–XVIII вв.»[25] сообщается о красках, которые изготовляли в Москве.

Таможенные книги[26] дают точные сведения о том, из какой страны, в каком количестве и по какой цене привозили в Россию краски в XVII в. О красках ска зано также в донесениях дипломатов XVII в.[27] В частности, И. Кильбургер[28], приехавший в Россию со шведским посольством в конце 1673 г., сообщает о красках, поступающих в Россию из других стран, и красках русского производства.

Все документы, изданные в названных выше источниках и имеющие сведения о красках, были позднее вновь опубликованы (при значительном дополнении другими архивными записями) в IV томе капитального труда П.M. Лукьянова «История химических промыслов и химической промышленности в России до конца XIX в.».

Интересные сведения находятся в дневнике архидиакона Павла Алепского, сопровождавшего своего отца – патриарха при поездке в Москву в середине XVII в. Он описывает особенности приготовления в России известкового раствора из извести высокого качества и песка[29].

В «Повесть о Евфимии», митрополите Новгородском (XV в.), включено очень существенное сообщение о том, что ранее чем через год на вновь возведенные стены здания нельзя наносить штукатурку под живопись. Необходимо, чтобы кладка достаточно просохла, иначе сырость от строительного раствора повлияет на стенную роспись[30].

Послание Епифания Премудрого Кириллу Тверскому[31] содержит сообщение о том, что Феофан Грек, в отличие от других художников-монументалистов, при создании росписей не пользовался образцами. Из этого следует, что во времена Феофана художники-монументалисты имели образцы для создания стенных росписей.

Специальные исследования по технике стенной живописи

Отечественные монографии и статьи. Это самая значительная по содержанию, но очень малочисленная группа публикаций, посвященных исследованиям техники древнерусской монументальной живописи.

Первое издание, содержащее сведения по стенной живописи, вышло в 1849 г. И. П. Сахаров[32] в своем труде пишет о технологии стенной живописи палехских иконописцев XIX в., сохранявших практические приемы яично-темперной и клеевой живописи, применяемые на рубеже XVII–XVIII вв.

Специальное исследование техники русской стенной живописи было осуществлено Д. А. Григоровым на основании изучения текстов рукописей, при безусловном знании автором практики создания произведений стенной живописи. Подготовительные работы и сам процесс стенописания он разделяет на следующие этапы: приготовление левкаса; левкашение стены и письмо красками; затирание красок на связующих, приготовление связующих и кистей; поновление старой живописи и живопись по старой штукатурке; золочение. Автор отмечает, что существовало два способа подготовки извести и рабочего раствора, содержащего льняные волокна. О возможности писать по вновь выложенной кладке он (следуя текстам рукописей) не сообщает. Далее в книге рекомендуется писать по свежей штукатурке в течение одного-двух дней. Если поверхность высохла, то в краски следует добавить связующее из яичного белка или мед. Прорисовка по штукатурке – охрой на воде, под голубую краску нужно подложить слой рефти, а затем писать лица и одежды; краски затирать на воде, кроме лазори, киновари, сурика, багра и черной краски. Для писания зрачков глаз черную краску следует затирать на яйце с добавлением охры. Указано составление тонов (санкиря, охрений) для писания тел. Чтобы не ошибиться в соотношении тональностей сырой и просохшей живописи – опробовать краски на оштукатуренной поверхности кирпича. Клеи приготовлять на водном отваре зерен пшеницы и льняного семени. Перед золочением по сырой или сухой штукатурке нанести слой охры (на воде). Через месяц после просыхания свежей штукатурки – золотить по густой олифе (дан способ ее приготовления).

С историей техники живописи и, главным образом, с последовательностью в работе красками русских средневековых художников знакомит статья Л. Дурново[33]. В ней впервые высказывается мнение о том, что русская стенная живопись в основном выполнена в комбинированной манере, т. е. сочетает две техники – фресковую и темперную.

В 20–30-х гг. вышло несколько монографических изданий, которые содержат главы по материалам и технике стенописи. Среди них следует особенно выделить книгу Д. И. Киплика «Техника живописи»[34], которая с 1926 по 1948 г. переиздавалась пять раз. Общий раздел книги посвящен пигментам-краскам. Основное внимание уделено краскам XX в., о многих из них есть исторические справки; указаны некоторые технологические особенности красок, отмечена их химическая стойкость. Особенности подбора красок для фресковой живописи и альсекко рассмотрены в разделе «Фресковая живопись», где прослеживается связь русской и византийской фресковой живописи. Технологические сведения о материалах штукатурки (известь и песок) помещены в раздел «Монументальная живопись». Книга Д. И. Киплика составлена как учебное пособие по технике живописи для студентов художественных институтов.

В другой своей работе[35] Д. И. Киплик дал общие определения (и различные существующие толкования) техник альфреско, альсекко, темперы и др., встречающиеся в специальной русской литературе и в переводных публикациях с западноевропейских языков.

Достойный особого внимания труд был написан В. А. Щавинским[36] на основании изучения римских, западноевропейских и русских источников. Собственно к истории технологии древнерусской монументальной живописи относятся главы VI, «Стенное письмо», и VIII, где приведены древние русские краски (киноварь, сурик, черлень, ярь, ярь венецианская, празелень, зелень, сафтгрин, лазорь, лавра, синь, синило, голубец, лазорь берлинская и крутик), в большинстве случаев употреблявшиеся и в стенной живописи (кроме иконописи и книжного дела). Глава «Стенное письмо» написана на основе 20 русских списков «Уставов» и «Наставлений» (XVI–XVIII вв.), «Расходных книг», а также текстов итальянского трактата Ченнино Ченнини и афонской рукописи Дионисия Фурнаграфиота.

Глава о красках написана на основе многочисленных русских и западноевропейских письменных источников, В. А. Щавинский использовал еще не переведенные в то время на русский язык средневековые манускрипты. Сведения из древних и средневековых источников сопоставлены с опубликованными общеисторическими источниками (дневники иностранных путешественников, русские торговые и расходные книги), а также минералогической и технологической литературой XIX – начала XX в. Существенным недостатком, мешающим установить все использованные источники, является то, что автор скончался, не завершив свою работу, и не назвал их. Но это не снижает значения его труда, основное достоинство которого – в четком освещении вопроса о материалах и технологии древнерусской стенной живописи.

Книга художника Т. Г. Гапоненко[37] охватывает технологические особенности всех видов монументальных росписей, начиная от первобытного искусства, и содержит краткие сведения о древнерусской живописи. Изложение отличается лаконизмом. Основная цель автора – доказать перспективность развития советской монументальной живописи. Большое значение в познании развития техники стенной живописи в России имеют две книги, написанные Н. М. Чернышевым[38],[39]. В первой он сочетает исторические сведения из западноевропейской и русской литературы с практикой исполнения стенных росписей при использовании всех ее техник: фресковой, клеевой, эмульсионной и масляной. Вторую книгу, вышедшую почти через четверть века, автор посвятил результатам своих экспериментальных поисков и сопоставлению их с материалами из письменных источников по технике стенной живописи. Эти сведения он сравнивает с результатами визуальных наблюдений над техникой и манерой, над красками росписей двух различных эпох: начала XIV в. и рубежа XV–XVI вв. (стенописи собора Снетогорского и Ферапонтова монастырей). Большое внимание уделено краскам местного происхождения, использованным для создания росписей.

В короткой статье Н.M. Толмачевской, известной художницы-копиистки монументальной живописи, сообщается об основных моментах последовательного наложения красок русскими средневековыми художниками, т. е. о порядке живописного процесса[40].

Книга «Техника фрески» написана тремя авторами как руководство для практической работы и посвящена главным образом материалам и технике современной фрески[41]. В этом ее основная ценность. Технология отвердения известковой штукатурки, пигменты, их связь со штукатуркой сравниваются с результатами исследований древних штукатурок и пигментов, в частности с результатами анализа красок росписи XVIII в. в церкви Варвары в Ярославле. Авторы сочетают историческую технологию с современной практикой, подтверждая свои выводы экспериментальными работами, исследованиями и наблюдениями.

В. В. Чернов в справочном пособии, наряду с современными ему материалами и техниками стенной живописи, коротко и последовательно излагает основы технологии древнерусской стенописи[42].

Художник-реставратор Е. А. Домбровска я в 1950 г. опубликова ла обстоятельную статью «О заболеваниях древней фресковой живописи и методах ее реставрации»[43]. В ней в краткой форме дана классификация монументальной живописи по ее техническим особенностям. Главное внимание уделено причинам разрушений монументальной живописи и методам ее реставрации. Статья написана на основе рукописи «О технике древнерусской фресковой живописи и методах ее реставрации», составленной Е. А. Домбровской еще в 1937–1939 гг. и хранящейся в архиве Третьяковской галереи. Постоянная практика реставрации монументальной живописи, наблюдательность, а также ярко выраженное стремление автора подкрепить наблюдения химическими анализами и другими исследованиями дают все основания считать рукопись Е. А. Домбровской первым обобщающим трудом в изучении русской монументальной живописи, в котором использованы результаты анализов.

В историческом обзоре «Заметки по технике русских стенных росписей Х – XII вв.» Ю. Н. Дмитриев освещает вопросы техники русской живописи раннего периода[44]. В ней он выдвигает проблему технологической взаимосвязи монументальной живописи России с живописью Греции, Византии, Кавказа, северо-западной Европы (на основании работ приезжавших в Россию мастеров). Свои предположения автор подтверждает сведениями из летописных сводов и результатами стилистических сопоставлений росписей. Технология стенной живописи изложена в общих чертах.

А. В. Виннер опубликовал две работы по стенной живописи. Одна посвящена материалам и технике древнерусской стенной живописи XI–XVII вв.[45], а другая – материалам и технике монументальной декоративной живописи русской, западной и восточной[46]. В предисловии к первой книге автор пишет, что «микрохимический анализ пигментов» произведен по 93 объектам, исследовано 1580 проб. Эта работа в основном выполнена автором, за исключением 14 контрольных анализов, сделанных инженером-химиком Е. Е. Надеждиной.

Следует отметить, что именно этим 14 контрольным анализам, выполненным специалистом, безусловно, можно доверять. Остальные 1566 анализов нельзя считать обоснованными. Так, автор утверждает, что посредством собственных анализов смог выделить «охру золотистую греческую» среди других желтых охр, чего не могут сделать сейчас, спустя 25 лет, очень квалифицированные аналитики. А. В. Виннер определяет из органических красок «бакан венецианский» в отличие от других баканов. Эти пигменты якобы применены в росписях конкретных зданий. Такой же «точностью» отличаются и анализы штукатурок, где в процентном количестве выражены даже волокна льна, давно сгнившие и превратившиеся в прах в образцах из таких древних памятников, как Десятинная церковь (X в.) и Софийский собор в Киеве. На основании подобных «анализов» воссозданы соотношения извести и наполнителей с точностью до тысячных долей. В описании манер исполнения росписей автор использует данные других специалистов, не указывая, у кого он их заимствовал, и даже не сверяя эти данные с самими произведениями живописи. В примечаниях отсутствуют ссылки на мнения других исследователей, они заменены «списками литературы».

Очень краткие сведения о классификации монументальной живописи содержатся в книге М. В. Фармаковского, посвященной хранению и реставрации музейных коллекций[47].

В книгу В. В. Тютюнника о материалах и технике живописи, посвященную материалам и свойствам грунтов, пигментов, связующих, красок и т. п. всех техник живописи, включены фресковые и другие виды монументальной живописи[48].

Только материалам и технике древнерусской стенной живописи посвящен мой доклад на конференции Международного совета музеев в 1965 г.[49] Краткое содержание доклада было издано в 1969 г. на русском языке[50].

В нем говорится, что основой изучения стенописи являются химические и оптические исследования фрагментов росписей. Живопись XVI – начала XVIII в. изучается в сопоставлении результатов ее анализа с данными письменных источников.

В дополненном виде история техники стенной живописи в России от конца Х до начала XVIII в. изложена в другой моей работе[51]. В ней рассмотрено, как известковые штукатурки менялись на протяжении семи столетий: в ранних росписях часто использовали известково-цемяночные и известково-известняковые штукатурки; на рубеже XIII–XIV вв. появляются двухслойные штукатурки, резко различающиеся по составам; с конца XV в. начинают преобладать известково-известняковые штукатурки, замененные в XVI в. чисто известковыми. Во все периоды основным фибровым наполнителем были волокна льна, соломистые крайне редки. Своеобразие состава штукатурок обусловило процесс гашения и обработки гашеной извести.

Рисунок под живопись наносили жидко разведенной желтой охрой, другие краски применяли редко. Рисунок обычно дополнительно обозначали, процарапывая его по поверхности штукатурки. В живописи использовали местные краски в сочетании с привозными из разных географических поясов. Характерно сочетание техники фрески с живописью на связующих по сухой штукатурке. С веками развивается преобладание живописи по просохшей штукатурке. Краски перетирали на желтке куриного яйца, отваре пшеничных зерен, реже использовали другие клеи. Золото листовое наклеивали на охряную подложку, покрытую слоем густой льняной олифы.

Сопоставление аншлифов образцов красочного слоя с результатами анализов пигментов дало автору возможность установить сильное изменение цвета живописи, возникшее в результате ряда причин. Все древнерусские стенные росписи имеют не те соотношения тонов, которые были первоначально. Этого до сих пор не учитывали историки искусства при изучении стенной живописи.

Монографии и статьи иностранных специалистов

Часть иностранных книг о монументальной живописи переведена на русский язык. Переводы начали публиковать в 30-е гг. в связи с возрождением в нашей стране техники стенной живописи. В тот период вышли в свет: книга Э. Бергера, книга об искусстве Ченнино Ченнини и книга П. Бодуэна «Техника фресковой живописи»[52]. В ней коротко освещены этапы использования фресковой живописи во Франции. Технология материалов в основном относится к позднейшим временам и к древнерусской живописи отношения не имеет. Из старинных способов гашения извести автор считает наиболее технологичным тот, который описывает Ченнино Ченнини и который отличается от принятого в средневековой России.

Чешский специалист Б. Сланский в книге «Техника живописи» подробно пишет о средневековых и современных темперных и клеевых красках для живописи, и в том числе для стенной[53]. Техника фрески, составы и технология штукатурного слоя, так же как и у П. Бодуэна, восходят к трактату Ченнини, однако в книге достаточно полно даны технологические характеристики материалов стенной живописи, что может пригодиться при изучении древнерусской стенописи.

Итогом состояния изучения техники стенной живописи в Европе можно считать доклад П. Филиппо на конференции Международного совета музеев в Ленинграде в 1963 г.[54] П. Филиппо доложил об особенностях техник живописи стран Западной Европы в различные эпохи и их взаимосвязи. Вслед за живописью римской эпохи в Италии он рассмотрел особенности ранневизантийской стенописи, отметил, что сочетание фрески с техникой альсекко преобладает над чистой фреской, и под твердил это на примере росписей церкви Санта-Мария Антиква, катакомб церкви Климента в Риме и Кастельсеприо, около Милана. П. Филиппо сообщил о способах нанесения штукатурного слоя, разметках композиции, исполнении рисунка и особенностях построения красочного слоя. Из памятников XI–XVII вв. балканских стран он остановился на тех, которые расположены на территории Югославии. Из известных рукописных источников он ссылается на Нектария, на манускрипт «Книга об искусстве зографов» из Хиландарского монастыря на Афоне и ряд других рукописей. Большинство их содержит сведения, характеризующие влияние западноевропейских приемов на позднегреческую (афонскую) живопись.

П. Филиппо отметил прямую близость техники византийской с греческой и балканской, сопоставил на основании публикаций югославского специалиста З. Блажича сведения из манускриптов с результатами современных исследований техники и материалов монументальных росписей, сохранившихся на территории Югославии. Эта часть текста доклада П. Филиппо содержит материал, свидетельствующий об общих чертах в стенописи стран балканского полуострова и древнерусской монументальной живописи.

В разделе о технике живописи романского и готического искусства П. Филиппо приходит к выводу о близости их к византийской (следовательно, балканской и русской) стенной живописи. Изучая стенописи этого времени, он отметил идентичность манеры и последовательности нанесения красок в монументальных росписях с последовательностью живописного процесса производства миниатюр, описанного в манускрипте Теофила. Результаты современных исследований живописи эпохи итальянского Возрождения он сопоставляет с текстами Ченнино Ченнини.

К технике древнерусской живописи близко исполнение стенописи в памятниках Болгарии, особенно относящихся к XI – XIV вв. За последние 20 лет техника болгарской монументальной живописи в основном изучена Л. П. Прашковым на основании химических и физических исследований образцов штукатурок и красок. Результаты исследования Л. П. Прашков сопоставляет с историческими сведениями о памятниках. Благодаря его систематической работе техника монументальной живописи, ее изменения и местные особенности исследованы начиная с XI в. (стенописи в Бачковском монастыре)[55].

На основании изучения технологии росписей в церкви Георгия в Софии Л. П. Прашков убедительно датирует разновременные ее части XI–XIV вв.[56] Технике стенной живописи XIII в. посвящен его специальный доклад[57]; об особенностях техники живописи XIV в. церкви Сорока мучеников в Тырново опубликована статья[58]. Методике исследований и их результатам посвящены еще две статьи[59]. Последняя, написанная Л. П. Прашковым совместно с химиком З. М. Желнинской, посвящена методике и результатам химических анализов[60]. Технические особенности стенописи Болгарии с конца XII по конец XIV в. последовательно изложены Л. П. Прашковым в его диссертационной работе[61].

Из книг и фундаментальных статей по технике живописи, не переведенных на русский язык, некоторые могут быть полезны при изучении древнерусской живописи. Специальное издание о настенной живописи вышло в Братиславе в 1954 г. Его автор – крупнейший чешский специалист Ф. Петр[62]. Первая часть книги посвящена технике, вторая – реставрации стенной живописи. В тексте содержится много рецептов по технике средневековой стенной живописи. Общими с русской живописью являются разделы, посвященные пигментам и связующим.

Для изучения древнерусской живописи определенный интерес представляет книга итальянского специалиста Л. Роза[63]. В ней разбирается последовательность нанесения красочных слоев как в римской, так и в средневековой живописи, в том числе ранние манеры византийской живописи именно в том аспекте, как они были восприняты в домонгольской Руси.

В статье «Материалы стенной живописи» И. Плестерс изложены результаты химических исследований штукатурного и красочного слоев[64]. Автор выделяет киноварь и ультрамарин как пигменты, затираемые на органических связующих, в отличие от остальных красок, используемых в технике фрески. Статья в основном посвящена стенописи храма Софии в Трапезунде.

В книге К. Вельте «Материалы и техника живописи» большое внимание уделено стенописи[65]. Для изучения древнерусской стенной живописи представляют интерес исследования средневековой европейской живописи. Автор приводит технологические сведения о красках, часть из которых применялась и в древнерусской живописи. Отмечается значение использования для изучения стенной живописи микрошлифов, особенно на косо направленном срезе, так как на нем легче наблюдать даже очень тонкие красочные слои.

В изучении древнерусской стенописи особое место принадлежит польским исследователям истории и техники монументальной живописи. Это обусловлено тем, что на территории Польши есть росписи, созданные в XIV–XVI вв. русскими художниками или выполненные в традициях русско-византийской живописи. Это росписи в Сандомире, Супрасле и Люблине. В. Моле, описывая эти памятники, ограничивается общими определениями, констатируя, что техника росписей, исполненных на территории Польши, тяготеет к русским техническим традициям[66]. Л. Лебединска считает, что супрасльские росписи по технике ближе к той, о которой сообщается в «Типике» Нектария, и относит их технику к русско-византийской[67], что не исключает, на наш взгляд, возможности исполнения этих росписей приехавшим из России мастером.

Польские исследователи П. Рудневский, М. Самборский[68] и В. Залевский[69] анализируют особенности техники и стиля росписей в Люблине в связи с проводимой реставрацией. Сведения их конкретны, обусловлены непосредственными наблюдениями и аналитическими исследованиями грунтов-штукатурок, характера и приемов прорисовки изображений, а также технических приемов исполнения живописного слоя. Технике монументальной живописи посвящены статьи Ф. Зудера[70] и П. Рудневского[71], рассматривающих результаты анализов штукатурок и красочного слоя памятников Супрасля и Люблина. В статье П. Рудневского сопоставляются краски, штукатурки и особенности стенных росписей часовни в Люблинском замке (1418) с супрасльскими росписями, исполненными около 1550 г.

Обзорная статья по материалам и технике этих же стенных росписей написана С. Стависким[72]. К ней приложен обширный список литературы. В небольшой по объему работе С. Ставиский дает сжатый, но четко построенный обзор опубликованных рукописных источников – афонских и русских. Основное внимание он уделяет грунту стенной живописи – известковой штукатурке, сопоставляя сведения из рукописей с исследованиями советских специалистов. Особое предпочтение среди рукописей он отдает «Типику» Нектария. Одним из выработанных в России способов приготовления известковой штукатурки он считает смешение извести старого и свежего гашения. По его мнению, из стран византийского круга цемяночные штукатурки первыми начали применять русские мастера. Автор отмечает также, что русские единственные из всех средневековых мастеров применяли левкасные гвозди. Технические особенности росписей, исполненных русскими художниками в Польше в XV и XVI вв., С. Ставиский сравнивает с результатами исследований советскими специалистами памятников на территории СССР. Важный раздел о красках очень краткий. С. Ставиский скептически относится к возможности употребления в живописи органических связующих. Те связующие, которые были обнаружены исследователями в результате химического анализа, он считает не первоначальными, а внесенными при позднейших поновлениях и реставрациях. Будучи недостаточно осведомленным в истории развития техники стенной живописи в России, С. Ставиский приходит к выводу, что в России техника живописи «…на протяжении веков по своей сути оставалась фресковой, темперная же или какая-нибудь другая техника имели второстепенное значение». Этот неточный вывод основывается на том, что находящаяся на территории Польши русская стенная живопись, бесспорно, имеет черты фресковой живописи. Таким образом, С. Ставиский исключает колоссальное количество стенных росписей XVI–XVII вв., занимавших в истории русского искусства значительный период, когда преобладала темперная техника.

В работах иностранных специалистов приведено много полезных сведений о красках, используемых во всех видах живописи, и в том числе стенной. Это особенно относится к публикациям последних десятилетий, так как приведенные в них выводы построены на химических и физических анализах, выполненных с применением новейшей техники.

А. Аугусти сообщает о красках помпейских стенных росписей и средневековых красках[73].

В статье Г. Вольфарта даны сведения о пигментах, применявшихся в западноевропейской живописи, и их приготовлении[74] (пигменты-краски этого же состава использовали и древнерусские художники).

Интересна статья А. Рафта по исследованию синей краски «лазурь»[75]. Статья построена на химических исследованиях проб красок, взятых с произведений средневековой живописи, и сравнении их с описанием «лазури» в трактате Теофила. Обычно под этим термином подразумевали краску «азурит» – медную синюю, А. Рафт выяснил, что этот же термин относится к краске из ляпис-лазури – ультрамарину. Выяснение этого факта важно потому, что в древнерусской живописи применяли обе краски и терминология их также недостаточно уточнена.

Статьи об отдельных памятниках

Как правило, эти статьи опубликованы в различных исторических и технических сборниках или специализированных журналах. Одни из них в основном посвящены материалам, технике и особенностям технологических приемов монументальной живописи, другие – историко-искусствоведческим или химико-технологическим вопросам, связанным с техникой стенописи.

Разделить эти два типа исследований невозможно, так как «технолого-искусство ведческие» и «историко-искусствоведческие» работы, особенно в последние десятилетия, очень сблизились. Среди изданий обоих типов особенную ценность представляют статьи об отдельных памятниках, написанные на основании результатов химических и других исследований с привлечением современных достижений точных наук.

Перечислять или систематизировать все историко-искусствоведческие работы, содержащие отдельные сведения по технике, манере и последовательности исполнения росписей, почти невозможно, к тому же в большинстве их содержатся очень краткие и не всегда компетентные с точки зрения технологии высказывания. Однако некоторые работы отражают весьма существенные наблюдения над приемами исполнения росписей и этим разъясняют отдельные вопросы техники древнерусской стенной живописи.

В 1882 г. была выпущена статья М. Соловьева в связи с очередным поновлением росписей в Кремлевских соборах[76]. Автор описывает технику росписи 1642 г. московского Успенского собора на основании документов XVII в., опубликованных И. Забелиным.

Первое исследование состава штукатурок под стенными росписями Софии новгородской было выполнено в начале 90-х гг. и опубликовано в 1894 г. В. В. Сусловым[77]. Он сообщил, что в Софийском соборе стены первоначально были покрыты обмазкой, составленной из извести с наполнителем из порошка обожженной керамики, а также применена штукатурка с добавлением соломы злаков.

При исследовании собора, проведенном Г. М. Штендером[78], наблюдение В. В. Суслова было подтверждено и уточнено.

О росписи начала XII в. в барабане собора, об особенностях ее трехслойной штукатурки, верхний слой которой содержит фибровые наполнители (солома, костра, волокна льна или пенька), а также идентичности ее состава составу штукатурки первого престола написано в статье В. В. Филатова[79]. Статья посвящена в основном пигментам красочного слоя, особенностям построения штукатурного слоя и обнаруженному изменению тонов живописи, происшедшему более чем за 800 лет.

В Софийском соборе Новгорода росписи исполнялись в разное время, поэтому состав штукатурок различен. Например, на мартирьевской паперти под «Деисусом» XII в. штукатурка нанесена в один слой с незначительным вкраплением частиц кирпича, песчинок и волокон льна. Манера исполнения живописи на ней также своеобразна. Об этом пишут В. Г. Брюсова[80] и А. Л. Монгайт[81].

Из приведенных выше источников видно, насколько разрозненны сведения по технологии создания одного памятника. Не лучше обстоят дела с изучением техники стенописи и многих других памятников.

В 1924 г. была издана статья М. Макаренко, посвященная древнейшим русским росписям сооружений XI – XII в.[82] Автор считает, что в этот период на Руси не применяли технику фресковой живописи, а делали росписи по сухой штукатурке, красками на яйце или другом клеющем составе. Это мнение не нашло подтверждения при исследованиях с применением современных физических и химических средств экспертизы и было опровергнуто.

Много различных мнений имеется по поводу росписей Софийского собора в Киеве. Свои наблюдения над особенностями стилистических манер и приемов наложения мазка кистью во фресках XI в. (связанные с раскрытием части росписей собора) высказали П. Юкин и К. Некрасов[83]. Более полные сведения после раскрытия всех сохранившихся древнейших частей росписей приводит Г. Н. Логвин[84]. Для каждой части храма он отмечает характерную последовательность нанесения штукатурного слоя, основываясь на особенностях соединения разновременных штукатурок по местам их стыков. Мастера, как правило, исполняя росписи, продвигались слева направо и сверху вниз. В некоторых местах обнаружены нарушения этого правила. Штукатурку наносили на поверхность, предназначенную для завершения одной композиции в технике фрески.

Отмеченные Г. Н. Логвиным особенности характерны как для византийских, так и для русских стенных росписей и сохраняются вплоть до первой половины XVIII в.

Аналогичного типа наблюдения и описания, касающиеся росписей конца XII в. в Дмитриевском соборе Владимира, даны в работах И. Э. Грабаря[85],[86], А. И. Анисимова[87], В. Н. Лазарева[88],[89] и Н. П. Сычева[90]. В этих исследованиях авторы высказывают свое мнение об исполнении различных частей росписи собора двумя группами мастеров: византийскими и русскими. Рассматриваются исполнение рисунка и различные манеры работы кистью. Н. П. Сычев, кроме описания приемов и последовательности наложения красок, дает анализ разметки композиции сидящих апостолов.

В статье о росписях в Дмитриевском соборе А. И. Анисимов приводит описание особенностей живописного слоя росписей XII в. в соборе Антониева монастыря в Новгороде, а также приемы наложения красок различными группами художников, исполнявших роспись конца XII в. в церк ви Спаса-Нередицы под Новгородом. О различиях манер пяти групп мастеров, работавших в Спасе-Нередице, пишет М. И. Артамонов[91]. Эти же наблюдения он высказывал и несколько раньше, описывая особенности приемов наложения пробелов двумя различными группами художников, исполнявших росписи Спасского собора Мирожского монастыря в Пскове[92].

В статье А. В. Бетина[93], написанной на основании наблюдений стенописи Успенской церкви в селе Милетово под Псковом в период реставрации, отмечены особенности состава трехслойной штукатурки, колорит и приемы построения красочного слоя.

Особенностям фресок на внутренних и наружных стенах древнейшего памятника русского зодчества – Успенского собора в Киево-Печерской лавре и древней традиции полихромного решения экстерьера архитектурных сооружений посвящена совместная публикация В. В. Филатова и А. П. Шептюкова[94].

В работе А. Л. Монгайта о фресках XII в. в Спас-Евфросиниевском монастыре в Полоцке кратко сообщается о своеобразии техники и колорите росписей[95]. Автор констатирует особенность штукатурного раствора – цемяночного с мелкотолченой крошкой и наличие графьи, а также отмечает, что лица на фресках написаны в светло-желтых тонах с коричнево-красными контурами.

В результате наблюдения над раскрытием древних стенописей XII в. в церкви Бориса и Глеба в Кидекше под Суздалем Н. П. Сычев дает подробное описание особенностей рисунка и красочного слоя[96]. А. Д. Варганов при аналогичных условиях подробно исследовал манеру исполнения росписей начала XIII в. в Рождественском соборе Суздаля[97].

Статья Н. Н. Воронина посвящена безымянному храму конца XII в., обнаруженному в результате археологических раскопок за речкой Рачевкой в Смоленске[98]. Н. Н. Воронин проводит визуальное обследование раскрытых росписей и дает подробное описание манеры живописи (в дополнение к своей предыдущей публикации[99]). Он отмечает, что росписи выполнены в мало свойственной тому времени комбинированной манере. Фрески сочетаются с многочисленными темперными прописями деталей изображения, это придает произведению пастозность и особую звучность цвета. Рисунок по штукатурке выполнен традиционно – контуры прорисованы желтой охрой.

По манере трактовки форм автор устанавливает, что мастеров было несколько, причем одни тяготеют к живописной передаче изображения, а другие – к графической. При больших объемах храма поражает обилие небольших фигур росписи, сохранившейся в нижних частях сооружения.

В методике Е. Г. Шейниной по снятию росписей храма на Рачевке приведены существенные дополнения к описанию техники живописи, сделанной Н. Н. Ворониным[100]. Установлена толщина штукатурного намета (от 10 до 25 мм), в котором имеются вкрапления угля. Штукатурка в основном однослойная, местами двухслойная, но состав слоев одинаков. Древние мастера проводили предварительную разметку рисунка с применением графьи. Рисунок выполнен желтой и местами красной охрой. Использованы краски минеральные, охры желтые, красные, коричневые, зеленые, ультрамарин синий, толченый уголь (черная краска), известковые белила (белые краски).

Аналогичные сведения о манере исполнения стенной живописи в другом памятнике XII в. – церкви Архангела Михаила в Смоленске сообщает В. Г. Брюсова[101].

С. С. Чураков, наблюдая в процессе реставрации росписи Андрея Рублева и Даниила Черного в Успенском соборе во Владимире, сделал свои выводы об особенностях работы этих двух великих русских художников и высказал предположение по поводу того, какие из композиций стенописи исполнены тем или другим из мастеров[102].

В. Н. Лазарев суммировал свои исследования об организации и распределении работы в дружине древнерусских художников, о значении мастера в ней, о различии манер исполнения стенной живописи[103].

В последние годы вышло несколько научных статей о приемах геометрического построения произведений древнерусской живописи.

Н. В. Гусев опубликовал свои наблюдения о системе построения композиций, о соотношении пропорций фигур с архитектурными модулями зданий церкви Спаса-Нередицы, Дмитриевского и Успенского соборов во Владимире и церкви Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря[104]. Вопрос о построении композиции центрального коробового свода под хорами в Дмитриевском соборе затронут также в упомянутой статье Н. П. Сычева, а позднее в моей работе[105].

На основании вышеприведенных статей историко-искусствоведческого характера получить исчерпывающие и бесспорные сведения о материалах и технике древнерусской стенной живописи невозможно. Безусловно, более надежные сведения, часто уточняющие атрибуцию, дают результаты химических, физических и, в частности, оптических исследований. Подобного рода исследования необходимы также и для того, чтобы раскрыть особенности технологии и материалов живописи предшествующих эпох и применить их для создания современных высокопрочных стенных росписей.

Первый опыт изучения химического состава штукатурок древнерусских стенных росписей был выполнен в Высшем художественном институте в конце 1920-х гг., когда была вновь создана кафедра монументальной живописи. Н. П. Коротков провел химический анализ штукатурок стенных росписей XII–XVI вв.: фрески «Константин и Елена» XII в. в Софии новгородской, росписи церкви Бориса и Глеба XII в. в Рязани, Успенского собора во Владимире, Рождественского собора (рубеж XV–XVI вв.) Ферапонтова монастыря, Покровского собора XVI в. в Александрове и др.[106]

Особенно широко подобного рода исследования стали проводиться в конце 40-х – начале 50-х гг. В 1955 г. П. М. Лукьянов опубликовал результаты анализа красок стенной живописи Георгиевского собора в Новгороде (XII в.), церкви Покрова на Козлене в Вологде (XVIII в.), Рождественского собора Ферапонтова монастыря (начало XVI в.), Смоленского собора Новодевичьего монастыря (XVI в.), церкви Бориса и Глеба (XII в.) в Кидекше и др.[107]

О красках росписей, исполненных Дионисием с сыновьями в соборе Ферапонтова монастыря, в начале XX в. писал В. Георгиевский[108]. Он первым обратил внимание на возможное использование для живописи местных цветных камешков и глин. Его предположения были подтверждены химическими анализами, результаты которых опубликовал П. М. Лукьянов[109]. О возможности использования местных ресурсов в качестве материалов для живописи высказал свое мнение и Н. М. Чернышев.

Не менее интересные результаты были получены нами при исследовании красок стенных росписей ряда других памятников.

Особенности колорита, манера нанесения красок в живописи Дмитриевского собора во Владимире изучались с привлечением химических и физико-оптических средств исследования. Так же исследовались особенности состава красок и техника исполнения росписей XVI в. в диаконнике московского Архангельского собора[110]. На основании анализа красок и рассмотрения стилистических особенностей памятника высказано мнение о том, что роспись исполнена художником, приехавшим с Балканского полуострова. Еще две статьи[111],[112] посвящены краскам, технике исполнения и первоначальному колориту росписи XII в. в барабане Софийского собора в Новгороде, выявленным на основании химических и оптических исследований. В этих же статьях подчеркивается значение фотографирования стертых изображений стенописи в фильтрованных ультрафиолетовых лучах для выявления утраченного рисунка росписи Андрея Рублева и Даниила Черного в Успенском соборе Владимира.

Целесообразность применения ультрафиолетовых и инфракрасных лучей для выявления не видимых глазом изображений в стенной живописи памятников Грузии убедительно доказал И. Н. Гильгендорф[113].

В моей статье «Особенности техники и состояние снетогорских росписей» опубликованы результаты анализа красок, проведенного во время раскрытия стенной живописи, выполненной около 1313 г.[114] Высказывается мысль о первоначальном полихромном колорите живописи и технике исполнения росписи, а также мнение об особенностях строения штукатурного слоя. Выявлен необычайный для древнерусской стенописи факт использования поверхности нижнего слоя штукатурки для нанесения на ней рисунка всей росписи. Разность в составах слоев штукатурок и наличие рисунка на нижнем слое сближает прием исполнения этой росписи с традициями художников итальянского Возрождения.

На основании физико-оптического изучения микроструктуры штукатурного слоя проведена датировка разновременных штукатурок церкви Рождества Богородицы в селе Городне и определено время исполнения самого раннего из сохранившихся фрагментов[115].

Интересные сведения для атрибуции и систематизации росписей дают петрографические исследования штукатурок стенных росписей памятников Украины и Белоруссии X–XII вв.[116] Установлено, что древнерусские мастера применяли не полностью обожженный известняк, и это придавало особые свойства стенной живописи. Выявленная особенность древней технологии совпала с результатами специальных исследований, проведенных в 40-х гг. XX в. с целью улучшения качества современных известковых штукатурок.

Труды в области технических наук

К этой группе публикаций относятся некоторые труды по минералогии, а также исследования технологические, химические и физические, в которых часто содержатся сведения, важные для техники древнерусской монументальной живописи. Рассматриваются исследования и публикации о промышленной технологии, стыкующиеся с исследованиями материалов и техники стенной живописи. Это касается добычи сырья, обработки материалов, технологии их использования, их физико-механических свойств, существенных при изучении древнерусской стенной живописи.

О добыче, обработке, применении строительных материалов и красок имеется специальная техническая литература, начиная от учебных пособий по материалам штукатурок и кончая публикациями результатов специальных исследований. Среди них следует упомянуть в первую очередь исследования В. Н. Юнга[117],[118],[119] о древнерусских строительных растворах, который пишет не только о составе цементирующего раствора кладки древних памятников Смоленска, Полоцка, Владимира и других городов, но и приводит методику анализа известковых растворов, без которой нецелесообразно проводить исследование штукатурок стенной живописи. По свидетельству ряда авторов, строительные материалы (вяжущие кладок), примененные в некоторых памятниках архитектуры Киева[120], Новгорода[121] и других, соответствуют составам и технологии штукатурок стенной живописи. Итогом исследования являются публикации И. Л. Значко-Яворского[122],[123] по истории и технологии различных вяжущих веществ, в том числе и известково-карбонатных, отражены история появления, технология приготовления извести и известковых растворов, а также современные методы их исследования; приведена обширная библиография.

Всем, кто изучает монументальную живопись, следует знать и особенности обжига извести в Древней Руси, сведения о которых дают исследования археологов и, в частности, А. Д. Варганова, описавшего печь, обнаруженную им около собора Рождества Богородицы в Суздале. В печи обжигали известняк, не использованный при возведении стен и создании росписей[124].

Сведения о технологических особенностях известковых растворов, о взаимосвязи наполнителей с вяжущим веществом и т. п. можно найти в многочисленных публикациях; среди них заслуживают внимания даже такие, которые на первый взгляд кажутся узкоспециальными. Это работы о карбонатной извести как вяжущем веществе[125], об особенностях доломитовой извести[126], о значении карбонатных и других наполнителей в известковых растворах.

Историкам искусства и реставраторам нужно знать, что имеется специальная техническая литература по добыче и обработке материалов для получения пигментов, из которых художники-монументалисты составляли краски, колеры и тона, а также исторические и аналитические исследования о красках, применявшихся художниками Древней Руси. Без знания минералогического состава пигментов нельзя понять и расшифровать результаты анализов этих пигментов, поэтому изучение их следует начинать со знакомства с литературой о минеральном сырье и способах получения красок. В этом отношении нужно отдать предпочтение в первую очередь изданиям последнего десятилетия[127], таким как «Природные пигменты Советского Союза, их обогащение и применение» К. И. Толстихиной[128], и книге Ю. А. Розанова и К. И. Толстихиной «Природные пигменты РСФСР»[129]. В них описаны составы местного сырья, его обогащение для получения пигментов, их технологические свойства и методы анализов; указана литература.

Однако в этих книгах из-за цензуры не были названы места залеганий и добычи природных пигментов, имеющие промышленные масштабы, что снижает значение этих изданий для изучения материалов древнерусской живописи, ибо из работ В. Георгиевского, Н. М. Чернышева, П. М. Лукьянова и др. известно, что художники часто использовали местные ресурсы (камешки, цветные глины и другие породы, вкрапленные и рассеянные в мизерных количествах), не имеющие промышленного значения.

Скрепляющими материалами пигментов монументальной древнерусской живописи, кроме углекислого кальция, служили органические природные клеи, получаемые из отвара пшеничных зерен, костей и кож животных, соковых выделений некоторых растений, куриного яйца и т. п. Составы клеев отражены очень скудно в литературе по технике живописи. Большинство авторов стараются обойти этот важный вопрос, заменив его простым перечнем названий.

Взаимосвязь связующих с пигментами в красках и со штукатурным грунтом, как правило, никогда не подвергалась специальному исследованию, поскольку в настоящее время основная масса старых связующих в стенной живописи по известковой штукатурке не применяется. Сведения об органических связующих, их составе, свойствах рассредоточены в специальной литературе о камедях, каллогеновых и других клеях. В изданиях исторического характера сведений об органических связующих средневековой живописи нет, исключение составляет статья В. П. Левашовой, в которой сообщено о добывании и использовании растительных и животных клеев в России[130].

Заключение

Подавляющее большинство рассмотренных в обзоре источников дает лишь отдельные разрозненные сведения о технике древнерусской стенной живописи. Труда, обобщающего их, до сих пор не создано. Это выдвигает задачу – создать единое исследование по истории развития техники древнерусской стенной живописи, разделив его на части согласно историческим и стилистическим особенностям стенной живописи на различных этапах ее развития от конца X до начала XVIII в. Для того чтобы создать такой труд, следует учесть недоработки по отдельным вопросам, отмеченные в обзоре, и привлечь еще не обнародованные, но проведенные в различных лабораториях реставрационных организаций аналитические исследования штукатурок, красок и манер исполнения живописного слоя памятников древнерусской живописи.

Такое издание нужно для историков искусства, для художников-монументалистов и художников-реставраторов. Одним – для правильного познания истории и технологии, другим – для использования многовекового опыта при создании произведений современной стенной живописи.

В. В. Филатов, С. В. Филатов

К истории технологии русской религиозной монументальной живописи

В древнерусских письменных источниках слово «фреска» не употребляется; с XVI в. известны уставы и указы «стенному письму на сыром левкасе». Термин «фреска» вошел в употребление в Италии с XIV в., когда появились и другие техники стенописи, например «секко». Сам же способ письма по сырой штукатурке известен был с античного времени. В России термин «фреска» начал входить в употребление только с XVIII в. и был связан с работами в России итальянских художников. Так, известно, что художник Карл Скотти написал в Зимнем дворце Петербурга несколько «исторических плафонов маслом и фреской»[131].

С появлением в XVIII в. клеевой, а затем и масляной стенописи от росписей по сырой штукатурке художники отказались. Новые для того времени в России техники быстро распространились и полностью заменили фреску. Связано это с большей простотой в работе и с более широкими художественными возможностями. Выбор техники стенописи во многом зависел от стилистической эволюции живописи на протяжении истории.

Между тем клеевая и масляная стенная живопись наряду с техническими и художественными преимуществами имеют один существенный недостаток. Они крайне нестойки в процессе эксплуатации зданий, легко реагируют на изменения температурно-влажностного режима и потому подвержены быстрым повреждениям.

Фреска

Интерес к технике русской фрески и начало ее изучения были связаны с реставрационными работами конца XIX – начала ХХ в., т. е. фактически с открытием древнерусской стенной живописи.

Интерес исследователей понятен – открывшиеся средневековые росписи сохранились без особых изменений, если не счи тать чисто механических повреждений. Конечно, фрески страдали из-за воздействия воды, но, тем не менее, они пережили многие столетия, тогда как росписи позднего времени, клеевые и масляные, разрушались довольно быстро.

Изучение техники русской фрески началось с поисков описаний способов работы мастеров. Тогда и появились публикации наставлений и уставов стенного письма, самые ранние из которых относятся к концу XVI в. и к XVII столетию.

В рукописных источниках XVI–XVII вв. довольно подробно описаны рецепты приготовления извести и красок для стенного письма. Рекомендуется жженую измельченную известь смешать с водой и гасить в течение шести-семи недель. Ежедневно известь надо перемешивать, воду сливать и заливать с избытком свежую. При этой промывке удаляются водорастворимые соли и ямчуга. Ямчуга в виде тонких прозрачных пластинок образуется на поверхности воды и представляет собой соли щелочных и щелочноземельных металлов, а также соли с кремнистыми соединениями (силикаты): карбонаты, нитраты и прочие примеси. Промытую известь рекомендовалось выдерживать в течение пяти-шести лет, прежде чем использовать ее под роспись. После гашения извести в нее следовало добавлять мелко порубленное льняное волокно.

Подробные сведения о приготовлении извести прослеживаются по расходным книгам 16 42 –16 43 гг. московского Успенского собора. Под роспись использовали составную известь. Ее свозили в Москву сотнями бочек из разных городов России. Смешивали известь многолетнего гашения с годовалой. Возможно, это делалось потому, что на большой объем работ многолетней извести просто не хватало. Источники XVI в. же рекомендуют использовать известь старого, многолетнего гашения – лет шести – десяти, чем старше, тем лучше. Старые мастера, как пишет составитель, выводили ямчугу так: в течение лета в замоченную известь периодически наливали и сливали воду, а к зиме левкас сгребали и покрывали рогожами. За зиму левкас вымерзал, и остатки ямчуги с поверхности соскребали и удаляли. Весной известь снова заливали водой, перемешивали и промывали шесть недель. «Когда вода и ее поверхность будут оставаться чистыми, то и грунт будет чист, крепок и вечен. И как этот левкас будет годен к стенному письму, переложить его в другое творило и процедить через грохот, да как он устоится, положить в него чистого, без костры, мелко иссеченного льну, перемешать хорошенько с известью, чтобы левкас получился довольно густым»[132]. В XVI–XVII вв. это был один из обычных способов гашения, в процессе которого известь не только гасилась (Са(ОН)2), но и частично карбонизировалась (Са СО_3). Такая известь не требовала инертных наполнителей (песка, толченой керамики), что можно наблюдать в штукатурках XVII в.

Прежде чем наносить штукатурку, стену обильно смачивали водой. Это делалось для того, чтобы стена не впитывала ее из левкаса. Оштукатуривался участок стены, который в течение дня можно было расписать. Поверхность штукатурки перед росписью заглаживали дублеными кожами.

По сырой штукатурке можно было писать пигментами, затертыми на воде. В некоторых источниках говорится, что писать пигментами без связующего по свежей штукатурке можно до трех дней.

Характерной особенностью древнерусской монументальной живописи была работа в смешанной технике. Роспись начинали по сырой штукатурке водными красками, а заканчивали темперой. Это подтверждают и химические анализы на связующие средневековых росписей, и письменные сведения XVI–XVII вв.

Большую часть пигментов затирали на яйце, а синие (лазурит, азурит) и красную киноварь – на злаковых отварах. Отвары клейковины готовили из семян пшеницы или льна. Семена варили в воде на медленном огне и следили за тем, чтобы они не полопались и крахмал не засорил клейковину. Отвар сливали, охлаждали и после этого готовили на нем синие и красные краски. В качестве белил использовалась хорошо и длительно прогашенная известь, разведенная водой. В качестве других пигментов использовались минеральные красители, устойчивые к щелочной среде известкового слоя.

Набор пигментов был небольшим. Охры (окислы железа), добывавшиеся на многих территориях России, имели много оттенков и градаций и были одной из наиболее употребимых красок в стенописи. Использовали художники и привозные пигменты. Известна из описаний, например, охра грецкая. Из других желтых красок применялась желть (РвО), которую получали прокаливанием свинцовых белил.

В XVII в. русским художникам известны были шишгиль и блягиль, приготовлявшиеся из соков растений, осажденных на мел. Но это были привозные пигменты, и пользоваться ими по сырой штукатурке было нельзя, их готовили на желтке.

Красные пигменты. Помимо уже упомянутой киновари распространена была черлень. Под этим названием подразумевались природные красные земли разных оттенков. Основным красящим веществом их являются окислы железа. Применялись, конечно, и жженая охра, и свинцовый красный сурик.

Известна со Средневековья краска багор, которую получали прокаливанием железного колчедана или красных земель.

Синие пигменты. Голубец – так назывались натуральный лазурит (ультрамарин) и азурит – минеральные соединения на основе окислов меди. Другой разновидностью этих красок с тем же названием была смальта – силикат кобальта.

Зеленые. Празелень – наиболее распространенная краска в Средневековье, это – природные зеленые земли.

Ярь-медянка искусственно приготовлялась при слабом подогреве в медных сосудах, в которые клали медные опилки и уксус или кисломолочные продукты.

Зелень делалась на основе малахита путем его перетирания.

Коричневые земли. Это минеральные земляные краски на основе окислов железа, как и желтые охры.

Черная. В качестве черной краски использовался в основном растертый древесный еловый уголь. В смеси с известковыми белилами он имел голубовато-серый цвет, использовался как прокраска по сырой штукатурке (рефть) для нанесения голубца после просыхания извести.

В основе технологии фресковой живописи лежат химические процессы, происходящие и во время приготовления извести для использования ее под роспись, и при выполнении самой росписи по сырой штукатурке.

Химические процессы от производства извести до выполнения росписи представляют собой замкнутую цепочку.

Приготовление извести для фрески

Для приготовления извести используются природные известняки, в которых присутствуют естественные примеси (окислы железа, магния, марганца и др.). По месту добычи известняка они называются: мячковский и коломенский в Подмосковье, тосненский и волховский – близ Петербурга.

При обжиге известняка применяются дерево, каменный уголь и др. Для фресок пригодна известь, обожженная на древесном топливе, так как при обжиге, например, на угле известь частично переходит в гипс.

В процессе обжига камень (СаСО_3) превращается в «жженую», т. е. негашеную, известь (СаО). Известь с минимальным количеством природных примесей называется «жирной», «тощая» известь содержит 30–40 % примесей (магнезия, глины). Для работы в технике фрески более пригодна «жирная» известь.

Для приготовления гашеной извести обожженный известняк измельчают до порошкообразного состояния и соединяют с водой. На один объем извести берется 3–4 объема воды. Жженую известь засыпают в сосуд с водой. Порошок извести пропитывается водой и оседает. Состав длительный срок перемешивают, многократно сливают и заливают новую, чистую воду.

В соединении с водой образуется гидрат окиси кальция Са(ОН)2, т. е. гашеная известь, которая и является вяжущим компонентом при изготовлении штукатурки для фресковой росписи.

Известковый состав с различными добавками (песок, толченый известняк, цемянка, уголь и растительные волокна) наносится на стену, предварительно обильно смоченную водой. После заглаживания и подготовки поверхности штукатурки пигменты, замешенные на воде, наносятся кистью на сырую штукатурку. В процессе высыхания состав отдает воду и химически соединяется с углекислым газом, содержащимся в воздухе. Происходит процесс карбонизации (образуется СаСО_3), при этом пигменты, соединенные с известковой поверхностью, становятся нерастворимыми, как и сама штукатурка. Таков химический процесс создания фрески.

Из описаний способов работ русских художников XVI–XVIII вв. можно видеть, что подготовка известковых растворов, подготовка пигментов и связующих для росписи стен в Средние века были очень четко отработаны. Из источников ясно, как проходили процессы гашения извести, какие добавки и наполнители применяли, какие и для каких пигментов готовили связующие.

Физико-химические исследования русской стенописи XVII в. во многом подтвердили сведения о красках и штукатурках этого времени.

Что касается более ранней русской стенописи, то о ней можно судить лишь по проводившимся физико-оптическим и физико-химическим исследованиям.

Такие работы начались в нашей стране в 1930 –1970-е гг. Эти исследования имели двоякую цель – изучить составы грунтов и красок в их временном и географическом диапазонах для более точной атрибуции русской стенописи и применить эти знания при выполнении реставрационных работ. От выявления технологии рос писей зависит правильность подбора реставрационных материалов. Кроме того, информация по технологии нужна была и художникам, которых привлекала фреска как долговечный материал, пригодный даже для фасадных росписей.

Лабораторные исследования древнерусской монументальной живописи, хотя и не были систематическими, дали общее представление об изменениях составов штукатурок на протяжении XII–XVII вв. и об их региональных особенностях.

Как правило, в древности штукатурки наносились на стену не в один слой. Первый служил для выравнивания поверхности кладки, второй (и иногда третий) наносился под роспись.

Наиболее древние штукатурки киевских и новгородских памятников содержали в своем составе толченую красную керамику в различных соотношениях с известью. Эти грунты называются цемяночными. Они имеют светло-розовую окраску разной интенсивности. Такие добавки становились препятствием для усадки извести при высыхании. Кроме того, цемянка придавала водостойкость известковой штукатурке. Такая штукатурка издревле использовалась во внутренней обмазке водохранилищ.

Так, в Софии новгородской штукатурка нижнего слоя (1108) была цемяночная, верхняя – без цемянки, но с добавкой песка и соломы. Песок, как и керамика, противостоял усадке штукатурки и ее растрескиванию, а солома придавала дополнительную пористость, необходимую для фрески. В штукатурке же середины XII в. того же памятника наблюдается уменьшение содержания соломы и появляются волокна льна. Добавка соломы или льна придавала штукатурке легкость, что немаловажно при оштукатуривании сводов.

Цемяночные штукатурки этого времени встречаются также в памятниках Смоленска, Полоцка, Пскова, Старой Ладоги, Старой Рязани.

В то же время в Кидекше, под Суздалем, в церкви Бориса и Глеба (1150-е гг.) была применена штукатурка без цемянки, к тому же тонкая, однослойная, нанесенная на кладку стен из белого камня.

С конца XIII в. и в XIV в. в новгородских памятниках цемянка уже не используется, а в качестве наполнителя применяется песок. В нижних слоях, как правило более толстых, песка больше, чем в верхних. Это наблюдается, например, в церквах Николы на Липне (1292), в церкви Спаса на Ковалеве (1380), в церкви Рождества на кладбище (1390-е гг.), церкви Федора Стратилата (1370-е гг.), в церкви Успения на Волотовом поле. В верхних слоях, как правило, с уменьшением песка добавляется лен.

В церкви Спаса на Ильине (1378), где роспись выполнял Феофан Грек, штукатурка имеет три слоя. Нижний слой с небольшой добавкой песка относится к первому оштукатуриванию интерьера. Два других – подготовка под саму роспись. Храм некоторое время стоял оштукатуренный одним слоем, потом по сухой штукатурке была сделана насечка и нанесен второй слой с большим количеством песка, затем третий – с добавкой небольшого количества песка и со льном – под роспись.

В Пскове, в соборе Мирожского монастыря (ок. 1140 г.), как и в других памятниках этого времени, в обоих слоях штукатурки содержится цемянка. В соборе Снетогорского монастыря (1313) в нижнем слое в качестве добавки – песок, в верхнем – только известь и лен. В Мелётовском храме (1463) цемянка со льном встречается в нижнем слое, в извести среднего слоя – цемянка, песок и лен, верхний же слой под роспись, тонкий, содержит известь почти без добавок.

В начале XV в. в Успенском соборе Владимира, в соборе Спас-Андроникова монастыря в Москве, в церкви Успения на Городке в Звенигороде, везде, где работал Андрей Рублев, штукатурки содержат добавки льна практически без песка в качестве наполнителя.

Звенигородская штукатурка, изученная более подробно, имеет в своем составе вместо песка толченый белый камень, лен, волоски конопли и клей животного происхождения. В Благовещенском соборе Московского Кремля в нижнем слое штукатурки вновь встречается цемянка – продолжение псковской традиции, поскольку храм строили псковичи. Но цемянки нет в слое штукатурки под роспись (сер. XVI в.). Так соединились псковская и московская традиции.

В XVI в. в памятниках московского и владимирского круга цемянка уже не встречается, в извести используется только лен. Это можно видеть и в соборе Ферапонтова монастыря (роспись 1502 г., Дионисий) и в Покровском храме Александровской слободы (сер. XVI в.), и в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря (1525 г., роспись – конец XVI в.).

В XVII в., как показали и письменные источники, и исследования, штукатурки имеют лишь добавки льна.

К сожалению, аналитические исследования древнерусских штукатурок пока все еще незначительны. Вместе со штукатурками исследовались и краски на наличие связующего. Анализы подтвердили, что древнерусские росписи делались в смешанной технике – сначала по сырой штукатурке, а затем дорабатывались темперными красками.

Присутствие связующих в красках найдено, например, во фрагментах Богоявленского собора (XII в.) Старой Рязани (компоненты желтка), Богоявленского собора (XIV в.) Москвы, в соборе Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря (1502).

Надежность фрески обеспечивается применением близких по физическим и химическим свойствам материалов. Для кладки стен использовались белый камень (известняк), кирпич, гашеная известь в качестве кладочного раствора, штукатурка – гашеная известь с наполнителями, краски и пигменты, химически соединенные со штукатуркой. Все эти материалы (сер. XVI в.) пористые, они пропускают через себя влагу, попадающую на поверхность стен, и влагу, идущую из стены, а вода является одним из важнейших факторов, влияющих на состояние росписи.

На поверхности стен в помещениях влага образуется в виде конденсата, осаждаясь из воздуха на холодную поверхность стены. В сами стены вода может поступать и снаружи, при попадании на них дождя или при капиллярном подсосе из почвы. В последнем случае вода может подниматься по капиллярам до 2–3 м. Это естественные процессы проникновения воды в стены. Фресковая живопись, имея пористую структуру, в некоторых пределах пропускает через себя мигрирующую воду.

На основе аналитических исследований и письменных источников XVI–XVII вв. просматривается эволюция техники древнерусской стенописи. Менялись составы штукатурки от цемяночных к известково-песчаным и чисто известковым. Техника письма все больше приближалась к яичной темпере начала XVIII в., которая на протяжении XVIII в. постепенно заменялась клеевой, а затем и масляной живописью.

Клеевая живопись

В России клеевая живопись начала входить в употребление с начала XVIII в. Она была широко распространена в Италии, где климатические условия для данной техники вполне благоприятны. Появление клеевой живописи в России связано именно с работами итальянских художников, которых приглашали в первую очередь для росписи дворцовых интерьеров. Применяли клеевые краски, конечно, и для церковных росписей, но до нашего времени сохранились лишь единичные примеры такого рода. Наиболее известный среди них – интерьер четверика собора Донского монастыря в Москве. В Мордовии в соборе Санаксарского монастыря в клеевой технике выполнена покраска стен и орнаментальные обрамления композиций, сами же сюжетные росписи выполнены маслом. В клеевой технике можно видеть росписи в двух церквах г. Бежецка, Тверской области, в Кресто-воздвиженской церкви г. Иркутска, в Софийско-Успенском соборе Тобольского кремля, в Казанском соборе Казанского монастыря в Ярославле.

Конечно же, в XVIII–XIX вв. росписи такого рода выполнялись и во многих других церквах, но в силу своей специфики и условий эксплуатации они не сохранились и со временем были заменены масляной живописью.

У этой техники есть как положительные, так и отрицательные качества. Зная технологию, можно понять, почему клеевые краски вышли из употребления для церковных интерьеров, но все же продолжали использоваться в дворцовых помещениях.

По сравнению с фреской и фреско-темперной живописью клеевая техника намного проще. Прежде всего, роспись выполняется по сухой штукатурке. Поверхность под роспись готовят следующим образом: штукатурка пропитывается водным раствором мыла или купороса. Состав его с некоторыми отклонениями следующий: на 16 л воды берется 1 кг мыла, на то же количество воды 1,2 кг медного купороса. Растворы наносятся на штукатурку в горячем виде для более глубокого проникновения. После высыхания наносится белый грунт, состоящий из 10 весовых частей клея, 80 частей тонкого мела, 120 частей воды и 2 частей квасцов.

Связующим веществом красок служит животный клей, в основном употреблялся обычный столярный. Вообще, пригодны такие клеи, которые хотя бы частично растворяются в холодной воде. Поскольку сваренный столярный клей в холодном виде все-таки студенится, а следовательно, затрудняется работа крас ками, клей проваривается с добавлением до 4 % гашеной извести.

Процентное содержание самого клея в воде колеблется в широких границах: от 6 % до 20 %. Для орнаментальной живописи использовался клей низкой концентрации, для сюжетных композиций концентрация увеличивалась.

Клеевая живопись внешне не сильно отличалась от темперной. Она имела матовую фактуру, особенно если концентрация клея для красок была низкой.

Ассортимент пигментов заметно расширился, поскольку при приготовлении красок для клеевых росписей необходимо учитывать, что для некоторых нужен более концентрированный клей (т. е. > 6 %). Это мел, умбра, кассельская земля, ультрамарин, брауншвейгская зелень, сиена, слоновая кость и сажа. Более высокая концентрация связующего придает этим краскам бóльшую прочность.

Использование клея низкой концентрации сообщает живописной поверхности эффектный бархатистый вид. Но при этом краски легко повреждаются трением. При высокой концентрации они изначально обретают прочность при механическом воздействии, но при этом снижается бархатистость фактуры. Со временем, при полном испарении воды на красочной поверхности, где клей более концентрированный, образуются трещины, постепенно превращающиеся в мелкую осыпь[133].

При работе клеевыми красками следует также учитывать, что приготовленные колера после испарения воды сильно высветляются тонально. Поэтому подбор колеров выполняется пробными выкрасками, проверяемыми после их высыхания.

В силу своей специфики – использования водорастворимых клеев – живопись, выполненная в клеевой технике, наименее прочная. Причем она повреждается не только прямым попаданием воды на ее поверхность (при этом образуются ореолы в виде потемневших пятен). На красочный слой воздействует и влага, находящаяся в воздухе, отчего клей постепенно теряет свои свойства, разлагается, служит питательной средой для плесени. Красочный слой ослабляется и становится рыхлым, легко повреждаемым при прикосновении. Что касается церковных росписей, то на них довольно быстро оседает копоть. Уда лить копоть с поверхности клеевой живописи почти невозможно, не повредив красочный слой. Поэтому в церковных росписях подобная живопись оказалась малопригодной и довольно быстро сменилась масляной, которая чуть позже, но тоже уже в XVIII в. стала входить в художественную практику в стенных росписях. В дворцовых интерьерах копоть скапливалась значительно медленнее, поэтому живопись там сохранялась значительно дольше, многие из росписей даже дошли до нашего времени.

Поскольку клеевая живопись выполнялась по сухой штукатурке, от пигментов не требовалась устойчивость к щелочи. Это дало возможность существенно расширить палитру пигментов за счет природных растительных красителей.

Стенная масляная живопись

В XVIII в. стенная масляная живопись довольно быстро вошла в обиход художников-монументалистов, поскольку по сравнению с клеевой она обладала большей прочностью, а по сравнению с темперной бóльшим удобством в практической работе на стене. Сами краски, затертые на масляном связующем, в отличие от клеевых красок и желтковой темперы, не портились в закрытых сосудах.

Распространение масляной живописи в России связано было с основанной в Петербурге Петром I Академией наук и курьезных художеств и в последующем с образовательной деятельностью Академии художеств. Освоенная русскими художниками техника письма маслом в станковой живописи на холстах была перенята и для стенописи.

Конечно, подготовка стены для росписи масляными красками существенно отличалась от фреско-темперной. Первым и главным требованием было то, что штукатурная основа должна быть сухой. Поэтому саму штукатурку следовало наносить на стены, когда они полностью просохли после строительства.

Известковая штукатурка, наносимая на стены, должна быть тщательно прогашенной, хорошо выстоявшейся, лишенной следов едкой извести, которая по всей глубине должна перейти в углекислую известь. В ней не должно быть водорастворимых солей, которые разрушают связующее грунтов и красок и выступают на поверхности в виде кристаллов.

Если в конце XVIII в. штукатурное основание, по традиции, было известковым с наполнителями (песок, льняное волокно, толченая керамика и пр.), то в XIX в. в известковые растворы стали добавлять гипс.

Гипс (сернокислый кальций СаSO_4) производили из природного гипсового камня путем обжига. В процессе обжига (t от 130°С до 170 °С) гипс декристаллизуется, отдает воду. При соединении с водой он снова кристаллизуется и схватывается в течение 10–20 минут.

Технология применения гипса известна с середины XVI в., и первые упоминания касаются Италии и Испании. В конце XVII–XVIII в. добавки гипса в левкас и гипсовые грунты нашли применение даже в русской иконописи, что, к сожалению, отрицательно сказалось на их сохранности.

Добавка гипса в известковые штукатурки пагубна и для стенной живописи. При воздействии влаги, при замерзании и оттаивании гипс, растворимый в воде материал, снова декристаллизуется, превращается в порошок, т. е. теряет механическую прочность и, являясь солью, разрушает саму живопись. Этот процесс может быть быстрым – при намокании стен при протечках или замедленным – при воздействии конденсата воздуха. Применяли же гипс потому, что он придавал штукатурке изначальную прочность, не давал усадки, т. е. штукатурка не трескалась, и ускорял твердение нанесенного на стены раствора.

Соотношение материалов в известково-гипсовых грунтах было различным, но примерный состав представлял собой одну часть извести, одну – гипса или алебастра, две – песка. Такой состав штукатурки был применен, например, в Исаакиевском соборе Петербурга.

Для сохранности росписей, выполненных по известково-гипсовым грунтам, необходимы были почти идеальные условия – плюсовая температура в помещении, отсутствие протечек и повышенной влажности воздуха. В зданиях церквей, изначально не предназначенных для отопления, обеспечить такие условия было практически невозможно, хотя в начале ХХ в. такие попытки делались. Так, например, в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря при устройстве отопления для сбора конденсатной влаги под окнами были сделаны водосборники и трубки, отводящие от стен потеки воды с окон.

Присутствие гипса со временем ослабляло и деструктировало штукатурку и разрушало красочный слой. Поэтому масляная живопись в церквах довольно часто правилась, участки поврежденной штукатурки заменяли, красочный слой промывали от копоти и частично или полностью переписывали.

Грунтовки

Для того чтобы предохранить красочный слой от отрицательных воздействий влаги, идущей из стены, и подготовить поверхность для росписи масляными красками, ее нужно было прогрунтовать. Для этого обычно штукатурку пропитывали горячей льняной олифой. Масло, заполняя поры, уменьшает паропроницаемость, при отвердении образует в соединении с вяжущим штукатурки водонерастворимые мыла, поверхность обретает водостойкость.

После высыхания олифы на поверхность наносили грунт на масляном связующем. Количество слоев грунта было различным, поскольку требовалось максимально выровнять поверхность под роспись. В грунты на основе олифы добавляли мел и пигменты. В XVIII – начале XIX в. грунты использовались цветные, позже, с середины XIX в. – белые.

Состав шпатлевочной массы был примерно следующий:

Олифа – 100 мл,

Скипидар – 20 мл,

Клей столярный – 20 мл,

Мыло – 2 г,

Мел – 500 г.

Готовили состав следующим образом: сначала получали масляно-клеевую эмульсию, смешивая теплый клей с олифой, затем добавляли растворенное в воде мыло; в полученную эмульсию при перемешивании постепенно засыпали порошок мела; в готовый состав добавляли скипидар.

Такой состав послойно, после просыхания каждого слоя, наносили на стену шпателями и выравнивали, после чего поверхность шлифовали. В XVIII–XIX вв. это делали выворотной частью шкур животных, позже другими абразивными материалами.

Краски

В отличие от довольно четких ограничений в цветах красок фрески и темперы набор колеров масляных красок был намного обширнее, поскольку красочный слой изолирован от штукатурки слоями грунтовок и шпатлевок.

Связующие. Основным связующим для пигментов, естественно, было льняное масло. Его использовали как в сыром, так и в вареном виде (олифа). На сыром масле затирали свинцовые белила. Все другие краски готовили на олифах. В XIX в. краски уже были фабричного производства как российские, так и привозные. Краски имели, кроме масла, различные добавки. Составы связующих изготовители не разглашали. В качестве добавки для масляных красок, пригодных в стенописи, применялся чаще всего воск. Во-первых, он придавал водостойкость, во-вторых, краски при высыхании обретали матовость, что необходимо для стенной живописи, так как блики от света из окон или дополнительного освещения мешают видеть изображение. Наличие воска в масляных связующих многократно подтверждается химическими анализами, проводившимися уже при современных реставрационных работах. Добавка воска к маслу составляла от 10 до 20 %.

В конце XIX и начале ХХ в. в стенных росписях в некоторых случаях художники пользовались красками на воско-смоляном связующем без масла. Эта технология была привезена в Россию художником Г. Гагариным из Германии, где он мог наблюдать в Мюнхене хорошее состояние росписей, выполненных в воскосмоляной технике на фасадах королевского дворца. Об этой технологии упоминал и Д. И. Киплик, который в 1930-е гг. в Академии художеств смоделировал и предложил состав связующего для стенописи, в который входили отбеленный воск (60 в.ч.), смолы, мастикс и даммара (120 в.ч.), скипидар (200 в.ч.).

С последней четверти XIX в. при работе масляными красками художники стали пользоваться составом «глютень» или «помада», представляющим собой омыленный воск. Основные компоненты этого состава – воск, скипидар, вода, нашатырный спирт. Это была эмульсия, которую примешивали к масляным краскам на палитре в процессе живописных работ.

Известно, что глютень использовали художники в стенописи храма Христа Спасителя (1875–1883), в росписях храма Александра Невского в Абастумани в Грузии (начало ХХ в., художник М. В. Нестеров). Таким образом, наличие воска и смол в составе красок дает дополнительные аргументы при датировках стенной масляной живописи позднего времени – последней четверти XIX – начала ХХ в.

Пигменты

Набор пигментов на протяжении XVIII и XIX вв. постепенно менялся, поэтому по пигментам можно ориентировочно судить о времени создания той или иной росписи в дополнение к стилистическому анализу.

С развитием химических промыслов количество пигментов, применявшихся в производстве масляных красок с XVIII в., постепенно увеличивалось. Наряду с обычно употреблявшимися пигментами, ставшими традиционными в предшествующие времена, появлялись новые, как привозные, так и местные. Этому способствовали и расширение, начиная с петровского времени, экономических связей с Европой, и поиски новых российских месторождений добычи сырья для красителей. Развитие местных промыслов поддерживалось государевой политикой, на что был издан указ Петра I. Образцы привозных пигментов рассылались по стране для поиска аналогичных местных. За границей, как правило, закупали в основном пигменты, так как готовые масляные краски невозможно было долго хранить – они высыхали. Поэтому краски на масляном связующем готовили уже на месте вплоть до середины XIX в., когда изменилась и стала более надежной упаковка готовых красок.

Белила

О происхождении красителей часто можно судить по названиям. Например, свинцовые белила, помимо известных с более раннего времени московских и кашинских, были немецкие, венецейские, испанские. Последние имели еще меловую добавку. Сами свинцовые белила – краска довольно прочная, но в смеси с серосодержащими красными пигментами постепенно темнеют. В XIX в. они вышли из употребления и были заменены новыми для того времени – цинковыми. Присутствие свинца или цинка в красочном слое является одним из ориентиров при определении датировки произведений живописи.

Красные. Среди красных цветов в XVIII в. сохраняются в основном ранее известные, такие как киноварь, сурик свинцовый, охра жженая. Распространенные в Европе бакан, краплак, кармин – пигменты органического происхождения – в русской монументальной живописи практически не применялись: медленно сохли и были несветостойкими. Они были более употребимы в станковой живописи. Искусственный краплак в середине XIX в. пришел на замену натуральному и стал более применим в стенописи. Он был и дешевле, и более надежен.

Желтые. Среди желтых пигментов, применявшихся в XVIII в., продолжали использовать прежде всего охры, имевшие различные оттенки в зависимости от месторождения, а также шишгель, раушгель и желть.

Охра – в основе водная окись железа (Fe (ОН)3) – могла отличаться оттенками в зависимости от мест добычи. Этот пигмент был наиболее дешевым, а следовательно, и распространенным в стенописи.

Еще один минеральный пигмент – желть, основой которого являются соединения окислов свинца, – был привозным, а следовательно, и более дорогим. Известна желть царьградская, бляйгельб, неаполитанская желтая.

Шишгель и раушгель в основе имеют органический краситель. Это привозные пигменты, которые к середине XIX в. были вытеснены минеральными красками на основе хрома и кадмия. Первые хромы появились в 17 9 7 г., производство кадмия началось в 1817 г. и существенно расширилось по оттенкам в 1829 г.

Коричневые пигменты (XVIII в.). Основные пигменты этого цвета – это умбра, сиена, мумия (железоокисные минеральные) и асфальт.

Сами названия «умбра» и «сиена» свидетельствуют об их происхождении. А производство мумии в XVIII в. было налажено в России. Их выпускали в Ярославле и в районе реки Унжи. В XIX в. в России эту краску стали называть черленью.

Асфальт имеет органический состав (битум) с примесью масел и смолы. Первоначально сырье добывалось в окрестностях Дамаска. Краска готовилась на основе венецианского терпентина, высыхающих масел и шеллака. Ее недостаток – размягчение при температуре +35°С.

Зеленые пигменты. В стенописи XVIII в. широко применялись минеральные пигменты. Широко известна ярь-медянка. Она обладает слабой укрывистостью, поэтому больше использовалась в смеси со свинцовыми белилами (бирюзовый цвет). Это пигмент, нестойкий к щелочам. В России производство этого пигмента и краски началось с середины XVIII в. в Москве и Петербурге.

Издревле известную в России краску с общим названием «празелень» получали отмучиванием зеленых земель. Пигмент состоит из глинозема, закиси железа, магния, калия и натрия. Другие ее названия – зеленая земля, веронская земля, богемская, кипрская. В зависимости от места происхождения имеет оттенки от сине-зеленого до оливкового. У нас наиболее известно лопатинское месторождение в Московской области.

Синие. Ультрамарин, азурит (голубец), берлинская лазурь.

Натуральный ультрамарин, известный уже по средневековой фреске, – это минерал ляпис-лазурь, или лазурит. Добывался в Средней Азии, а с конца XVIII в. – в южном Прибайкалье. В состав минерала входят силикат натрия, кремневокислый алюминий и сера. В искусственном ультрамарине, производство которого началось с 30-х гг. XIX в., сера находится в свободном состоянии, в отличие от натурального.

Азурит – минеральный пигмент, основу которого составляет углекислая медь. В масляной живописи, в отличие от более ранних техник, он мало применялся, так как в соединении с маслами обретал зеленую окраску. Его также нельзя смешивать со свинцовыми и кадмиевыми красками.

Берлинская лазурь. Эта краска была синтезирована в начале XVIII в., производство и распространение получила в XIX в. В России этот пигмент стали производить с середины XVIII в., чему способствовали опыты М. В. Ломоносова. Краску готовили из бычьей крови, щелочи, железного купороса и квасцов. В смеси с маслом краска хорошо сохнет, укрывиста, но высветляется под действием щелочей.

Черные. Кость жженая, черная земля, липа жженая. Слоновая кость жженая в России появилась в конце XVII в. Вообще, жженая кость изготовлялась из измельченных костей животных, обожженных без доступа воздуха. В результате пигмент представляет собой аморфный углерод, т. е. сажу.

Черная земля (олонецкая и другие) относится к черным глинистым породам. У нас этот пигмент известен и добывается с середины XVIII в.

Липа жженая и другие древесные основы (виноградная, персиковая кость) изготовлялись при сжигании дерева без достаточного притока воздуха. От жженой кости они отличаются остротой частиц пигмента, что видно при микроскопических исследованиях.

Пигменты и краски конца XIX – начала ХХ в.

К этому времени существенно изменилось и расширилось производство масляных красок. Синтезировались новые пигменты, производство как в Европе, так и в России стало действительно промышленным, фабричным. Совершенствовалась упаковка, поэтому стали выпускать не только пигменты для смешивания с маслом, но и большей частью краски, готовые к применению.

Европейские фирмы и фабрики в конце XIX в. выпускали до нескольких сот колеров красок с новыми и старыми названиями. При этом значительная часть красок были непрочными, т. е. меняющими цвет под воздействием внешней среды. Ассортимент красок, производимых в России, был гораздо скромнее. Так, на фабрике Досекина выпускалось 85 цветов, причем лишь небольшая часть их относилась к прочным. Русские художники этого времени пользовались красками как импортными с неизвестными характеристиками, так и отечественными. Применение плохо известных красок отрицательно сказалось со временем на состоянии не только монументальной, но и станковой масляной живописи.

Белила. Кремницкие белила в основе содержат свинец, но с примесью баритовых белил (ВаSOJ. Кроющая способность при этом ниже, чем у чисто свинцовых.

В других белилах – венецианских, гамбургских, голландских – примеси ВаS0_4 или шпата доходят до 60-80 %. Такие краски значительно уступают по прочности свинцовым и кремницким.

Цинковые белила, наиболее часто применявшиеся в XIX – начале ХХ в., имеют чистый белый цвет, достаточно свето– и атмосферостойки. Но кроющая способность их значительно ниже, чем у свинцовых, они медленно сохнут и растрескиваются. Со временем они становятся прозрачными.

Красные. Киноварь довольно устойчива к воздействию кислот и щелочей, но имеет и недостаток – она не светостойка. Кроме того, как и свинцовые белила, она не переносит смешения с другими пигментами. Ее продолжали выпускать, но в стенописи ею мало пользовались.

Более употребимы были другие краски, такие как издревле известные железоокисные. Они свето– и атмосферостойки и известны под названиями английская, индийская, венецианская красные, капутмортум, марсы красные.

Свинцовый сурик продолжали выпускать и в XIX в. Его недостатком является то, что со временем краска твердеет даже в надежной упаковке. Поэтому как художественная краска свинцовый сурик мало использовался, и в ХХ в. он был заменен новой – кадмием красным.

Кадмий красный – самая поздняя и самая прочная краска в масляной живописи. Ее начали производить после 1910 г. Это раствор сернистого и селенистого кадмия. Его цвета, от оранжевого до пурпурно-красного, зависят от соотношения указанных компонентов. Пожалуй, единственный, но существенный его недостаток – почернение в соединении с медесодержащими составами.

Краплак. В XIX в. производство краски расширилось, когда был синтезирован ализарин. Эта краска теряет прочность в смешении с белилами и охрами. Поэтому применение ее в стенописи было незначительным.

Желтые. Наряду с традиционными охрами и, например шишгелью (стильдегрен) с середины XIX в. и в конце XIX в. появляются новые краски промышленного производства.

К таким краскам относятся кадмиевые желтые и оранжевые. Они состоят из сернистого кадмия (Cd S) с добавками, в основном сернистого цинка (ZnS), и в зависимости от количества примесей имеют несколько цветовых градаций.

Хромовые желтые и желтые кроны – которые кроме хрома содержат соединения свинца – получили распространение с начала XIX в. Это укрывистые краски, но на свету могут изменять цвет к позеленению.

Цинковые желтые начали промышленно изготовлять с середины XIX в., но их не рекомендовалось смешивать с белилами, ультрамарином, кобальтовыми. Поэтому большее значение они имели для приготовления цинковой зеленой (смесь с парижской лазурью).

С конца XIX в. в обиход вошли стронциановая желтая, желтый ультрамарин. Эти краски прочнее желтого крона и цинковой желтой, но они не светостойки.

С конца XIX в. распространение в связи с хорошей светостойкостью получает гуммигут. Это – органическое соединение бальзама и камеди.

Коричневые. Как и в более раннее время, в XIX в. для приготовления коричневых красок в основном использовались железоокисные минеральные пигменты, цвета которых и наименования зависели от исходного сырья – глин разных оттенков. Их названия: кассельская, кельнская земля, ван-дик, прусская. К этой же группе относятся марсы.

С конца XIX в. новой по составу была марганцевая коричневая, производившаяся из марганцевой руды, с цветовым диапазоном от светло-коричневого до почти черного.

При этом продолжали выпускать и органические – асфальт и битум.

Зеленые. Эти краски продолжали в XIX в. готовить на основе зеленых земель и медесодержащих пигментов.

Новыми для XIX в. стали хромовые, кобальт зеленый, зеленый ультрамарин, зеленые смесевые.

Окись хрома, изумрудную зелень стали широко производить с 1860-х гг. – это очень прочные, атмосферостойкие краски, имеющие значительную градацию по цветам и оттенкам, устойчивые в смесях с другими пигментами.

Кобальт зеленый – иной по составу и цвету, обладает примерно теми же физическими свойствами, что и окись хрома.

Зеленый ультрамарин – это промежуточный продукт при получении синего и близкий к нему по составу; обладает достаточной прочностью.

К смесевым краскам относятся английская зеленая (или зеленая киноварь), зеленые лаки, сосновая зеленая. Все они обладают высокой светостойкостью.

Синие. Наряду с ультрамарином и берлинской лазурью в XIX в. широко вошли в употребление кобальтовые синие, фиолетовые, церролиум (тоже на основе кобальта). Это достаточно прочные краски как в чистом виде, так и в смесях. Единственный их недостаток – появление со временем мелких трещин.

Черные. К уже выпускавшимся краскам, таким как кость жженая и продукты пережога древесных пород, в XIX в. добавились сажи. Это ламповая и свечная копоть, газовая сажа. Основной их недостаток – длительность высыхания. Из минеральных пигментов следует отметить черную окись железа (марс черный) и графит. Эти краски наиболее прочные, отличаются от кости жженой лишь меньшей глубиной цвета.

Лаки. В монументальной масляной живописи покрывные лаки несли двойную функцию. Они делали красочный слой живописи более интенсивным и защищали его от внешних воздействий. В помещениях храмов при скоплении людей значительно повышалась влажность и температура воздуха. Повышение содержания воды в воздухе происходило также и при сезонных изменениях температуры и влажности. На холодную поверхность стены осаждался водный конденсат.

Красочный слой масляной живописи в силу специфики техники, в отличие от фрески и клеевой живописи, представляет собой влагонепроницаемую пленку. Поэтому эту прослойку нужно было беречь как от влаги, идущей из стены, что достигалось пропитками штукатурки олифой перед росписью, так и снаружи защитными лаками.

Кроме того, поверхность масляной живописи на стене должна быть матовой, чтобы не мешали обозрению блики и не были видны неровности поверхности стены, поэтому в лаки вводили воск. Воск также был дополнительной защитой от влаги. По составу лаки были масляные (на самом деле масляно-смоляные), смоляные и смешанные.

Основные компоненты всех видов лаков – высыхающие масла (как правило, льняное), растворенные в скипидаре смолы (янтарь, копал, канифоль, даммара, мастикс и др.) и сиккативы для ускорения высыхания лака. Для придания матовости в лаки добавляли расплавленный в скипидаре воск. В XVIII в. составы лаков были масляными, в XIX в. в употребление вошли лаки смоляные, но и в них вводилось небольшое количество масла.

Несмотря на такую защиту стенной масляной живописи, она тем не менее оказалась недостаточно прочной. Весьма суровые климатические условия средней полосы России, не говоря уже о Севере, довольно быстро оказывали отрицательное воздействие на этот вид монументальной живописи. Для того чтобы сгладить это, храмы, ранее не отапливаемые, пытались отапливать. Во вновь построенных храмах конца XIX в. устраивалось калориферное отопление и вентиляция. Это давало серьезный положительный результат.

В древних летних храмах, т. е. не имевших отопления, росписи, выполненные маслом, не могли быть долговечными. Когда же в XIX в. делались попытки организовать установкой батарей водяное отопление, они, естественно, дали отрицательный результат и способствовали еще более быстрому разрушению масляных росписей. Устройство отопления в таких храмах требовало утепления сводов, двойных столярных заполнений окон, входных тамбуров, вентиляции. Если же все эти условия не соблюдались, подача теплого воздуха вызывала быстрое появление конденсата, который и разрушал масляные росписи – происходило отторжение масляной водонепроницаемой пленки красочного слоя от пористой основы.

Техника масляной живописи, изначально не предназначавшаяся для стенописи, может использоваться в современных храмах с заданным температурно-влажностным режимом, где продуман, инженерно просчитан и осуществлен целый комплекс мер по отоплению и вентиляции. Что касается древних храмов, то приспособление их под отопление далеко не всегда осуществимо. Наиболее слабое место в них – это тонкие стены барабанов, утеплить которые невозможно. Далеко не всегда можно утеплить и своды.

Силикатная живопись А. Кайма конца XIX – начала ХХ в.

В конце XIX в. новая техника монументальной живописи получила распространение в Европе, в том числе и в России. Сам состав – жидкое стекло – был изобретен еще в XVI в. алхимиком Базелиусом Валентином. Опыты по приготовлению такого материала продолжались и в более позднее время. Большой интерес к работе по изготовлению жидкого стекла, называвшегося силициум-ликером, проявлял и Гете. В середине XIX в. немецкие ученые Иоганн Фукс и Петенкофер наладили промышленное производство этого вещества.

Что касается живописи на основе силикатного материала, то создание новой техники связано с инициативой короля Баварии Людвига I и химика Адольфа Вильгельма Кайма, разработавшего технологию приготовления красок и технику живописи на основе нового связующего. Изобретенная техника стенописи оказалась очень перспективной, поскольку обеспечивала краскам большую прочность, паропроницаемость, свето– и атмосферостойкость, намного превышавшие другие техники монументальной живописи XIX в.

Силикатное связующее является продуктом сплавления при высоких температурах кремнезема – белого кварцевого песка (SiO_2) с углекислым калием (К_2О) с избытком щелочи. В отличие от обыкновенного (натриевого) стекла, этот материал не содержит силикатов извести, магния, железа и других соединений, придающих стеклу твердость и нерастворимость в воде.

Жидкое калиевое стекло – бесцветная, сиропообразная жидкость, которая легко разводится водой в любых пропорциях. В конце XIX – начале ХХ в. при выполнении росписей в силикатной технике жидкое стекло использовалось в двух вариантах. Роспись делали пигментами на воде, затем обрабатывали жидким стеклом, или же пигменты смешивали с жидким стеклом, где оно являлось связующим.

Для применения силикатных красок поверхность стены специально подготавливалась. Штукатурная основа могла быть как известковой (или известково-песчаной), так и известково-цементной с кварцевым песком.

Перед работой красками основу обрабатывали слабым водным раствором кремнефтористоводородной кислоты. Эта пропитка обеспечивает растворение углекислого кальция (СаСО_3) и перевод его в растворимый кремнефтористый кальций. В результате такой пропитки штукатурная основа приобретает необходимые для силикатных красок состав и пористость. Пористость необходима как для паропроницаемости поверхности, так и для лучшего сцепления красок с основой.

Благодаря сохранению пористости штукатурка с красочным слоем, как и во фреске, не препятствует водо– и воздухомиграциям, поэтому невозможно появление каких-либо шелушений и отслаиваний красочной поверхности.

Пигменты

В силикатной технике применимы лишь пигменты, устойчивые к действию щелочей. В конце XIX в. палитра цветов и пигменты применялись следующие.

Белые: мел, тальк, баритовые белила.

Желтые: охра, сиена натуральная, стронциановая желтая, туф, марс.

Красные: красные земли, туфы, английская красная, марс красный, сиена жженая, кадмий красный, киноварь.

Синие: лазурит, азурит, ультрамарин, кобальт, смальта.

Зеленые: зеленые земли, волконскоит, глауконит, малахит, окись хрома, изумрудная зеленая, ярь-медянка.

Коричневые: умбра натуральная, марганцевая, коричневая, коричневые земли.

Черные: виноградная черная, косточковая черная, кость жженая.

Силикатные краски на рубеже XIX – ХХ вв. представляли собой смесь пигмента с жидким калиевым стеклом. В работе они разбавлялись водой до нужной консистенции. Перед началом и в процессе работы красками поверхность стены постоянно нужно было увлажнять водой. В отличие от техники фрески работу можно прерывать, вносить исправления, но красочный слой не должен быть очень пастозным. По окончании росписи красочный слой покрывался составом на основе жидкого стекла.

В результате образовывался монолит красочного слоя и основы, устойчивый к воздействиям внешней среды и не препятствующий движению влаги из стены. Сама фактура живописной поверхности оставалась матовой и визуально близкой к фреске.

В русской монументальной живописи конца XIX – начала ХХ в. эту технику опробовали и применили художники на нескольких объектах. Первым большим опытом была работа артели Сафоновых при создании новых росписей в Софийском соборе Новгорода в 1897 г. В Москве в Марфо-Мариинской обители, в Покровском соборе художник М. В. Нестеров в 1911 г. также выполнил значительную часть росписей в технике Кайма, а чуть позже эту технику применил П. Д. Корин в подземной усыпальнице этого же храма. Роспись П. Д. Корина за ХХ столетие прошла самые суровые испытания. Помещение неоднократно заливало, в течение многих десятилетий из кладки постоянно просачивались грунтовые воды. Роспись, конечно, была повреждена, но при этом почти полностью сохранилась. Такие условия не могла бы выдержать никакая другая техника живописи.

В силикатной технике М. В. Нестеров выполнил и часть росписей храма в Абастумани (орнамент).

В 1915 г. художник А. И. Савинов расписал в технике Кайма церковь села Натальевка в Харьковской губернии. В это же время была выполнена роспись центрального банка Нижнего Новгорода. Более чем вековое испытание силикатной техники подтвердило ее надежность для монументальной живописи.

Основная литература

Бергер Э. Техника фрески и техника сграффито. М., 1930.

Виннер А. В. Материалы и техника монументально-декоративной живописи. М., 1953.

Киплик Д. И. Техника живописи. М.; Л., 1950.

Комаров А. А. Технология материалов стенописи. М., 1989.

Лукьянов П. М. История химических промыслов и химической промышленности в России до конца XIX в. М.; Л., 1955. Т. IV.

Сланський Б. Техника живописи. М., 1962.

Сланський Б. Технiка живопису та реставрацii. Киiв, 2009.

Филатов В. В. Реставрация настенной масляной живописи. М., 1995.

Филатов В. В. К истории техники стенной живописи в России // Древнерусское искусство: Художественная культура Пскова. М., 1968. С. 51–83.

Чернышев Н. М. Искусство фрески в древней Руси. М., 1954.

А. И. Яковлева

Техника живописи Андрея Рублева (росписи 1408 г. Успенского собора во Владимире)

Стенопись Успенского собора во Владимире, исполненная в 1408 г. двумя мастерами – Даниилом и Андреем Рублевым, представляет собой выдающийся памятник древнерусского искусства в пору его расцвета на рубеже XIV–XV вв. Росписи относятся к такому художественному явлению, в котором, перефразируя современного исследователя творчества Андрея Рублева, «с наибольшей ясностью и чистотой» воплотился «стиль своего времени»[134]. Они по праву считаются самым ярким воплощением древнерусского художественного гения. Покрывающие стены и своды монументального собора домонгольской эпохи, грандиозные иконографические композиции Страшного суда подчинены особо значимой для рублевской эпохи богословской идее – эсхатологии, переживаемой людьми того времени, ожидавшими скорого наступления конца света, достаточно конкретно в качестве «стоящей у порога» реальности. Образы, наполняющие каждую из многофигурных сцен, необычайно многогранны – они плод подлинной творческой зрелости мастеров, духовный опыт которых сформировался под влиянием идей исихазма, столь характерных для восточно-христианской мистики, но особенно захвативших сознание людей и повлиявших на все сферы духовной деятельности во второй половине XIV в., после победы на Константинопольских соборах в середине столетия солунского митрополита Григория Паламы, защищавшего афонское монашество с его практикой «умного делания» и верой в «Иисусову молитву». Как кажется, из всего многообразия идей и богатейшего богословского опыта исихазма мастера владимирских росписей выбрали для себя главное – стремление восстановить в прекрасных образах искусства изначальную цельность человека, «образ Божий», благодатно дарованный человеку по замыслу Творца. Образы, созданные мастерами, свидетельствуют, что человеческий опыт Богообщения – это творчество, неразрывно связанное с сердечным проникновением в суть вещей, в суть Божественного замысла о мире (т. е. с третьей и наивысшей степенью познания, согласно воззрениям исихастов). Отсюда такое пристальное и неотрывное внимание к человеческой личности, к гармонии образа, светлому и ясному лику и глазам изображаемых ими святых. Каждое из лиц многофигурных композиций, созданных мастерами, индивидуально и в то же время несет на себе общую печать высшей мудрости и покоя, идеал гармонии. Многие из них запоминаются своим ясным и лучистым, проникновенным взглядом, особой эмоциональной, сердечной интонацией. Их притягательная сила никого не оставляет равнодушным.

Росписи представляют собой достаточно емкую, можно сказать, всеобъемлющую изобразительную систему, созданную творчески зрелыми мастерами, кажется не знающими никаких технических препятствий. Они достигли подлинных высот живописного искусства, в котором одновременно угадываются живые традиции палеологовского искусства поздневизантийской эпохи и черты национальной самобытности, которые в полной мере раскроются в русской живописи XV в. Росписи, несмотря на далеко не полную сохранность некогда созданного по заказу программного цикла, подчинены классически идеальному гармоничному строю. Поэтому не удивительно, что со стилем этого ведущего памятника сопоставимы практически все произведения, так или иначе вводившиеся исследователями в состав собственно рублевских или относимых к произведениям рублевского круга[135].

Если вспомнить, что границы этого круга охватывают по крайней мере первое тридцатилетие XV в. (с момента первого летописного упоминания имени Андрея Рублева в 1405 г. и последнего упоминания в 1430 г., связанного с его кончиной), которое по законам исторической науки приравнивается к жизни одного поколения – поколения необычайно творчески активного, плоды деятельности которого обогатили историю древнерусского искусства многими выдающимися произведениями, то значение этого памятника все более возрастает. Правда, его достаточно ранняя дата, 1408 г. – т. е. первое десятилетие этого столетия – заставляет предполагать, что «центр тяжести» в процессе становления «рублевского стиля» приходился, по-видимому, на рубеж двух веков: XIV и XV. Именно поэтому в истории искусства «рублевский стиль», классическим выражением которого являются владимирские росписи, сопоставляется с таким феноменом, как «искусство около 1400 г.» – одно из последних крупных стилистических явлений в позднем искусстве византийского мира[136]. Это открывает широкие перспективы и расширяет горизонты научного осмысления памятника при его сравнении со многими выдающимися произведениями конца XIV – первой трети XV в., разбросанными по всему православному миру[137].

В связи с важным значением росписей 1408 г. кажется таким естественным поиск эталона техники живописи Андрея Рублева именно в этом памятнике. Кроме того, росписи Успенского собора могут считаться «безупречными» с точки зрения претензий, которые в последнее двадцатилетие XX в. стали предъявлять к творчеству Андрея Рублева исследователи, выдвигающие на первый план источниковедческий подход[138]. Этот уникальный памятник имеет не только точную летописную дату, но и освещен именами двух мастеров – создателей росписи: поименованным первым и, по-видимому, старшим в содружестве – Даниилом и вторым в перечне – Андреем Рублевым[139]. Возможно, они возглавляли целую артель художников, поскольку, как известно, стены огромного собора домонгольской эпохи, созданные в масштабе уже непривычном для мастеров рублевского времени, расписывались в достаточно короткий срок.

Однако роль эталона и образца живописной техники Андрея Рублева, которую могли бы взять на себя владимирские росписи, с каждым десятилетием их существования в действующем соборе и с каждым десятилетием, прошедшим после очередной реставрации – а их, как известно, было несколько, – становится совсем эфемерной в связи с катастрофически ухудшающимся состоянием красочной поверхности[140]. Так, современный зритель уже не видит полноценно тех тонких различий, которые были существенны для исследователей предыдущих поколений. В связи с этим, например, все менее и менее четким представляется деление росписи между двумя мастерами, предложенное в начале 20-х гг. XX в. И. Э. Грабарем, возглавлявшим первый цикл научной реставрации. По свидетельствам реставраторов, участвовавших в середине XX в. в последующих реставрационных работах, такое деление было еще вполне уловимо. Например, известно мнение С. С. Чуракова, до сих пор будоражащее воображение, об участии двух мастеров, Даниила и Андрея Рублева, в создании икон Звенигородского чина, которое он вынес под впечатлением от самого непосредственного знакомства с владимирскими росписями. Их он, в свою очередь, достаточно четко делил между двумя мастерами[141]. Публикуя в 1966 г. монографию об Андрее Рублеве, В. Н. Лазарев поддержал мнение специалистов, выделяющих самостоятельную и важную роль старшего мастера артели – Даниила[142]. Подобная точка зрения также представляется значимой для Э. С. Смирновой, связавшей с работой Даниила в качестве главного мастера артели роспись алтарной части собора, в то время как Андрею Рублеву, «поименованному вторым», в качестве младшего мастера, исследовательница отводит западную часть храма с композицией Страшного суда на сводах[143]. Но существуют сторонники и другой точки зрения, которая прежде всего учитывает «общий замысел росписи, обладающей несомненным художественным единством», среди них Н. А. Демина, М. В. Алпатов, Е. Я. Осташенко[144].

Исследователю, берущемуся за анализ живописной техники росписи 140 8 г., по-видимому, необходимо учитывать следующее: при современном состоянии сохранности существует риск принять за особенности индивидуального почерка того или иного мастера красочную поверхность, являющуюся, по сути, новой реальностью, возникшей в результате необратимых процессов деструкции и последующей реставрации. Многие фрагменты, зафиксированные фотографами и вошедшие в изобразительный ряд научных изданий, т. е. ставшие «классикой» рублевского стиля, получили свой законченный образ, благодаря усилиям реставраторов, стремившихся активизировать «угасшие» со временем слои. Они в первую очередь расчищали от грязи белильные света на ликах и пробела на одеждах, но в тенях оставляли патину, состоящую из микрочастиц записи и въевшейся копоти, сероватый налет которой проник до грунта.

Так, неизгладимое впечатление своей, казалось бы, «художественной полнотой» производит на зрителя состояние росписи алтарной части, зафиксированное в первоклассной копии, сделанной реставратором стенописи А. П. Некрасовым в 1978 г. до окончательной промывки от загрязнений на одном из этапов реставрации. Кажется, что в композиции «Благовестие Захарии» сквозь легкую патину в лике ангела и одного из свидетелей чуда можно разглядеть плотные слои многоцветной живописи: и зеленоватые тени санкиря, и густую темно-охристую моделировку, окрашенную коричневато-красной подрумянкой, и голубоватые мазки редких, но сочных светов. Однако это впечатление далеко от подлинной авторской живописи. Как показывает тщательный анализ изображений северного склона большого свода композиции «Страшный суд», на котором одновременно представлено несколько уровней сохранности красочного слоя, выбор правильного решения совсем не прост. Например: в лике ангела (последний справа в среднем ряду), который практически полностью утрачен до грунта, от авторской живописи сохранились лишь неяркая коричневатая линия контура да остатки желтой охры на нимбе и кудрях. Второй пример: у апостола Марка (левее и ниже под этим ангелом), помимо коричневого контура, видна центральная часть лика с рисунком черт и фрагментами желтой охры моделировки, последняя также видна на прядях волос, но в месте предполагаемых теней, по овалу лика – лакуны – утраты красочного слоя до грунта. Третий пример: рядом с Марком, левее – лик апостола Луки, а над ним в среднем ряду – лики ангелов, которые как будто сохранились полностью – желтая охра смягчена холодноватыми по тону лессировками, в тенях проступает мягкая зелень санкиря. Но это впечатление обманчиво – на поверхности ликов оставлена легкая патина въевшейся копоти, удаление которой грозит превратить часть из них в нечто подобное лику апостола Марка. И, наконец, в четвертом образце – в лике ангела, последнего в верхнем ряду справа, авторский красочный слой более полно сохранился. Живопись представляет собой ровный тон светло-желтой охры, рисунок черт и тени сделаны коричневым колером, что видно на его виске справа, поверх охры нанесены редкие тонкие белильные мазки светов. Итак, разная степень сохранности красочной поверхности, а также наличие двух традиций в вопросе о мастерах заставляют с особым интересом отнестись к изучению живописных приемов, которыми написаны владимирские росписи. Из всего многообразия проблем технического плана мы попытались сосредоточиться только на одном, но наиважнейшем элементе живописного целого – на приемах «личного письма». Их анализ является очень существенным при решении вопросов атрибуции, особенно если речь идет об ансамбле, т. е. о совместной работе нескольких мастеров[145]. Однако, как показывает самый беглый взгляд на проблему, в этом памятнике не срабатывают никакие прежде выработанные критерии. Так, мы не найдем не только различий в приемах – всегда одинаковых, но и разницы в составлении красочных смесей для слоев – они тоже однотипные. То есть мы сразу лишаемся привычной опоры для определения индивидуальной манеры мастеров, поскольку, как правило, в ансамбле, будь то цикл миниатюр рукописи, иконные чины или памятники стенописи, эти категории срабатывают. Нередко в крупных стенописных ансамблях исследователи фиксируют разницу в приемах даже у одного мастера, в зависимости от значения компартимента, где располагается та или иная композиция[146]. Но в данном случае из-за неполной сохранности ансамбля мы не можем опереться и на этот признак. Поэтому любые заключения об авторстве той или иной части росписи 1408 г., а также об индивидуальных особенностях живописной техники неминуемо будут носить гипотетический характер.

Св. Лев, папа римский. Жертвенник собора

Чтобы охарактеризовать живописные особенности владимирских росписей, нам пришлось обратиться к опыту предыдущих поколений реставраторов и специалистов по изучению техники живописи и пигментов. Так, в 70–80-е гг. прошлого столетия в ходе широкомасштабной реставрации стенописи цикл росписи 14 08 г. подвергся тщательному технико-технологическому обследованию, данные которого были опубликованы О. В. Лелековой и М. М. Наумовой[147]. Сразу заметим, как явствует из их внимательного изучения, эти данные скорее свидетельствуют о единстве используемых мастерами приемов и материалов.

В поисках наиболее сохранившихся образцов исследователи обратились к живописи алтарной части, расположенной в жертвеннике, краски которой, по их мнению, остались «яркими, многоцветными и чистыми»[148]. Для изучения приемов личного письма был выбран лик юного святого в нижнем ярусе росписей – Св. Елевферия (согласно традиционной атрибуции, введенной в оборот В. А. Плугиным)[149] или святителя Льва, папы римского (по современной атрибуции, предложенной Е. Я. Осташенко)[150], хотя и этот лик, по мнению исследователей, несет на себе «значительные утраты красочного слоя до грунта», которые «носят механический характер»[151]. Во-первых, исследователи отмечают, что: «написан лик без санкирной подготовки золотисто-желтой, очень звучной охрой». Вторым слоем является охрение, которое, по их наблюдениям, «выражено слабо, выполнено той же, но разбеленной охрой, положено на освещенных частях лба, носа, на скулах». Затем, на третьем месте исследователи указывают «линии пробелов, которые лежат на стыке основного слоя охры и охрения, они ярко-белые, пастозные, но благодаря тому, что их окружает светло-желтая охра, они неконтрастны, в отличие от промытых пробелов на серых ликах свода». В-четвертых и в-пятых, исследователи пишут: «Общая масса волос, притенения по контуру лика положены жидко, акварельно, красно-коричневой охрой, которая в густом слое, на отдельных прядях волос, контуре головы, бровях, линиях, очерчивающих глаза, становится темно-коричневой, лишаясь красноватого оттенка». Далее, в-шестых: «подрумянка», которая, как подчеркивают исследователи, «практически утрачена. Она была положена поверх красочного слоя красно-оранжевой охрой, подобно сохранившемуся пятну на мочке уха»[152].

Итак, в описании выделено шесть этапов моделировки лика. По сути они отражают смену колеров в палитре художника: золотисто-желтая охра, разбеленная охра, красновато-коричневая охра, темно-коричневая охра, красно-оранжевая охра, белила. Но так как исследователи не ставили перед собой задачу фиксировать именно «авторскую» последовательность появления различных элементов моделировки на изобразительной плоскости, т. е. подробно описать живописные приемы работы мастера над формой, поэтому в их описании указания на некоторые обязательные этапы отсутствуют. Попробуем восполнить этот пробел, а также определенным образом «структурировать» данные анализа техники, представленные нашими коллегами, согласно разработанной нами методике[153].

Прежде всего необходимо уже на этом этапе анализа техники дать классификацию приема, которым написаны владимирские росписи, а также внести некоторые терминологические уточнения, без которых нельзя понять особые свойства этой неординарной живописи. Наши коллеги, текст которых мы цитировали, назвали живописный прием с использованием золотистой охры в первоначальном, лежащем на грунте слое, «приемом без санкирной подготовки», что поневоле вызывает мысленное противопоставление его «санкирному приему». Ту же технику «без санкирной подготовки» исследователи находят и в других частях жертвенника (лики Захарии и ангела), а также в живописи малого свода[154]. Состояние живописи главного свода они определяют в качестве «самого сложного», но отмечают наличие той же интенсивной золотисто-желтой охры в различных живописных слоях[155]. Если следовать терминологии, введенной в оборот Н. В. Перцевым[156] и принятой в свое время нами при исследовании памятников русской живописи домонгольского периода[157], то «бессанкирным» является прием, в котором художник не использует предварительного фонового, или прокладочного, слоя, а моделирует лик прямо по белому грунту слоями охр, румян и теней, используя в качестве фона его чистую поверхность (например, подробно исследованный Н. В. Перцевым лик ангела «Златые власы»). Ясно, что прием владимирской стенописи надо назвать как-то по-иному, поскольку ярко-желтая охра целиком покрывает лик в качестве фона. Кроме того, эта охра, судя по многочисленным наблюдениям, лежит везде в росписи, на всех сохранившихся участках личного письма. Заметим также, что та же охристая подготовка одновременно наносилась мастерами не только на лик, но и на нимб, например: Даниил и Ангел в композиции «Видение пророка Даниила» на западном столбе Успенского собора или изображение святого воина на юго-восточном столбе, что очень важно для понимания, в частности, технологической сути этого живописного приема. Отмеченная черта является самым распространенным приемом средневековой стенописи, что обусловлено ее техническими законами, поскольку для обеспечения прочности красочных слоев при работе на стене в интерьере храма необходимо было максимально использовать период влажного грунта штукатурного намета, а это вынуждало экономить время и требовало использовать базовый, первоначальный слой многофункционально и для фоновых прокладок, и для моделировки.

Пророк Исайя

Если последовательно использовать терминологию греческой Ерминии, а она вполне уместна для памятников рублевского времени, поскольку отражает достижения художников палеологовской эпохи, о чем мы в свое время писали[158], то в отношении к владимирской стенописи следует говорить о приеме со светлой прокладкой – «проплазмос» («санкирь» русских иконописных подлинников), неконтрастной верхнему, «телесному» моделирующему слою – «сарка» («охрение»), поскольку оба этих колера сделаны на основе единой золотисто-желтой, очень звучной по тону охры, лишь разбеленной в верхнем слое. И если уж использовать, в силу традиции, термин «санкирный», то такой прием можно назвать «неконтрастный санкирный», в то время как в «контрастном санкирном» приеме нижний слой должен отличаться от верхнего – моделирующего – «охрения», по крайней мере по цвету или по тону.

Итак, уяснив тип приема – «неконтрастный санкирный» с желтой звучной охрой в нижнем слое прокладки-проплазмос, попробуем восстановить последовательность работы художника над живописным образом во всей ее полноте. Первым этапом наши коллеги отметили «основной слой» яркой золотисто-желтой охры. Но у них нет упоминаний о предварительном, или внутреннем, рисунке, непременно наносившемся мастерами на белый штукатурный намет до нанесения фоновой охры. Гипотетически работа над предварительным рисунком начинается художником на первом этапе создания образа, в таком случае золотисто-охристый «основной слой» появляется на втором этапе. Правда, составить представление о предварительном рисунке в росписи практически невозможно, поскольку его еле заметный след лишь угадывается на утраченных до грунта участках формы. Тем не менее вид тонких и аккуратных коричневатых линий силуэта у ангела и черт лица у Марка (на северном склоне большого свода), т. е. линий внешнего контура, позволяет сделать осторожное предположение, что предварительный набросок был очень точный и, вероятно, выполнялся той же краской, что и верхний рисунок, с которым он совпадал и линии которого его полностью поглощали. Либо он выполнялся в цвет основной желтой охры, которая его, в свою очередь, перекрывала. Во всяком случае нигде в росписи невозможно увидеть нижнюю линию, идущую вразрез с внешним рисунком. Подчеркнем это важное свойство рисунка, которое является одной из существенных категорий анализа индивидуальной манеры автора: в росписи наблюдается совпадение линий графической моделировки на всех уровнях построения формы (гипотетический внутренний рисунок, повторный рисунок и завершающий контур). На основе этих представлений попытаемся сделать заключение о принципах создания рисунка в росписи 1408 г. по двум сохранившимся стадиям внешнего рисунка. Логика построения живописного образа подсказывает, что после нанесения фонового слоя охры и до появления следующего слоя – «охрения разбеленной охрой», когда линии внутреннего рисунка еще видны из-под влажного «основного слоя», художник на третьем этапе своей работы должен нанести промежуточный, повторный рисунок черт, иначе охрение не ляжет по форме «лба, носа и на скулах», которые как-то должны быть обозначены. Повторный рисунок черт наносился красно-коричневой охрой. По впечатлению исследователей, он был «положен жидко, акварельно», играя роль «притенения по контуру лика».

По-видимому, здесь мы имеем дело с таким рисунком, который играл еще одну роль – так называемой притинки, теневой растушевки – и который в некоторых ликах, в теневых частях формы (слева по овалу лица юного святого – св. Льва, папы Римского из композиции жертвенника), переходил в самостоятельную стадию моделировки, появлявшуюся на четвертом этапе работы художника. Этот элемент моделировки, как правило, шел вслед за наброском черт лица. В зависимости от того, за какой стадией рисунка он следовал: за первой (т. е. предварительным, или внутренним, лежащим на грунте) или промежуточной (рисунком, наносящимся поверх основного покрывочного слоя), определялась его стратиграфия. В данном случае, возможно, он был неотделим от промежуточного, повторного, рисунка и наносился поверх основного фонового слоя желтой охры.

После рассмотрения стадий построения повторного рисунка черт лица и связанных с ним теней можно перейти к следующим моделирующим слоям, в частности к слою разбеленного охрения, который, так же как и повторный рисунок, наносится поверх ярко-золотистой охряной основы на пятом этапе построения лика строго локально, следуя законам развития объемной формы. Исследователи отмечают, что «охрение» выражено слабо и выполнено «той же, но разбеленной охрой… на освещенных частях лба, носа, на скулах». Таким образом, обе стадии слитны, одна как бы незаметно переходит в другую. Стратиграфически тени и охрение находились на одном уровне, а в своей последовательности они, вероятно, шли друг за другом. Однако возможно, что коричневатые тени появлялись и после охрения вместе с подрумянкой. Далее, исследователи отметили появление темно-коричневого рисунка, который представляет собой еще одну, третью и окончательную, стадию прорисовки формы. Этапы его появления могли быть различными: либо он шел поверх линий промежуточного рисунка с притенениями, либо уже после охрения. Но, как правило, он наносится еще позже, после подрумянки. Последняя являлась, по нашему расчету, шестой стадией моделировки лика. Она могла быть написана после охрения и притенения на их границе, сглаживая их резкий переход. Как мы предполагаем, подрумянка должна быть связана с теплой гаммой притенений, поскольку в таком приеме, без темных санкирей, художник больше усилий прилагал к «искусственному» созданию теневых участков формы. Как правило, эти слои (тени и подрумянка) взаимопроникают друг в друга, но, в зависимости от возрастной иконографии, художник меняет баланс их соотношения в колорите личного: усиливая подрумянку в молодых ликах, а тени – в старческих. К сожалению, фрагментарность малой детали («мочка уха») не позволяет нам понять, как лежал слой подрумянки из красно-оранжевой охры. Находился ли он на краю объемной формы, там, где охрение постепенно сходит на нет, переходя в коричневатую тень, или целиком покрывал верхний слой личных охр, отступая только в местах белильных светов? Если наше предположение верно и подрумянка была связана с теплой гаммой притенений, тогда графика темно-коричневого контура появлялась после нее на седьмом этапе моделировки.

Две графические стадии внешнего рисунка, отмеченные в описании наших коллег, отличающиеся цветом коричневых охр – красно-коричневым и темно-коричневым, слитны, как бы незаметно переходят одна в другую. Иногда кажется, что линии рисунка, нанесенные кистью, могли не растушевываться, оставаясь в то же время мягкими и пластичными, что наблюдается в большинстве ликов большого свода. Видимое отсутствие теневой моделировки, возможно, результат потертостей красочного слоя. И если дополнительная проработка теней коричневым колером когда-то существовала во всей живописи, то ее утрата, скорее всего, говорит о том, что эта стадия моделировки наносилась по уже просохшему штукатурному намету много позже, вероятно перед окончательными контурами, перед стадией описей. В то же время возникает вопрос: не является ли ее присутствие в изображениях жертвенника и малого свода, нередко приписываемых одному мастеру – Даниилу, показателем особого авторского нюанса в использовании одного приема? Но подобное замечание становится несущественным, если мы вспомним, что в неконтрастном санкирном приеме нет иного способа выделить теневую часть формы, ведь прокладка-санкирь в нем не отличается по цвету и тону от верхних слоев, поэтому, вероятно, теневая растушевка в той или иной степени присутствовала во всех ликах.

Иоанн Богослов. Южный склон большого свода

Завершающий рисунок, как правило, был графически отточенным по исполнению. В стенописи 1408 г. он отличается редким изяществом и стабильностью темпа работы художника над ним. Мы не видим ни исправлений, ни прерывистости линии, но должны отметить плавность и постепенность в переходе от тонких – волосяных – участков к гармонично нарастающим утолщениям. Важно подчеркнуть, что работа художника над завершающим контуром должна была быть как-то увязана с последней, восьмой, стадией нанесения белильных светов, ибо, в конечном счете, обе эти системы держат каркас формы. Мы предполагаем, что белила и завершающие линии рисунка находились в одном слое и, безусловно, наносились как после охрения, так и теневой растушевки, но очередность их нанесения между собой не вполне ясна при таком состоянии сохранности.

Известно остроумное замечание профессора О. Демуса, сравнившего приемы византийских мастеров с методами живописи романских стенописцев Западной Европы. Он утверждал, что романские мастера завершали живописный образ графикой рисунка, в то время как византийцы – белильными светами[159]. Одна ко опыт наблюдения памятников византийской и древнерусской живописи подсказывает, что эти принципы могли перемежаться. Поэтому в случае с росписями 1408 г. мы не можем точно сказать, когда наносился окончательный темно-коричневый рисунок – до белил или после них. В описании наших коллег последовательность нанесения белил увязана только со стадией нанесения разбеленного охрения, после которого они как будто бы появлялись на поверхности.

Заметим, что легкие белильные света в ликах запоминаются таким же графическим совершенством, как и рисунок черт. Кроме того, они характеризуются очень большой степенью однородности, а сама система связных штрихов в виде параллельных, недлинных и деликатных мазков – большим единством. Они дополнялись еще одной стадией графической проработки формы: золотисто-желтыми тонкими прядями кудрей голов ангелов, к сожалению практически утраченными к настоящему времени, которые, вероятно, наносились тоном желтой охристой плавки одновременно с белильными светами. Их утонченная графика, так же как и белила, имитировала лучи золотого света, его легкое невещественное сияние.

Анализ различных источников по организации работ средневековой артели стенописцев[160] дает исследователям право считать, что нанесение деталей графической моделировки, требующее твердой и уверенной руки (очерк композиции – предварительный рисунок, завершающий контур, и графика белильных светов), входило в компетенцию главного мастера или обязательно подвергалось его правке при окончательной доводке живописного целого. Поэтому, как правило, стиль этих линий является особенно выразительным. Особенно показательными в этом смысле были белильные мазки светов. С их помощью художник не только уточнял важнейшие детали и расставлял необходимые акценты, но мог передать в игре их фактуры свой индивидуальный стиль, манеру рисования, пластическое и живописное понимание формы.

Во владимирской росписи и рисунок, и белильные света характеризуются очевидной однородностью на протяжении всего ансамбля, нейтральностью и сглаженностью фактуры, совершенством искусства рисования. Чьей рукой были нанесены эти легкие и точные мазки, отличающиеся редкой гармонической красотой, кому они принадлежали? Старшему мастеру артели Даниилу, чей графический дар не раз отмечался нашими коллегами-реставраторами[161], или Андрею Рублеву, поскольку по своей стилистике они приближаются к графике белильных светов Троицы? У нас нет ответа на этот вопрос. Однако мы не исключаем, что в этой росписи мы встречаемся со случаем чередования рук мастеров, с непосредственным участием обоих во всех стадиях моделировки, независимо от старшинства, и не только ради скорейшего завершения работы, но и по существу их метода, продиктованного большой доверительностью отношений.

Попробуем пристальнее приглядеться к особенностям техники и стиля графического образа рисунка черт в ликах и белильных светов. Так, в лике юного святого из композиции жертвенника (св. Лев, папа римский), к которому мы неоднократно обращались, рисунок пленяет редким изяществом и красотой. В линии можно отметить плавность и постепенность перехода от тонких, волосяных, участков к гармонично нарастающим утолщениям (например, брови, граница верхнего века). В дугообразной линии верхнего века манера прорисовки обогащается особым свойством – ритмической сложностью: протяженные отрезки чередуются с остановками кисти, необходимыми для уточнения ее направления. Образуется тонкая грань – результат членения на небольшие отрезки, угадывается ненавязчивый прерывистый ритм, связанный с дисциплиной натренированной руки. Подобный ритмически организованный и точный рисунок встречается без исключения во всех частях росписи. Он производит впечатление стилистического единства, и лишь различное состояние сохранности и разный уровень реставрации привносят ощущение инаковости в характеристику линии на поверхности живописи: то более твердой и энергичной, как в ликах праотцев на малом своде, то мягкой и размытой, как в ликах апостолов и ангелов на большом своде. Удивител ьно другое, что столь тонкая и графически выверенная линия появляется в стенописи, для техники которой, как правило, характерны утолщенные и размашистые линии, исполненные широкой кистью. В росписи 1408 г. линия рисунка похожа на работу иконописца.

Архангел Михаил из Звенигородского чина

Икона «Богоматерь из Деисуса», деталь (фото в ИКА)

Архангел Михаил. Храмовый образ Кремлевского Архангельского собора

Образцы поздневизантийской иконописи дают необычно богатый, по сравнению с предшествующими стилями, материал для изучения рисунка, в том числе первоначального, нанесенного на грунт. В иконах рублевского круга немало таких ярких примеров: это иконы Звенигородского чина, Праздники Благовещенского собора, икона «Архангел Михаил с деяниями» из Архангельского собора и «Троица» Андрея Рублева. Если ограничиться сравнением только одной, но важнейшей категории, которую мы уже отмечали, – совпадение линий графической моделировки на всех уровнях построения формы, то перечисленные иконы выстраиваются в определенный ряд, представленный нами выше, на одном конце которого будут стоять иконы Звенигородского чина, а на другом в качестве антипода – «Троица». Ближайшей аналогией образцам рисунка в ликах стенописи 14 08 г. будут являться иконы Звенигородского чина, средник иконы «Архангел Михаил с деяниями ангелов» и левая, традиционно «рублевская» часть благовещенских Праздников. В то время как рисунок в клеймах иконы Архангела, в иконах правой половины чина и Троице дает особый вариант – несовпадения уровней графического образа на начальной и конечной стадиях. Рисунок икон Звенигородского чина и «Троицы» был исследован в инфракрасных лучах спектра Н. А. Никифораки в 70-е гг. прошлого века[162]. На фотографиях, сделанных тогда же, видно, что в образе ангела из Деисуса рисунок очень подробный, особенно в очерке глазницы – с прорисовкой нескольких параллельных дуг верхнего века. Серая кистевая линия – однородная, ровная и точная, легкая и воздушная, еле касающаяся поверхности, штрих кисти – без капель, без форсированного нажима, с мерным наполнением краски, количество которой точно рассчитано художником. Графическая стадия сопровождается растушевкой притенений по овалу лица, вероятно сделанных «санкирным» колером, близким цвету рисунка. Но самое важное, что образ, созданный в рисунке, адекватен лику, законченному в красках. Как мы считаем, исходя из анализа черно-белого воспроизведения лика молодого святого из жертвенника, тем же свойством обладает графический образ росписей 140 8 г., по-иконописному подробный и проработанный. Близок лику росписи по типу художественной завершенности, хотя и не вполне с ним совпадает, представляя некий вариант, лик архангела Михаила в среднике храмового образа Кремлевского Архангельского собора[163]. Иное в ликах ангелов «Троицы» Андрея Рублева. Внутренний рисунок, согласно фотографиям Н. А. Никифораки, предельно обобщен, даже элементарен. Художник не стремится выдержать единую степень подробности в прорисовке одной и той же детали от лика к лику (например, глазницы), а главное, не ставит задачи идентичности, похожести образа, выполненного на первоначальной стадии и на конечном этапе, что особенно видно в несовпадении линий внутреннего и внешнего рисунка. Зато яснее проявляется особое свойство мастера-рисовальщика «Троицы», мастера-стенописца по своему призванию. Он повышал темп работы и не прорисовывал детали, вероятно стремясь к предельному обобщению, сохраняя силы для максимального воплощения захватившей его идеи, вкладывая в нее все свое дарование. Высокий темп работы и захваченность идеей – вот какое впечатление складывается при знакомстве с манерой мастера «Троицы». Подобные качества – высокий темп и обобщение – характерны для стенописца или миниатюриста, т. е. типичны для техник, в которых чаще культивируются приемы скорописи и в которых внутренний рисунок, нередко элементарный, не просвечивает из-под красочных слоев в завершенном целом, как это бывает в иконописи[164].

Рисунок лика левого ангела из иконы «Троица»

Рисунок лика правого ангела из иконы «Троица»

Н. А. Никифораки также волновало очевидное несходство рисунка в ликах ангела из Звенигородского чина и ангелов «Троицы», которое она относила на счет возрастных особенностей мастера, полагая, что иконы Деисуса написаны Андреем Рублевым в молодости, а «Троица» – произведение старого мастера. Однако опыт анализа возрастных особенностей техники у нас практически отсутствует. Кроме того, известные нам примеры совмещения двух типов рисунка в одном произведении, например подробный – в среднике и с элементами скорописи в клеймах иконы Архангела из Кремля, а в «Троице», наоборот, в ликах элементарный, а в одеждах чуть более подробный и отрегулированный, делают возрастной принцип несущественным. Невозможно сделать критерием изменения рисунка и разницу масштабов изображения. Например, в иконах правой части благовещенских Праздников небольшие лики написаны скорописью, а одежды фигур – подробнее (принцип, близкий рисунку «Троицы»), в то же время в таких же по масштабу иконах левой части чина все детали написаны подробно. Также нет стабильной закономерности и для других категорий анализа, например: в различии приемов рисунка в личном и доличном, в среднике и на периферии. Приходишь к мысли, что язык средневекового художника не был раз и навсегда отработанным, не носил черты «авторского клише», но был необычайно гибок, подвижен, легко и беспрепятственно изменял скорость и степень подробности передачи графического образа. Вероятно, остротой индивидуальной манеры средневековый художник не так уж и дорожил (хотя при научном рассмотрении она и поддается сравнительному анализу), но легко жертвовал ею ради перехода на другой «стиль» рисунка в зависимости от поставленных задач.

Еще раз отметим рисунок росписей 1408 г. – подробный, нейтральный, выверенный, с глубоко скрытым техническим преодолением тех проблем, которые неминуемо возникали при создании живописного образа. Он относился именно к классическому типу рисунка, скорее типичному для иконописи, что удивительно для образов стенописи такого масштаба. И, наконец, он удивительно однороден, без форсирования «почерковых примет».

Анализируя выше последовательность работы художника над различными стадиями моделировки формы, мы отмечали, что черты лица не раз прорисовывались поверх прокладки-санкиря, повторяя внутренний рисунок. Однако в технике стенописи последний мог оставаться видимым лишь из-под свежих слоев краски, сохранявших это свойство на влажном грунте. В связи с этим предположением стоит сделать одно уточнение. Реставраторы и исследователи древнерусской стенописи, анализируя значительные размеры дневной нормы работы средневековых мастеров, пришли к заключению, что она не является чистой фреской, т. е. «буон фреско», по методу Джотто, чьей дневной нормой было одно человеческое лицо.

Рисунок лика среднего ангела из иконы «Троица»

Древнерусские стенописи, как доказал еще Ю. Н. Дмитриев[165], были исполнены смешанной техникой: они могли начинаться на влажном грунте, но заканчивались по уже просохшему слою краской на связующем. Согласно исследованиям Д. Винфельда, это справедливо и для византийской стенописи[166]. Технические особенности росписей 1408 г., в частности нераздельность всех видов крайне однородного рисунка, а также слитность прокладочного и моделирующих слоев охры, позволяют высказать одно предположение. По-видимому, мастера росписи 1408 г. более интенсивно использовали время подсыхания влажного грунта для нанесения на него краски. Это возможно при высокой степени специализации и разделения труда. Подобное предположение непривычно при рассуждении о ранних памятниках. Но, как свидетельствуют данные, полученные исследователями при технологическом изучении византийских иллюминированных рукописей, уже на ранней стадии развития живописной техники, в средневизантийский период, применялась довольно высокая степень специализации и разделения труда[167].

Возможно, мастера росписи 1408 г. из-за ограниченных сроков решились на использование нескольких укладов при организации работ. Помимо выделения каждому самостоятельного пространственного компартимента, они могли распределять между собой небольшие фрагменты единой композиции, а также, возможно, идти друг за другом, выполняя по очереди различные стадии моделировки, ибо прием был предельно унифицирован. Так, один мог наводить рисунок, второй раскрывать охру прокладки и т. д. Для работ в таком ключе необходимо было самое тесное сотрудничество и предварительная договоренность во всех деталях, что исключало использование скрытых приемов и технологических секретов, но, напротив, опиралось на бесконечное доверие, предполагавшее совместное использование всех накопленных знаний, как технологических, так и композиционно-иконографических. Недаром при анализе типологических и физиогномических особенностей этого ансамбля любая попытка «зацепиться» за какой-либо мельчайший признак, который, априори, свидетельствует о «проговорке» мастера, о его индивидуальном вкусе и предпочтении, наталкивается на неудачу. Одну и ту же деталь, но в ином контексте, можно встретить в разных частях росписи, а в одной композиции соединяются подчас различные «почерковые приметы», еще недавно казавшиеся показателем рук двух художников[168].

Итак, на основании полученных данных, можно, во-первых, дать себе отчет, какое историческое место занимает прием владимирской стенописи среди живописных систем, известных в произведениях византийской и древнерусской живописи и, более конкретно, в памятниках рублевского круга. И, во-вторых, особенно интересным для нас становится понимание образной сути и символической наполненности важнейших элементов этой живописной системы (санкиря, охрения, рисунка, белильных светов), которая и вызвала к жизни своеобразные приемы их воплощения мастерами росписи 1408 г.

После того как мы реконструировали возможные стадии моделировки образа, насчитали по крайней мере восемь этапов работы художника над формой, можно говорить о системе живописи как о достаточно подробной, хотя и не самой многослойной, иконописной[169].

Как видно из перечня колеров, сопровождающих различные стадии написания лика в росписи 1408 г. (золотисто-желта я охра, разбеленная охра, красновато-коричневая охра, темно-коричневая охра, красно-оранжевая охра, белила), живопись личного выдержана в охристой гамме и характеризуется неконтрастным письмом. Возможно, не улавливаемое в настоящее время впечатление красочной сочности ей придавали красно-оранжевые румяна и красновато-коричневые притенения, контрастно выделявшиеся на золотисто-желтом фоне охрения, но именно они почти не сохранились или сохранились фрагментарно, что меняет наши представления о живописи ликов. Однако светоносность звучной желтой охры много значила в авторском замысле, и ее колорит был одним из главных «эстетических переживаний» образов владимирской живописи.

Распространение и расцвет приема с желтыми охристыми прокладками приходится на средневизантийский период. В таком крупном стиле, как маке донский, с его повышенным чувством торжественности и величественной монументальности, он становится одним из главных стилистических признаков, определивших, помимо стенописи, эстетику других живописных техник: иконописи и миниатюры. С ним можно связать главные живописные достижения художников, живших в эпоху Торжества Православия. Этот прием, безусловно, в силу технической компактности живописных средств и изначальной ясности целей, отвечал задачам быстрого восстановления иконописного фонда после иконоборчества. Но, главное, он помогал найти наиболее адекватные средства для передачи духовных устремлений эпохи, которые осознавались богословами как «мистика света». В пронизанных светом, буквально светящихся изнутри ликах святых с наибольшей полнотой нашли отражение идеи Богопознания. Это было ликование просветленной благодатным светом твари в ответ на признание ею величия Божественного замысла, Божественного Промысла о мире. Именно этот прием помогал воплотить средствами живописи, т. е. сделать чувственно-пластическим, зримым опыт мистического «видения лицом к лицу», видения Божественного лика, Божественного света. Этот прием, по сути, явился в руках средневековых художников идеальным средством воплощения вечной святости образа, его нетленности и нерукотворности. В нем отражен опыт, рожденный, по слову крупнейшего мистика этой эпохи – Симеона Нового Богослова, в «трепете твари перед тайной непознаваемого»[170].

«Мистика света» – вот то главное, что донесли до нас образы, исполненные Даниилом и Андреем Рублевым. Выбранный для владимирских росписей прием – сопряжение двух слоев яркой желтой охры, звучного и открытого цвета, как оптическая система, практически не препятствовал свободному прохождению внешнего, физического света в глубину слоя и его почти полному отражению. Можно сказать, что свет свободно, незатесненно проходил сквозь материю краски и так же свободно из нее изливался. Само свечение живописи изнутри, даже не связанное с внешними пробелами, побуждало к поиску тонких соответствий между свойствами колорита и необъяснимым до конца, почти таинственным прохождением света сквозь красочные слои. Художник, поставивший перед собой такую задачу, становился соработником Божественного света, приготовляя Ему путь прохождения в глубину тварного вещества. Он организует красочные слои, угадывает направление невидимых потоков, активизирует их и на конечном этапе «подхватывает» их и «проявляет» в фактуре белильных мазков. Преобразованная им тварная материя краски не является препятствием для света, но становится его полноценным вместилищем и его отражением. Используя богословский язык Дионисия Ареопагита, можно сказать, что она – «второй свет» по отношению к первоисточнику, к Свету Пресвятой Троицы, что по сути своей являлось одним из свойств созданной Богом ангельской природы, характеризующейся особой идеальной невещественностью, надмирной чистотой и красотой. А ведь именно небесный – ангельский мир глядит со стен Успенского собора, расписанного Даниилом и Андреем Рублевым.

Художники, учитывая особые свойства светящейся золотистой гаммы всего ансамбля, определенным образом «встроили» в нее систему белильных светов.

В ликах между охрением и белильными светами не было промежуточного слоя белильной подготовки, обеспечивающей, как правило, плавность и постепенность моделировки. Правда, исследователи подчеркивают их неконтрастность по отношению к охрению, вероятно, в силу достаточного содержания в этом моделирующем слое белил. В то же время отсутствие промежуточного слоя между светами и охрением (хотя и разбеленным и достаточно светоносным), т. е. некоторая «оторванность» светов от формы, говорит об особой роли света, его самоценности. Художникам важно было не усиливать впечатление «физической» достоверности, зрительно связав его с постепенным развитием и нарастанием объемной формы, но сделать акцент на их имматериальности, оторванности от формы, их «надмирности». Они возникали не как результат естественного саморазвития формы, а противопоставлялись ей как данное свыше, существующее по своим законам и подчиняющее им саму форму. Света были наделены свойствами Божественного Света, который они и символизировали, являющегося живоносным и животворящим по отношению к самой форме.

Однако заметим, что в своей основе нечто подобное можно найти в светах «личного письма» многих памятников средневековой живописи. Но в росписи 14 08 г. встречается такое свойство построения белильных светов, которое требует особого объяснения. Важно понять, что тонкие и нематериальные мазки светов, написанные чистыми белилами, были неконтрастны слою охристой моделировки (плавки-охрению), также насыщенной белилами, вмешанными в чистую, беспримесную золотисто-желтую охру основы. Технически все три «телесных» слоя можно воспринимать как проявление различной степени насыщенности белилами охры основного, фонового слоя. Но в таком «художественном» контексте, как образы владимирских росписей, эта техника давала простор для мистического толкования художественного результата: освещенность, пронизанность светом земляной желтой охры – акт одухотворения «персти земной». В то же время света были положены на стыке нижней охры и слоя разбеленной охры, одновременно объединяя и противопоставляя их – объединяя светом, но отличаясь от желтого колорита охры своей беспримесной белизной. В руках художников это были не просто три различные стадии моделировки, это были стадии «воплощения» лика, одухотворения и просветления человеческой плоти. Между этими стадиями проходило особое «таинственное» время – время «появления – проявления» одного слоя, нанесенного поверх другого, не только путем насыщения вещества нижнего слоя белилами (светом!), пока те не начинали преобладать на поверхности верхнего слоя, демонстрируя безраздельное свечение, но и «необъяснимое» вневременное излияние его, от соприкосновения с которым форма и проявляется во всей ее полноте.

В основе этого приема лежала глубоко продуманная и прочувствованная сердцем идея о преображении, об обожении человека в его целостном телесном составе, о «плотяности света», который «проступает» в ликах святых, насыщает и просветляет их. Это – образ просветленного человечества, вступающего в конце времен в «Царство будущаго века». Владимирские фрески, кроме того, заостряли внимание еще на одной грани человеческого образа: сама человечность, ее изначальная плотяность, благодатно сотворенная из «персти земной», пронизанная благодатным светом, сама излучала свет.

Интересно, что на Руси в ранний период становления христианства, судя по обилию стенных росписей, икон и книжной миниатюры домонгольского периода, написанных приемом со светлыми прокладками-санкирями, это живописное решение было крайне привлекательно. Мало того, что молодой православный народ на опыте «осваивал» в красках многовековую богословскую премудрость, доставшуюся ему от Византии, – он выбрал самое яркое и гармонически цельное представление о путях проникновения и воплощения Божественной благодати.

Однако, как показывает все более и более расширяющийся объем публикуемых памятников поздневизантийского периода, в том числе палеологовского, несмотря на всеобщее распространение контрастного санкирного приема, особенно в иконописи, прием с охристыми прокладками-санкирями не исчезал из поля зрения мастеров. Он применялся для создания исключительных по своему значению программных произведений эпохи победы паламизма. Пример тому – эрмитажная икона Христа 1363 г. из Афонского монастыря Пантократора. Охристые, светящиеся изнутри прокладки-санкири можно найти в других монастырских иконах: на обороте некогда двусторонней иконы Спаса с изображением св. Афанасия Афонского; в двусторонней иконе с изображением Богородицы с младенцем и Иоанном Предтечей в рост на лицевой стороне и с поясным его изображением на обороте[171].

Не исключено, что людьми поздневизантийской эпохи, вновь обратившимися к древним идеям исихазма, эпоха Торжества Православия рассматривалась как симметричное явление. Возможно, параллелизм богословской мысли, аналогия в выборе путей мистического созерцания послужили толчком к тому, чтобы и художники обратились к образам прежних эпох, а вместе с тем к старому, но не забытому живописному приему.

Для понимания глубинной сущности рассматриваемого нами приема с охристыми прокладками-санкирями, в том числе и приема стенописи 140 8 г., важно еще одно понятие исихастской мистики – «земля сердца нашего»[172]. Оно возникает в трудах Григория Синаита (1255–1346), «духовное влияние которого подготовило успех паламизма в Византии и славянских странах»[173]. Согласно воз зрениям Григория Синаита, которые мы приводим вслед за И. Ф. Мейендорфом, «цель безмолвнической жизни… осознать благодать крещения, уже дарованную человеку, но скрытую грехом. ‹…› Чтобы обрести таинственно полученное… действие (энергию) Духа», Григорий Синаит призывает к постоянной молитве, заключающейся в систематическом призывании Господа Иисуса, к постоянной памяти о Боге. Такой путь возможен, «если только душа научится мужественно и неуклонно рыть землю в поисках скрытого золота»[174]. Григорий Синаит так описывает действие этой молитвы: «Молитва есть теплота с молитвою к Иисусу, ввергающему огнь в землю сердца нашего, – теплота, попаляющая страсти, как терния, вселяющая в душу веселие и тишину»[175].

В отечественной науке существует традиция поиска и выявления соответствий между мистическим опытом исихастов и живописными опытами поздневизантийских художников, стремившихся передать в ликах святых при помощи особых, «перезженных», красно-коричневых санкирей идею преображения «естественного» телесного состава человека под действием Божественного света[176]. Следуя этой традиции, мы попытались осмыслить символическую наполненность приемов работы художников со светлыми охристыми прокладками в ликах святых. Кажется, что, выбрав ее для работы, вдохновляясь ее беспримесной золотистой чистотой, мастера признавали, что природная земляная охра не нуждается в особом преобразовании, в особой подготовке – «жжении». Вероятно, ее изначальная золотистость воспринималась ими как признак дарованной в акте творения благодати этой «персти земной». «Земля сердца нашего» и есть то «скрытое» золото, которое призывал искать в душе Григорий Синаит при помощи Иисусовой молитвы. По слову Григория Паламы, святые подвижники «будут светом и узрят свет»[177]. Невольно возникает предположение, что золотистые охры, выбранные А. Рублевым для создания живописных образов, есть его «художническая» попытка ответить на вопрос о том, как преображается человеческая плоть у святых, принявших ангельский образ и достигших в молитвенном общении высот Богопознания.

Существует, на наш взгляд, еще один пласт исихастской духовности – «мистика сердца» преподобного Макария Египетского, которая в согласии с общей эсхатологической направленностью иконографической программы росписи 1408 г. помогает осознать символику художественного приема, выбранного мастерами. Как пишет И. Ф. Мейендорф: «…в мистике Макария… Царство Божие пронизывает весь видимый мир, чтобы освободить его от власти сатаны и уже теперь осветить предвосхищением славы будущего века»[178]. По слову св. Макария: «Душа [под действием благодати], соделавшись уже чистою и восприняв собственную свою природу, это неукоризненное и чистое создание, всегда уже чисто и чистыми очами созерцает славу истинного света и истинное Солнце правды, воссиявшее в самом сердце». И далее: «Какую славу ныне еще имеют святые в душах, такою и обнаженные тела их покроются и облекутся, и будут восхищены на небеса; и тогда уже и телом и душею во веки будем упокоеваться с Господом во царствии»[179].

Не исключено, что эти замечательные слова питали сознание художников рублевской эпохи. В образах владимирских росписей безраздельно господствуют гармонические, просветленные лики святых, построенные плавями золотистой охры, при помощи которой также моделируется плоть святых подвижников (ил. 18) и тонкие пряди кудрей ангелов.

Наблюдая единство приема во всех частях росписи 1408 г., трудно выделить особенности индивидуальных манер, соответствующих участию в работе нескольких мастеров, что было бы естественно ожидать именно в эпоху, сохранившую в летописной памяти необычно большое число имен художников. Однако все своеобразие совместного опыта работы двух мастеров над владимирскими росписями проявлялось не столько в разнице манер, сколько в умении согласовывать свои действия и выбирать верные решения.

Известно, что в стенописи расколеровку основных частей живописного целого делал главный мастер после нанесения рисунка композиции. Именно эта процедура обеспечивала единство замысла, закладывала нужные цветовые соотношения во всем комплексе. Кому принадлежала роль главного мастера в росписи 1408 г., кто из них отдал предпочтение традиционному приему, выбрав в качестве цветовой доминанты яркую желтую охру? Если следовать логике летописной записи, то это был скорее старший в артели – Даниил. В летописной записи его имя сопровождает обозначение профессиональной выучки – «иконник». Оно употреблялось в летописях в качестве признака высшей степени мастерства. Имя же Андрея Рублева, трижды упомянутое в различных летописных записях без уточнения особенностей его дарования, всегда стоит в связи с созданием стенописи[180]. То есть по летописным свидетельствам мы знаем его исключительно как стенописца. Поэтому вопрос о главенстве может быть решен однозначно. Возможно, предложение о единстве замысла и колористического решения исходило именно от А. Рублева, так же как и идея основного стенописного приема, который издревле сопровождал распространение большого монументального стиля. В позднепалеологовскую эпоху, т. е. в последней трети XIV в. и вплоть до первой трети XV в., эта традиция большого стиля, в связи с необыкновенным подъемом всех сфер духовной жизни, в том числе художественного созидания, была общей для стран православного мира, несмотря на все тяготы неспокойного времени. Расцвет искусства стенописи можно проследить на широком фоне памятников Греции, Грузии, Афона, Руси. Московское искусство рублевской эпохи, безусловно, давало простор для развития такого стиля. В художественной жизни Руси это было первое стабильное тридцатилетие (время созревания целого поколения), которое московские художники, современники А. Рублева, могли целиком посвятить наращиванию навыков стенописи, утраченных за предыдущие века, когда в Москве не возводились каменные сооружения и у мастеров «не было стен» для работы.

Куда в более выгодном положении был независимый Новгород, чья художественная жизнь во второй половине XIV в. намного опережала Москву по объему каменного строительства и, соответственно, размаху монументальных живописных работ. В связи с нашим интересом к судьбе неконтрастного санкирного приема, построенного на сочетании сближенных по тону охр в прокладочных и моделирующих слоях, стоит обратить внимание на то, что новгородская стенопись последней трети XIV в., особенно памятники Феофановского плана (ц. Успения на Волотовом поле (60–80-е гг. XIV в.), ц. Федора Стратилата «на ручью» (70-е гг. XIV в.), ц. Спаса Преображения на Ильине-улице (1378), дают его многочисленные примеры, в то время как в постфеофановский период, с 80-х гг., картина меняется в сторону большего разнообразия приемов. Обычно колориту стенописи нижних регистров центрального объема в ц. Спаса Преображения на Ильине (1378) с желтыми охристыми прокладками в «личном письме» не принято придавать большого значения, поскольку, как правило, анализ живописного стиля памятника, по традиции, строится на зрительно доминирующей красно-коричневой гамме росписей купола и Троицкого придела. Однако интенсивно ведущиеся на протяжении последнего десятилетия реставрационные работы по восстановлению росписей церкви Успени я на Волотовом поле (60–80-е гг. XIV в.), в желтой охристой гамме неконтрастным приемом, а также близость с ними большей части росписей ц. Федора Стратилата «на ручью» (70-е гг. XIV в.) показывают преобладание этого приема и большую значимость желтых охр в колорите основных новгородских памятников последней четверти XIV в. Возможно, на этом фоне стоит говорить о реальных путях освоения Андреем Рублевым традиций неконтрастной живописи с желтыми охристыми прокладками, которые, в частности, ему мог открыть Феофан Грек при совместных работах в Московском Кремле в 1405 г.

Стоит обратить внимание на то, что в новгородской живописи постфеофановского периода, т. е. в последние десятилетия XIV в., в таких памятниках, как росписи церкви Спаса Преображения на Ковалеве (1380), росписи церкви Рождества Христова на Красном поле («на кладбище») (после 1380 г.), в колорите личного письма можно отметить многочисленные и притом самые разные в пределах одного памятника цвета подкладок-санкирей, от темно-серых до зеленых, от желтых до вишневых, и соответственно сочетание нескольких приемов, как контрастного, так и неконтрастного санкирного. Как правило, художественно-образную систему Рождественской церкви, приемы которой нередко называют «иконописными», справедливо сравнивают с созвучными процессами, определившими творческие поиски московских мастеров рублевского круга[181]. А один из самых верных поклонников творческого дарования Даниила, С. С. Чураков, признавал в ее стенописи именно его руку[182].

Разнообразие живописных средств в московской иконописи и миниатюре на рубеже XIV–XV вв. не знает себе равных. Вероятно, оно адекватно пестрому составу мастеров, обретавшихся, согласно летописи, на Москве. Каждый из них мог быть носителем если не собственных приемов, то по крайней мере живописной манеры. Живопись личного, как правило, была многоцветной, решенной в зеленоватой, зеленовато-желтой, оливково-серой, вишнево-коричневатой, желтовато-бежевой гамме. Многофигурные иконные ансамбли типа Благовещенского, Высоцкого или Звенигородского деисусных чинов демонстрируют смену колорита санкирей от иконы к иконе. Она диктовалась выбором различных приемов: контрастных и неконтрастных санкирных; без дополнительных притенений и с ними, с двойной либо с одинарной системой теплых и холодных теней. В смесях с желтой охрой, колорит которой перестал быть доминирующим, художниками используются самые разнообразные пигменты: зеленые, синие, красно-коричневые, черные. На их фоне новгородское искусство предшествующих десятилетий, связанное с гением Феофана, выглядит более однородным, пронизанным одной творческой волей. Однако, если вдуматься, то же впечатление остается и от стенописей 14 08 г., созданных в едином ключе. Они кажутся на удивление традиционными, аскетически сдержанными, неброскими, как будто мастера достигли здесь высшей свободы, отказавшись от очевидной художественной маэстрии. В то же время роспись 140 8 г. является достаточно самобытной, оригинальной, отразившей дарование особой художественной личности, взявшей на себя роль главного мастера, в замысле колорита, что повлияло на выбор единого приема, по крайней мере в тех частях ансамбля, которые сохранились до настоящего времени.

Как показывает сравнительное изучение приемов «личного письма» рублевских памятников, и в первую очередь «Троицы», именно для нее характерно применение звучной желтой охры, аналогичной стенописи, как основной цветовой доминанты колорита. Одновременно в качестве санкиря и охрения эта беспримесная желтая звучная охра лежит на руках и стопах ног ангелов. В ликах ангелов «Троицы» ярко-желтый цвет проступает из глубины живописных слоев, хорошо различимый на грунте в трещинах кракелюра, и, по-видимому, является единой досанкирной подложкой. В санкире роль «холодной» составляющей в смеси берет на себя угольная черная, чрезвычайно мелкого помола. Практически одинаковые по величине ее частицы, ровно заполняющие всю глубину слоя, говорят об индивидуальной технике мастера, не применявшего византийскую двуслойность, которая позволяла структурировать живописную массу, погрузить мелкие частицы на дно и вывести на поверхность крупные, вероятно, посредством столь любимых им лессировок, наносимых на уже высохший нижний слой и ставших основой его непревзойденной «маэстрии». Нет, у Рублева была своя методика, кстати наиболее распространенная в русской иконописи. Санкирный слой он не структурировал, нанося его сразу смесью, составленной на основе охры и черной краски, перетертых чрезвычайно мелко и очень ровно. Это свойство смесей для личного особенно присуще Рублеву при работе с красочной массой, будь то охра, белила или киноварь (все очень ровно и мелко), именно в период работы над «Троицей», в то время как в ранних произведениях, более связанных с традициями византийской иконописи конца XIV в., таких как «Архангел Михаил с деяниями ангелов», «Архангел Михаил и мученик Георгий» из благовещенского Деисуса, можно отметить наличие отдельных довольно крупных частиц в смеси. Особенную густоту наполнения санкирной смеси мелкими черными частицами можно более всего наблюдать в «Троице» и в иконах левой части благовещенских Праздников. Однако Рублев также использовал столь любимые византийцами лессировки, как правило, в теневых разделках – холодных и теплых по тону, наносимых поверх санкиря в углублениях рельефа. Такие лессировки в тенях сохранились в «Троице», а также в иконе Архангела Михаила из благовещенского Деисуса. В «Троице» густота теней достигалась за счет увеличения количества черного пигмента в охристой смеси, в благовещенском Архангеле – за счет появления отдельных частиц глауконита. Теплые коричневатые тени в обеих иконах были написаны смесью коричневой охры и киновари, опять-таки беспримерно мелких в «Троице», но более структурно выявленных в деисусном Архангеле.

Таким образом, в ликах «Троицы» мы, по существу, имеем дело с тем же неконтрастным санкирным приемом с дополнительно прописанными тенями, как и в росписи 1408 г. Подчеркнем, что из всего корпуса произведений, объединенных исследователями под именем Андрея Рублева, только колорит и прием «личного письма» Троицы так приближается к технике росписи 1408 г., хотя в полной мере с нею не совпадает. Во всех остальных произведениях, выстроенных нами в определенный ряд при анализе рисунка («Архангел Михаил с деяниями», левая, традиционно «рублевская» часть благовещенских Праздников, их правая часть, иконы Звенигородского чина), нарастают черты контрастного санкирного приема. При этом стоит отметить, что доминирующая роль яркой желтой охры в колорите «личного» все еще активно о себе заявляет. В иконе Архангела с деяниями некоторые фрагменты живописного целого, в частности обнаженные участки тела центральной фигуры в среднике, кажется, вполне совпадают со стенописью, а в левой, традиционно «рублевской» части благовещенских Праздников имеет место, как и в «Троице», досанкирная ярко-желтая подкладка, лежащая на грунте. Характерно, что определенный «аскетизм» техники, без разноцветных добавок в смесях с охрой, также можно считать признаком, объединяющим ряд памятников. Это – стенопись 1408 г., фрагменты обнаженных рук и ног архангела Михаила в среднике храмовой иконы из Кремля, «Троица», иконы левой части Праздников. Кроме того, последние два памятника наиболее близки друг другу по беспримерно мелкому помолу угольной черной краски, используемой для получения зеленоватого, сероватого «санкирного» цвета. Более того, этот последний категориальный признак мог бы стать существенным (конечно, с учетом и других признаков) при отборе собственно рублевских произведений, но его выделение оставляет за бортом роспись 1408 г., для которой он не характерен. На фоне только что рассмотренных примеров «аскетического» плана, исполненных с предельной «экономией» пигментов, особенно отличается живопись «личного» в иконах Звенигородского чина, чуть меньше – в кремлевской иконе «Архангел Михаил с деяниями», в правой части благовещенских Праздников, в миниатюрах Евангелий группы Хитрово. Техника живописи в них близка принципам византийской живописи, как то: структурность смесей, в том числе санкирных, составленных из разноцветных и разнообразных по размеру частиц, преобладающими из которых являются не только охра и уголь, но и глауконит, а также структурированность красочных слоев, наносимых посредством лессировок, о чем свидетельствует разница величин частиц пигментов в нижних и верхних слоях.

В дошедших до нас трех иконах поясного Деисуса мы видим три различные модификации санкирного приема, наиболее контрастного в лике апостола Павла и менее контрастного в ликах Спаса и архангела Михаила. В лике последнего видна система дополнительных теней, выполненных на стадии предварительного рисунка. Перед нами классический образец очень подробного иконописного контрастного санкирного приема, с драгоценными кристаллами различных пигментов в смеси с охрой. Этот прием вполне сопоставим с высочайшими византийскими образцами, типа икон основного ядра благовещенского Деисуса и Высоцкого чина. Смеси хорошо структурированы: в нижних слоях лежат мелкие частицы, в верхних – крупные кристаллы киновари, глауконита, а также «чудесно» сплоченные в крупные, словно «плавающие» по поверхности островки, коагулированные частицы желтой охры. Единственное, что отличает красочные смеси в живописных слоях звенигородского Деисуса от икон двух других, упомянутых нами чинов – это небольшой размер кристаллов и негустота смеси. Чего не скажешь о личном архангела в среднике храмовой иконы из Кремля, сохранившего в своих слоях отдельные очень крупные кристаллы, составляющие основу цветности колорита. Но во всем корпусе произведений, связанных с именем Рублева, кроме, пожалуй, миниатюр, Евангелия Хитрово, иконам Звенигородского чина нет равных по качеству исполнения, а также по разнообразию живописных слоев в личном, состоящих из многоцветных смесей. Ни охра, ни черная краска не являются в них доминирующими. Свойство таких смесей принципиально отличается от «бесструктурности» пылевидных угольных смесей с охрой в личном «Троицы» и отчасти левой части благовещенских Праздников. Таким же разнообразием разноцветных пигментов – правда, еще более мелких – киновари, азурита, глауконита характеризуются иконы правой части благовещенских Праздников.

Завершая статью, напомним: если наша гипотеза верна, то Андрею Рублеву как набирающему силу московскому стенописцу принадлежит колористический замысел ансамбля росписи 14 08 г. и выбор самого приема, которому наиболее близка «Троица». Можно попытаться отождествить с его манерой тот или иной из сохранившихся типов контурного рисунка или рисунок светов, однако суждения по этому вопросу не будут достаточно четкими. Не менее интересно найти в этой симфонии человеческих и ангельских ликов те, которые соответствуют именно рублевскому пониманию идеала. Однако, несмотря на интуитивно угадываемую исследователями проблему «скрытого» автопортрета, нашими методами ее не решишь. Над ансамблем работали два мастера, которые в предании названы «сопостники», что подчеркивает глубочайшую духовную связь обоих, единомыслие в деле монашеского подвижничества. Они работали в соборе не только каждый над своей композицией, но, возможно, в связи со сжатыми сроками, пока один завершал одну стадию, другой принимался за следующую. Оба они, воплощая особую, тонко проработанную иконографическую программу, безраздельно прониклись ее основной идей, создав памятник редкой духовной глубины, а главное, братской любви, удостоившись в тексте Жития именования «содруги».

А. И. Яковлева

Исследование рисунка праздничных икон Благовещенского собора Кремля

Рисунок в памятниках средневековой живописи в силу своей специфики еще не является самостоятельным жанром изобразительного искусства и довольно редко служит средством самовыражения художника, показателем его индивидуальной манеры. Поэтому он, как правило, вызывает интерес преимущественно у специалистов в области техники живописи[183]. Его изучение, особенно первоначального наброска, возможно лишь при особом оптическом исследовании и фотографировании икон в спектре инфракрасного излучения (ИКА)[184]. Исследование праздничных икон Благовещенского собора, наряду с другими кремлевскими памятниками рубежа XIV–XV вв., в том числе чиновые иконы благовещенского Деисуса Феофана Грека (которые вслед за Н. А. Никифораки исследовались повторно) и храмовый образ «Архангел Михаил с деяниями ангелов» из Архангельского собора, проводилось по нашей инициативе начиная с 1980-х гг. сотрудниками Института реставрации (ГосНИИР). Небольшая часть материалов по иконе из Архангельского собора и благовещенского Деисуса была опубликована[185]. Предварительные результаты исследования рисунка икон Праздников хранятся в архиве ГосНИИР[186].

В живописном целом законченного произведения, будь то икона, миниатюра или стенопись, первоначальный рисунок глубоко скрыт под верхними красочными слоями, а там, где его удается обнаружить, его линии часто элементарны, а очерк в целом «неизобразителен» и мало привлекает своими эстетическими свойствами. Однако, как показывают византийские и древнерусские иконы XIV–XV вв., в которых верхние слои живописи в силу еще не выясненных до конца причин полупрозрачны, он начинает просвечивать и играть более существенную роль в художественном целом и поэтому может быть выделен при анализе стиля в относительно самостоятельную категорию. Именно к таким памятникам относятся 14 древних икон Праздников, хранящихся в центральном иконостасе Благовещенского собора Кремля.

Атрибуции Праздничного чина посвящена огромная литература, которая особенно разрослась в последние десятилетия XX в. в связи с новым прочтением летописных данных о Великом московском пожаре 1547 г.[187] За выводами, вытекающими из источниковедческого анализа летописей о гибели убранства Благовещенского собора, в том числе «Деисуса Ондреева письма Рублева», последовала критика традиционного взгляда на эти памятники, сложившегося в науке в 20-е гг. XX в., согласно которому Праздничный чин – творение двух мастеров, одним из которых является Андрей Рублев[188].

Хотя, строго говоря, к иконам нынешнего иконостаса Благовещенского собора «пожарная теория» имеет лишь косвенное отношение. Она лишь помогает понять, что новый послепожарный иконостас появился в соборе в грозненскую эпоху, но также очевидно, что сами иконы не подвергались воздействию пожара, и поэтому имя Рублева на этом основании не может быть безапелляционно отвергнуто, поскольку перед нами совершенно новый памятник, судьбу которого можно и нужно решать непредвзято[189]. Следовательно, ставить вопросы атрибуции ныне хранящихся в соборе икон в зависимость от судьбы иного, действительно сгоревшего памятника, относящегося, вероятно, к убранству храма 1416 г., не только не корректно, но просто неверно. Причем, как считают исследователи, это был небольшой, вероятно, трехфигурный Деисус, поскольку, согласно источникам, он был «обложен златом»[190].

Праздничный чин, ныне хранящийся в центральном иконостасе Благовещенского собора, – выдающийся памятник иконописи начала XV в. – эпохи Андрея Рублева, одной из самых плодотворных и значительных в истории древнерусского искусства. Иконы уникальны по своей иконографии, получившей воплощение в классически выверенной иконографической композиции, ставшей, без преувеличения, образцом для иконописцев уже с первой трети XV в. и до конца развития средневековой русской иконописи. Иконы разнообразны по стилю и авторской манере, что говорит об участии нескольких, как минимум двух, а то и трех мастеров. Они также неординарны по своим технико-технологическим характеристикам, которые близки росписям 1408 г., исполненным Даниилом и Андреем Рублевым в Успенском соборе Владимира, а также иконе «Троица» Андрея Рублева, к ранней датировке которой мы присоединяемся вслед за целым рядом исследователей[191]. Так, для нас небезразлично мнение исследователей, считающих икону современницей Похвального слова пр. Сергию Радонежскому, написанного выдающимся древнерусским писателем Епифанием Премудрым в 141 2 г.[192]

Исследованию рисунка благовещенских Праздников, а также сравнению его с рисунком произведений рублевского круга посвящена настоящая статья.

Подготовительный рисунок в системе художественного целого

Для обозначения одного и того же этапа работы художника над образом в научной литературе встречаются разнообразные термины: «подготовительный», «предварительный», «внутренний» рисунок (в отличие от внешних, завершающих работу контуров – «описей» и «росписей») – по сути, это синонимы. Они помогают описать первую стадию работы художника, когда речь идет о первоначальном графическом наброске композиции, выполнявшемся желтой охрой либо угольной черной (иногда розовой краской или оранжевым болюсом) по белому фону основы, будь то штукатурный намет стенописи, пергамен рукописей или левкас икон[193]. Обычно внутренний рисунок не виден в завершенном целом, так как в ходе работы над живописным образом художники перекрывали его, как правило, плотными и непрозрачными верхними слоями. Однако увеличение прозрачности слоев (либо намеренное, входящее в авторский замысел, либо от художника не зависящее) повышало возможность обнаружить линии рисунка. Именно поэтому в отдельных образцах средневековой живописи, к которым относятся и благовещенские Праздники, он хорошо виден и ясно читается.

Графический набросок композиции

Полупрозрачные архитектурные и пейзажные фоны, играющие большую роль в художественном целом большинства икон Праздников, делают доступным для зрителя самый нижний слой – первоначальный набросок композиции, легко нанесенный художником на белый грунт иконы при помощи кисти жидкой черной краской, разбавленной большим количеством связующего. Свет, преломляясь на поверхности иконы, позволяет рисунку просвечивать в виде легких серых линий. Эта особенность икон придает определенное очарование Благовещенскому чину, а доступность рисунка для стилистического анализа может компенсировать многие потери, неминуемые при изучении столь утраченной в результате многократных записей и поновлений живописи[194]. Исследователи, как правило, отмечали высокий уровень создания графического образа, а некоторые из них в пору доверия к летописной дате 1405 г. связывали его замысел и осуществление с Феофаном Греком[195]. Роль графического наброска в этих иконах достаточно велика, его выразительность бесспорна, в нем с очевидностью проявляется индивидуальный стиль. При взгляде на рисунок икон Праздников возникает ощущение непосредственного соприкосновения с творческой личностью мастера, словно угадываешь первый импульс, первое движение кисти художника. При современном состоянии сохранности этих икон рисунок является существенным элементом, влияющим и на художественный результат, и на художественное впечатление в целом. Однако оно может быть чрезмерным, а значительность его роли в этих иконах – несколько преувеличенной.

Авторский замысел или непредсказуемый результат?

Нам не вполне ясно, в какой степени учитывали мастера это «просвечивание» линий предварительного рисунка в завершенном целом: был ли это осознанный художественный прием или случайное совпадение обстоятельств? Возможно, процесс «старения» этих икон, отличавшихся в технологическом плане преобладанием связующего в негустых смесях, шел именно таким путем – увеличением прозрачности, а неудовлетворительная сохранность пейзажного и архитектурного фонов завершила свое дело, став причиной доступности для зрителя внутренних слоев. О состоянии сохранности икон в результате действий поновителей известно мнение реставраторов, раскрывавших эти иконы в 20-е гг. Напомним его: «поверхность авторской живописи» смыта «до первоначального приплеска»[196]. В то же самое время линии внутреннего рисунка видны на сохранившихся и не потертых участках живописи некоторых икон Праздников: в складках одежд, как правило светлых – охристых или белых. В них линии играют роль теневых разделок и «работают» для создания целостного образа, т. е. в определенной степени согласуются с авторским замыслом, о чем мы скажем далее.

«Акварельность» живописных слоев и графичность рисунка

Считается, что в византийской и древнерусской живописи XIV–XV вв., в произведениях подчас стилистически разнородных, наряду с другими живописными приемами, культивировалась «акварельная» манера[197], поэтому внутренний рисунок, просвечивая из-под верхних неплотных красочных слоев, так хорошо в них виден. Таких примеров немало. Отметим лишь несколько, которые оказались нам наиболее доступны для визуального осмотра и отчасти для просмотра при помощи бинокулярного микроскопа: «Собор двенадцати апостолов», нач. XIV в. (ГМИИ), «Илья Пророк в пустыне», вт. пол. XIV в. (ГЭ), «Богоматерь Пименовская», ок. 1380 г. (ГТГ), «Успение», 90-е гг. XIV в., на обороте иконы Феофана Грека «Богоматерь Умиление Донская», клейма на полях местного образа Архангела Михаила с деяниями ангелов из Архангельского собора Кремля, ок. 1400 г. (Музеи Кремля), «Преображение», нач. XV в., из Переславля-Залесского (ГТГ), Праздники Благовещенского собора, нач. XV в., рублевская «Троица», ок. 1412 г. (ГТГ). В них, как правило, серые линии рисунка просвечивают сквозь легкие светло-зеленые, светло-голубые и желто-охристые тона. По сравнению с другими колерами, например плотными слоями вишневых или темно-синих одежд, эти светлые и легкие тона, вероятно, писались более жидкой краской с использованием большого количества связующего в смеси. Наличие полупрозрачных слоев позволяет вычленить из общей структуры художественного образа предварительный набросок в качестве самостоятельного элемента и проанализировать его графический язык.

Неточности рисунка и авторская правка в иконах благовещенских праздников

В благовещенских иконах встречаются отдельные неточности в рисунке, а также авторские исправления ряда деталей, которые могут говорить о его первоначальной недоступности и скрытости под красочными слоями. Так, например, рисунок лещадок гор на фоне иконы «Крещение» (в правой части), лещадки Голгофы или зонтичные складки пелен на первом плане в иконе «Положение во гроб», капители колонн одной из «палат» – слева на иконе «Сошествие Святого Духа», основание чаши на столе в иконе «Тайная вечеря» воспринимаются как досадная «небрежность». Ясно, что такие детали не предназначались для глаз зрителя, в них есть элемент случайности, поспешности, которая в дальнейшем при работе художника красками должна быть скрыта. В рублевской «Троице» можно отметить такую же «небрежность» рисунка, например, в изображении ножек табуретов, на которых сидят ангелы, и они удивляют своей «неуклюжестью» и невыверенностью масштаба. Подобные сбои «изобразительности» встречаются в обеих половинах чина, правда, чаще в правой, но надо заметить, что в целом для всех 14 икон их мало – это единичные случаи, что говорит о практически неослабевающем самоконтроле мастеров и высокой степени продуманности всех стадий работы художников над иконами.

Кроме того, в ряде икон можно увидеть авторскую правку некоторых линий внутреннего рисунка. Так, на иконе «Рождество» видно, как сбивчивый контур ножек лошадей под волхвами мастер попытался исправить (видна вторая, уточняющая контур линия). Чаще, у того же мастера (автора левой половины чина) исправления заметны в красочном слое на стадии повторного или окончательного рисунка. Например, в иконе «Сретение» изменена стопа Симеона, в иконе «Крещение» – пряди волос на плечах Предтечи, а в иконе «Вход в Иерусалим» – жест руки апостола Иоанна. То есть в окончательном варианте художник мог уменьшить форму или чуть изменить ее положение. При этом, как правило, она становилась изящнее, а первоначальный графический набросок оставался без изменений.

Икона «Тайная вечеря», деталь: чаша трапезы

Икона «Рождество», деталь: волхвы

Второй художник, автор правой половины чина, при окончательной отделке также корректировал первоначальную композицию, намеченную в рисунке. Например, им изменено завершение подола платья Богоматери в иконе «Положение во гроб», а также первоначальный ритм арочного фриза в иконе «Распятие». Характерно, что в таких случаях оба художника не сделали никакой попытки убрать ненужные линии (что технически возможно на первоначальной стадии), зрительно мешающие и «перебивающие» ритм завершающего рисунка. Все это говорит о том, что мастера не боялись как исправления рисунка, так и случайной небрежности линии и рассчитывали все-таки на определенную непрозрачность красочных слоев, закрывавших все эти огрехи. Но главное, что они непринужденно пользовались своей творческой свободой. Первоначальный набросок, судя по стилю самого штриха, по манере его нанесения, исполнялся мастерами без прориси, вдохновенно, «по-живому». Он мог быть исправлен уже на стадии рисунка или оставлен без исправления вплоть до следующей стадии – создания живописного образа. Затем, приступая к другому этапу – к работе с красками, они не боялись изменить первоначальный набросок и были вольны принять новое решение. Подобные, не исправленные на первоначальной стадии «неточности» или другие варианты рисунка, скрытые затем под красочными слоями, хорошо видны на рублевской «Троице», особенно на экспериментальных фотографиях, полученных в ходе оптического исследования и опубликованных их автором Н. А. Никифораки, а затем переизданных Ю. Г. Малковым[198]. На правой руке среднего ангела видно что-то вроде лишнего указательного пальца (вероятно, предполагалось, что кисть руки будет расположена выше). Или, например, первоначально иное расположение колен у ангела, сидящего справа, а также другой рисунок глазниц в ликах боковых ангелов и удлинение кончика носа у ангела, сидящего справа. При нынешнем состоянии сохранности иконы «Троица» эти первоначальные линии просвечивают сквозь желтую «личную» охру в виде зеленоватых линий, которые невольно (?) или сознательно (?) усиливают теневые участки формы. Можно высказать предположение, что художник скорее всего не стремился намеренно акцентировать линии внутреннего рисунка. Вероятно, в авторский замысел входило то, что одежды боковых ангелов будут расцвечены более прозрачными колерами.

Икона «Распятие», деталь: городская стена

Поэтому под розово-сиреневым гиматием ангела (слева) линии внутреннего рисунка сведены иконописцем к минимуму и сдвинуты к внешнему краю формы, где предполагалось, что они будут «погашены» теневой лессировкой, а более частые линии под зелеными одеждами ангела (справа) увязаны с внешними разделками в единую систему и практически поглощены линиями внешнего рисунка.

Итак, подобные факты, выявленные нами в кремлевских иконах на стадии предварительного наброска, подтверждают, что в словах реставраторов Комиссии есть большая доля правды: фоновые части благовещенских икон по большей части утрачены до «первоначального подмалевка», благодаря чему, возможно, и обнажился рисунок. Вероятно, в авторском замысле достаточно крупные светлые цветовые поля (архитектурные кулисы, горки) были плотнее, насыщеннее, разнообразнее, но все же легче живописи фигур. Возможно, что в правой части чина, мастер которой наносил линию более тонко, с меньшим нажимом, а красочные слои были более насыщены пигментами, линии предварительного рисунка не просвечивали и под фоновыми частями. Об этом и говорит рисунок городской стены Иерусалима в иконе «Распятие» – самое крупное изменение первоначальной графической схемы композиции на завершающей «живописной» стадии в иконах Благовещенского чина.

Предварительный рисунок – элемент связной графической системы

И все же у нас есть основание считать, что в художественной структуре живописного образа просвечивание основных линий предварительного рисунка каким-то образом учитывалось. Например, в архитектурном декоре часть его серых контуров играла роль глубокого рельефа, имитируя профилировку каменной стены и нанесенный на нее пластический декор (иконы «Благовещение», «Сретение» и др.). Как кажется, учитывался рисунок изрезанного «рельефа местности», который виден на склонах горок (иконы «Рождество», «Преображение» и др.). Даже под более плотными, чем фон, колерами одежд, в основном светлых, серые линии внутреннего рисунка просвечивали в виде теневых разделок, изображающих глубокие складки падающей ткани (иконы «Крещение», «Преображение», «Вознесение», «Успение» и др). Правда, почти везде серые линии внутреннего рисунка дублировались цветными контурами, оттушевывались разноцветными лессировками и уточнялись на поверхности красочного слоя белильными линиями пробелов. Но бывало и так: в складках одежд цветные (верхние) разделки чередовались с линиями внутреннего рисунка, создавая эффект тени и полутени – игры рельефа. Возможно также, линии внутреннего рисунка могли играть роль внешнего абриса композиции, что видно сейчас на иконах, и не обязательно перекрывались контурами, к сожалению, в большинстве своем утраченными.

Итак, единство графических уровней, связность системы внутреннего рисунка (серого) и внешнего рисунка (цветного и белильного) позволяют нам составить довольно полное представление о графическом языке этих икон, используя при его анализе принцип «взаимозаменяемости». Так, при утрате одного вида рисунка другой помогает мысленно его восстановить. Согласно этому принципу, мы по необходимости можем обращаться не только к анализу видимых линий внутреннего рисунка, но и внешнего, в том числе графике пробелов.

Пример связной системы

Рассмотрим в качестве примера икону «Преображение», которая относительно хорошо сохранилась. В желтых одеждах апостола Петра, интенсивно проработанных складками, выполненными на стадии внутреннего рисунка и просвечивающими сквозь охру зеленоватыми линиями, существует дублирующий красно-коричневый штрих, впрочем сохранившийся фрагментарно. Зеленоватые внутренние и коричневые внешние линии чередуются, а в завершенном целом видны и те и другие. Возможно, этот коричневый рисунок не целиком авторский и относится к одной из древних записей иконы (XVI–XVII вв.), которую отмечали в своих дневниках реставраторы Комиссии, поскольку в каких-то частях он лежит поверх утрат авторского красочного слоя. Однако в других фрагментах, рядом или под ним, видны более тонкие, без сомнения авторские, красно-коричневые разделки. Внутренние и внешние линии рисунка взаимосвязаны. Нижний рисунок серого цвета – это внутренний каркас, верхние цветные и белильные линии фиксируют границы формы. То же видно и на одеждах других персонажей, изображенных на иконе. Например, в складках розовато-сиреневых одежд пророка Моисея и розовато-малиновых апостола Иоанна поверх серых линий внутреннего рисунка теневые разделки были выполнены красно-коричневой охрой, причем проработаны «живописно», с оттушевками – «притинками». Подобные притенения, связанные с линиями рисунка, видны в левой верхней части горок (под стопами пророка Ильи). Это – лессировки зеленоватого цвета, «сгущающиеся» в зеленоватые контуры, дублирующие внутренний рисунок. Такие же разноцветные лессировки, «привязанные» к цветным линиям рисунка, дублирующим предварительный набросок, видны и в других иконах: на горках и на красном ложе Богоматери в иконе «Рождество»; на горках и желтых одеждах персонажей в иконе «Воскрешение Лазаря»; на желтых одеждах Иоанна Предтечи в иконе «Крещение»; на красных и темно-желтых одеждах в иконе «Сретение»; на светло-желтых горках в иконе «Положение во гроб»; на желтых одеждах в иконе «Сошествие во ад», то же в иконе «Сошествие Святого Духа». Таким образом, можно говорить об очень подробной графической структуре: внутренний рисунок, цветной внешний, цветные лессировки и окончательный белильный рисунок, связанный с высветлением рельефа. Ту же систему мы наблюдаем в иконе Андрея Рублева «Троица», особенно на зеленых одеждах ангела, сидящего справа (от зрителя). Серые линии внутреннего рисунка, просвечивающие сквозь прозрачные красочные слои, дублировались на поверхности темными, почти черными линиями и высветлялись белильным рисунком. У ангела в прозрачных розово-сиреневых одеждах, сидящего слева (от зрителя), неожиданную роль графической конструкции, помимо серых линий внутреннего рисунка, сосредоточенных у края формы (правый рукав), выполняли параллельные мазки широкой кисти, которой нанесен розовато-сиреневый колер, создавая ощущение сетки линий внутреннего рисунка.

Икона «Преображение»

Графический образ – элемент стиля

Подобная густота и насыщенность графического языка, которая проявляется то на одном, то на другом уровне создания художественного образа, – это, безусловно, стилевая доминанта благовещенских икон. Причем она всецело связана с задачами пластического и пространственного построения формы, являясь формообразующим началом. Графика рисунка в качестве подробного каркаса, необходимого как для построения формы и ее соотнесения с целым, с «пространственной» средой, к которой тяготеет композиция многих произведений живописи этой поры, так и для создания особой градуированной светом и цветом поверхности, является устойчивой стилевой приметой для широкого круга памятников конца XIV и начала XV в., вплоть до произведений первого и второго его десятилетий. В различных произведениях живописи этой поры она может быть зафиксирована на разных уровнях создания образа: во внутреннем рисунке, как в исследуемых иконах, или в рисунке теневых и белильных разделок тех икон, где красочные слои непрозрачны (иконы Васильевского чина, ок. 1410 г.), либо в миниатюрах и стенных росписях, живопись которых, как правило, непрозрачна в силу их технологии. Например, тот же принцип доминирования графических световых и теневых разделок, причем довольно густых, с частым линейным ритмом, правда, только во внешних слоях живописи, можно отметить в таких московских рукописях, как миниатюры Евангелия Хитрово, около 1400 г., Евангелия Успенского собора («Морозовское»), кон. XIV – нач. XV в., а также в росписях западных граней алтарных столбов церкви Успения на Городке в Звенигороде, около 1400 г., и особенно в росписях Успенского собора во Владимире 1408 г. Определенный отголосок этой связной системы можно зафиксировать в живописи Троицкого иконостаса, около 1425 г., из Троице-Сергиева монастыря. Хотя, вероятно, предварительный набросок в них, как это видно по зеркальному отражению некоторых иконографических типов, имел в некотором смысле вторичный характер и соотносился с благовещенскими иконами, как прорись с образцом.

Однако в приведенных нами примерах за небольшим исключением мы с некоторой натяжкой говорим о полноценной связной графической системе, поскольку не можем в полном объеме составить представление об их внутренних слоях и внутреннем рисунке. Он недоступен для обозрения. Но именно эта особенность объединяет иконы благовещенских Праздников и рублевскую «Троицу», в живописи которых наличие тонких полупрозрачных слоев делает рисунок доступным на всех уровнях.

Вероятно, в искусстве Москвы именно в эпоху Рублева происходили процессы становления этого художественного принципа, в чем убеждает такой выдающийся памятник эпохи, с которого, собственно, и начинается отсчет произведений руб левского стиля в московском искусстве рубежа XIV–XV вв., как икона «Архангел Михаил с деяниями ангелов» (ок. 1400 г.) из Архангельского собора Кремля. В ней прослеживается два типа внутреннего рисунка: обобщенный, контурный, без сетки-каркаса, и очень подробный, буквально пронизывающий форму параллельными линиями, включенными в связную графическую систему. Первый тип рисунка (обобщенный) тяготел, по-видимому, к искусству стенописи. На эту мысль наводят очень близкие параллели между абрисом фигуры пророка Даниила в барабане купола церкви Успения на Городке в Звенигороде (ок. 1400 г.) и таким же типом набросочного, без проработки внутри контура рисунка коленопреклоненной фигуры Даниила из клейма архангельской иконы «Видение пророка Даниила» (ил. 6). Для обеих фигур характерна единая степень обобщения линии рисунка. Такие же аналогии на стадии графического наброска можно провести между росписями Феофана Грека в церкви Спаса на Ильине-улице в Новгороде (1379) и иконами конца XIV в. Феофана Грека из благовещенского Деисуса Кремля. Но стоит ли связывать это отношение к графической проработке с определенным хронологическим этапом, например с традициями живописи XIV в., мы бы не взялись утверждать. В настоящее время значительно расширившийся фонд вновь раскрытых и опубликованных афонских икон позднепалеологовской эпохи из монастыря Пантократора, таких как «Афанасий Афонский» или поясное изображение Иоанна Предтечи на двусторонней иконе с изображением «Богоматери с Младенцем и Предтечей», показывает, что обилие линий внутреннего рисунка для подробного графического наброска использовалось начиная с последней трети XIV в.[199] Правда, стиль этих густых, как будто «дышащих», несколько хаотических и экспрессивных линий, напоминающих уникальную штриховую технику мелкого мазка в образцах стенописи Кафоликона монастыря Пантократора, датируемых 1363 г., как и знаменитая эрмитажная икона Христа Пантократора[200], отличается от «классицизма» московской живописи начала XV в., самым ярким примером которого служат иконы Звенигородского чина (ок. 1400 г.). Развитие тех же классицистических черт рисунка, хотя и с иными модуляциями, можно наблюдать и в рисунке «Троицы» и благовещенских Праздников с его урегулированным внутренним каркасом, связанным как с цветовой, так и со световой градуировкой формы.

Предварительный набросок композиции Праздничных икон Благовещенского чина – это оригинальное творение каждого из двух мастеров. Законченная и детально проработанная графика этих икон сочетается с разнообразием живописной фактуры. Так, полупрозрачные красочные слои сосуществуют рядом с плотными и блестящими, по-средневековому густыми, эмалевидными и яркими, а цветные пробела, нанесенные мягкими лессировками, заканчиваются плотным белильным рисунком – изысканным, даже прихотливым по форме, напоминающим то распластанное перо, то зигзагообразные или веерообразные очертания. Все это способствует особой «игре» внешнего физического света, который каждый раз по-иному преломляется на разных частях живописной поверхности, за счет чего внутренний каркас то обнаруживает себя, свидетельствуя о саморазвитии, постоянстве процесса становления и преображения формы, то исчезает, поглощаясь цветом, уступая место движению света в деле строительства одухотворенной, наполненной цветом формы. Просвечивающий и многократно сдублированный в «описях» рисунок является душой этих икон, этого своеобразного стиля. Возможно, роль наполненной светом своеобразной «пространственной среды» так сильна в этих иконах именно благодаря просвечивающему рисунку.

Икона «Архангел Михаил с деяниями ангелов», деталь: Троица

Интерес «ценителей живописи» эпохи Андрея Рублева к рисунку

Нам хорошо известен интерес к «художественному» рисунку одного из современников Феофана Грека и Андрея Рублева – Епифания Премудрого, выдающегося русского писателя, духовного подвижника и, вероятно, художника.

Икона «Архангел Михаил с деяниями ангелов», деталь: пророк Даниил

Это вычитывается из текста его письма одному из иерархов русской церкви первых десятилетий XV в., Кириллу Тверскому. В нем он описывает свое впечатление от давних встреч с Феофаном Греком в Москве, по-видимому в Кремле[201]. Судя по тексту письма, Епифаний способен оценить самый процесс творчества, рождение образа под рукой мастера. Быстрый кистевой набросок Феофана, изобразившего на глазах у Епифания храм наподобие Софии Цареградской, вызывает у него подлинное восхищение. Для него совершенство изображенного стоит в прямой связи с мастерством художника, силой его разума, дерзновенностью руки, артистизмом личности. Феофан, работавший по вдохновению, для Епифания значительно выше других мастеров, соотечественников Епифания, постоянно смотрящих при работе на готовые образцы. В то же время сам Епифаний-миниатюрист совсем по-средневековому пользуется его рисунком как образцом для своих художественных опытов.

Интерес к рисунку в средневековых трактатах по технике живописи

Показательно, что интерес к рисунку в западноевропейских письменных источниках – руководствах по технике живописи пробуждается также в эту эпоху. Исследователь методов византийской стенописи Дэвид Винфельд отмечает, что после Плиния, ценившего в предварительном наброске «действительные мысли художника», ни позднеантичные, ни средневековые руководства по технике живописи не придавали внутреннему рисунку особого значения[202]. Признавая все мастерство художника в его умении работать с краской и золотом, они сосредоточили главное внимание на различных способах их приготовления. Первый из художников, кто после многовекового молчания заговорил на страницах своего трактата о важности рисунка, был Ченнино Ченнини, живший на рубеже XIV–XV вв., итальянский живописец школы Джотто. Тогда же появляются в Италии первые альбомы рисунков Джованнино де Грасси и Пизанелло. С этого собрания этюдов с натуры и «начинается, по существу, – как пишет Б. Р. Виппер, – история графического искусства как самостоятельной области»[203]. Однако Д. Винфельд подчеркивает: для Ченнини характерно еще вполне средневековое отношение к рисунку. Он отводит ему роль подготовительных упражнений к живописи и не ценит в качестве искусства как такового[204]. Действительно, для Ченнини это в первую очередь школа, «студия», но и путь к выработке собственной манеры[205].

Рисунок – показатель авторской манеры художника

Последнее замечание итальянского современника Андрея Рублева особенно важно. Анализ рисунка конкретных произведений живописи этой поры демонстрирует большое разнообразие манер и приемов. Чуть ли не в каждом из анализируемых памятников, будь то иконы обоих чинов Благовещенского иконостаса, храмовый образ Архангела из Архангельского собора, «Троица», Звенигородский чин и др., можно отметить индивидуальные черты. В таком контексте для исследователей открывается возможность поиска «рук» мастеров в больших иконостасных комплексах, создававшихся, как правило, коллективно. Рисунок можно считать проявлением авторской манеры, особенно заметной, когда над ансамблем работает несколько мастеров, как над благовещенскими Праздниками. Поэтому его анализ в данном случае особенно актуален. Так, подтверждение традиционного деления 14 икон поровну между двумя мастерами стало возможным в первую очередь в результате анализа предварительного рисунка.

Художественные особенности рисунка икон праздников

Если попытаться описать в целом впечатление от рисунка благовещенских икон, то следует обратить внимание на то, что перед нами классическая, упорядоченная и достаточно выверенная система, сквозная и легко обозримая, характеризующаяся стабильностью цвета линии и фактуры штриха. Линии – светло-серого цвета, проведенные мягкой тонкой кистью, в полсилы тона. Оба мастера предстают опытными рисовальщиками, которые непосредственно наносят рисунок прямо по белому левкасу иконы, не боясь исправлений и неточностей, количество которых у них сведено к минимуму. Причем более тонкая линия, практически без нажима, чаще попадается в иконах правой части чина – свойство, в большой степени присущее иконам Звенигородского чина, в меньшей степени «Троице», о чем мы будем говорить подробно далее. Более индивидуальным, с нажимом и артистической «каллиграфией», является рисунок мастера левой половины чина, отчасти напоминая темпераментный рисунок на иконе Архангельского собора. Правда, в кремлевском Архангеле не было специально отработанной стабильности в наполнении кисти краской – цвет штриха всегда разный, нередко совсем черный, переполненный краской – по-видимому, мастер Архангела не придавал этому значения.

Главное в рисунке всех 14 Праздничных икон – это его подробность. Любая форма, будь то поверхность одежд, горок или стен палат, основательно прорисована, а драпировки одежд буквально покрыты сетью линий. Но это не напоминает объемную «академическую лепку» формы светотеневой штриховкой, подобно «поверхностным линиям», унаследованным византийской живописью от античности, а является элементом иконографической композиции, сопоставимой по впечатлению со строительной конструкцией[206].

В благовещенских Праздниках вся поверхность иконы прорисована одинаково подробно. Рисунок заполняет поверхность, членя ее сетью линий. Следует отметить определенную четкость штриха, особенно в иконах левой части, активность и густоту графики. Линии рисунка являются «направляющими». Они складываются в четкий композиционный каркас, на который нанизывается живописная ткань образа. «Стиль» рисунка благовещенских Праздников упорядоченный, кристаллический, «витальный», хочется сказать – со своеобразным налетом «готицизма». Как это ни покажется парадоксальным, «игру» линии в этих иконах можно сопоставить с условным языком предыдущих эпох, со стилем «линейной стилизации светов» в комниновском искусстве XI–XII вв., потому что, как и в нем, он помогает осознать кристаллический принцип построения формы, имманентный ее сложным внутренним преобразованиям. Возможно, потому в этих иконах так важно совпадение внутреннего и внешнего рисунка (чего нет, например, в «Преображении» из Переславля): единая отрегулированная система – строгий линейный каркас-сетка, каждый штрих которой дублировался и цветными линиями внешнего рисунка, и белильной линией завершающих форму пробелов. Следует помнить, что в иерархии элементов художественного языка главное место занимал рисунок светов, пробелов, который завершал построение графической системы. В благовещенских иконах белильный рисунок из-за плохой сохранности памятников в целом очень потерт, поэтому мы даже не осознаем, как интенсивно была проработана живописная поверхность. Ближайшей аналогией графической системы икон благовещенских Праздников является рисунок миниатюры с изображением Спаса в Славе из Евангелия Спасо-Андроникова монастыря, нач. XV в. Здесь наблюдается та же взаимосвязь внутреннего рисунка и светового каркаса, являющегося не чем иным, как золотым ассистом. Внутренний рисунок – мягкие кистевые, серые линии, достаточно подробно членящие форму; внешний – золотые линии, выполненные кистью твореным золотом. Его линии чаще, гуще, чем графика предварительного рисунка. Характер золотой, словно точеной, линии с небольшим нажимом, с каплей на конце штриха, которая оформляется в виде крючка, напоминает манеру мастера первых семи икон чина (левая половина). По стилю и по технической манере это очень близкие, практически идентичные явления[207].

«Спас в Славе», миниатюра Андроникова Евангелия

Рисунок в иконах Праздников подробный и отработанный, это сложившаяся образцовая система (мы бы сказали, с элементами дидактики), готовая стать «прорисью», – свойство, присущее и рублевской «Троице», и совершенно невозможное, например, в «Преображении» из Переславля-Залесского. В то же время у нас нет сомнений (и мы писали об этом), что рисунок выполнен непосредственно «по-живому», свободной кистью художника.

Дифференцированный подход к линии

Одной из особенностей работы с линией в благовещенских Праздниках, особенно левой части, является дифференцированный подход к рисунку различных деталей, в первую очередь человеческих фигур, а затем и фона. Как правило, «личное» обрисовывается более тонкими «регулярными» линиями, сравнительно со складками одежд. В свою очередь, эти складки тоньше, чем линии пейзажа и архитектуры. В правой части чина линия рисунка вообще тоньше и ровнее. Она «нейтральна», поэтому мастер практически обходился без дифференцированного подхода. Он проявлял большую сдержанность в рисунке, не уточнял линию, не прорисовывал ее дважды и не стремился к кардинальным исправлениям композиции на стадии внутреннего рисунка, зная по опыту, что нижний графический слой будет перекрыт верхними красочными слоями. Мастер левой половины чина, судя по более энергичному рисунку и более темпераментной линии с нажимом, судя по исправлениям, возможно, был активнее, даже «изобретательнее» на этом этапе работы над образом. Похоже, что он сразу ставил себе «художественные» задачи уже на стадии предварительного наброска. Одни и те же повторяющиеся у обоих иконописцев детали у мастера левой половины чина более четко «отрисованы», в них больше напряжения и творческой воли. Выполненный им предварительный рисунок, оставаясь по-средневековому «служебным», подчиненным, в то же время привлекает своей «изобразительностью». Так, в иконе «Преображение» видно, что в центральной фигуре нижнего регистра юного апостола Иоанна обнаженная по «Преображение», деталь: апостол Иоанн локоть рука, поддерживающая голову, написана линией разной толщины. Кисть руки – совсем тонко, почти «волосяным» штрихом; в абрисе локтя, передающем все напряжение тяжести опирающейся на руку головы, – более толстой линией, все увеличивающейся в месте напряжения мышцы. Рисунку локтя руки апостола Иоанна вторит (в параллельном, явно сопоставимом для глаз ритме) линия склона горки, возвышающейся над фигурой, – она еще толще. Интересно, что созвучный жест и параллелизм линий мы находим и в иконе правой части чина «Положение во гроб» в фигуре Никодима, поднявшего в горестном жесте правую руку. Однако здесь разница толщины линии кисти и локтя, одежды и горки так незначительна, что на глаз с трудом выявляется. Далее, у мастера левой части чина в иконе «Рождество» пологий склон центральной горы над пещерой является «естественным» подъемом для лошадок волхвов, хотя, строго говоря, они находятся в другой пространственной зоне – выше и дальше. Однако между ними сделан переход, художественный по своей выразительности. Под ноги лошадок как бы случайно «брошено» несколько волнообразных мазков, которые сами по себе не изобразительны и несут скорее следы черновой работы, поправок и уточнений. Но эти утолщения линии, адекватные усилению нажима кисти, становятся художественной формой – маленькими холмиками. Сопоставимые с абрисом центрального склона ритмическими соответствиями, они объединяются в единую композиционную канву. Особой артистичностью отличается предварительный рисунок мастера первых семи икон в абрисе горок, архитектурных деталей и ниспадающих складок одежд. Мастер правой части чина проявлял свое мастерство отменного рисовальщика во внешнем белильном рисунке – в краях струящихся драпировок одежд, в выразительном контуре, в особо «изрезанных» зигзагообразными линиями пробелах одежд.

Икона

Икона «Положение во гроб. Оплакивание», деталь: Никодим

Приемы преодоления текучести краски

Известно, что во всяком ремесле существует область, требующая особого внимания: это преодоление тех случайностей, которые возникают при овладении неподвластной «самостью» материала, будь то вязкость глины или твердость камня. В случае с предметом наших рассуждений – это текучесть краски. Уже не раз подчеркивалось, что в иконах Праздников связующее в смеси преобладало, поэтому случайное сгущение краски в линии внутреннего рисунка могло стать непредвиденно активным. В частности, таким «случайным сгущением» была капля в конце мазка, в его завершающей части. Особенно опасной она была при прорисовке деталей малого масштаба. Фотографии в ИКА показывают, что каждый из мастеров сталкивался с этой трудностью. Так, завершающий участок линии, особенно на «короткой дистанции» (крылья ангелов в «Крещении», рисунок Голгофы и пелен в иконе «Положение во гроб»), заканчивался неизбежной точкой-каплей или штрихом-каплей, перед которой они инстинктивно замедляли разбег кисти, пытаясь свести каплю на нет, применяя возвратное движение кисти (оба приема встречаются и в рисунке рублевской «Троицы»). Для «старшего» мастера (иконы правой части чина) капля была нежелательна, поэтому он так стремился утоньшить свою линию, максимально сбавив наполнение кисти. И если капля оставалась (чаще в виде «возвратного» штриха), он знал, что сумеет скрыть ее в дальнейшем при работе с моделирующими форму красочными слоями. Мастер левой части чина, чтобы избежать подобного нежелательного эффекта и сбавить напор жидкой краски в кисти, утолщал линию при помощи нажима или дублировал штрих, что во многих случаях присуще мастеру кремлевского Архангела. Для исполнителя левой части чина непреодолимые ограничения техники становились предметом игры, вызывали стремление наделить их художественным смыслом, сделать изобразительными (уже описанные нами холмики под ногами лошадок в «Рождестве»). Показателен один из самых распространенных элементов в прорисовке складок одежд, который встречается у обоих мастеров в самом верхнем слое пробелов, а также в рублевской «Троице». Он представляет собой своеобразный «крючок» или что-то вроде «петли». Как правило, у первого мастера (левой части чина) эта петлеобразная форма яснее читается в предварительном наброске, чем у второго, поскольку это не что иное, как способ преодолеть затек от капли, как бы повернуть его и заставить «течь» по другому руслу (икона «Крещение»). Есть подобные приемы и в «Троице». В то же время первый мастер нередко просто оставляет каплю на конце мазка наряду с долгим, протяженным штрихом с нажимом в центре и утонченным на конце, во избежание всякой капли (икона «Благовещение»).

Отмеченная нами петлеобразная форма «крючка» является одной из многих элементарных, нейтральных по своей основе неизобразительных форм, которые разбросаны по всей поверхности иконы. Возможно, эти многочисленные элементы: точки, капли, «галочки», «крючки», «волны», «зигзаги» – стоит рассматривать в качестве своеобразной «тренировки», «разбега» для кисти мастера. Конечно, они возникли как приемы, помогающие художнику преодолеть ограниченность и условность живописной техники. Но даже и в таком качестве они являются отражением индивидуальной работы мастера, будучи характерными элементами его почерка. И если мастер правой части чина не придавал им особого значения, то другой их «культивировал», выискивая все новые изобразительные возможности. Можно сказать, что они стали его индивидуальной особенностью. Поэтому его рисунок достаточно причудлив с массой декоративных включений, игрой линий и форм. Хотя он, конечно, не столь ярко индивидуален, как рисунок кремлевского Архангела или «Преображения» из Переславля-Залесского. В иконах правой части, что более типично для средневекового мастера, рисунок скорее нейтрален, облегчен, что характерно и для «Троицы», но особенно для икон Звенигородского чина.

Ведущие мотивы

Помимо изучения характера самой линии, не менее важными для определения своеобразия художественного языка благовещенских Праздников и поиска индивидуальной манеры каждого из мастеров являются «ведущие мотивы». Это устойчивые, неоднократно повторяющиеся приемы, при помощи которых тот или иной мастер обозначает одинаковые формы. У каждого из мастеров чина были свои излюбленные мотивы в оформлении горок (контуров вершин, форм лещадок) и одежд (в способе прорисовки складок внутри формы и в оформлении концов падающих тканей и др.). Эти элементы помогают выявить индивидуальные характеристики каждого из мастеров. Кроме того, существовали единые, повторяющиеся во всех 1 4 иконах мотивы, которые, возможно, являются не только следствием общей работы и обмена приемами, но и едиными тенденциями, отражающими стиль эпохи.

Ведущие мотивы в рисунке горок

Для анализа ведущих мотивов горок у обоих мастеров сравним иконы «Воскрешение Лазаря» (левая часть чина) и «Сошествие во ад» (правая часть чина) (ил. 11), поскольку в них прослеживаются сходные композиционные принципы: двусторонние симметричные кулисы в почти одинаковом масштабе, а также, что немаловажно, одинаковое состояние сохранности. Кроме того, для уточнения наших наблюдений будут привлекаться и другие иконы праздничного ряда. В обеих иконах одним из самых распространенных мотивов, встречающихся при изображении горок, является парный ритм лещадок. Четкость парных сопоставлений на иконах Праздников воспринимается как «рапорт» ткани, как законченный стилизованный элемент. Он был достаточно распространен в памятниках палеологовской живописи второй половины и конца XIV в.: от росписи Дечан (1345/46 гг.) до иконы «Видение Иезекииля» (1395 г. или иная датировка – 1371 г.) на обороте иконы «Богоматерь и Иоанн Богослов» из Погановского монастыря. Мотив парных лещадок хорошо известен в произведениях искусства рублевской эпохи: в иконе Архангела из Кремля, в Евангелии Хитрово и Евангелии Успенского собора, в стенописях церкви Успения на Городке, в росписях 1408 г. жертвенника владимирского Успенского собора, в иконах Васильевского чина и др.

Икона «Воскрешение Лазаря»

Икона «Сошествие во ад»

В иконах праздничного чина Благовещенского собора, в соответствии с двумя авторскими манерами и делением икон чина на две части, имеются два варианта этого мотива. В правой части чина, в иконе «Сошествие во ад», более настойчиво акцентируется повторяемость именно пары лещадок, как, например, в греческой иконе конца XIV в. «Крещение» из Греческой патриархии в Иерусалиме, в миниатюре с изображением Иоанна Богослова с Прохором из Евангелия Успенского собора. Близки, но не идентичны изображения в стенописи жертвенника владимирского собора. В левой части чина в иконе «Воскрешение Лазаря» парный ритм не единственный. У этого мастера лещадки могут сочетаться по три и больше, нависая по краю склона в виде цепи, а в верхних пробелах, в которых размер лещадок уменьшается, это впечатление висящих цепочек усиливается (заметим, что подобного вида небольшая «белильная цепь» – единственное, что осталось от моделировки горы в иконе «Троица»). Но главным отличием лещадок у обоих художников является способ их соединения. Первый мастер (левой половины чина) использует самый распространенный способ, четко прослеживающийся во всех произведениях рублевского круга. Это плотное смыкание лещадок, соединительным швом которого является их общая грань. Следующей особенностью этих икон является продление линии смыкания лещадок за границу их краев. От этой нависающей линии, как правило, «падает» вниз, характеризуя глубину склона, другая, зигзагообразная. Эти элементы аналогичны изображению горок в памятниках рублевского круга, например в миниатюрах с Иоанном и Прохором из двух Евангелий, Хитрово и Успенского собора, стенописи жертвенника владимирского Успенского собора, а также рукописях этого времени, с традициями Рублева не связанных, например миниатюрах с изображением Иоанна Богослова и Прохора Евангелия из Переславля-Залесского, начало XV в. или 90-е гг. XIV в. (РНБ, Fn 121), и Евангелия из Троице-Сергиевой лавры конца XIV в. или первой трети XV в. (РГБ, М. 8655). Созвучное решение встречается также в позднепалеологовской стенописи: в церкви Богородицы Пантанассы в Мистре (1428), в композиции Рождества Христова. Этот элемент (продление линии смыкания лещадок) встречается довольно часто, поэтому его использование первым мастером еще ничего не говорит о его «индивидуальности», а вот полное равнодушие к нему второго из мастеров и выбор им редкого л– или п-образного мотива соединения лещадок – уже показатель почерка. Во все иконах правой половины чина, где изображены горки («Распятие», «Положение во гроб», «Сошествие во ад», «Вознесение»), встречается довольно редкая деталь: «воротцеобразный» или л-образный элемент, сопрягающий обе лещадки между собой. Аналогии такому «разомкнутому» ритму подобрать достаточно трудно. Легче обстоит дело с л-образным мотивом, который, впрочем, читается не всегда четко. Это мозаичная икона «Распятие» конца XIII в. из Берлина; миниатюра с изображением Иоанна и Прохора из Евангелия первой половины XIV в., (Венская национальная библиотека, theol. gr. 300); икона «Илья Пророк» второй половины XIV в., ГЭ; икона «Иоанн Предтеча» начала XV в., ГИМ; икона «Воскрешение Лазаря» второго десятилетия XV в. в ГРМ; миниатюра с изображением Иоанна Богослова из Четвероевангелия первой половины XV в. из Кирилло-Белозерского монастыря (РНБ, ms 44/49). Буквальное совпадение мы нашли только в композиции Похвала Богоматери в стенописи Похвальского придела Успенского собора Кремля 1513 г. Единичные примеры л-образного элемента, как бы случайно появившиеся и характеризующиеся «неряшливостью» и небрежностью исполнения, можно найти и в некоторых иконах левой части чина: «Рождестве», «Крещении», «Преображении», «Воскрешении Лазаря», что, возможно, говорит об обмене приемами, особенно на периферийных участках, где допустима скоропись. Подобное явление – обмен приемами – неизбежно при совместной работе мастеров, что было отмечено нами при анализе техники икон благовещенского Деисуса[208].

Еще один ведущий мотив в изображении горок, который следует отметить в обеих половинах праздничного ряда, – это образованный волнистой линией лепестковообразный элемент, характеризующий, как правило, горные вершины. В левой части чина этот мотив встречается чаще и его форма отличается большей законченностью отделки, даже виртуозностью, вызывая ассоциации с точеными органическими «нерукотворными» формами, например с раковинами. Он, как кажется, был предметом особой артистической «игры» мастера. В правой части похожий элемент также встречается, но явно проигрывает в качестве рисунка, будучи нестабильным, изменчивым по форме и количеству лепестков, откровенно скорописным. Хотя не исключено, что недостатки на уровне рисунка были компенсированы в верхних слоях, которые не сохранились. Подобный элемент, вообще, один из самых распространенных в рисунке горок, и перечень памятников, как византийских, так и созданных на Руси, в которых он встречается, был бы огромен. Наряду с другими в него входят и памятники рублевского круга: уже не раз упомянутые миниатюры с изображением Иоанна и Прохора из знаменитых рукописей – Евангелия Хитрово и Евангелия Успенского собора «Морозовского», а также стенопись жертвенника Успенского собора во Владимире. В этом плане мастера благовещенских Праздников являются приверженцами устойчивой традиции, сложившейся в московском искусстве на рубеже XIV–XV вв. и раннего XV в., которой питалось их творчество; она предоставляла в их распоряжение множество готовых форм. Но во всех перечисленных нами памятниках рублевского круга лепестковообразный рисунок завершения горок близок «небрежному» стилю иконописца правой части (Голгофа в иконе «Распятие»), мотиву горок в миниатюре Евангелия Хитрово и в жертвеннике Успенского собора во Владимире. Более того, именно горки двух икон, «Распятие» и «Положение во гроб», исполненные в мелком масштабе, своей структурой, подчиненной ритму растущих вверх ступеней, напоминают горки первой миниатюры Евангелия Хитрово и горки из жертвенника владимирского собора. Для икон левой части, более разнообразных по форме, характерен и отмеченный ступенчатый ритм, и пологий скат крупных масс, напоминая горки в первой миниатюре Евангелия Успенского собора и горки Голгофы в стенописи на алтарных столбах церкви Успения на Городке. Но для икон обеих частей чина характерен еще один мотив завершения горок, о котором мы уже говорили: волютообразное завершение с цепью лещадок, которое характерно также для рублевской «Троицы».

В качестве дополнения к вышесказанному стоит рассмотреть рисунок горок, исполненных в мелком масштабе в двух иконах правой части чина: «Распятии» и «Положении во гроб». Стройная композиция этих икон, разреженное пространство, масштабные фигуры со специфическими, условными по форме контурами скорее напоминают образы левой, а не правой части чина, перегруженной находящимися в тесном и напряженном пространстве фигурами. В то же время со стилем первых семи икон они не совпадают, что и заставило некоторых исследователей искать в них руку третьего мастера[209].

Относительно хорошая сохранность внутреннего рисунка, особенно в «Распятии», позволяет внести ясность в вопрос атрибуции. Характер линии в этих двух иконах типичен для икон правой части: тонкая, аккуратная линия с затеком на конце мазка, который мастер не стремился убрать, а лишь «растянуть» в короткий штришок, нередко выходящий за пределы формы. Поэтому не удивительно, что в качестве ведущего мотива горок в обеих иконах встречаются присущие иконам правой части «воротцеобразный» и л-образный элементы, характеризующие стык лещадок, скомпонованных в основном попарно. Таким образом, и характер линии, и ведущие мотивы убеждают нас, что перед нами единая группа из семи икон, исполненная по крайней мере одним рисовальщиком.

Вероятно, на протяжении всего цикла совместных работ действовал принцип отбора каждым художником необходимых элементов из всего репертуара форм, которым они располагали. Это можно заметить уже на уровне прорисовки композиции. Следует признать, что оба мастера постоянно черпали друг у друга те или иные элементы: это уже упомянутые л-образные мотивы в иконе «Крещение» или контур согбенной фигуры Иосифа Аримафейского и форма поднятой руки Никодима в иконе «Положение во гроб», которые вызывают ассоциации с типичными для левой части чина деталями – фигурой наклонившегося к младенцу Христу Симеона Богоприимца в «Сретении» и правой рукой Богородицы в «Благовещении» или Иоанна Богослова в «Преображении». Такие наблюдения представляют собой живой материал для понимания процесса совместной работы мастеров, о чем речь пойдет в заключительной части нашей работы.

Икона «Положение во гроб, Оплакивание», деталь: горки

Если высказанная нами гипотеза о первоначальном порядке расстановки икон праздничного чина верна и «Преображение» занимало место в центре чина рядом с «Распятием», то, возможно, перед мастерами стояла задача «гармонизации» центрального ядра из четырех икон, бывших смысловым центром чина («Преображение», «Распятие», «Положение во гроб», «Сошествие во ад»)[210]. И тогда понятна ориентированность их приемов друг на друга, их желание «сгладить» различие манер, унифицировать приемы.

Ведущие мотивы одежд

Помимо ведущих мотивов горок у обоих мастеров имелись общие элементы и для проработки других частей композиции, но трактуемые по-разному. Во-первых, это способ трактовки складок тканей, скрывающих руки персонажей: у первого художника (левая часть чина) в них преобладает граненая кристаллическая структура (ангелы в «Крещении»); у второго – сглаженные округлые линии (Ева в «Сошествии во ад», святители в «Успении»). Во-вторых, мотив развевающихся тканей, падающих под собственной тяжестью. Для его создания в иконах чина существует несколько модификаций: складки сначала набегают и «бугрятся» в виде своеобразной «зонтичной» структуры, а затем резко падают вниз треугольным концом или каскадом небольших треугольных фестонов. Мастер первых семи икон стремился передать пластически-объемную массу ткани как бы застывшей (буквально «повисшей» в воздухе) в ее пластической красоте: плащ архангела Гавриила (под его левой рукой) – икона «Благовещение»; плащ апостола Иоанна (между правой и левой рукой) – икона «Преображение». А мастер правой части чина передавал подобные мотивы через легкое движение, струение ткани (желтый гиматий апостола Петра в «Вознесении»). У иконописца левой части чина висящие складки массивны и обрисовываются энергичными дугообразными линиями, которые сдерживают изменчивость формы, гармонизируют ее – даже в «каскадных» треугольниках линии слегка дугообразны (набедренник Христа в иконе «Крещение»). У мастера правой половины чина свой стиль работы: даже контур дугообразных, «зонтичных» складок изрезанный и волнистый (пелены в «Положении во гроб»), масса ткани «облегчена» и редко выходит за пределы абриса фигуры (складки в одеждах Христа, Адама и Евы на иконе «Сошествие во ад»). Он использовал тонкую белильную линию по краям развевающихся одежд, полную особой элегантности и художественного артистизма (край одежд Адама в «Сошествии во ад», Иосифа Аримафейского в «Положении во гроб», апостола Павла в «Успении» и др.). Такую же изысканность рисунка можно увидеть в краях зеленого гиматия ангела, ведущего младенца Иоанна Предтечу в пустыню из росписи жертвенника Успенского собора во Владимире.

Оба типа развевающихся складок, наблюдаемых в иконах Праздников либо в виде дугообразных (I мастер), либо в виде волнистых, прихотливо бегущих линий (II мастер), широко известны в памятниках живописи, как отдельно, так и в сочетании друг с другом. Они встречаются в не раз поименованных здесь произведениях иконописи, миниатюры, стенописей: первый мотив – в иконах «Архангела Михаила» из Кремля, в рублевской «Троице» (ГТГ), в Васильевском чине (ГТГ); второй (и он на удивление близок манере второго мастера чина) – в росписи жертвенника Успенского собора во Владимире и в Евангелии Апракос первой трети XV в. из Троице-Сергиевой лавры (ГРБ, М. 8655). Одновременно оба мотива встречаются в росписях церкви Успения на Городке, росписях владимирского Успенского собора, в миниатюрах Евангелий Хитрово и Успенского собора.

Весьма точное совпадения деталей можно уловить между рисунком одежд персонажей в благовещенских иконах и в двух упомянутых нами ранее московских Евангелиях. Это, в частности, фестонообразный край треугольных складок одежд, один из кончиков которых пробелен (Христос из «Преображения» и Лука из «Хитрово»); затем – крючкообразные, петлеобразные и граненые линии на отворотах одежд (у Иосифа в «Рождестве», у евангелиста Луки в «Хитрово»). Тот же необычайно выразительный мотив хорошо виден на отворотах розового гиматия у ангела рублевской «Троицы» (слева), а характерные петлевидные пробела на сгибе его рукава очень точно повторяются в складках розового гиматия Иоанна в иконе «Преображение». Для полноты характеристики особой графической манеры второго мастера Благовещенского чина можно отметить еще один редкий мотив: как бы закручивающийся по спирали перьевидный пробел, который встречается только в одежде апостола Павла в «Успении». Он перекликается со спиралевидной поперечной складкой на одежде шагающего ангела – символа евангелиста Матфея как в миниатюре Евангелия Хитрово, так и Евангелия Успенского собора.

Но, пожалуй, основным конструктивным элементом трактовки одежд являются параллельные и отходящие от них лучевые линии складок, широко используемые в живописи и характерные как для владимирских росписей, так и для рублевской «Троицы». Они более четко обозначены у мастера первых семи икон. Например, в иконах «Преображение» или «Крещение» одежды персонажей проработаны рядами длинных параллельных линий, которые на концах дробятся на более короткие лучевые отрезки.

У мастера икон правой части в рисунке одежд Христа и Евы в «Сошествии во ад», ангелов в «Вознесении», апостола Петра в «Успении» повторяются те же элементы, что и на иконах левой части, но характер линии в них значительно облегчен, что соответствует его авторской манере. Расстояние между параллелями меньше, линии сближены между собой и тяготеют к границе формы так, что почти теряют самостоятельность и воспринимаются в качестве дополнительной проработки контура, напоминая и рисунок иконы «Преображение» из Переславля, и рисунок правого рукава розовых одежд ангела рублевской «Троицы». У мастера правой части параллелизм частых линий проявляется на другой стадии графического построения образа – на поверхности живописи в виде своеобразных «канелюр», выполненных белилами на подолах хитонов (икона «Успение»). Подобное решение складок в виде тонких параллельных ребер-канелюр можно найти как в памятниках последней четверти XIV в., например в росписях новгородской церкви Федора Стратилата 70-х гг. и близкой им по стилю иконе «Успение» на обороте Донской Богоматери 90-х гг., так и в греческой иконе первой трети XV в. с изображением «Распятия» из Успенского собора Кремля[211].

Конструктивность параллельных и лучевидных складок, передающих свободное падение ткани, смоделированной по человеческой фигуре, – одна из самых устойчивых стилевых черт палеологовского искусства. Считается, что ее ясную логику оно унаследовало от искусства македонского ренессанса X в., от образцов резьбы по слоновой кости. Такое заключение было сделано Г. Бухталем и Г. Белтингом на примере группы византийских рукописей конца XIII в.[212] Сравнение рисунка складок в константинопольских рукописях XIII в. и в византийских иконах и росписях раннего XIV в. с аналогичными элементами московских икон и рукописей рубежа XIV–XV вв. (вплоть до первой трети XV в.) убеждает в том, что этот мотив претерпел существенные изменения. Если исходить из классических норм, к которым тяготели памятники раннего палеологовского стиля, то можно сказать, что в произведениях рубежа веков этот мотив подвергся стилизации и стал более условным. Кроме того, следуя логике сравнения, приходится признать, что этот процесс еще более усугубляется в памятниках первой трети XV в. Но, вероятно, сравнение произведений двух стилистических пластов следует вести не только в ключе верности классическим нормам, но и в ключе поисков причины преобразования мотива – из параллельных складок в сеть линий. Судя по тому, что параллелизм линий как художественный прием не утратил ни свежести, ни новизны, он отвечал требованиям новой эстетики, нового стиля, рождение которого, как правило, сопровождалось поиском свежих средств выразительности для воплощения идеи «Божественного света». В искусстве этой поры «язык» пробелов выстроился в определенную систему. Стали преобладать очень легкие, «невещественные» по фактуре и необычайно разнообразные элементы с обилием «лучевых», «перьеобразных», «петлеобразных», «крючкообразных» форм, созерцание которых уводит зрителя от конкретных вещественных «физических» ассоциаций. Самым ярким примером такого стиля являются рублевская «Троица» и росписи Успенского собора во Владимире, к которым так близка стилистика благовещенских Праздников. В живописном строе этих произведений тщательно проработанный линейный каркас рисунка сопровождается усилением особой выразительности контуров, которые помогают глазу сразу фиксировать целостность композиции. В свою очередь, фигуры включаются в единое изобразительное пространство на основе ритмического повтора или противопоставления в рамках симметричной композиции. Внутри контура поверхность интенсивно членилась сетью линий рисунка, подготавливавшей форму к последующей многократной проработке цветными контрастными линиями – теневыми разделками, а также пробелами, подвластными особому строю, менее всего связанному с живописной игрой фактуры, реагирующей на перемещение формы в пространстве. Наоборот, в ней независимо от движения и объема фигуры преобладает почти «сакральная» статика кристаллического каркаса световых потоков. Понятно, что многократные повторы линий рисунка были сознательной установкой. Важно было на художественном уровне продемонстрировать сквозную пронизанность формы «умными» линиями конструкции, совпадающими с направлением лучей пробелов, символизирующих формообразующую роль Божественного света.

Напомним уже отмеченное нами наблюдение – взаимосвязанность внешнего и внутреннего рисунка. Так, на поверхности икон мы видим те же пучки веерообразных линий или потоки параллелей, которые наблюдали изнутри. Именно поэтому при решении вопроса о художественных приемах мастеров рублевской эпохи становится несущественным уровень, на котором виден рисунок (внутри или на поверхности слоя). И для создания более полного впечатления от графических особенностей исследуемых икон мы позволили себе привлекать материал верхних слоев. Ведь в некоторых произведениях этой эпохи, например в иконе «Троица», тонкие линии внутреннего рисунка целиком поглощены внешними или <растаяли» вместе с нижним слоем красочного подмалевка, который, похоже, как и в благовещенских Праздниках, отличался большим содержанием связующего в смеси.

Главный мотив рисунка складок – параллелизм линий – определил в памятниках рубежа XIV–XV вв. и начала XV в. своеобразную форму «граненых» пробелов (ряд широких параллельных полос с последовательно убывающей интенсивностью белил, напоминающих тоновую шкалу) и «канелюры» складок на подолах одежд. При помощи граненых форм пробелов «построены» в миниатюрах Евангелия Хитрово голубые одежды евангелиста Матфея: в основу положен принцип повторяющихся параллельных и лучевых складок, которым вторят пробела. Очень близка этой миниатюре живопись одежд архангела и апостола Павла на иконах Звенигородского чина. В обоих памятниках параллелизм складок, «тоновая шкала» и кристаллические граненые пробела слились в единую систему с редкой гармоничностью, являясь главной приметой стиля одежд. С одной стороны, этот граненый ритм, а также «канелюры» складок характеризуют форму подобно архитектурной, с ее тектоникой ребер и граней. С другой стороны, граненые пробела, играя роль тоновой шкалы, помогают осмыслить цвет в его соотношении со светом. Цвет находится внутри световых потоков, появляясь на поверхности из глубины при каком-то повороте граней. Цвет, свет и форма становятся взаимосвязанными.

Стоит отметить также своеобразную подвижность соотношения цвета и света в художественном языке, что достигалось определенной расстановкой акцентов. Так, например, на одеждах евангелиста Луки из Евангелия Хитрово насыщенный белилами главный пробел-«пластинка» выделен в самостоятельную структуру (на правом колене). Глаз фиксирует его обособление, при этом тонкая органическая связь света и цвета как окрашенного света чуть-чуть нарушается, мотив начинает восприниматься как самостоятельный декоративный элемент, а форма, поверх которой этот пробел нанесен, то приобретает повышенную пластичность и пространственность, то, наоборот, становится окрашенным фоном. В свою очередь, роль света тоже меняется, он становится активнее, он доминирует, и тогда на основе контраста острее передается не идея становления света, а его уникальность – чудесное явление. Интересно, что оба принципа трактовки света, две «манеры» его передачи встречаются одновременно в миниатюрах одной рукописи, в целом характеризуя ее стиль, хотя на деле обе рассмотренные нами миниатюры исполнены двумя разными художниками.

Пробела на одеждах в благовещенских иконах на первый взгляд близки такому пониманию художественного целого, которым отличается миниатюра с изображением Луки. Это видно в хорошо сохранившихся фрагментах по всему чину. В то же время в иконах левой части встречаются немногочисленные фрагменты иной трактовки, как бы редуцированная «тоновая шкала». Так, в «Благовещении» она видна в складках красного велума, синего хитона архангела и синей туники Богоматери. Сложный узор с постепенной градацией световой шкалы напоминает тонкие переплетения линий складок на головной повязке архангела из Звенигородского чина – деталь, которая поражает своей изысканностью. Возможно, оба эти приема работы с белилами были характерны и для росписей владимирского Успенского собора: более редкий – подробный (велум в композиции жертвенника) и чаще встречающаяся одна выделенная пластина (ангел, держащий свиток неба, слева на своде центрального нефа, или пророк Исайя в медальоне на северном склоне западной арки центрального нефа). К тому же типу примыкает и рисунок пробелов на иконе «Троица». Хотя по сравнению со Звенигородским чином и миниатюрой с изображением Матфея из Евангелия Хитрово система пробелов в ней, так же как и в стенописи Успенского собора и в Праздниках Благовещенского иконостаса, более облегчена, разомкнута и обозрима. Кроме того, в живописи этой поры встречаются примеры особой активности детали, в частности, уже упомянутого мотива отдельного пробела, превалирующего над другими формами. Так, в миниатюре с изображением евангелиста Матфея из Евангелия Успенского собора в его одеждах даже «тоновая шкала» воспринимается как «неизобразительная» череда полос. При этом создается впечатление, что форма становится избыточно пластичной, что характерно для языка этого памятника, отличающегося особым пафосом, особой форсированной интонацией.

Мотив отдельного, не связанного с тоновой шкалой пробела на одеждах в иконах благовещенских Праздников, особенно у мастера левой части чина («Благовещение», «Рождество», «Воскрешение Лазаря»), наиболее близок стилю мастера, который писал миниатюры с изображением евангелистов Марка, Луки и ангела – символа Евангелиста Матфея из Евангелия Хитрово. У мастера правой части чина в иконах «Тайная вечеря», «Распятие», «Положение во гроб», «Сошествие во ад», «Вознесение» стоит отметить некоторые особенности. Только у него встречается усложненная изрезанная форма пробела. Он дробит ее темными зигзагами линий, как бы набегающих в движении складок. В таких белильных светах присутствует много графической фантазии. Например, особый двухлучевой пробел на вишневых одеждах Иоанна Богослова в иконе «Распятие», на зеленых одеждах Иосифа Аримафейского в «Положении во гроб», а также в иконе «Тайная вечеря» (левое колено апостола в зеленой одежде, сидящего вторым справа (снизу вверх))[213].

Можно сказать, что мастера, написавшие иконы благовещенских Праздников, в полной мере владели художественным языком московской живописи рубежа XIV–XV вв. и первого десятилетия XV в., связанным с рублевской традицией. Более того, можно сказать, что ведущие мотивы, их сочетание друг с другом и с живописным целым говорят о конкретных совпадениях с произведениями, непосредственно связанными с Рублевым, в первую очередь с рублевской «Троицей».

Приемы письма «троицы» Андрея Рублева

Попробуем обобщить наши наблюдения над технологическими приемами рублевской «Троицы». В ней, как и в благовещенских Праздниках, красочный слой построен на сочетании плотных и полупрозрачных тонов, сквозь которые просвечивает графический набросок. Это свойство отличает их от икон Звенигородского чина, в которых красочные слои едины по плотности (при всем разнообразии фактуры) и рисунок сквозь них не просвечивает. В «Троице» полупрозрачные слои (особенно одежды ангела слева) нанесены лессировкой широкой кистью, следы которой хорошо видны на поверхности, что по-своему обогащало фактуру живописи. Эти длинные мазки кисти на розовых одеждах отдаленно напоминали технику нанесения красочных слоев переславского «Преображения». Но такой фактуры нет в иконах благовещенских Праздников, тем более нет ее и в иконах Звенигородского чина. В «Троице» под розовым цветом одежд левого ангела тонкие серые линии внутреннего рисунка сосредоточены у края свисающего массива ткани на правом рукаве и видны только рядом с контуром, что часто встречается у одного из мастеров Благовещенского чина, написавшего иконы правой части. Моделировка завершалась подцвеченными пробелами, лежащими поверх цветных подготовок, например: на коричневом хитоне центрального ангела темно-голубые пробела – поверх вишневой подготовки (из красной органики (?); голубые – поверх серой подготовки на розовом рукаве гиматия ангела, сидящего слева). Такой принцип нередко использовался мастером левой части чина. В «Троице» Андрей Рублев применял также чистые белила, особенно на завершающей стадии, что встречается и в иконах Праздников. Этой окончательной белильной отделке поверхности одежд в виде плотных мазков в «Троице» предшествовала основательная и разнообразная по фактуре подготовка – сложная по замыслу и артистичная по исполнению. Так, на фигуре ангела справа (его левое колено) она представляла собой причудливое чередование зеленоватых плавей – цвета основного глауконитового слоя одежд, белильных лессировок, штриховок и крупных, в полсилы белильного тона, «мозаичных» вкраплений белильных многогранников. Эта завершающая живописную поверхность белильная проработка формы, основанная на элементах графики, превосходила по сложности фактуру внутреннего рисунка, также скорее напоминая стиль переславского «Преображения», чем стиль благовещенских икон. Некоторая лапидарность приемов пробелов Праздников, более тесно связанных с рисунком, объяснялась их меньшими размерами по сравнению с величиной крупных храмовых образов, типа «Троицы» и «Преображения».

В то же самое время в технике нанесения внутреннего рисунка «Троицы» можно отметить те же характерные черты, которые встречаются и у мастеров Праздников. К ним относятся: капли на конце мазка, утолщение кончика в виде штриха, полученного при возвратном движении кисти, завершение мазка либо в виде острого угла, либо в виде крючка. Эти вспомогательные приемы отсутствуют в иконах Звенигородского чина, как будто перед их творцом не стояло никаких технологических проблем. Фактура линии рисунка «Троицы» разная, в основном тонкая и ровная с минимально выявленным нажимом кисти, и напоминает манеру одного из иконописцев Праздников – мастера правой части чина. Это качество линии сопоставимо также и с линией звенигородских икон. Но есть немало фрагментов, в которых линия утолщается, кисть художника набирает больше краски, появляются капли, неровность штриха, линия теряет стабильность, а рисунок несет следы небрежного наброска (завершение складок, падающих концов одежд у обоих боковых ангелов). Нечто подобное мы отмечали у художника левой половины Благовещенского чина. Рисунок в иконе «Троица» в некоторых случаях не сов падал с внешними завершающими линиями: абрис правой руки центрального ангела (первоначально он был нарисован с более поднятым указательным пальцем), контур кончика носа в лике ангела справа, рисунок его глазниц, его крыло и рисунок зеленых одежд, ножки табурета под ангелом, сидящим слева, свисающий остроугольный конец его одежды. Важно отметить, что мастер эти неточности не исправлял и не удалял на стадии внутреннего рисунка, вероятно, зная, что они будут не видны под живописными слоями (например, лишний указательный палец у центрального ангела, путаница «анатомии» колен ангела справа, первоначально на стадии прорисовки более сдвинутых). Вероятно, поэтому под слоями краски, которые заранее были определены художником как прозрачные (розовый гиматий ангела, сидящего слева), линий внутреннего рисунка намного меньше – их просвечивание мешало бы художественной цельности, о чем мы уже писали раньше.

Так же как и в благовещенских Праздниках, в «Троице» существует единая связная графическая система, правда, не столь подробная. Из-под нижних «подмалевочных» колеров, особенно из-под светло-глауконитового гиматия правого ангела, видны тонкие, кистевые, светло-серые линии внутреннего рисунка, нередко дублированные черными линиями внешнего рисунка. И хотя по сравнению с насыщенной линейностью, как в рисунке благовещенских Праздников или в миниатюре с изображением Спаса в Славе из Евангелия Спасо-Андроникова монастыря (ГИМ, Епарх. 436), рисунок «Троицы» выглядит более облегченным, даже схематичным, в целом они – близкие явления, их рисунок типологически однороден. Эта близость выступает особенно заметно по контрасту с рисунком, в котором используется принцип «поверхностных линий», как в иконе «Богоматерь Одигитрия Пименовская» или в «Преображении» из Переславля-Залесского. На таком фоне отмеченное единство типологии рисунка охватывает и иконы Звенигородского чина, однако в них нас поразило ни с чем не сопоставимое по качеству мастерство его исполнения.

Сравнение рисунка «троицы» и звенигородского чина

Сравнительный анализ рисунка икон Звенигородского чина и «Троицы» стал возможен после публикации фотографий этих икон в ИКА и УФО, сделанных в 1969–1970 гг. Н. А. Никифораки[214].

Н. А. Никифораки описала рисунок икон Звенигородского чина как «тщательно проработанный в деталях», а рисунок «Троицы» – как «предельно скупой рисунок… Линии [которого] не имеют обводок, повторений и нигде не пересекаются»[215]. Ее анализ касался в основном рисунка ликов в этих иконах. Исследовательница связала их различия с разницей возраста одного художника (Рублева), определив «Троицу» как произведение старого, зрелого художника (автор придерживался поздней датировки иконы). В данном случае нам важно, что исследовательница противопоставляет, а не отождествляет тип рисунка этих икон. Отметим, что на иконах Звенигородского чина внутренний рисунок не виден из-под многократно проработанных красочных слоев, написанных довольно густыми смесями, состоящими из структурно выраженных частиц пигментов, хотя и не таких крупных, как, например, в благовещенском Деисусе[216]. Отметим это принципиальное отличие живописных приемов икон Звенигородского чина от рублевской «Троицы», а также близких ей икон благовещенских Праздников. В Звенигородском чине принцип работы с красочными смесями и красочными слоями более сложный, практически скрытый от глаза наблюдателя и потому труднообъяснимый. Он ближе традициям классической живописи конца XIV в. типа икон Деисуса Благовещенского собора.

Общие виды фотографий в ИКА, сделанные Н. А. Никифораки, позволяют в полной мере оценить особенности рисунка фигур на иконах Звенигородского чина, свойство авторского штриха и качество графического образа. В одеждах архангела Михаила и апостола Павла (фотографией с фигурой Спаса мы не располагаем) степень подробности проработки складок в отдельных фрагментах (рукав согнутой в локте левой руки апостола Павла или набегающая на левую кисть архангела складка гиматия) действительно более высокая, чем в «Троице». Однако в «Троице» имеются участки, где подробность рисунка не меньше: мелкие складочки каскадом падающих концов одежд (центральный ангел, ангел слева на иконе), разделки складок на коленях ангела, сидящего справа. Но в целом в обоих памятниках представлена «умеренная» степень подробности, которая отличает их от более насыщенного рисунка благовещенских Праздников, следующих традиции некоторых клейм кремлевской иконы «Архангел Михаил с деяниями ангелов». Линии рисунка в Звенигородском чине, так же как и в «Троице», «не имеют обводок, повторений и нигде не пересекаются» – это вовсе не показатель «скупости» или подробности рисунка. Это показывает, в какой степени художник способен сразу, без уточнений, корректировок и правки создать целостный графический образ всей композиции, при условии, что он непосредственно, без вспомогательных прорисей работает кистью по грунту, что для обоих памятников очевидно, так же как и для кремлевского Архангела, и для благовещенских Праздников. Но именно здесь стоит подчеркнуть особенности икон Звенигородского чина. В них графическое целое, набросок композиции по качеству исполнения идеальны. Это рисунок без поправок, без уточнений. Внутренние линии практически полностью соответствуют структуре живописных разделок, за исключением рисунка пальцев правой руки апостола Павла, получившего в живописи иное направление. В то время как и в «Троице», и в благовещенских Праздниках такие правки или несоответствие внутреннего рисунка и окончательного решения в живописном варианте имеются, о чем мы писали выше. В Звенигородском чине, в отличие от всех икон, приводимых нами в этом разделе для сравнения, принципиально иная авторская манера нанесения самой линии и соответственно графического образа в целом. Светло-серая, выполненная кистью линия икон Звенигородского чина – тонкая и ровная, практически без нажима (нажим виден только на небольших участках – окончания перьев на левом крыле ангела и раздвоенная, «вилкообразная» складочка на левом плече апостола Павла), без каких-либо исправлений и уточнений. Причем это качество штриха, его практически абсолютная стабильность (за исключением некоторых буквально «микродеталей» в рисунке складочек одежд апостола Павла), сохраняется художником на довольно большом по протяженности отрезке. Притом не видно ни начала работы над линией, ни ее конца в виде капли или возвратного штриха, которых так много и в «Троице», и в благовещенских иконах, и в кремлевском Архангеле. Как правило, за некоторыми небольшими исключениями, не видно в ней и утолщения штриха, соответствующего нажиму руки мастера. А если нажим все-таки фиксируется при тщательном осмотре поверхности (абрис перьев подпапортков и др.), то невозможно не поразиться отсутствию всякого акцента – это «проходящий» момент в технике, незаметно преодолеваемый. По сравнению с рисунком благовещенских Праздников, особенно левой половины, да и самой «Троицы», это другой стиль работы, другая «рука», другая выучка, беспримерная по качеству достигнутого результата – ровного, тонкого и точного рисунка. Темп работы кистью, в какой-то мере отражающий темперамент художника, в иконах Звенигородского чина по большей части ровный, в нем не акцентируется ни одно из качеств рисовальщика, которые бы говорили о некоем усилии, преодолении каких-то «привычек» или о «борьбе» с материалом, например текучестью краски. В нем мастер-рисовальщик со всеми его человеческими проблемами никоим образом не проявляется, но зато личность художника, с его идеальной собранностью и трепетным отношением к каждому фрагменту этой легкой и как бы нематериальной линии, проведенной по поверхности иконы бережной рукой, выступает каким-то особенным образом. Хочется сказать: это какой-то надмирный гений, его легкая рука как будто не прикасалась к иконе, а парила над ней. Линия рисунка рублевской «Троицы», по сравнению со Звенигородским чином, даже разочаровывает своей упрощенностью, неровностью, некоторой небрежностью, даже «некрасивостью», что особенно поражает в ликах. Мы задаем себе вопрос: возможна ли такая эволюция рисунка в пределах творчества одного художника, причем на относительно небольшом отрезке времени? Нам трудно связать вместе два столь различных подхода к рисунку, к качеству линии. А как показывает анализ личного письма, разница в технических приемах нарастает.

Зато аналогии между графическим образом «Троиц ы» и благовещенск их Праздников напрашиваются сами собой, причем на всех уровнях: предварительный набросок, теневые разделки, пробела. Но, главное, подкупают своей похожестью приемы работы кистью с текучей краской: и здесь и там встречаются те же капли на конце мазка, крючкообразные и петлеобразные завороты кисти, штрих на конце мазка от возвратного движения руки и многое другое, о чем мы уже говорили раньше. И все эти аналогии тем более впечатляют, что сравниваются разномасштабные произведения, которые априори должны быть написаны другими приемами. Однако этого не происходит. Получается, что близкие по масштабу иконы «Троица» и Звенигородский чин мало сопоставимы по манере и приемам работы с кистью, а значительно меньшие по размеру Праздники с «Троицей» тесно сообщаются. Как нам кажется, сравнивая рисунок Праздников и «Троицы», можно говорить об эволюции манеры одного художника-рисовальщика. От чрезмерной подробности рисунка Праздников лежит прямой путь к сдержанности и простоте рисунка «Троицы» с ее элементами скорописи, вызванной, вероятно, опытом стенописи, который испытал за это время мастер. Вероятно, такой опыт у него был при работе над росписями Успенского собора во Владимире в 1408 г., к которым и Праздники, и «Троица» стилистически очень близки.

В поисках аналогий для рисунка икон Звенигородского чина мы обратились к иконам феофановского Деисуса Благовещенского собора, прошедшим в Музеях Кремля ИКА-исследования. К сожалению, только немногие фрагменты рисунка были доступны нам для исследования (из-за очень плотных верхних слоев живописи, более плотных, чем в иконах Звенигородского чина), но они вполне могут быть сопоставлены с таким типом «классического» рисунка, как в Звенигородском чине, хотя в иконах Деисуса есть неповторимые, только им присущие особенности. Рассмотрим подробнее фигуру Богоматери. Кажется, что предварительный рисунок ограничивается только внешним абрисом и немногими короткими четкими линиями, дающими начало направлению движения (контур спадающих складок мафория на голове, контур чепца, складка отворота мафория, из-под которой выходит кисть левой руки). Характер этой мягкой тонкой кистевой линии, аккуратный, ровный – без капель и затеков, напоминая некоторые свойства линии рисунка Звенигородского чина. К сожалению, ясность картины нарушает поновительская графья, иногда, особенно по контуру, очень тонкая и точная, временами кажется, что она относится к автору, но смущает отсутствие единства в ее применении. Кое-где в рисунке чувствуется небольшой нажим – от начала линии к ее середине, с тонким волосяным штрихом при ее завершении (складка отворота мафория над кистью левой руки Богоматери). Ясно, что такая линия выполнена тонкой и небольшой кистью, движение которой легко определяется (в звенигородских иконах нет даже такого авторского акцента). Линия рисунка благовещенского Деисуса имеет еще одно свойство, на этот раз принципиально не совпадающее с иконами Звенигородского чина, – это структурная выразительность абриса основных деталей человеческой фигуры, например рук Спаса или Богоматери. Их рисунок – в данном случае речь идет о внешних описях, целиком поглотивших внутренние линии, – состоит из соединения ясно читаемых отдельных отрезков, каждый из которых описывает, анатомически достоверно, структурные элементы формы. В то время как контур рук архангела из Звенигородского чина написан единой, мягкой, «бескостной» и плавной линией, без «скрепов» и конструктивных элементов, без «анатомических» акцентов. Правда, такой условный тип формы есть и в некоторых иконах Деисуса (руки Иоанна Златоуста, правая рука апостола Павла), но в них прием сопровождается неправдоподобным увеличением «физической» формы и связан как с принципами оптической корректировки, так и с повышенной сакрализацией самой формы. Тем же свойством отличается рисунок рук еще одной иконы, близкой благовещенскому Деисусу, – «Богоматери Донской» (90-е г. XIV в.).

В рисунке икон благовещенского Деисуса (фигуры Спаса и Богородицы) есть одна редкая особенность – отсутствие вспомогательных линий рисунка внутри контура. По сравнению с московской живописью начала XV в., ярчайшим примером которой являются иконы Звенигородского чина, благовещенских Праздников и «Троицы», в иконах благовещенского Деисуса как будто отсутствует «вспомогательная» конструкция, состоящая из сети линий, позволявшая художнику «нанизывать» красочные слои и распределять их на живописной поверхности. В иконах Деисуса абрис композиции дан предельно обобщенно, но притом в завершенном целом угадывается анатомически безупречная форма: найдено место плеча, сгиба локтя, колена. Силуэт намечен широкой, мягкой, как бы «тающей» (из-за большого количества связующего) линией, вероятно, достаточно широкой кистью. Такая разметка очень напоминает стиль рисунка в стенописи. Например, тот же способ рисования (обобщенной линией, без подробной линейной проработки внутри формы) встречается в стенописи Феофана Грека в новгородской церкви Спаса Преображения на Ильине-улице (1379); в абрисе фигуры Даниила из росписей церкви Успения на Городке в Звенигороде (ок. 1400 г.). Вероятно, влиянием приемов стенописи можно объяснить и особенности рисунка в абрисе мандорлы Спаса – центральной фигуры благовещенского Деисуса. Это совсем не «ювелирный» иконный, но мощный, широкий рисунок. Сходной по темпераменту линией – как бы «набросочной», а потому часто неровной, с разным наполнением кисти краской, иногда откровенно черной, исполнены композиции клейм храмовой иконы из Архангельского собора «Архангел Михаил с деяниями ангелов». В Звенигородском чине даже во второстепенных деталях – очерке силуэта крыльев архангела – такого типа линии нет. Ее выверенность, ровность, идеальность штриха без нажима и какого-то ни было форсированного движения кисти – вот что поражает в этих крупных иконах. Это свойство графики ставит их несколько особняком от произведений рублевского круга, а совершенство стиля рисунка в иконах Звенигородского чина более сопоставимо с иконами благовещенского Деисуса, чем с рисунком «Троицы».

Выводы

В иконах Праздничного чина после анализа подготовительного рисунка и «ведущих мотивов» на всех уровнях графической проработки образа выявляются два мастера, между которыми чин был поделен пополам. Первый мастер, написавший первые семь икон левой половины чина, был энергичным рисовальщиком, в его линии чаще встречаются нажим, повторы, иногда исправления. Второй мастер, написавший семь икон правой половины чина, вероятно, был не только старшим в артели (к такому выводу мы пришли после анализа пигментов), но и старшим по возрасту. Его линия более ровная и нейтральная, повторы практически отсутствуют. Он не исправлял свой рисунок, корректируя композицию по необходимости в красочном слое.

Мастера различались между собой отношением к контуру, характеризующему соотношение формы и фона. У первого мастера контур в одних случаях более «пространственный», сложно изрезанный, с применением сбегающих по спине складок. Их рисунок как бы передает «физическое» строение тела, но в других случаях – откровенно условный, даже нарочито не «анатомический». У второго мастера контур чаще по-средневековому нейтрален, но в то же время в нем очевидно внимание к «физически» достоверной детали, например к особому рисунку крошечных стоп и пальцам рук (характерно отставленный большой палец с выразительным суставом стопы и изящные руки с подчеркнуто тонкими пальцами и ноготками на концах). Если у первого мастера условные формы воспринимаются как единичные и уникальные, повышенно активные, то у второго – их выразительность достигается за счет ритмических повторов, за счет включения в декоративную, почти геральдическую композицию. У обоих мастеров чина подготовительные формы обладали большой степенью выразительности. Они легко вычленяются в отдельные декоративные мотивы, напоминая раппорт рисунка на ткани или органические «природные» формы. Так, например, маленькие холмики на вершинах иконных горок то похожи на спиралевидные раковины, то на гребень волны. Первый мастер предпочитал сомкнутую структуру в изображении лещадок горок, скомпонованных по два и более элементов, и продлевал линию их смыкания за пределы формы. Второй использовал только двухлопастную структуру лещадок и соединял их между собой при помощи довольно редкой «воротцеобразной» или л-образной перемычки, которая как случайный элемент могла встречаться и у первого мастера. То же разделение на две руки четко прослеживается и в рисунке складок одежд. У первого наблюдается проработка всего объема параллельными и лучевыми линиями, у второго складки нанесены ближе к краю формы. У первого преобладают «зонтичные» или кристаллические формы в изображении падающей складки, у второго чаще встречается каскад спадающих треугольных складок с изящными фестонами по краям и «канелированные» складки на подолах одежд. Подобное разделение на две руки прослеживается и в верхних слоях живописи – в завершающих одежды цветных и белильных контурах и пробелах. У мастера левой части чина чаще встречаются петлеобразные, крючкообразные, щелевидные пробела, у мастера правой половины – изрезанные зигзагами пробела или изящно струящаяся линия белильной кромки. Были у двух мастеров и общие приемы, чаще на уровне взаимообмена какого-нибудь характерного мотива или выразительного структурного элемента композиции, что особенно проявилось в иконах, находящихся в центре чина («Распятие», «Положение во гроб», «Сошестие во ад»), которые отдельные специалисты склонны связывать с работой гипотетического третьего мастера. В работе над ними, ради гармонизации центра иконостасной композиции, как мы считаем, мастера трудились в непосредственном контакте, возможно, совместно, но преобладающей в композиции была роль первого мастера.

И, наконец, анализируя рисунок благовещенских Праздников, мы постоянно сравнивали его с рисунком произведений рублевского круга, с произведениями самого Андрея Рублева. Самое очевидное, к чему приводит это сравнение, что Праздники находятся с ними в очень тесной связи. Степень подробности их рисунка близка и «Троице», и иконам Звенигородского чина, а также тем клеймам в иконе кремлевского Архангела, в которых встречаются очень подробные линии внутри контура фигур (одежды ангелов в верхнем клейме с изображением Троицы и в клейме «Явление ангела Пахомию» и др.). Не будет преувеличением сказать, что подробный рисунок в иконописи, связанной с рублевской традицией, определил развитие графического стиля в русской иконе в пору ее расцвета – на протяжении всего XV в., а также в XVI в.

Пример иконы Архангела из Архангельского собора Кремля, в живописном языке которой соединены два типа рисунка, показывает встречу двух стилистических тенденций. Именно стиль этого выдающегося произведения, созданного на рубеже двух эпох, демонстрирует линию водораздела между преимущественно контурным, обобщенным рисунком и рисунком с подробной проработкой формы внутри контура. В первом типе рисунка отражался, по-видимому, опыт стенописи XIV в., недаром его применяли при работах над крупными иконными образами, например над иконами благовещенского Деисуса. Второй, по-видимому, стал чаще употребляться с начала XV в. и был связан с техникой иконописи. Возможно, также он испытал влияние приемов миниатюры, что кажется нам актуальным при сравнении приемов в некоторых клеймах кремлевского Архангела с миниатюрами Киевской Псалтыри 1397 г. (РНБ ОЛДП, F. 6), испещренными изящными линиями частых золотых разделок.

Следование подробной, регулярной «классицистической» манере рисунка очевидно в иконах Звенигородского чина и благовещенских Праздников, отчасти в «Троице» и росписях 140 8 г. Успенского собора во Владимире. На фоне спокойного и ровного ритма, устойчивого «классицизма» типично иконописных приемов двух первых из перечисленных нами памятников темпераментный и импульсивный рисунок мастера кремлевского «Архангела» представляется особенно ярким и оригинальным. И если попытаться объединять все эти произведения в одно целое – творческое наследие Андрея Рублева, то именно с таким проявлением индивидуальной манеры, как в иконе Архангела, хотелось бы связать художническую зрелость еще достаточно молодого мастера, с движением его полной сил и быстрой руки. Возможно, так открыто демонстрируемый им тип рисунка, с неровным темпом работы над линией, с нажимом и каплями на конце мазка, можно поставить в начале некоего эволюционного процесса, завершившегося в «Троице». Именно в ней узнаваемы, хотя и в редуцированном виде, и лапидарность графического образа, и несколько повышенный темп графического языка (как бы «скорописность» стенописи), и близкие по технике приемы преодоления технологических трудностей в работе с материалом, которые так ярко проявились в иконе Архангела. Внутри этой традиции, тяготеющей к стенописным приемам, выпадает из общего ряда сверхподробный рисунок икон Звенигородского чина. Это происходит не только потому, что он характеризует исключительную по качеству и степени подробности иконописную технику, но и потому, что отражает иной творческий темперамент, другую творческую личность.

Приложение

Считаем целесообразным в качестве приложения к нашей статье изложить некоторые позиции «Промежуточного отчета», подготовленного в Институте реставрации (Гос. НИИР) Б. Б. Лукьяновым. Для данной публикации, в целях облегчения понимания сложного и очень подробного текста, мы позволили себе подвергнуть его небольшой редакторской правке и некоторому сокращению.

На страницах Отчета были представлены несколько групп признаков, выявленных при изучении подготовительного рисунка: признаки, отражающие процесс работы художника над композицией, и признаки, характеризующие технические особенности рисунка. Кроме того, были учтены параметры, от которых меняется линия подготовительного рисунка и зависят значения (его) характеристик: масштаб изображения и тип живописи исследуемых элементов композиции (имеется в виду деление на «личное» и «доличное»).

Выделено семь признаков, отражающих процесс работы художника над композицией:

1. изменение композиции, которое связано с изменением количества персонажей изображения, взаимным расположением элементов композиции или с изменением положения отдельных фигур;

2. изменение масштаба элементов изображения, связанное, в свою очередь, с изменением размеров изображаемых элементов в рисунке или на последующих стадиях работы над живописью;

3. изменение пропорций фигур, которое заключается в изменении соотношения размеров отдельных элементов фигур;

4. изменение положения отдельных элементов изображения, фиксируемое в сдвигах изображений мелких элементов фигур, архитектуры, горок без нарушения общего композиционного построения произведения;

5. сдвиг изображения, который определяется параллельным переносом отдельных элементов изображения и определяется сдвигом завершающих контуров изображения относительно подготовительного рисунка;

6. степень подробности подготовительного рисунка, которую можно оценить при сравнении подготовительного рисунка с законченным изображением. Выделяется четыре градации рисунка по степени подробности: а) приблизительный рисунок, намечающий изображение; б) менее подробный рисунок, совпадающий в основном с завершенным изображением, но имеющий меньше элементов по сравнению с ним; в) равной степени подробности рисунок; г) более подробный рисунок.

7. последующие проработки рисунка, которые выражаются в наличии нескольких линий подготовительного рисунка, определяющих границы отдельного элемента изображения.

Далее выделяется группа признаков, отражающих технические особенности выполнения рисунка, которые зависят от «моторных» реакций художника, его мастерства, особенностей его выучки, типа и качества применяемого им инструмента. В эту группу введены девять признаков, большинство из которых имеют несколько подпризнаков:

I. Степень прерывистости линий рисунка, которая выявляется при сравнении длин отдельных линий рисунка, формирующих элемент изображения, с общей длиной контура этого элемента. Этот признак делится на два подпризнака: а) непрерывная линия, совпадающая по длине с длиной контура изображаемого элемента; б) прерывистая линия, которая формируется несколькими отдельными, более короткими линиями.

II. Стабильность и нестабильность ширины линии на ее центральном участке характеризует степень изменения ширины линии. Этот признак делится на четыре подпризнака: а) ровная линия, не изменяющаяся по ширине на центральном участке; б) неровная линия, ширина которой на центральном участке периодически меняется; в) линия уменьшающейся ширины; г) линия, увеличивающаяся по ширине.

III. Изменение ширины линий на завершающем участке: а) завершающий участок с увеличивающейся шириной линии; б) завершающий участок стабильной ширины; в) завершающий участок с уменьшением ширины линии.

IV. Изменение ширины линии на начальном участке: а) начальный участок с увеличивающейся шириной линии; б) начальный участок стабильной ширины; в) начальный участок с уменьшением ширины линии.

V. Форма завершающего участка линии: а) без изгиба; б) каплевидная; в) плавный изгиб; г) острый изгиб. Важной характеристикой рисунка являются типы соединений отдельных линий, формирующих изображения.

VI. Тип соединения продолжающихся линий: а) соприкасающиеся линии. Концы линий соединяются; б) накладывающиеся линии. Завершающие участки продолжающихся линий находят друг на друга; в) не соединяющиеся линии. Концы линий находятся на некотором расстоянии.

VII. Тип соединения сходящихся линий, который определяется характеристиками пересечения линии на участках типа уголок или вилка. Признак делится на три подпризнака: а) не соприкасающиеся линии; б) накладывающиеся линии; в) пересекающиеся линии. Объективной характеристикой рисунка является ее ширина на центральных участках линий, которая введена в качестве признака.

VIII. Ширина линии на центральном участке (мм).

IX. Последний признак отражает использование в работе художника вспомогательных чертежных инструментов. Выявлено два типа использовавшихся инструментов – линейка и циркуль, применение которых однозначно определяется и служит для обозначения признака и подпризнаков.

Далее выделяются два основных параметра, влияющие на характеристику линий: масштаб изображения и тип письма. По этим параметрам было проведено предварительное разделение на группы фрагментов подготовительного рисунка для обоснования последующего сравнительного анализа. В первую очередь было установлено влияние масштаба изображений, потому что, как считает исследователь, характеристики рисунка во многом меняются в зависимости от него, поэтому нельзя проводить сравнения элементов подготовительного рисунка, имеющих различный масштаб. Автором предлагается применять разбивку изображений по масштабу на четыре группы: а) крупного масштаба (в натуральную величину); б) среднего масштаба; в) мелкого масштаба; г) миниатюрного масштаба. В качестве модуля, используемого для разбивки элементов живописи по масштабам, предлагается взять размер лика. Для изображений крупного масштаба этот размер колеблется от 15 до 30 см, который в иконах Праздников не встречается; для изображений среднего масштаба размер лика меняется от 5 до 15 см (встречается только верхняя граница); для мелкого масштаба размер лика лежит в пределах от 1 до 5 см (это наиболее часто встречающийся в благовещенских иконах размер). Для миниатюрного масштаба размер лика изображений не превышает 1 см. Предложенное разделение связано с четырьмя возможными степенями фиксации руки художника. Кроме того, предлагается учитывать влияние на характер подготовительного рисунка типов письма древнерусской живописи, которых автор насчитывает четыре, в отличие от общепринятого в древнерусской живописи деления на «личное» и «доличное». Автор предложил более дифференцированный подход: а) личное письмо, т. е. живопись ликов и открытых частей тела; б) живопись одежд; в) живопись горок; г) живопись архитектурных мотивов. Он считает, что в зависимости от типа письма характеристики подготовительного рисунка могут меняться в значительных пределах, что требует дополнительного разделения фрагментов подготовительного рисунка на группы, соответствующие типу письма. Разработанные автором критерии анализа подготовительного рисунка помогли объединить все признаки в таблицу, на основании позиций которой все 14 древних икон чина и были разделены поровну (первые семь икон – левая половина чина, традиционно «рублевская», и правая половина чина, традиционно «прохоровская»[217].

Д. С. Головкова

Местный ряд главного иконостаса преображенского храма села Спас-Загорье, Калужской области. Некоторые особенности техники и технологии произведений иконописи конца XVII века

Исследования технологии и техники живописи являются важным аспектом изучения древнерусской иконописи, но в настоящее время они, к сожалению, еще не имеют широкого применения в отечественной науке. Данный материал еще находится в стадии накопления и представляет собой мало систематизированные сведения. Надежной основой для формирования верного представления об эволюции технологии является тщательное изучение подписных и датированных памятников. Не меньшее значение имеют произведения, время создания которых может быть определено достаточно точно путем привлечения различных документов. Таким памятником, в частности, является главный иконостас Преображенского храма села Спас-Загорье. Настоящее исследование посвящено изучению икон его местного ряда.

Строительство Преображенской церкви, вероятно, относится к последней четверти XVII в.[218], в архивных материалах сохранилась дата освящения ее нижнего Казанского придела – 1696 год[219]. Поскольку часто нижняя теплая церковь обустраивалась первой, то можно предположить, что к украшению верхнего Преображенского храма приступили после ее освящения.

В настоящее время известны заказчики рассматриваемого иконостаса. Так, при раскрытии местных образов преподобного и мученицы[220] были обнаружены авторские надписи, указывающие, что на первом из них изображен преподобный Михаил Малеин, а на втором – мученица Евфимия Всехвальная. Нестандартные размеры досок, местоположение в алтарной преграде[221], а также редко встречающиеся имена святых позволили предположить, что эти иконы являются патрональными образами заказчиков иконостаса. Действительно, названные святые представляют небесных покровителей князя Михаила Ивановича Лыкова-Оболенского и его второй супруги Евфимии Михайловны[222]. Приведенные в «Древней Российской Вивлиофике» надписи на их надгробиях подтверждают, что князь был крещен в честь преподобного Михаила Малеина, а княгиня – в честь мученицы Евфимии[223]. Поскольку М. И. Лыков умер в 17 01 г., наиболее вероятным временем создания местных образов и всего пятиярусного иконостаса верхней церкви являются 1696 –1701 гг. Даже если допустить, что вдова князя завершала украшение новопостроенного храма, то и в этом случае работы должны были завершиться к 1703 г.

Алтарная преграда летнего Преображенского храма, включающая интересующие нас произведения, состоит из пяти ярусов: местного, праздничного, деисусного, пророческого и Страстного. Вверху помещено живописное, обрезное по контуру, изображение Голгофы. Расположение праздников под Деисусом, включение в состав Деисуса кроме апостолов Петра и Павла четырех апостолов евангелистов, а также наличие самостоятельного Страстного ряда позволяют датировать этот иконостас временем не ранее последней четверти XVII в.[224] На настоящей фазе реставрационных работ можно говорить о том, что все образы рассматриваемого комплекса были выполнены одновременно или в течение короткого промежутка времени[225].

Преображенский храм с. Спас-Загорье, последняя четверть XVII века

Общий вид иконостаса

Еще недавно все местные иконы алтарной преграды были полностью скрыты многочисленными записями и судить о времени их создания можно было только приблизительно. По стилю личного письма на образе преподобного Михаила Малеина[226] живопись иконостаса датировалась или рубежом XVII–XVIII вв.[227], или, чаще, началом XVIII в. В настоящее время иконы этого комплекса раскрываются на кафедре реставрации Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, а также в Темперном отделе Государственного научно-исследовательского института реставрации. В ходе работ по удалению записей и потемневшего покрытия проводится комплексное изучение этой группы памятников: их сохранности, специфики поновлений, технологических особенностей, а также техники авторской живописи. Также выполняются физико-химические исследования материалов авторской живописи[228].

Преподобный Сергий Радонежский

Михаил Малеин

Мученица Евфимия. Общий вид в процессе реставрации

Итак, местный ряд спас-загорского иконостаса состоит из следующих икон: справа от царских врат помещены образы Преображения Господня и Николая Чудотворца, слева – Богоматери Одигитрии и преподобного Сергия Радонежского. Далее расположены боковые двери с изображениями архидиаконов Стефана и Лаврентия, а между диаконскими дверями и стенами храма – иконы преподобного Михаила Малеина справа и мученицы Евфимии Всехвальной слева. Справа, уже на южной стене храма, находится образ Алексия, митрополита Московского.

Храмовая икона Преображения Господня имеет в целом традиционную иконографию, только пророк Моисей изображен одесную Христа. Спаситель представлен на фоне ярко-розовой овальной славы с тремя лучами. За фигурой Моисея изображен гроб, а рядом с пророком Илией в правом верхнем углу иконы помещен небесный сегмент с райскими растениями. Иоанн Богослов и Иаков показаны спящими (Лк 9: 32), склонившимися друг к другу в одинаковых позах. Икона имеет весьма оригинальное колористическое решение: фон, горки и холмы здесь выполнены практически одним зеленовато-голубым колером. Другой ее примечательной чертой является обилие изображенных растений: это деревья, кусты, фантастические травы с крупными ягодами, а также цветы, среди которых выделяются разноцветные тюльпаны. Возможно, автор «Преображения» пытался подражать произведениям царских иконописцев, увлеченных в это время «пейзажной» темой, однако изображенный «ландшафт» все же получился плоскостно-декоративным и очень условным[229].

Образ Богоматери Одигитрии, расположенный слева от царских врат, выделяется своей монументальностью. Икону отличают необычный силуэт фигуры Богоматери с покатыми плечами, а также крупные выразительные черты Ее лика. Чепец и хитон Девы украшены звездами (они частично утрачены при предыдущей реставрации).

Николай Чудотворец, преподобный Сергий и Алексий, митрополит Московский, представлены в орантных позах, т. е. в самом торжественном и репрезентативном варианте иконографии, наиболее часто применяемом для местных икон. Над святителем Николаем изображен Нерукотворный образ Спасителя. В верхней части других икон этого ряда помещены небесные сегменты с полуфигурами Христа Эммануила («Сергий Радонежский», «Мученица Евфимия», «Михаил Малеин») или Христа Вседержителя («Митрополит Алексий»).

Святитель Николай Зарайский изображен в сине-голубом подризнике. Лицевая сторона фелони сильно повреждена, предположительно, орнамент на ней был выполнен цветным лаком по серебру. Омофор белый, с серебряными штрихами, золотыми крестами и кружевной отделкой по краям. Золотые элементы святительского облачения, а также оклад евангелия украшены жемчугом и драгоценными камнями. Наиболее интересно на данной иконе изображение внутренней стороны фелони: на голубоватом, почти белом, фоне написаны крупные цветы, главным образом разноцветные тюльпаны. Подобное решение сближает изучаемую икону с некоторыми известными памятниками, выполненными мастерами Оружейной палаты[230], однако в данном случае можно говорить только о сильно упрощенном воспроизведении тех же цветочных мотивов.

Икона Сергия Радонежского имеет редкую иконографию[231]: в левой руке святой держит книгу с текстом поучения, а за книгой изображен игуменский посох. Преподобный представлен в традиционных монашеских одеждах: оранжево-охристом подряснике, красно-коричневой мантии и светло-синей схиме. Ярким акцентом в иконе является книга, киноварный обрез которой украшен растительным орнаментом, выполненным твореным золотом и твореным серебром.

Авторская живопись на диаконских дверях не сохранилась, однако можно предположить, что имеющиеся на них живописные слои XIX–XX вв. повторяют первоначальную иконографию[232]. Стефан изображен с кадилом и камнем, Лаврентий – с пальмовой ветвью и ковчежцем для ладана.

Образы преподобного Михаила и мученицы Евфимии написаны на узких досках, что определяет их композиционное решение. Михаил Малеин правой рукой перед грудью благословляет, а в левой держит свиток. У Евфимии Всехвальной в правой руке крест, а ее левая рука повернута ладонью к зрителю. Колористическое решение иконы Михаила Малеина точно такое же, как у «Преподобного Сергия». Что касается образа мученицы, то он наиболее сильно пострадал от поновлений, и сейчас только приблизительно можно представить, как выглядели первоначально голубовато-зеленый хитон и розовый мафорий святой.

Митрополит Алексий изображен в полном святительском облачении. На нем саккос из драгоценных тканей под «аксамитное дело», в плохо сохранившемся орнаменте которого прочитываются цветы гвоздик. Белый куколь святителя с изображением Серафима украшен ромбообразным рисунком[233]. Омофор и золотые детали облачения трактованы так же, как на образе святителя Николая.

Царские врата полностью записаны и не изучались. На данной стадии исследований можно лишь предположить, что они принадлежали первоначальному иконостасу. Об этом свидетельствует иконография их клейм, повторяющая произведения царских изографов: в верхней части врат помещено «Благовещение», ниже – поясные изображения евангелистов с их символами (апостол Иоанн представлен в изводе, получившем название «Иоанн Богослов в молчании»)[234].

«Богоматерь Смоленская». Оборот иконы

«Богоматерь Смоленская». Фрагмент оборота в боковом свете

Все образы местного ряда отмечены общностью технологии и техники живописи. Прежде всего следует сказать, что доски икон выполнены единообразно[235]. Для изготовления основ использовалась липа с прямослойной древесиной, имеющей небольшие свилеватости, практически без сучков. Вырез досок во всех случаях тангенциальный, симметричный, как правило, значительно удаленный от сердцевины ствола. Иконы патрональных святых написаны на цельных досках, главные храмовые образы («Преображение», «Богоматерь Смоленская») – на щитах, состоящих из 4 досок; «Николай Зарайский», «Сергий Радонежский» и «Митрополит Алексий» – на щитах из 3 досок[236]. Как можно предположить, первоначально высота местных образов была около 145 см[237]. Лицевые стороны досок не имеют ковчегов, что становится типичной чертой русских икон со второй половины XVII в.[238]

На оборотах рассматриваемых произведений хорошо читаются следы чистового строгания рубанком с узким (шириной 2,5 см) одиночным лезвием, имеющим слега выпуклую режущую кромку (острожка делалась до врезки шпонок). На иконе «Преображение» обнаружены непростроганные следы черновой обработки – тесания топором, лезвие которого имело значительную выпуклость[239]. Тёска велась вдоль волокон последовательными рядами, шаг рубки равномерный – 15–20 мм. Шпонки на всех исследованных досках использованы врезные, встречные, несквозные. Верхняя вставлена справа налево, нижняя соответственно слева направо. Пазы для них, насколько об этом можно судить сегодня, были прорезаны на почти равных расстояниях от торцов ножом-резаком. На узких досках ростовых икон пазы имеют глубину ⅓ толщины основы, на широких – ½. Шпонки изготовлены из толстых липовых, почти квадратных в сечении брусков[240]. Их внешние части массивные и имеют напуски 2–4 мм, закрывающие пазы. После того как шпонки были вставлены, их боковые ребра стесывались, а концы справа и слева скруглялись стамеской. Совершенно одинаковые конструкция и техническое исполнение досок местного ряда позволяют сделать вывод о том, что они были изготовлены одновременно (или в краткий промежуток времени) в условиях одной мастерской профессиональными столярами.

Единообразие подхода можно констатировать не только при изготовлении основ, но и на всех последующих этапах создания икон. Паволока на исследуемых образах использована одинаковая, по визуальному наблюдению, льняная, светло-серого цвета, полотняного плетения, средней плотности и зернистости. Фрагменты ткани шириной около 4 см наклеены на верхние и нижние поля, а также по стыкам досок.

Традиционный клеемеловой левкас имеет толщину в среднем около 1 мм. На всех иконах отчетливо видны одинаковые следы обработки грунта: характерные параллельные бороздки, а также неровности с мелким рельефом. Левкас, как можно предположить, заглаживался во влажном состоянии.

На местных иконах очень хорошо читается достаточно глубокая и подробная графья, намечающая границы живописных полей, контуры фигур, рисунок складок одежд, а также черты ликов (вплоть до радужки глаза). В данном случае графья служит подготовительным рисунком.

Материалы красочного слоя рассматриваемых произведений типичны для русской живописи второй половины XVII – первой половины XVIII в. Прежде всего следует отметить, что основным синим пигментом икон местного ряда является искусственный азурит, который использовался в русской иконописи именно этого периода[241]. Обнаруженные зеленые пигменты – глауконит и резинат меди (последний применен для изображения небольших декоративных элементов), красные – киноварь и оранжевый сурик. Охристые, оранжево-охристые и красно-коричневые цвета написаны главным образом желтой и красной охрами. Различные оттенки таких красок получены путем добавления к охрам оранжевого сурика, свинцовых белил, киновари, искусственного азурита, глауконита или сажи. В местных иконах широ ко применены золочение и серебрение, а также красные органические пигменты. Авторское покрытие изучаемых произведений не является традиционной олифой, в его состав входит несколько компонентов. Вероятнее всего, это масляный лак.

Технико-технологические особенности живописи исследуемого ряда заслуживают пристального внимания. Сначала, как это было принято в иконописной практике, полностью выполнялось доличное. Предварительно по тонкой подложке из красной охры положены сусальное золото, серебро и двойник. Листовым золотом выполнялись нимбы, а двойником – различные элементы священнических облачений (епитрахили, поручи, палицы), изображение оклада Евангелия, крест в руках мученицы, а также гиматий Христа на иконах «Преподобный Сергий», «Митрополит Алексий», «Богоматерь Смоленская». Как правило, в таких случаях хитон Спасителя – серебряный. Исключение составляют только образы патрональных святых, на одном из которых Спас Эммануил представлен в золотых одеждах («Михаил Малеин»), а на другом – в серебряном хитоне и золотом гиматии («Мученица Евфимия»).

Светлый зеленовато-голубой колер фонов «Преображения» и «Богоматери Смоленской» составлен из свинцовых белил и искусственного азурита. На других иконах местного ряда в указанную смесь добавлено небольшое количество смальты. Голубая краска была нанесена очень быстро; хорошо читаются следы кисти и мазки, которые заходят под изображения одежд. Поземы закрашивались широкой кистью одним тоном, состоящим из глауконита с примесями охры и свинцовых белил. Сверху край позема чуть притенялся коричневой краской. Поля икон охристые, их цвет получен из желтой охры с добавлением глауконита.

Основным тоном горок в «Преображении» является тот же колер, что и на фоне этой иконы. Предположительно, он был сверху лессирован желтым лаком. Холмы и горки моделированы в два приема полупрозрачными мазками мелкодисперсной сажи. Затем той же, но более густой краской прорисованы контуры и местами несколькими параллельными штрихами усилены тени. Далее жидкими белилами сделаны мягкие высветления на холмах и лещадки на горках. Судя по всему, деревья и кустарники были написаны одновременно с горками. Сначала их очертания были намечены полупрозрачными мягкими мазками той же черной краски, а затем отдельными ударами кисти проработана листва. После прорисовки контуров светлые части крон деревьев обозначены округлыми белильными мазками. Некоторые растения написаны таким образом, что на их светлых участках основной колер горок остается незакрашенным. Этот прием применен, в частности, при изображении листьев тюльпанов. Цветы и ягоды нарисованы последними, белильными штрихами подчеркнута их форма.

Небесные сегменты на иконах местного ряда имеют небольшие различия. Сначала наносился общий тон сегмента: ярко-розовый (составленный из киновари и свинцовых белил) на образах патрональных святых и розово-оранжеватый на «Сергии Радонежском» и «Алексии митрополите». Во втором случае он написан смесью свинцовых белил, оранжевого сурика и желтой охры и высветлен белилами у нимба Христа.

Облака, окружающие небесные сегменты, на иконах патрональных святых выполнены одинаково: по общему светло-серому тону положены сначала красно-коричневые притинки органическим лаком, затем синие и киноварные. Последние обрамлены волнистыми линиями тех же цветов. После этого чистыми белилами намеренно неровно прокрыты светлые части облаков и, в свою очередь, подчерк нуты тонкими белильными обводками. В самом конце нанесен тонкий, едва заметный желтоватый рисунок. На образе преподобного Сергия облачка написаны по тому же принципу и теми же красками, как на иконах мученицы Евфимии и Михаила Малеина, однако более упрощенно. Для образа святителя Алексия выбрано иное цветовое решение: по светло-серой подложке притенения выполнены сначала серой, потом темно-серой (свинцовые белила, сажа) краской, затем нанесен слой белил. По белилам небрежно положены широкие мазки желто-оранжевого лака и более тонко – киноварные. Выбранная красочная гамма, вероятно, должна была сблизить изображение небесного сегмента с общим колоритом святительских одежд, где преобладают серебро, зеленые и оранжево-коричневые цвета.

На завершающей стадии работы над небесными сегментами было выполнено сияние вокруг фигуры Христа: тонкими чередующимися белильными, золотыми и серебряными линиями на иконах патрональных святых, твореным серебром на образе преподобного Сергия и лучами из твореного серебра и твореного золота у «Святителя Алексия». Овальная слава Христа в «Преображении» изображена так же, как фоны небесных сегментов на иконах мученицы и Михаила Малеина, а ее сияние – золотом и серебром по белильным линиям.

Одежды на всех образах местного ряда моделированы довольно просто: на первом этапе сначала прокладывался основной тон, затем – рисунок и притенения складок. На более крупных фигурах притинки наносились в два приема. Так, розовые одежды, выполненные смесью белил и красного органического пигмента, лессированы в тенях малиновой органикой. Ярко-красный гиматий апостола Иоанна в «Преображении» киноварный, легкие притинки органикой здесь практически не заметны.

Мафорий Богоматери и мантии преподобных написаны красно-коричневой охрой с добавлением сажи. Притинки на коричневых одеждах – полупрозрачные мазки сажи.

Колер охристого гиматия Петра в «Преображении» состоит из желтой охры с добавлением искусственного азурита, примесями белил и оранжевого сурика, а оранжевато-охристые подрясники преподобных – из смеси красной и желтой охр с белилами и киноварью. Притенения на таких одеждах намечены красно-коричневой органикой.

Сине-зеленые чепец и хитон Богоматери выполнены искусственным азуритом с белилами, а складки просто азуритом. Аналогично написаны синие хитоны в «Преображении». На других иконах синие одежды выполнены колером из белил, искусственного азурита и смальты с притинками такой же смесью без белил.

Зеленый цвет гиматиев апостола Иакова и пророка Илии в храмовой иконе получен путем лессировки общего тона иконы желтым лаком, складки этих плащей намечены прозрачными мазками сажи.

На местных иконах очень сложно определить, что выполнялось сначала: рисунок складок или притинки, поскольку для них часто использовался один колер, или притинки положены тонкими лессировками. Однако в некоторых случаях (как, например, на синем подризнике святителя Николая, схиме Михаила Малеина) отчетливо видно, что рисунок складок перекрыт притинками. Учитывая наши наблюдения над другими рядами иконостаса, можно предположить, что иконописцы сначала выполняли рисунок, а затем притинки складок.

В завершение моделировки тканей нанесены золотые и серебряные пробела. Они накладывались либо до выполнения личного («Богоматерь Одигитрия»), либо после его завершения («Мученица Евфимия»). На иконе «Преображение» отдельные мазки твореного золота заходят на санкирь ликов. На других образах местного ряда установить эту последовательность не представляется возможным. В распределении пробелов прослеживается следующая закономерность: на верхних одеждах (гиматиях, монашеских мантиях, мафории) они выполнены твореным золотом, на хитонах – твореным серебром. Серебром также нарисованы мелкие звезды на хитоне Богоматери[242]. Исключением из этого правила является образ преподобного Сергия, поскольку и мантия, и подрясник этого святого проработаны золотом.

На святительских одеждах воспроизведены орнаменты дорогих тканей. Саккос митрополита Алексия и лицевая сторона фелони Николая Чудотворца выполнены по сусальному серебру. Живопись на таких участках сохранилась фрагментарно. Можно лишь утверждать, что саккос Алексия был украшен орнаментом, где отдельные детали узора и притинки выполнены оранжево-коричневой органикой, а зеленые элементы – резинатом меди. Свободные участки фона саккоса заполнены горизонтальными белильными линиями. Евангелие и другие элементы святительских одежд украшены драгоценными камнями зеленого (резинат меди), красного цветов (красный органический пигмент) и жемчугом (белила). Светло-серый ромбообразный орнамент на плетеном клобуке митрополита Алексия прорисован по слою белил мелкодисперсной сажей[243]. Омофоры святителей написаны сходным образом: по белому фону нанесены твореным серебром штрихи («Николай Чудо творец») или муаровые разводы («Митрополит Алексий»). Кресты на омофорах были выполнены красным органическим пигментом и твореным золотом. Кружева на краях омофоров в иконе Николая Чудотворца прорисованы смесью аурипигмента и кварца, а на образе митрополита Алексия – красной охрой.

Оригинальную трактовку имеет орнамент внутренней стороны фелони святителя Николая. Фон изнанки – свинцовые белила с примесью искусственного азурита и смальты. Складки лессированы розовым лаком, им же сделаны розовые бутоны тюльпанов. Другие тюльпаны написаны киноварью, белилами, а также смесью аурипигмента с крупными кристаллами кварца и прорисованы мелкими мазочками органической краски. Зеленые листья растений выполнены резинатом меди. В завершение все цветы, украшающие фелонь, проработаны твореным золотом, а свободные участки фона подкладки (кроме складок) покрыты горизонтальными полосками твореного серебра.

Одежды Младенца Христа на образе «Богоматери Одигитрии», насколько можно сейчас определить, были написаны следующим образом: хитон серебряный с черными(?) складками, гиматий-двойник с притинками красной органикой.

Приведенные выше данные позволяют сделать некоторые предположения. Прежде всего, можно утверждать, что над доличным работало не менее двух мастеров. Однако отмеченные нюансы техники живописи не позволяют пока точно установить вклад каждого из них. Определенно выделить можно только работу художника, трудившегося над иконами патрональных святых, где изображения небесных сегментов написаны абсолютно идентично. Предположительно, автор «Николая Чудотворца» написал растения и на храмовом образе, где обнаруживаются, хотя и в ином масштабе, те же цветочные мотивы. Также с большой долей вероятности можно говорить о том, что доличное на образах преподобных Сергия и Михаила Малеина принадлежит разным иконописцам, поскольку практически идентичные по цветовому решению одежды имеют некоторые отличия в красочных смесях и моделировке[244].

По результатам технико-технологических исследований среди местных икон можно выделить «Преображение» и «Богоматерь Одигитрию». На данных памятниках в синих колерах использован только один синий пигмент – искусственный азурит. Такая особенность прослеживается даже в мельчайших деталях богородичного образа, вплоть до изображения драгоценных камней. Все синие и голубые цвета в «Преображении» также написаны только азуритом. Для объяснения этого факта требуются дополнительные исследования, поскольку столь различающиеся сюжеты главных храмовых икон затрудняют выявление общих закономерностей. Можно лишь добавить, что живописные поля этих двух образов отделены от средника достаточно широкой черной линией, тогда как на других произведениях такая линия белильная и более тонкая. Также «Богоматерь Одигитрия» несколько отличается от остальных местных образов благодаря светло-серому оттенку фона и более темному цвету полей.

Личное[245] на изучаемых иконах выполнено в «живоподобной» манере с использованием одних и тех же приемов. Серо-оливковый колер санкиря рассматриваемых образов состоит из сажи и желтой охры, в нем также обнаружены единичные кристаллы искусственного азурита. По санкирю смесью желтой охры, свинцовых белил и киновари положен первый слой охрения, имеющий теплый оранжеватый оттенок[246]. Он мягко сплавлен по краям ликов и оставляет открытым санкирь только на самых «теневых» участках.

После первого слоя охрения на изображения носа и скул положены белильные движки[247]. Движками также обозначены носогубные складки и морщины в нижней части лба с горизонтальными «петельками» над бровями. Переносица отмечена треугольной галочкой. Справа и слева от нее два дугообразных штриха повторяют рисунок «петельки». Две тонкие белильные линии обозначают толщинку нижних век, и два едва заметных штриха подчеркивают верхние веки. У внешних уголков глаз намечены по две морщинки.

На следующем этапе моделировки личного нанесен второй слой охрения. Он выполнен мелкодисперсной желтой охрой и мягко сплавлен с оранжевой охрой. Этот слой также частично перекрывает открытые участки санкиря вокруг изображений глаз и носа.

Затем выполнялась подрумянка. На данных иконах она имеет красно-коричневый цвет (красная охра, киноварь, возможно, красный органический пигмент) и используется достаточно широко. Румянцем подчеркнуты не только изображения скул и носа, но и век, особенно верхнего. Есть основания полагать, что он мог наноситься в два приема: сначала, по первому слою охрения – красной охрой (возможно, с примесью органики), а затем, по второму – дисперсной киноварью. Так же, в два приема, были выполнены красные мазочки в слезниках глаз.

Завершает моделировку ликов полупрозрачный белильный слой, который усиливает объем выпуклых частей лика. Белила положены не всегда равномерно и аккуратно – иногда хорошо читающимися мазками, как, к примеру, на образе Николая Зарайского.

Описи ликов сделаны красно-коричневой охрой, некоторые линии затем усилены темно-коричневым контуром. Первые были выполнены еще до движков, непосредственно по оранжеватому охрению.

Изображения глаз написаны следующим образом. Контуры век и края радужки обозначены красно-коричневыми линиями, после чего радужка чуть пригашена тем же цветом. С другой стороны радужки сначала положен мазочек охры, затем по нему еще один – белильный. Далее проработан белок глаза, более высветленный со стороны блика на радужке. При этом мелкие белильные мазки положены так, что создается впечатление округлости глазного яблока и тени, падающей от верхнего века. И в завершение рядом с белильным бликом на радужке поставлен черный зрачок и прорисованы едва заметные реснички.

Прически и бороды святых трактованы очень графично: красно-коричневый рисунок прядей волос нанесен непосредственно по санкирю, затем полупрозрачными белильными мазками намечены пряди волос и после этого отдельные волоски прорисованы тонкими белильными линиями.

Обычно моделировка женских ликов имеет свои особенности. Так, на иконе мученицы Евфимии из спас-загорского иконостаса белильные движки положены несколько иначе, чем описано выше, и моделируют объем юного лица. Если в мужских ликах от верхних век до бровей санкирь только слегка лессирован охрой, то у мученицы перекрыт почти полностью. На лике святой более активно использована подрумянка, выполненная в два приема. Киноварные приплески положены не только под скулами, на шее, в теневых частях носа, на веках, но и под бровями, и на изображении лба. Завершающий моделировку равномерный и плотный белильный слой придает лику большую высветленность и округлость[248].

Система написания личного на иконе «Преображение» аналогична другим образам местного ряда: по санкирю проложен оранжеватый слой охрения, затем белильные движки, которые прикрыты лессировочным слоем охры, и красно-коричневая подрумянка. Так выполнены лики молодых апостолов, но у Моисея и Петра моделировка завершается отдельными полупрозрачными белильными пятнами на «сильных местах». Последний прием в «Преображении» использован более ограниченно, чем на других местных образах.

Личное письмо на иконе Богоматери Одигитрии (лик Младенца еще не раскрыт) имеет некоторые отличия от вышеописанной системы приемов. На наиболее светлых участках вместо отдельных движков по оранжеватому охрению положены пятна светлого розовато-охристого цвета и их края мягко стушеваны. Верхний моделирующий слой белил также наносился на самые светлые участки не отдельными пятнами, но равномерно, и более плотным слоем. Затем он был еще раз лессирован сверху охрой (на некоторых участках с примесью киновари). Описанный способ моделировки характеризуется сплавленностью живописных слоев и позволяет создать впечатление мягкой округлости крупного лика. В целом, алгоритм написания лика Богоматери несколько усложнен по сравнению с остальными местными образами.

Специальное изучение техники живописи с использованием микроскопа показывает, что личное письмо на иконах мученицы и святителя Николая могло быть выполнено одной рукой. Эти лики объединяют два приема моделировки, которые практически незаметны невооруженным глазом. Первый из них – способ изображения радужки глаза, когда ее притенение выполнено тонкими округлыми перекрещивающимися линиями (он обнаружен также на иконе преподобного Сергия)[249]. Второй прием – нанесение мелких темных штришков под нижними веками у внешних уголков глаз. Подобные нюансы техники личного могут рассматриваться как особенности индивидуальной манеры мастера. Все три лика кажутся более высветленными и объемными благодаря более активному, чем в других иконах, применению завершающих белильных высветлений, поэтому очень вероятно, что личное на иконе «Сергий Радонежский» принадлежит кисти того же иконописца.

Возможно, вторым мастером-личником написан лик святителя Алексия. Завершающий слой белильных высветлений здесь положен крайне скупо, воз можности этого приема практически не использованы. Белки глаз практически не выявлены, равномерно лессированная коричневым колером радужка обведена только тонкой белой линией. Не исключено, что личное на «Преображении» могло принадлежать кисти того же мастера. К этому, более графичному варианту моделировки близки приемы создания карнации на иконе преподобного Михаила.

Несмотря на выявленные нюансы выполнения личного, очевидно, что все лики (за исключением «Богоматери Одигитрии») написаны по единому алгоритму. Сходство рисунка черт ликов местных икон позволяет предположить, что здесь работал один знаменщик. Все лики отличает характерный рисунок крупных глаз с утрированно изогнутыми широкими верхними веками и подчеркнутой толщинкой нижних век. Особенно наглядным является сопоставление образов Николая Чудотворца, Алексия митрополита Московского, Сергия Радонежского и преподобного Михаила Малеина. Лики этих святых очень похожи друг на друга. Создается впечатление, что они отличаются только прической и формой бороды. Также в моделировке ликов особенно обращает на себя внимание характер нанесения движков. Это три длинные белильные линии носогубных складок, веерообразно расходящиеся от нижних век короткие штрихи, а также описанный рисунок морщин на лобной части. Даже после нанесения верхних живописных слоев движки хорошо читаются, их система является очень устойчивой и может служить существенной характеристикой для выявления других работ данной артели.

На настоящей фазе исследования нельзя установить, принадлежит ли лик Богоматери еще какому-то мастеру. Не исключено, что один из уже упоминавшихся иконописцев просто использовал другие приемы для написания крупного лика[250].

Подводя итоги анализа технико-технологических особенностей рассматриваемых произведений, можно утверждать, что написавшие их художники работали в традициях Оружейной палаты. Об этом свидетельствуют особенности стиля икон в целом и тип моделировки личного в частности, а также использование «модных» цветочных мотивов и узоров в тканях святительских облачений. Характерна также активная разделка одежд золотом и серебром. С другой стороны, создатели иконостаса, используя опыт работы царских изографов, отдавали предпочтение устойчивым иконографическим схемам и условному решению пространства и формы, что хорошо видно на храмовой иконе. Также местные образы отличает достаточно легко прочитываемая последовательность нанесения моделирующих слоев, которые у ведущих столичных иконописцев всегда более тщательно сплавлены. На наш взгляд, создателями рассматриваемого комплекса вполне могли быть московские художники. По качественному уровню иконы местного ряда Преображенского храма приближаются к произведениям таких мастеров, как царские изографы Иван Максимов или Петр Билиндин[251], а также московский иконописец Яков Рокитин[252].

Еще одно важное замечание. При изучении подобных комплексов икон мы всегда имеем дело с работой артели, причем степень разделения живописных работ в XVII в. могла уже быть достаточно высокой. В данном случае очевидно, что иконостас выполнялся хорошо организованной бригадой в очень сжатые сроки. Специализация мастеров (о которой мы в настоящее время мало знаем), а также общий для всей артели набор пигментов создают сложности при определении вклада каждого иконописца в создание иконостаса.

В завершение следует сказать, что представленные наблюдения не являются исчерпывающими, поскольку выполнены на основе изучения образов только одного из ярусов иконостаса и должны быть дополнены или уточнены на других иконах комплекса.

О. П. Постернак

Религиозная живопись на металле: история и технология

Наиболее раннее упоминание об иконах, выполненных на металле, содержит повествование о житии преподобномученицы Феодосии девы, в Цареграде за святые иконы пострадавшей (730 г.). Рожденная в семье богатых и благочестивых родителей, Феодосия в отроческом возрасте приняла монашеский постриг. Оставшись наследницей по кончине родителей, богатое имение «не себе восхоте имети, но вдаде е Богу, Ему же и сама вдадеся в жертву живу. Призваше убо златаря, даде тому злато и сребро довольно на скование триех икон: Христа Спасителя, пресвятыя Богородицы и святыя мученицы Анастасии. Бяху же иконы по три лактя. И постави тыя в церкви, прочее же все имение раздаде нищим и убогим». Из текста не вполне ясно, были эти иконы только пластикой, объемными, рельефными изображениями или в какой-то мере на металле присутствовала живопись. Далее в житии повествуется о медном образе Спасителя: «Бяху же в Цареграде некая врата, глаголемая медяная, во дни великого Константина созданная, к царским палатам вводящая, над ними же бе образ Спасителев медян, от четырех сот лет и множае стоявший». Феодосия дева не позволила иконоборцам ниспровергнуть образ, за что приняла мученический венец. Здесь также можно предполагать объемное изображение и оставить под вопросом наличие живописи.

В литературе, посвященной истории западноевропейского искусства, упоминания о живописи на металле встречаются эпизодически и, по мнению исследователей, относятся к работам декоративного характера[253]. Специалисты сходятся во мнении, что в Западной Европе живопись на металле появилась не ранее XVI в. Чаще других в связи с использованием жестких металлических основ называют имена итальянских авторов: Себастьяно дель Пьомбо, Ф. Альбани, Л. Каррачи, Доменикино. В собрании Эрмитажа находятся произведения на металлических, преимущественно медных основах, приписываемые голландским и немецким художникам. Среди них А. Эльсгеймер, Р. Саверей, И. Я. Гартман, И. Г. Платцер[254]. Сюжеты картин на металле разнообразны: религиозные и мифологические сцены, пейзаж и портретные миниатюры, баталии и жанр. Во многих музеях, где есть отделы западноевропейской живописи, можно встретить небольшие картины на медных досках. Известны упоминания о картинах на металле и по спискам уже не существующих коллекций. В составе Голицынского музея, по описаниям 1866 г., насчитывалось более 20 картин на медной основе итальянской, немецкой, голландской и фламандской школ[255].

К сожалению, в отечественной литературе нет статистики по виду основ, а в каталогах музейных собраний – индексов по основам, подобно тем что представлены в каталоге Лувра[256]. Это обстоятельство чрезвычайно затрудняет исследование.

В искусстве Западной Европы живопись на металле бытовала в XVI–XVII вв., откуда, вероятно, и пришла в Россию. В период, когда традиционная икона на дереве занимала главенствующее положение в храмах, живопись на металле не могла получить распространение, но внимание к себе привлекала. Так, Богдан Салтанов 1670 г. выполнил для царя Алексея Михайловича «две иконы на меди – Спасов образ да Богородицы»[257] Подносил Салтанов царю и «Тайную вечерю» на медной доске. Но судить о характере икон на меди по кратким упоминаниям в документах того времени довольно трудно. Несомненно одно: Салтанов, как придворный художник, выполнял большое количество разного рода декоративных работ, используя весь технологический арсенал своего времени, включая и живопись по металлу.

До тех пор пока производство меди носило кустарный характер, живопись на металле оставалась явлением редким. Металл в этот период был дорог, его изготовление и обработка под живопись требовали особых навыков. Первоначально медные пластины малого размера изготавливались вручную методом ковки. Следы ручной обработки обычно заметны на тыльных сторонах медных досок. Малый размер основ увеличивался по мере приближения к XVIII в. Качество металла, прежде всего меди, соответствовало уровню промышленного производства своего времени, т. е. содержало большое количество примесей и добавок. Чем позднее был изготовлен металл, тем состав его чище. Это один из немногих датирующих признаков металлических основ[258].

Но по мере развития горнорудного дела и промышленного производства металла религиозная живопись на металлических основах постепенно уравнивалась с традиционной иконой на дереве и живописью на холсте.

Одним из ранних образцов религиозной живописи на металле является иконостас подземной церкви святых Константина и Елены в Новом Иерусалиме. По документам известно, что в 1750–1754 гг. старый изразцовый иконостас ввиду его ветхости был заменен на медный, чеканный, частично вызолоченный. Менялась не только конструктивная часть иконостаса, но и образа, исполненные на медной основе. Сохранились только два живописных изображения из нижнего яруса иконостаса – «Видение Креста святому равноапостольному царю Константину» и «Обретение Креста Господня святой равноапостольной царицей Еленой», а также икона из верхнего – праздничного – ряда «Вознесение Господне». Изображения апостолов и праздничные иконы на меди утрачены.

Очень тонкая медная основа указанных икон первоначально крепилась на деревянном каркасе. При демонтаже она была деформирована. Размер соответствовал дверному проему северных и южных врат: 144 × 64. По краям основы прочеканена рельефная рама с арочным завершением. По периметру сохранились отверстия от креплений, так как медные пластины нуждались в прочной опоре. Судить о технике первоначальной живописи по современному состоянию трудно: она перекрыта плотной поздней записью, как можно предположить, с сохранением прежней иконографии. Определить степень сохранности нижележащего слоя также проблематично: живопись на металле не поддается рентгенографированию. Автором живописных образов подземного Константино-Еленинского храма называют Н. С. Зертис – Каменского[259]. Личность Николая Стефановича Зертис-Каменского (о. Никона) (1722–1771), художника и монаха, архимандрита Ново-Иерусалимского монастыря (1765–1771), мало известна. Под его руководством и при его непосредственном участии выполнялось живописное убранство Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря, погибшее в годы Великой Отечественной войны. Сам Н. С. Зертис-Каменский преподавал в 1740-е гг. в монастырской иконописной школе при Троице-Сергиевой лавре[260]. Однако нет никаких указаний на то, при каких обстоятельствах, в связи с чем был выбран способ живописи на металле. Связана ли данная техника с пожеланием заказчиков или предложением мастеров, сказать трудно. Основное художественное убранство Воскресенского храма составляла живопись на холсте. Можно предположить, что техника живописи по металлу была усвоена у иностранных художников. В этот период, в середине – второй половине XVIII в., в России работало много мастеров из северной Европы. Работали они и в Воскресенском монастыре Нового Иерусалима. «Иноземец» Готфрид Книст и Иоганн Дум из Франкфурта-на-Майне трудились в качестве позолотчиков над иконостасом подземного храма[261].

В столице живопись на медной основе была связана с творчеством художников круга «россики». Среди них можно назвать Г. Х. Гроота, выполнившего на меди «Портрет императрицы Елизаветы Петровны» (1748, ГТГ), и В. Эриксена, написавшего на медной пластине «Портрет Екатерины II в трауре» (1762, ГТГ). В 17 6 8 г. в Императорском Эрмитаже Л. К. Пфандцельтом был выполнен перевод живописи с дерева на медную доску – один из первых переводов в истории отечественной реставрации[262].

Во второй половине XVIII в. живопись на металле становится «модным стилем», прежде всего в Санкт-Петербурге. В 1790 г. состоялось освящение Троицкого храма в Александро-Невской лавре. Иконы для мраморного иконостаса писали профессор И. А. Акимов (иконы «Воскресения», «Вознесения Пресвятой Богородицы», «Господа Саваофа») и профессор Меттенлейтер (шесть икон на меди для царских врат). Отсюда, из Петербурга, живопись на медных основах распространяется по России.

Ей отдают дань многие русские мастера XVIII–XIX вв., и прежде всего В. Л. Боровиковский. Как можно видеть, В. Л. Боровиковский не был первым художником, избравшим медь вместо дерева, и композиционные решения, характерные для его религиозных образов, восходят к более раннему периоду. И все же именно работы В. Л. Боровиковского становятся эталоном нового направления религиозной живописи.

Любопытно разграничение, проводимое между «иконным художеством» и «живописным искусством», отразившееся в переписке Н. А. Львова с новоторжским Гражданским обществом. Архитектор проектировал Борисоглебский собор в Торжке, живописные образа для которого должен был писать В. Л. Боровиковский. В письме 17 8 5 г. Н. А. Львов оставляет за заказчиком выбор основы, но сам отдает предпочтение не дереву – «деревянные дцы колются», а железу или картону[263]. Заказчик (или художник?) предпочел прессованный картон. Еще одна высочайшая рекомендация – «писать иконы на медных досках» – исходила в 17 9 2 г. от Екатерины II и относилась к убранству Иосифовского собора в Могилеве[264].

Живопись на медной основе, исполненная В. Л. Боровиковским для Иосифовского собора в Могилеве, оказала несомненное влияние на авторов XVIII в. Не случайно многие образцы живописи на металле приписывались кисти В. Л. Боровиковского. Образ святителя Димитрия Ростовского из Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря, выполненный на большой медной доске значительного размера (130 × 100), в настоящее время атрибутирован В. К. Шебуеву, но долгое время считался безусловной, хотя и не подписной работой В. Л. Боровиковского[265].

Приписывался В. Л. Боровиковскому и иконостас на меди в храме царевича Димитрия при Голицынской больнице в Москве из-за его высокого художественного качества.

Распространению медных основ способствовал быстрый рост добычи и производства меди. В России в XVIII в. было открыто более десяти тысяч месторождений меди[266]. Демидовы, Строгановы, Голицыны – владельцы уральских заводов и промыслов – поставляли медь не только на внутренний российский рынок, но и продавали за границу. Они приветствовали усовершенствование промышленных технологий, ввели производство проката (т. н. плющильные машины), поощряли развитие местных художественных промыслов, связанных с металлом. В связи со сказанным интересен факт биографии художника В. А. Албычева, воспитанника Академии художеств и с 1805 г. академика, не отмеченный в РБС и каталожных данных. В ГРМ хранится его работа «Собор архангелов» – толковая композиция с текстом на медной основе (40,5 × 28,5), происходящая из домовой церкви архистратига Михаила в Михайловском (Инженерном) замке. В биографических сведениях о художнике он назван автором исторических и батальных картин, но опущена информация, относящаяся к организации художественной школы в Нижнем Тагиле. Н. А. Демидов, наследник металлургической империи Демидовых, в 1806 г. основал живописную школу по росписи металлических подносов и предметов декоративно-прикладного назначения, куда В. А. Албычев был приглашен в качестве художника-педагога[267]. Эта школа просуществовала довольно долго, и ее продукция: расписанные по металлу подносы, шкатулки, столики «под Китай» и даже дрожки – пользовалась большой популярностью. Не приходится удивляться, что икона на металле в первой четверти XIX в. перестала быть редкостью.

Вероятно, в той же церкви архистратига Михаила могла находиться иконостасная живопись на металле. Об этом позволяет судить образ евангелиста Луки, происходящий из Михайловской церкви, выполненный на круглой медной доске (диам. 45) 1802 г. П. С. Дрождиным[268].

Помимо крупных промышленных центров существовало множество кустарных промыслов по выплавке меди. Для нужд храмов была необходима листовая медь, а позднее жесть и цинк. В первую очередь металл шел на нужды военной промышленности того времени, но и храмовое строительство, и убранство интерьеров, и создание городских ансамблей требовали большого количества металла. Металл шел и на повседневные нужды, и на предметы декоративно-прикладного характера. К началу XIX в. наряду с медными основами используют цинк, жесть и алюминий. В России месторождения цинковой руды были обнаружены в 1798 г. Цинк использовался в основном для получения медных сплавов: художественные изделия из сплавов с преобладанием цинка появились в кон. XVIII в. Промышленный прокат (вальцовка) цинка относится к 1805 г. (Германия). Лишь к середине XIX в. цинк как более дешевый материал стал заменителем бронзы[269]. К концу XIX в. цинк нашел свое применение и как самостоятельная основа, более дешевая, чем медь. Но до начала XX в. медь и ее сплавы сохраняли лидерство среди металлов, оставаясь самым популярным материалом для живописных основ.

В религиозном искусстве синодального периода живопись на металле получила широкое распространение. Но от былого великолепия храмовых интерьеров указанного времени остались единичные образцы. Кампания по изъятию церковных ценностей 1922 г., а затем реконструкция двух столиц – Москвы и Ленинграда – нанесли огромный урон религиозному культурному наследию России. Церковные сооружения конца XVIII–XIX в. исключались из списков охраняемых памятников, признавались малоценными и в первую очередь попадали под снос. Но именно в храмах данного периода присутствовала живопись на металле. В такой технике были выполнены как отдельные памятники, так и целые ансамбли для строившихся храмов. К их созданию привлекались художники академического направления. В музеях сохранились в основном малые по размеру круглые, овальные, фигурные медные пластины с царских врат: изображения Благовещения и апостолов. Сохранилось несколько работ А. Г. Варнека, выполненных на основе из жести в 1830-е гг. для храма Св. Екатерины при Императорской Академии художеств (диам. 33). Известно семь образов (четыре – из царских врат), выполненных на металле М. И. Скотти в 1852–1854 гг. для церкви Св. Мирония при лейб-гвардии Егерском полку в Санкт-Петербурге (крестообразные и шестиугольные). За эту работу автор получил звание профессора в 1855 г. Церковь была закрыта, а затем разобрана в 1930–1934 гг.[270] Сохранились иконы на металле из церкви Св. Николая Елагина дворца в Петербурге работы А. К. Виги 1822 г., также относящиеся к царским вратам. Все перечисленные памятники хранятся в собрании Государственного Русского музея. В московских храмах живопись на медных основах встречалась гораздо реже, чем в Петербурге, но все же применялась. Кроме медного новоиерусалимского иконостаса, можно назвать Сретенскую церковь Донского монастыря: храм был освящен в 1812 г., а иконостас и образа на медных досках возобновлены в 1832 г.[271]

Единого комплекса, который позволил бы воссоздать целостную картину храмового интерьера с живописью на металле, не сохранилось.

Отсутствие сведений по технике и технологии живописи оставило за пределами исследовательского интереса важное наблюдение: русские художники, изучавшие шедевры мировой живописи в период пенсионерства или в залах Эрмитажа, копировали картины художников Возрождения, не воспроизводя их технологию, а стремясь достичь сходного эффекта современными средствами. Они привычно писали на холсте, а не на дереве, масляными краска ми, а не темперой. Пожалуй, лишь О. А. Кипренский почувствовал специфику жесткой основы, предпочитая дерево холсту в портрете Адама Швальбе и мальчика Челищева.

В 1837 г. А. Ф. Бруни выполнил для Николая I копию «Мадонны Альба» Рафаэля на медной основе в размер оригинала. Художник не мог не знать, что картина написана на дереве. Приобретенная директором Эрмитажа Ф. И. Лабенским в 1836 г. в Лондоне, она еще не была переложена реставратором Эрмитажа Ф. А. Митрохиным с дерева на холст и сохраняла свою основу. Перевод «Мадонны Альба» на новую основу состоялся в том же 1837 г., но заказ на копирование был сделан А. Ф. Бруни в начале года. Сведения о реставрации малоизвестны по причине продажи эрмитажного шедевра в 1931 г. и наложения запрета на всякое упоминание о картине[272]. Для выполнения копии художник мог заказать основу, близкую к авторской. Тем не менее он выбирает медь, заменяющую дерево, и пишет масляными красками, добиваясь нужного сходства с темперным оригиналом. Копия была оценена высоко – художник получил за работу десять тысяч рублей[273]. Остается неразрешенным вопрос: в какой мере русские художники XIX в. отмечали технологическую разницу между современной им академической школой, ориентированной на «старых мастеров», и самими «старыми мастерами»? Пытался ли кто-либо из русских художников выполнять копии в технике, присущей оригиналу? Являлось ли использование металлических основ попыткой приблизиться к безукоризненно гладкой фактуре Проторенессанса и итальянского Возрождения, прежде всего Рафаэля? Вопросы эти пока остаются открытыми.

Медь надолго осталась излюбленным материалом художников из-за прочности, цвета и фактуры, но наряду с ней все чаще встречаются и новые материалы, в частности цинк. А. И. Виннер упомянул, что на цинковых досках написано большое число произведений религиозной живописи крупнейших русских мастеров конца XIX в., и нет никакого сомнения, что он, как представитель старшего поколения, был знаком с этими памятниками, но по идеологическим причинам не хотел или не мог более подробно остановиться на них.

На цинке выполнены работы П. С. Тюрина (1816 –1892) из Тотемского краеведческого музея и Вологодского государственного музея-заповедника. Самый значительный памятник с живописью на цинке, дошедший до наших дней, – иконостас 1885 г. работы М. А. Врубеля для Кирилловской церкви в Киеве, хранящийся с 1936 г. в Киевском музее русского искусства. Художник писал на цинке и образа для иконостаса во время своего пребывания в Венеции: «Перелистываю свою Венецию (в которой сижу безвыездно, потому что заказ на тяжелых цинковых досках, с которыми не раскатишься)»[274]. Иконостас, спроектированный А. В. Праховым, был выполнен фирмой Тузини, но кто подготавливал доски под живопись, кем был предложен этот необычный материал, как он крепился, насколько сложна была для художника новая техника, – все эти вопросы остаются открытыми.

Нам кажется интересным, что, как и в случае с А. Ф. Бруни, отсутствие фактуры, свойственной холсту, предполагало и тонкую, лишенную фактуры живопись, характерную, по словам Н. М. Тарабукина, для «византийских» или раннеитальянских, «кваттрочентистских» образцов. Цинковые пластины размером 203,5 × 87,7 и 210,5 × 89 должны были обеспечить хорошую сохранность основ, но уже в 1930-е гг. состояние живописи внушало тревогу – красочный слой, по свидетельству очевидца, разрушался: «Цинковые доски. Живопись портится. Краска свертывается в трубочки. Особенно значительна порча на образе Богоматери и Христа»[275]. Нам неизвестно, проводились ли при реставрации исследования и с чем были связаны разрушения: с плохой связью с основой или с особенностями грунта. Дело в том, что цинковые доски, как и медные, имели два типа обработки основ – с грунтом или без него. В связи с этим уместно привести сведения из книги художника и исследователя Ф. А. Рерберга о работе по цинку. В 1893 г. он выполнял по заказу картины, которые должен был написать на цинковых досках с последующим монтированием на наружных стенах. Основы следовало загрунтовать; сделать это взялся известный в Москве мастер Богач. Качество грунтовки оказалось очень высоким: «Грунт был твердый, цвета слоновой кости, шагреневый с поверхности. Краска приставала к нему крепко и не жухла. По словам Богача, он покупал какой-то заграничный грунт в запаянных жестянках. Картины простояли под солнцем, дождем и морозом десять лет. За это время масляная живопись… потускнела, стала совершенно матовой. Но что меня поразило – это необычайная сохранность грунта. Он оставался твердым, крепко держался на цинке, не дал ни одной трещины и вовсе не изменил цвета»[276]. Пытаясь выяснить рецептуру грунта, автор воспоминаний узнал, что мастер не приобретал готовый грунт, а делал его сам, скрывая его состав даже от помощника. Сведения, приведенные Ф. И. Рербергом, позволяют сделать вывод, что основы готовились грунтовщиком, сами художники выполняли только живопись и не имели отношения к подготовке металлических основ.

Один из самых значительных живописных комплексов, сохранившихся в первоначальном интерьере, – это религиозная живопись М. В. Нестерова в храме Покрова Богородицы в Марфо-Мариинской обители в Москве. Выполненная художником стенная роспись из-за нарушений, допущенных при строительстве или по причине использования красок Кейма, пострадала и была заменена составной основой из меди. В 1910–1911 гг. М. В. Нестеров выполнил часть алтарной преграды и панно «Путь ко Христу». Металлические листы соединены встык и закреплены на подрамнике шурупами. Основа покрыта грунтом на масляном связующем[277]. Живопись имеет хорошую сохранность, крепкую связь с основой, сохранив чистоту и гармонию цвета.

Увлечение масляной техникой в настенной росписи привело к разрушению многих монументальных ансамблей в храмах поздней постройки. На их сохран ность оказали влияние новые строительные материалы и климатические условия. В Петербурге росписи нередко заменяли изображениями, переведенными в технику мозаики. В Москве в 1918 г. также решили заменить мозаичными панно поврежденную «Тайную вечерю» Г. И. Семирадского, изначально написанную маслом по штукатурке в нише алтаря храма Христа Спасителя. До проведения работ по частичному снятию живописи и замене ее мозаикой на место работы Г. И. Семирадского была поставлена копия, выполненная академиком В. Е. Савинским на медной основе и закрепленная на специально сделанном луженом каркасе[278].

Традиция живописи на металле сохранялась вплоть до начала XX в.: в 1898 г. в церкви Живоначальной Троицы в Буэнос-Айресе академиком Н. А. Кошелевым был исполнен местный ряд иконостаса на основе из свинцовых и цинковых листов[279].

Технология масляной живописи на металле мало изучена, в отличие от живописи на дереве и холсте. Описания структуры памятников отсутствуют. Краткие упоминания в источниках и литературе по технике живописи не раскрывают особенности подготовки металла, его предварительной обработки, не содержат сведений по составу грунта, не давая возможности понять специфику работы на металле. В обработке медных основ присутствуют элементы, характерные для подготовки офортных досок: их шлифовка и резцовые насечки. Медная пластина предварительно шлифуется, затем для лучшего сцепления красочного слоя с основой гравировальным резцом на нее наносятся параллельные насечки. Вот сведения, приведенные А. В. Виннером: «Медные пластины и доски различного размера, толщиной от 0,2 до 0,5 см, отливались из почти чистой красной меди. Поверхность доски, предназначенная под живопись, покрывалась сетью продольных и поперечных линий, наносимых острым инструментом; этим достигалось более прочное сцепление грунта с металлом. После этого доска промазывалась чесночным соком и грунтовалась»[280]. Ф. И. Рерберг замечает: «Для более крепкого прилипания краски металлическую доску иногда покрывают сетью мелких царапин при помощи рашпиля или стальной гребенки. Но, главное, надо наблюдать, чтобы поверхность металла была абсолютно чистой, для чего ее лучше промыть бензином»[281].

Живопись на металле выполнялась как по грунту, так и без него. Сохранность живописи, выполненной непосредственно на металле, обычно лучше, чем на грунтованной основе. В литературе встречается описание двух типов подготовки металлической основы под живопись. Испанский автор Антонио Паломино (1663–1726) в своей книге о живописи 1724 г. предлагал обрабатывать металл (медь) как дерево и наносить на основу масляный грунт[282]. Наличие грунта из нескольких слоев масляной краски находим и в «Словаре» 1757 г. Ж. Б. Пернети: «Медные доски подготовляются так же, как для гравирования, но не так тщательно выравниваются. Их покрывают два или три раза масляной краской, которая должна служить грунтом, и когда последний слой еще немного сырой, бьют по нему ладонью, для того, чтобы достигнуть мелкой зернистости, при которой краски лучше пристают»[283]. В описании не указан цвет грунта. Чаще всего это свинцовые белила, но встречается упоминание о болюсных грунтах, характерных для живописи на холстах XVII–XVIII вв.[284] Эти сведения ничем не подкреплены и нуждаются в проверке.

Другой тип подготовки металлических основ ближе к технике офортных досок и, вероятно, восходит к раннему типу подготовки медных досок. Грунт на них отсутствует, живопись наносится прямо на металл с насечками. Живопись без грунта, выполненная непосредственно на металле, имеет лучшую связь с основой, чем живопись по загрунтованной металлической пластине. «Я помню великолепно сохранившиеся и поражающие своей светлостью картины XVI века, написанные на медных досках, – писал Ф. И. Рерберг. – У меня в руках была маленькая фламандская картинка XVI в., написанная на медной дощечке. Картинка сохранилась изумительно. Краски прекрасно держатся на доске без всякого грунта»[285]. Современные реставраторы также отмечали хорошее состояние живописи на металле при условии правильного хранения. Более всего малого формата картины на меди страдали от механических травм, связанных с монтированием в раму.

Распространение медных основ во многом связано с популярностью техники офорта. Некоторые исследователи не без основания полагают, что для живописи на металле использовали и испорченные офортные доски. В ГМИИ им. А. С. Пушкина в собрании французской живописи хранится несколько малых живописных картин на меди работы Ж. О. Фрагонара, Ф. Буше, картина Н. Ланкре «Галантный урок скупой даме» (28 × 36) 1738 г. из собрания Д. И. Щукина. По мнению составителя каталога французской живописи И. А. Кузнецовой, «Галантный урок» принадлежит к серии иллюстраций к «Новеллам» Лафонтена, предназначенных для репродуцирования в гравюре. Далее автор пишет, что картина на полотне с тем же сюжетом появлялась на аукционе 1785 г. В музее Орлеана хранится копия, написанная по гравюре. Существует гравюра в размер оригинала, выполненная в зеркальной композиции. Возможно, картина из ГМИИ им. А. С. Пушкина выполнена по одной из офортных досок[286].

В связи с этим наблюдением определенный интерес представляет описание подготовки металлической основы под офорт. Поэтому естественно было бы коснуться особенностей этого процесса.

Для офорта обычно использовали медные пластины, благодаря чему и сама техника гравирования по металлу получила название «Kupferstich». «…Когда художники стали гравировать на металле с единственной целью получать с него оттиски на бумаге, то они выбрали медную доску, потому что этот металл наиболее пригоден для обработки», – писал инспектор брауншвейгского музея И. Э. Вессели[287]. Сравнивая положительные и негативные свойства металлических основ, автор определяет железо как малопригодный для вытравливания материал: работа по железной доске «выходила неспокойная и она вдобавок легко портилась от ржавчины. В новейшее время для гравирования употребляется также и сталь. Но так как металл этот очень хрупок и оттиск с него никогда не достигает той мягкости, как с медной доски, то сталь тогда лишь употребляется, когда имеется в виду выпустить большое издание»[288].

Как видно из приведенного текста, исторически предпочтение было отдано медным основам благодаря их пластичности, противостоянию коррозии и удобству обработки. Перед травлением офорта поверхность доски равномерно покрывали лаком. Для равномерного нанесения лака медная основа подогревалась, а после охлаждения прочно соединялась с металлом. Состав лака включал следующие компоненты: воск, асфальт, канифоль, мастику. Асфальт при подготовке к гравюре добавлялся как пигмент, позволявший лучше увидеть нанесенный на основу рисунок. Свойство канифоли и мастики легко и прочно соединяться с основой в дальнейшем широко использовалось реставраторами живописи для укрепления красочного слоя. Воскоканифольная и воскосмоляная мастики на протяжении всего XX в. оставались единственным средством сохранения живописи на металле.

Анализ письменных источников и литературы, посвященных данному вопросу, мы дополнили исследованием трех памятников рубежа XVIII–XIX вв. Это религиозная живопись на металле из иконостаса храма Царевича Димитрия при Первой градской (Голицынской) больнице[289]. История бытования памятников позволила установить, что, иконы изначально принадлежали иконостасу храма Царевича Димитрия. Храм, создававшийся в период с 17 9 6 по 1800 г. на средства Димитрия Михайловича Голицына его двоюродным братом Александром Михайловичем Голицыным, был освящен в 1801 г.

Архитектором храма стал М. Ф. Казаков (1738–1813), стенная живопись выполнена живописцем Скотти (в литературе, посвященной данной теме, не указано, кто именно из многочисленного семейства Скотти принимал участие в росписи храма), скульптурное надгробие заказано Ф. Г. Гордееву (1744–1810(1799)). Перечисленные выше имена хорошо известны историкам искусства. Резонно было бы предположить, что и живопись иконостаса принадлежала кисти столь же значительного художника. Но имя Мемнона Скороспелова не порождает никаких ассоциаций и вызывает скорее недоумение: почему именно он стал в один ряд с крупнейшими мастерами рубежа XVIII–XIX вв. Почему на него пал выбор князя Голицына? Вероятно, он был уже хорошо известен в Москве или рекомендован А. М. Голицыну каким-либо авторитетным лицом. Упоминания о М. Скороспелове встречаются то тут, то там в разных источниках, в архивах, мемуарах, литературе, но они отрывочны и скудны и не позволяют воссоздать целостной биографии мастера. В приложении к книге И. Сейделера, посвященной Голицынской больнице, находим сведения, что все иконы в иконостасе написаны на медных досках живописцем Мемноном Скороспеловым[290]. По этим кратким сведениям постараемся выстроить в возможной последовательности факты биографии художника. Что же известно о М. Скороспелове?

Мемнон Аникиевич Скороспелов родился 23 апреля 1767 г., т. е. был моложе Боровиковского на десять лет. В сборнике Императорского Русского исторического общества ему уделено всего несколько строк: «Скороспелов Мемнон Аникиевич, московский живописец с оригинальным талантом, род. 23 апреля 1767 – [скончался] 1843. 10 декабря»[291]. В основное издание РБС сведения о М. Скороспелове не вошли.

Известно также, что М. А. Скороспелов преподавал рисунок и историческую живопись в Кремлевском архитектурном училище с 1804 г. – т. е. со времени его преобразования из Архитекторской школы М. Ф. Казакова при Кремлевской экспедиции. С 1804 по 1814 г. директором училища был И. В. Еготов, в 1814 г. его сменил А. Н. Бакарев, который пробыл в этой должности до своей кончины в 1817 г. Оба архитектора – ученики М. Ф. Казакова, это помогает хотя бы отчасти очертить круг знакомых художника[292].

В эти же годы в училище изобразительные дисциплины преподавали Скотти Ермолай Петрович (1802–1805; орнаментальная, пейзажная живопись и перспектива) и Скотти Диментий Карлович (1808–1812; рисование). Однако историческую живопись с 1804 по 1818 г. вел только Скороспелов[293]. Любопытные сведения приводит в своих воспоминаниях сын А. Н. Бакарева: «Продолжаю объяснять лица, посещавшие родителей моих: езжали к нам Иван Васильевич Еготов, Иван Трофимович Томанский, Павел Николаевич Петров, Федор Родионович Казаков и великий законник, церковник Мемнон Аникитич Скороспелов – иконописец. Он подарил отцу моему своей работы иконы: Спасителя „Се человек“ (она у сестры Анны) и „Видение преподобного Сергия Радонежского“»[294]. В 1818 г., возможно по смерти Бакарева, Скороспелов оставляет Кремлевскую экспедицию.

Следующая по времени работа относится к 1820-м гг. Это роспись храма Преподобного Сергия в колокольне Новоспасского монастыря, выполненная вместо погибшей при пожаре в 1812 г. Одно из наиболее ранних упоминаний о Скороспелове в связи с Новоспасским монастырем находим у И. М. Снегирева, в 1843 г.: в среднем ярусе колокольни «купеческой женой Натальею Бабкиной в 17 8 7 г. сооружена церковь с хорами во имя преподобного Сергия, в коей в 1822 г. иконное и стенное письмо Мемнона Скороспелова»[295]. Другой источник сообщает: «В 1822 году М. Скороспеловым была восстановлена погибшая роспись. Стены расписывались на клею разными колерами, а отдельные изображения писались масляными красками. Работы были выполнены за полтора года»[296]. В 1970-е гг. специалистами была обследована надвратная церковь, в результате чего было сделано заключение, что под несколькими слоями побелки и записей сохранилась профессиональная, довольно высокого качества живопись[297].

Ко времени работы над алтарной живописью храма Царевича Димитрия Мемнону Скороспелову было 33 года. Это самая ранняя и пока единственная из его работ. Но она дает представление о профессионализме и колористических достоинствах живописи мастера, а также об особенностях техники живописи на металле на рубеже XVIII–XIX вв.

На фотографии конца XIX в., предположительно выполненной в связи со столетним юбилеем больницы, т. е. в 1900–1902 гг., хорошо видно внутреннее убранство храма[298]. Иконы сохранялись в храме и после его закрытия. В 1919 г. больница была объединена с Первой градской и название Голицынская было упразднено. В 1922 г. при изъятии ценностей иконы еще не были демонтированы.

Голицынская больница с храмом Св. царевича Димитрия в Москве. 1900-е гг. Фото из юбилейного альбома «Сто лет Голицынской больницы в Москве». 1902 г.

Иконостас храма Св. царевича Димитрия в Москве.1900-е гг. Фото из юбилейного альбома «Сто лет Голицынской больницы в Москве». 1902 г.

Убранство храма частично сохранялось, как можно судить, до 1934 г., что подтверждает фотодокументация ГЦХРМ 1930-х гг. К этому времени имя Мемнона Скороспелова было уже прочно забыто. Появилась версия о существовании в храме икон В. Л. Боровиковского. В справочнике П. Паламарчука сообщается, что в связи с юбилеем Казакова (1937?) иконы В. Л. Боровиковского было решено вернуть на прежнее место, но они уже исчезли[299]. В 1930-е гг. храм был разорен, интерьер изуродован: иконы отсутствовали, скульптура Ф. Г. Гордеева изъята, бронзовые, «вызолоченные через огонь» царские врата сломаны. В таком виде предстает иконостас на фотографии из фототеки Музея архитектуры, относящейся к 1940-м гг. Найденная в кон. 1990-х гг. во время ремонтных работ алтарная живопись на меди – лишь малая часть внутреннего убранства храма – помогает все же восстановить представление о творчестве забытого мос ковского художника, которое пришлось на время смены стилей.

В центральной части алтаря – образы Спасителя и Богоматери с младенцем в рост, с северной стороны – образ св. Александра Невского, с южной – преподобномученицы девы Феодосии и царевича Димитрия, на царских вратах – Благовещение и Евангелисты в медальонах, выше – «Тайная вечеря», установленная в 1838 г. Во втором ярусе находились справа: «Явление Иисуса Христа апостолу Фоме», «Возвращение из Египта» и «Положение во гроб». Слева помещались следующие сюжеты: «Явление Иисуса Христа Марии Магдалине», «Воскресение Христово» и «Преображение Господне». Вся живопись иконостаса храма Царевича Димитрия полностью была выполнена на медных основах. Сохранились только четыре центральных образа, остальные иконы утрачены, и даже их местонахождение неизвестно.

Центральные композиции являются подписными. Художник ставил свою подпись на темном фоне. Графика надписей тонкая, надписи мелкие, темные на темном, и прочесть их удалось только во время реставрации. Так мог подписывать свои произведения автор, умеющий ценить свое мастерство, но чуждый тщеславия. На образе св. Александра Невского подпись выполнена по-русски, полностью, без указания даты: «Делалъ Мемнонъ Скороспеловъ», и размещена справа над шлемом с плюмажем.

На образе Богоматери подпись помещена на фоне слева на латыни, с указанием даты: «Pinxit Memnon S. 1800». Эта подпись, возможно, была поновлена, так как центральный образ пострадал сильнее других и подвергся радикальной реставрации еще в XIX в. На образе Спасителя на темном фоне справа внизу: «П. Мемнонъ Скароспеловъ. 1800 Г.» Образ преподобномученицы девы Феодосии и царевича Димитрия не реставрировался и исследован не был.

Живопись здесь чрезвычайно тонкая, красочный слой поврежден масляной болезнью и пострадал от влаги и тепла. Образа дважды подвергались реставрации: в 1860-е гг. и в 1901 г., перед празднованием столетия больницы. Все четыре образа из храма Царевича Димитрия при Голицынской больнице выполнены на медных листах толщиной 0,4–0,5 мм. Их размер примерно одинаков: 147 × 63 (+ 0,5). Это самые крупные из сохранившихся памятников на медной основе. Основа закреплена на мощном дубовом подрамнике (толщина бруса – 50 мм, ширина 70 мм (+2)) с помощью шести медных болтов с широкими квадратными шляпками. Но по периметру сохранились следы от более раннего крепления: мелкие и частые круглые отверстия. Подрамник неподвижный, с крестовиной, вязка деталей осуществлена с помощью простого шипа. С лицевой стороны в утратах грунта и живописи видна обработка режущим инструментом – горизонтальные насечки во всю ширину пластины, от края до края. Насечки видны не только в местах утрат, но и в красочном слое, как фактура основы. Этот эффект является результатом воздействия времени: когда образа писались художником, основа скорее всего была идеально гладкой. Грунт должен был полностью перекрывать насечки. Они стали видны только спустя продолжительное время. Эффект «пропечатывания» фактуры в красочном слое, будь то холст, металл или дерево, обычно не принимается во внимание и в литературе по технике живописи не отмечен[300].

По вертикали медной основы также видны менее заметные насечки, частично пересекающие горизонталь и образующие сетку на поверхности металла. Такая обработка была необходима для лучшего сцепления грунта с основой, так как главной проблемой сохранности живописи на меди становится излишне гладкая поверхность металла. Такие же насечки видны и на миниатюрном портрете из ГМП размером всего 6,5 × 5,5, написанном на тонкой медной основе[301]. Еще одна особенность живописи на меди – присутствие лака между основой и живописью. Является ли наличие лакового слоя необходимым изолирующим грунт и живопись средством или же он связан с технологическими особенностями обработки медного листа, сказать трудно. На медную доску с лицевой стороны нанесен масляный грунт на основе свинцовых белил. Несмотря на положительные качества меди, ее стойкость к коррозии, красивую фактуру и цвет, медь все-таки грунтовали. Для живописи грунт готовился тщательно, однако из-за ручной грунтовки его толщина по всей поверхности неравномерна.

М. А. Скороспелов. Образ св. Александра Невского из иконостаса храма Св. царевича Димитрия. 1800-е гг. Фрагмент (подпись)

М. А. Скороспелов. Образ Богоматери с Младенцем из иконостаса храма Св. царевича Димитрия. 1800 г. Фрагмент (подпись)

М. А. Скороспелов. Образ Спасителя из иконостаса храма Св. царевича Димитрия. 1800 г. Фрагмент (подпись)

Живописный слой очень тонкий, с ограниченным набором цветов, почти лишенный фактуры. При работе художником использовалась цветная имприматура, особенно хорошо читающаяся на одеждах Спасителя, где сквозь верхний белый слой просвечивает голубая подготовка. Масляная болезнь, повредившая живопись, заставляет вспомнить наблюдения Ф. И. Рерберга: «Отличительной особенностью металла по сравнению с холстом и бумагой является его непроницаемость для воздуха, почему слой краски, положенной на металл, получает кислород, необходимый для окисления масла, только с одной стороны. Это задерживает высыхание нижних слоев краски, и потому, работая на металле, следует особенно избегать употребления медленно сохнущих красок для нижнего слоя и вообще не накладывать слишком толстого слоя живописи»[302].

Причин, объясняющих повреждения живописи из больничного храма, может быть несколько. Одна из них – недостаточное просыхание масляного грунта на основе свинцовых белил. Другая – использование сиккативов, ускоряющих высыхание красок. И, наконец, тепло от подсвечников, слишком близко стоявших к алтарной преграде.

Оборот медной доски, закрепленной на подрамнике

Какова была программа, заданная художнику заказчиком, можно понять лишь отчасти. Ростовые фигуры Спасителя и Богоматери, стоящие на небесных сферах в окружении ангелов, характерны для рубежа XVIII–XIX вв. Такой иконографический извод встречался у И. П. Аргунова и В. Л. Боровиковского. Посвящение образа св. Александра Невского можно было бы соотнести с именем Александра I, так как во многих храмах России помещались изображения святых, соименных членам императорской фамилии. Но храм и иконы создавались еще при жизни Павла I, и освящение храма состоялось лишь через неделю после коронации Александра I. Судя по датировке центральных алтарных образов, святые Александр Невский и царевич Димитрий являлись небесными покровителями князей Александра и Димитрия, строителя и основателя больницы, и подчеркивали мемориальный характер храма.

Вызывает вопрос объект посвящения (соименности) образа преподобномученицы, Константинопольской девы Феодосии (730 г., 29 мая). Только три представительницы рода Голицыных носили это имя. Лишь одна из них – Федосья Степановна Голицына, урожденная Ржевская, скончавшаяся в 1795 г. и погребенная в Толгском монастыре Ярославской губернии, может рассматриваться как личность, косвенно причастная к программе алтарной росписи, – муж ее, князь Михаил Николаевич Голицын, был почетным опекуном Московского воспитательного дома[303]. Детальная программа художественного убранства храма и его алтарной части неизвестна, поэтому можно высказать и еще одну версию. Связана она с сюжетом, с которого начиналась данная статья, – с житием Феодосии девицы, выступившей в эпоху иконоборчества в защиту медного образа Спасителя, с чем и мог быть связан выбор медных основ для иконостаса. М. Скороспелов был, как говорилось выше, «великим законником» и хорошо знал требования к иконописи. Все образа работы Скороспелова имеют необходимые надписи, правда выполненные очень мелко, светлым тоном – «светлые на светлом» – но в соответствии с правилами иконописания. Отсутствуют на образах и нимбы, замененные свечением вокруг ликов.

Московская школа иконной живописи рубежа XVIII–XIX вв. изучена очень мало. Трудно даже представить, что в Москве в указанный период существовала некая художественная школа. О московском периоде даже таких крупных мастеров, как Ф. С. Рокотов, сведений явно недостаточно. Все наиболее значительные художественные произведения данного времени связаны с Санкт – Петербургской академией художеств. Поскольку М. Скороспелов был прежде всего художником религиозной живописи, его работы в основной своей части оказались утраченными. Возможно, что икона «Царица Александра» 1842 г. из ГИМ, подписанная «П. М. Скороспелов», принадлежит кисти Мемнона Скороспелова. В литературе есть упоминание о дочери М. Скороспелова[304], но нигде – о сыне, и инициалы «П. М. Скороспелов» могут означать «Писал Мемнон Скороспелов»[305]. Именно так: «П. Мемнон Скароспелов» – художник подписался на фоне образа Спасителя.

Вряд ли в Москве было много мастеров с такой редкой фамилией, которая, скорее всего, была произведена от прозвания и могла означать особые, рано проявившиеся способности. Скончался художник в Москве в возрасте 75 лет 8 месяцев и был погребен на Пятницком кладбище. Поскольку впервые предпринята попытка восстановления биографии забытого художника, считаем возможным привести здесь эпитафию[306] Скороспелова, содержащую суть его жизни и творчества:

Ты памятник для нас своею добротою,

Зачем же памятник нам ставить над тобою?

И внутрь могильных сих пределов

Художник М΄емнонъ Скороспѣловъ

Забыт не будет от того, кто чтит талант и кисть его.

На дсках и полотне святых изображая

И жизнию своей их жизни подражая,

Сей Божий раб Мемнон

Молитвами святых

Да будет сопричтен

На небе к лику их

И узрит там лицем Лице Оригинала,

Который тайно здесь, в гаданье идеала,

Он мыслью созерцал

И кистию своей его живописал.

Находку считавшегося утраченным аутентичного иконостаса храма Царевича Димитрия можно считать редкой удачей. Вновь найденные памятники имеют особую ценность как изначально создававшиеся для убранства храма, как уникальные образцы русской живописи рубежа XVIII–XIX вв., как подлинные подписные и датированные произведения забытого московского художника. Наконец, образа М. Скороспелова интересны техникой живописи на меди, которая заслуживает самого внимательного изучения.

Подводя итоги исследованию религиозной живописи на металле, можно сказать, что традиция, ведущая свое начало от XVIII в. и развитая в последующее столетие, дала редкие и высокие образцы в творчестве художников XX в. Одновременно с ней возникла и длительное время существовала и другая – массовая – религиозная икона на металле промышленного производства. Это направление не заслужило внимание специалистов и оказалось обречено на полное забвение. Тиснение и печать на металле пренебрежительно были отнесены к продукции не музейного характера. Частные коллекционеры также не занимались ее собиранием. Традиция изготовления печатной иконы на металле была сначала прервана, а затем и забыта. Но теперь иконы такого типа, ставшие редкостью, нуждаются в сохранении. Среди них попадаются образцы с необычной иконографией, перекликающиеся с литографированными листами, довольно тонкие по технике тиснения, а также с искусными орнаментами и элементами пейзажа. Обычно эти тонкие металлические латунные (иногда серебряные) пластины накладывались на деревянную основу и закреплялись в киотах, как бы соединяя оклад и икону. Настало время обратить внимание и на эти скромные массовые образцы, дополняющие картину художественной и повседневной жизни предреволюционной эпохи.

Г. С. Клокова

Некоторые рекомендации современным иконописцам

В последние десятилетия остро ощущается потребность в иконах для восстанавливаемых, вновь построенных и строящихся храмов. Если к 1980 г. в Москве было 67 храмов и 4 часовни, то, по данным на 2008 г., сейчас действует 4 мужских и 4 женских монастыря, 872 храма и часовни[307]. Среди них и никогда не закрывавшиеся церкви, и вновь построенные и возвращенные в последние десятилетия.

В очень немногих храмах от прежнего убранства сохранились иконостасы, иконы и утварь. Большинству же приходов приходится все это заказывать заново. И иконописных мастерских, и мастеров, работающих вне таких объединений, сейчас много. Настоящих профессионалов готовят несколько учебных заведений, крупнейшими из которых являются кафедра иконописи на факультете церковных художеств Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета в Москве, иконописные школы в Санкт-Петербурге при Александро-Невской лавре и Свято-Троицкой Сергиевой лавре. Если заглянуть в Интернет, можно обнаружить нескончаемый список различных школ и курсов, обучающих иконописи, а заодно и реставрации.

Однако не задавали ли вы себе вопрос: почему так долго живут древние, написанные до XVII в. иконы и почему, как правило, хронически «болеют» иконы более поздние? Ответ прост: в средневековой Руси малейшее отступление от веками выверенной технологии, начиная от изготовления иконных досок и до покрытия олифой, считалось грехом. С XVII же века, а особенно в XVIII и XIX столетиях, знакомство с западноевропейским искусством повлекло за собой технологические изменения в живописи как светской, так и церковной, в том числе и при написании икон. Снизились требования к качеству досок для изготовления основы. Постепенно обработка их стала более небрежной. В конце XIX и начале ХХ в. встречаются, например, иконы, где с досок не удалена даже кора, что в более ранних иконах не отмечено. Паволоку теперь могли наклеить, а могли и нет, причем ее стали изготавливать не только из ткани, но и из бумаги. Если до XVII в. включительно в качестве наполнителей в левкасе употреблялись мел, алебастр или гипс, то позже в левкас стали добавлять самые различные компоненты, от белил до крахмала. В левкасе одной из хронически больных икон XIX в. обнаружены даже льняные очесы. С конца XVII в. появляются иконы, написанные в смешанной технике. Стали широко применяться цветные лаки. Дорогостоящее золото заменили серебром, покрывая его очень нестойким желтым лаком, имитирующим золото. А уже с середины XVIII в. и серебро заменили более дешевым металлом, сплавом серебра низкой пробы с оловом или просто оловом[308]. Сами же иконы после написания покрывали не только олифой, но и лаками, менее стойкими к внешним воздействиям.

Просматриваются две основные причины: стремление освоить и включить в систему иконописания приемы западноевропейской живописи, с одной стороны, и стремление удешевить икону – с другой.

К иконам первого ряда относятся те, которые написаны в крупных иконописных мастерских Петербурга и Москвы в XVII–XVIII вв. Для них характерно не столько изменение технологии, сколько новации в самом языке иконописи, постепенный переход к «живоподобию», широкое применение твореного золота в ассистах, богатая орнаментика. Здесь работали иконописцы-профессионалы высокого класса. Сохранность таких икон во времени в основном удовлетворительная.

Для икон второго ряда, напротив, типично небрежение к тщательному отбору досок и обработке основы, употребление вместо традиционной паволоки из ткани бумажной, всевозможные добавки в левкас, использование дешевого металла вместо серебра и золота, дешевые, в основном земляные, пигменты и сурик для составления колеров[309]. И в первом, и во втором случаях встречаются иконы, написанные в смешанной технике.

Приблизительно тогда же, т. е. начиная с XVII в., происходят активные технологические изменения в подготовке основы, состава и способах нанесения левкаса и в самом письме иконы, приведшие к тому, что иконы, созданные после XVII в. сохранились гораздо хуже, чем древние. Русские рукописные руководства появились не ранее XVI–XVII вв.[310] От XVIII – начала ХХ в. до нас дошли уже достаточно многочисленные печатные рекомендации[311]. Ими широко пользуются и современные мастера, которые серьезно и добросовестно относятся к своему делу. Использование старых письменных источников логично. После 1917 г. почти не создавались новые иконы иконописцы насчитывались единицами, да и писали они свои иконы, и обу чали своему мастерству тайно. Но все же благодаря обширному комплексу физико-химических исследований, выполненных в ХХ и начале XXI в., удалось получить объективную информацию о технологии старинной живописи и одновременно стало понятно, отчего происходят разрушения икон, написанных по руководствам XIX в.

Чтобы современная икона прожила долгую жизнь, необходимо со всей тщательностью относиться к технической стороне процесса создания образа.

Начнем с выбора досок для основы. Гарантии, что древесина хорошо просушена, к сожалению, нет. Но в наших силах проследить, чтобы на досках для небольших икон совсем не было сучков, а для большемерных их было бы минимальное количество. При высыхании досок сучок или может выпасть из древесины, или его может вытолкнуть на лицевую поверхность. В первом случае левкас на месте выпавшего сучка будет «висеть» над пустотой, а во втором произойдет деформация левкаса – вокруг сучков он растрескается и выпадет.

Доски уже давно обрабатываются рубанком, традиционным способом обработки, проверенным временем. Нужно только следить, чтобы при обработке не было затесов от рубанка и утрат древесины по волокнам. Особенно часто эти затесы появляются вокруг сучков. С оборота в основу врезаются шпонки. Тип шпонок можно оговорить со столяром. Как показало время, наименьшее коробление наблюдается при использовании врезных торцовых шпонок, но в последние десятилетия такой тип шпонок почему-то не используют. Шпонки ни в коем случае нельзя приклеивать или прибивать гвоздями. Древесина «живет» – при повышении влажности в помещении она, впитывая влагу, слегка набухает и расширяется, при понижении – отдает влагу и сжимается. Направление волокон в шпонках всегда перпендикулярно направлению волокон в основе. Намертво закрепленные в пазах клеем или гвоздями шпонки зажимают волокна, не позволяя им свободно расширяться или сжиматься. Древесину разорвет, появятся трещины. На лицевой стороне нельзя любым способом процарапывать древесину, делать насечки[312]. Потом по направлению этих насечек обязательно образуются трещины в левкасе, кракелюр. Если внимательно посмотреть на древние иконы в музеях, где утраты левкаса в соответствии с требованиями академической музейной реставрации не восполнялись, то на древесине вы не обнаружите никаких насечек.

Перед нанесением левкаса желательно наклеить паволоку на хорошо проклеенную древесину. Хорошо, что современные иконописцы уже не используют бумагу. Но и выбор ткани очень ответствен. Задача паволоки – удержать левкас, если он по каким-то причинам отстал от основы. Старые иконописцы в качестве паволоки использовали или льняную домотканую материю, или хлопчатобумажную фабричного изготовления, в том числе ситец. Нити ткани должны плотно прилегать друг к другу. Во избежание усадки ткань обязательно должна быть стираная, чтобы потом она не давала усадки. При написании икон во второй половине XIX в. в качестве паволоки стали наклеивать на основу так называемую рядинку (или серпянку) – ткань из толстых нитей с очень редким плетением[313]. Эти иконы часто «болеют». Левкас, нанесенный на такую паволоку, неплотно прилегает к основе, между нитями ткани остаются пустоты, которые и ведут к отставанию левкаса. Современные иконописцы широко используют марлю. Марля состоит из тонких нитей достаточно редкого плетения. При нанесении левкаса из-за зазоров между нитями, пусть и не таких крупных, как у рядинки, результат будет тот же. Нельзя исключить, что в мелких ячейках между нитями при нанесении левкаса не осталось пустот. Кроме того, марля очень тонка и не способна удержать отставший левкас и, следовательно, не выполнит свою функцию. Нас пытались убедить, что очень хороший результат дает паволока из марли, наклеенной в два слоя. Но в этом случае вероятность наличия мелких пустот между ячейками только возрастает. Не следует использовать в качестве паволоки и слишком плотную ткань типа бортовки. Вспомним, что древесину перед наклеиванием паволоки пропитывают слабыми клеевыми растворами, а ткань бортовки толстая и плотная, требует клея высокой концентрации, поэтому велика вероятность слабого приклеивания к доске, что создаст опасность ее отставания вместе с левкасом.

Еще одна ошибка иконописцев состоит в следовании рецептуре XIX – начала XX в.: перед наклеиванием паволоки наносить слой «пробелки» из жидкого левкаса, а потом уже наклеивать ткань на древесину[314]. В иконописи второй половины XIX в. такие случаи действительно встречаются. Подобные иконы также хронически «болеют» – паволока неплотно прилегла к левкасу. Левкас для «пробелки» приготовлялся на слабом растворе клея, а левкас в верхних слоях – на клее более высокой концентрации. Некоторые источники рекомендуют после нанесения левкаса на крепком растворе рыбьего клея последние слои наносить левкасом, приготовленным снова на слабом его растворе. Соответственно верхние слои отрываются, появляется расслоение. При подобных разрушениях эти иконы очень трудно поддаются консервации. И даже после выведения из аварийного состояния они нуждаются в постоянном наблюдении.

Таким образом, в качестве паволоки лучше использовать стираную ткань с плотно прилегающими нитями. На старых иконах вплоть до начала ХХ в. в качестве паволоки часто использовали не только новую ткань, но и куски от вышедших из употребления за ветхостью бытовых изделий. Это не значит, что на паволоку шли рваные, ветхие тряпки, лохмотья. На изношенной вещи всегда можно найти здоровые части. Можно, например, использовать края простыней – они изнашиваются в центре, а по краям ткань сохраняет прочность. На икону с ковчегом паволоку нельзя наносить одним куском, потому что на скосе лузги ткань, высыхая, натягивается. Под ней образуется пустота, и левкас по лузге рано или поздно отвалится. Паволоку нужно наклеивать отдельно в ковчеге и на полях, а лузгу тканью не заклеивать. На большемерных иконах паволока наклеивается несколькими крупными кусками. О том, что именно так поступали древние иконописцы, свидетельствуют проведенные рентгенографические исследования.

Наносить левкас можно разными способами: щетинной кистью и шпателем. При нанесении кистью его приходится каждый раз разогревать на водяной бане, отчего, во-первых, испаряется вода и концентрация клея в левкасе увеличива ется, во-вторых, он быстрее портится. Слои левкаса должны быть тонкими. Известно: чем тоньше наносимые слои, тем прочнее левкас. Каждый слой должен обязательно просушиваться.

Когда задуманная толщина набрана, левкас нужно выровнять. Очевидные грубые неровности можно срезать скальпелем, а затем окончательно выровнять поверхность наждачной бумагой, начиная от № 3 и постепенно переходя к № 0.

Существует несколько способов изготовления прориси с иконы и переведения ее на левкас. Один из них – снятие прориси с оригинала «на отлип» – совершенно не пригоден, так как при этом наносится вред оригиналу. В одном из наставлений иконописцам предлагается сначала икону прокрыть желтковой эмульсией с квасом, а затем, когда эмульсия высохнет, прорисовать по иконе контуры пигментом, натертым на чесночном соке или на меду. Затем на икону рекомендуется наложить лист бумаги, чтобы контуры рисунка отпечатались на этом листе. Далее желтковая эмульсия и пигмент убираются влажной ватой или губкой. Но среди иконописцев, пользующихся этим способом, всегда может найтись тот, кто недостаточно тщательно уберет с живописной поверхности желток или чеснок. Тогда влага через микротрещины (кракелюры) проникает под красочный слой. Связь красочного слоя с левкасом нарушается. В итоге может появиться шелушение красочного слоя. Старый желток полимеризуется и со временем становится очень прочным. На иконе может остаться, пусть фрагментарно, жесткая пленка, которая будет отрывать красочный слой. То же самое относится и к чесноку. Сок чеснока – очень крепкий клей. Оставшись на поверхности, он тоже обязательно оторвет красочный слой.

Если нужно снять прорись со старой иконы, с оригинала, лучше воспользоваться или промасленной калькой, или прозрачной пленкой, закрепив ее по торцам и боковым сторонам. При переводе прориси с кальки или пленки на икону лучше всего воспользоваться уже имеющимися старыми рекомендациями, т. е. самим изготовить копировальную бумагу из папиросной, ровно затонировав ее мягким карандашом (6М). Затем, покрыв залевкашенную доску этой бумагой, наложить прорись, выполненную на кальке, то и другое закрепить по торцам и боковым сторонам и перевести рисунок жестким, хорошо заточенным карандашом. Контур изображения на левкасе будет бледным, линии однообразны, поэтому его нужно сразу же, сверяясь с оригиналом, прописать темным колером, соблюдая толщину и напряжение линий подлинника.

Можно использовать и метод припороха, но он оставляет на белом левкасе темную пыль. Рисунок легко стирается и размазывается. Да и сам метод достаточно трудоемкий.

Следующий этап – золочение. Вглядитесь в иконы второй половины XIX в., написанные в технике миниатюры. Вы увидите, что на многих иконах красочный слой, особенно на личном, осыпался и в утратах видно золото. Это происходит оттого, что золотили почти всю поверхность, а по золоту уже писали изображения. Но краска на металле держится плохо, сцепления с гладкой поверхностью нет, что особенно касается земляных пигментов. Следовательно, золотить нужно с учетом тех участков, где будет живопись, и не заходить на них. И второе. Согласно старым рекомендациям, идущим из глубины веков, которыми пользуются вплоть до настоящего времени, предлагается протереть металл долькой чеснока, чтобы краска на нем удерживалась. Но о чесночном соке мы уже говорили. Это еще одна из причин, почему сцепление между металлом и колером слабое и колер на этих участках отстает и шелушится.

После переведения на левкас рисунка и золочения начинается написание самой иконы. Но, составляя колера из пигментов, растертых на желтковой эмульсии, не следует добавлять туда же казеиновую темперу или гуашь. Не рекомендуется также, проложив один слой желтковой темперой, потом прописать казеиновой, а затем снова желтковой и т. д. Сцепления между слоями не будет. Теперь пишут иконы и поливинилацетатной, и акриловой темперой, но тогда уже нельзя смешивать их с другими видами темперы.

Перед окончательным нанесением олифы золото часто дополнительно покрывают политурой, якобы для того, чтобы защитить золото. Тонкий слой политуры прозрачен и сначала незаметен. Но потом на иконе под олифой появляются красноватые неровные пятна, так как политура краснеет и темнеет быстрее олифы.

Так как новая икона пишется для храма, а не для музея, покрывать ее лучше всего олифой, обладающей хорошими защитными свойствами. Правда, у олифы есть свои отрицательные качества, главное из них – обязательное потемнение, что ведет за собой необходимость в периодическом ее удалении с применением химреактивов, что для живописи совсем не полезно. Но если раньше иконописцы олифу варили сами, то сейчас ее чаще всего покупают, так как процесс варки олифы очень трудоемок. Рецептами ее приготовления сейчас владеют только очень немногие старые иконописцы. В сложившейся ситуации покупать готовую олифу следует в иконных лавках, а не в хозяйственных магазинах. Но даже первая не всегда доброкачественна. Чтобы проверить это, возьмите маленькую залевкашенную дощечку или картонку, покройте ее купленной вами олифой и посмотрите, как она будет вставать, как сохнуть. Если только что написанная икона, покрытая свежей олифой, в течение нескольких дней все еще дает отлип, то придется эту олифу с иконы снимать, и живопись почти непременно будет повреждена, так как желток, на котором приготовлены колера, еще не полимеризовался. Краски не вынесут даже малейшего механического воздействия, и часть их будет неизменно удалена вместе с олифой.

Выше мы проанализировали старые рецепты и руководства для написания иконы. Как бы ни были они несовершенны, но и для их соблюдения требуется время. Так, многоразовая пропитка древесины под левкас занимает сутки, после чего еще сутки нужно отвести для просыхания древесины. Наклейка паволоки – еще сутки. Послойное нанесение левкаса – от 3 до 5 дней, а затем не менее суток для просыхания левкаса. Еще сутки или двое для выравнивания поверхности. После этого на левкасе нужно выполнить рисунок или перевести его с готовой прориси. Сутки или двое займет золочение и шлифовка золота. Само написание иконы может занять и несколько недель. Это, к сожалению, не устраивает определенную часть новых иконописцев. И начинаются самодеятельные «усовершенствования» методик для ускорения процесса создания иконы. О таких «мастерах» писал еще И. Сахаров, что такой иконописец «…оскорбляет свое великое художество нерадением и корыстолюбием. Если у него в виду один расчет: как можно скорее кончить свою работу, скорее получить деньги, еще скорее забыть, что сделано, то это удел ничтожных маляров, лишенных доверия во всех веках и странах»[315].

Сейчас по всей стране восстанавливается множество храмов и монастырей. И явление это отрадное. Однако, как справедливо отмечает протоиерей Николай Чернышев, «многие храмы из-за безответственного отношения духовенства к их облику и отсутствия грамотных, добросовестных художников быстро заполняются иконами и росписями без изучения какой бы то ни было традиции. При отсутствии профессиональной и богословской школы стихийно распространяется вечная и неизбежная самодеятельность в самом отрицательном смысле этого слова»[316].

И все последующее пишется уже не для иконописцев, а для заказчиков икон, которые должны внимательно относиться к технической стороне заказанной и написанной для них иконы.

В качестве основы, как и раньше, используют древесину, а могут писать на фанере, оргалите, древесно-стружечной плите (ДСП). Фанера будет расслаиваться, а оргалит, представляющий собой бумажную массу, проклеенную смолами, хотя и прочнее фанеры, но срок его жизни тоже ограничен 50–80 годами. Оргалит и древесностружечная плита производятся из отходов древесины в виде мелких стружек и древесной пыли, пропитанных синтетическими смолами и отпрессованных. В качестве смол используются, например, феноформальдегидные и карбамидоформальдегидные смолы с добавлением некоторых других компонентов. Как бы ни уверяли производители, что смолы, которыми пропитывают древесные стружки, безвредны для человека, это не соответствует истине. Фенолформальдегид внесен в список канцерогенов, негативно воздействует на дыхательные пути, кожу, глаза, центральную нервную систему. Думающие люди стараются и мебель из ДСП не покупать в свою квартиру, а ведь речь идет об иконе, к которой обращаются за помощью.

Паволоку часто и вовсе не наклеивают, ибо этот процесс отнимает время.

Вместо левкаса, который готовить долго, и постепенного наращивания нужной толщины тонкими слоями, что тоже длительный процесс, покупается финская замазка или заменитель левкаса «Snickvispacke» фирмы «Becker». Он состоит из мела и эмульсии, представляющей собой производное винилового спирта, полимер типа ПВС или сополимер ПВС и ПВА. В нем содержатся эмульгаторы и стабилизаторы эмульсий. Это пленочные материалы, которые, высыхая, становятся хрупкими. Замазку не нужно готовить, она уже готова, но перед нанесением грунта основу по крайней мере следует пропитать жидкой эмульсией ПВА, от 2 до 3 %. На основу этот состав нужно наносить тонкими слоями, а затем зашлифовать.

Многие пишут теперь иконы поливинилацетатной или акриловой темперой. Это быстрее, чем растирать пигменты на эмульсии, тем более что краски готовые, уже в тюбиках. Как изменятся и изменятся ли они – покажет время. Но риск есть. И если не думать о том, как поведут себя краски в будущем, то нужно уже сейчас иметь в виду, что пигменты, растертые пестиком в ступке или на куранте, состоят все-таки из более или менее выраженных кристалликов. Почти не различимые глазом, они в колерах отражают свет. Живописная поверхность «живет». А краски, изготовленные промышленным способом, всегда растерты очень тонко. Фактура живописи однообразна, мертва. Хуже всего, что вместо золота, особенно для ассиста, теперь употребляют так называемое золото, которое продают в художественных салонах. Оно предназначено для оформительских работ и представляет собой не что иное, как тонко растертую бронзу или поталь. Оно не рассчитано на долгую жизнь. Да и на упаковке можно прочитать, что это всего лишь «имитация золота». И бронза, и поталь, окисляясь, покрываются черными и зелеными пятнами. И пятна эти, включенные в живописную канву, не убрать. Купить золото сейчас не проблема, и для создания иконы нужно использовать только настоящее.

Об использовании олифы в качестве традиционного покрытия сказано выше. Но в настоящее время некоторые иконописцы стали покрывать иконы копаловым лаком. Это масляный лак, поэтому он по оптическим свойствам ближе к олифе. Но, в отличие от олифы, он не обратим. Так же, как и олифа, он желтеет и темнеет, а размягчить лаковую пленку растворителем и снять с живописи, не повредив ее, нельзя. Если эта проблема мало интересует самих иконописцев, то с ней неизбежно столкнутся будущие владельцы икон. Покрывают иконы и специальным матовым лаком для темперы. В матовые лаки добавляют воск, чтобы избавиться от излишнего блеска, но воск при старении мутнеет.

Таким образом, если иконописец ставит перед собой задачу создать образ на века, он должен отказаться от любых импровизаций и использовать методы, проверенные столетиями, методы, благодаря которым до нашего времени в прекрасном состоянии дошли иконы XIII–XVI вв.

И. Горбунова-Ломакс

Технология иконописи: к вопросу об определении понятия

Технология иконописи. Легко сказать! Как нам следует понимать такое словосочетание? Ведь икона есть образ Божий. Вдумаемся – вот целых два понятия, о которых мы не так уж много знаем. Во-первых, что такое образ (художественный образ, конечно, а не фотографический, отраженный в зеркале, мыслительный и т. д.)? Современная теория искусств едва-едва нащупывает зыбкий консенсус по поводу определения этого феномена головокружительной сложности. А что касается Бога и Господа нашего, то здесь и подавно витии многовещанные обретаются яко рыбы безгласные. Апофатическое и катафатическое богословие вот уже два тысячелетия соревнуются в Его познании, молодая наука об искусстве до сих пор толком не знает, что такое образ, а мы здесь беремся ни много ни мало рассуждать о технике (материалах) и технологии (процессах) создания образа Божия.

Пойдет ли речь о какой-то такой технологии, которая автоматически превращает всякое выполненное в этой технологии произведение в икону? Как, например, технология выплавки стали позволяет нам получить именно сталь, а не чугун, а технология приготовления слоеного теста обеспечивает получение именно слоеного, а не песочного или пресного теста? Да нет. Икона – продукт посложнее, нежели сталь, и нет такого технологического процесса, который в результате давал бы икону с такой же стопроцентной гарантией, как рецепт слоеного теста дает «на выходе» слоеное тесто. Икона есть образ Божий, а технология – средство (одно из многих возможных) создания образа? Нет, всего лишь материального субстрата для образа. Технология – это даже не путь к образу, а скорее вид транспорта: верхом? пешком? на поезде? на велосипеде? вплавь? Да хоть ползком, лишь бы оказаться там, где следует.

Чтобы было понятнее, какое расстояние разделяет технологию и образ, какая разница между видом транспорта и целью, мы перескажем здесь прелестную миниатюру Аркадия Аверченко, этакий анекдот-антиутопию.

Дело происходит в светской гостиной, где приличное общество собралось послушать знаменитого артиста. Он выступает в редком, изысканном жанре – читает наизусть – нет, не стихи, а всего лишь маленький отрывок из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» – «У лукоморья дуб зелёный». Все в восторге, все наперебой благодарят знаменитость за доставленное им редкостное эстетическое наслаждение. Хозяин подобострастно спрашивает, где выучился артист столь экзотическому искусству.

– Эта традиция передается в нашей семье из поколения в поколение, – объясняет тот. – Я выучился у моего отца, а он у деда, а дед – он прочел это «стихотворение» в книге.

– Ваш дед умел читать? – млеет от восхищения хозяин.

– Да, – скромно отвечает артист. – И у него была книга.

– Книга! Я столько раз слышал, но видеть ни разу не приходилось. Не могли бы вы рассказать, что это?

– Извольте, я знаю, что это всегда интересно культурным людям. Брали такие маленькие металлические штучки, называются буквы. Намажут их черной крас кой – и как прижмут к бумаге!..

– Маша! – кричит хозяин жене через всю гостиную. – Иди скорей! Тут господин артист такое рассказывает! Уму непостижимо, что вытворял этот Пушкин – хитер был, бестия!

Нам смешно – какие дикари! Принимать Пушкина за печатника, а поэзию – за типографское искусство! Вот если бы мы оказались в этой гостиной, то растолковали бы этим господам и дамам, что поэзия – это вовсе не отпечатки металлических значков на белой бумаге. Вот только поверили ли бы нам эти дамы и господа? Не так-то просто было бы их переубедить: как ни крути, а книга произведений Пушкина есть не что иное, как пачка листов белой бумаги с черными отпечатками металлических значков. Вы можете изойти пеной, доказывая, что поэзия – это искусство художественного, ритмически организованного слова, что поэт работает со смыслами слов, их фонетической окраской, метром и ритмом, смысловыми и звуковыми ассоциациями и т. п., но на том уровне культурного развития, на котором находятся герои миниатюры Аверченко, все это окажется не в коня корм. Этим дамам и господам будет куда уютнее и сподручнее воображать себе этакого «ай да Пушкина», браво шлепающего букву за буквой на бумажный листок: такова, дескать, технология.

Технология действительно такова. Но не все то стихотворение Пушкина, что напечатано черными литерами на белой бумаге. И не все то икона, что пишется по «иконописной технологии» (допустим на миг, что мы уже знаем, что это такое). Доказательства можно привести в изобилии. Например, техника и технология фрески достались нам от язычества и служат для украшения христианских храмов, как некогда жилищ и капищ идолопоклонников. И энкаустика, и темперная живопись пришли в Церковь из языческих погребальных культов (так называемый фаюмский портрет), поначалу даже без каких бы то ни было стилистических изменений! А вот и пример обратного, не «входящего», а «исходящего» движения: исторические центры ремесленного иконописания Палех, Мстёра, Холуй вот уже скоро столетие как пользуются своей виртуозно разработанной технологией для создания совсем других, несвященных образов, в том числе (еще совсем недавно) таких, которые прямо служили безбожной тоталитарной идеологии. Ну, положим, это произошло под давлением обстоятельств – но вот пример из эпохи дототалитарной и доидеологической: технология русской лубочной картинки, поначалу принятая как средство репродукции недорогих икон, очень скоро обратилась – впрочем, не оставляя и икону, – на светские, в том числе и непристойные, сюжеты. Причем и мстерцы с палешанами, и мастера лубка умудрились перенести в несвященные изображения не только технологию, но и стиль!

Ну, хорошо. Не удалось нам определить иконопись, отправляясь от иконописной технологии, – но, может быть, получится наоборот? Зная наверняка, что такое-то произведение является иконой, опишем технологию, в которой оно выполнено (уж закроем глаза на то, что в той же технологии могут быть выполнены любые другие несвященные изображения). Вот это и будет технологией иконы!

Да нет же, это будет технологией вот этой конкретной иконы, а не иконы вообще. У другой иконы технология и даже техника могут оказаться совсем другими. А у третьей – еще какими-нибудь третьими. Придется нам называть наше исследование «Технология икон: такой-то иконы (век, страна, школа, местонахождение, номер по каталогу), такой-то (автор, год исполнения), такой-то и еще такой-то». Оно, может быть, и поучительно, но ведь за два тысячелетия существования христианского сакрального искусства памятников набралось столько, что описывать технологию каждого в отдельности не представляется возможным. Придется нам группировать памятники и описывать общие для многих иконных изображений технологии. (Напомним, что не принято делать сущностного различия между собственно иконой – станковым живописным священным образом и другими священными образами: монументальными, миниатюрными и др. – т. е. теми, которые не совсем удачно именуются «иконными изображениями».)

Вот только какой принцип группировки мы выберем? Может быть, согласно временной и пространственной локализации? Тогда у нас получатся примерно такие подразделы: технология коптской иконы доиконоборческого периода, технология нубийской и эфиопской стенописи VII–XI вв., технология византийской иконы времен Македонского ренессанса, технология Критской школы, технология Новгородской школы XIV в., Московской начала XVI, Палеха, послеперестроечной России… И так далее – не один десяток подразделов! Но зато ведь потом, приготовив себе эту классификационную таблицу, можно будет спокойно описывать каждую клеточку? Не тут-то было. Во-первых, сразу окажется, что для многих клеточек, весьма удаленных друг от друга в пространстве и во времени, технология (не говоря уж о технике) будет идентичной. Стилевые различия будут огромными, а технологических вовсе не будет. Но это бы еще ничего. Самое-то неудобное будет состоять не в сходствах, а в различиях. Дело в том, что в границах любой из наших клеточек художники Церкви уже работали в разных технологиях, иногда даже по нескольку на одного и того же мастера.

Возьмем ли мы Византийскую империю XII в. – мы встретим там и яичную темперу, и фреску, и мозаику, и миниатюрную живопись на пергаменте, в том числе с золочением, и эмаль, и всякое литье с чеканкой и без, и резьбу по кости и кипарису, и золотное шитье… Обратимся к России XVII в. – найдем фреску (примерно той же технологии), яичную темперу (иной технологии), миниатюру – не только на пергаменте, но уже и на бумаге, резьбу по дереву (по большей части отнюдь не кипарису), ксилографию в один и два цвета, с подцветкой акварелью и без таковой, медное литье с эмалью и без эмали, шитье – в том числе речным жемчугом, которого не было в Византии, и бисером, который в XII в. еще не изобрели, да еще и масляную живопись впридачу – совершенно иную по технологии, нежели у передвижников или импрессионистов. Может быть, лучше сузить наши классификационные клеточки? Возьмем Палех – всего-то одно сельцо, полукрестьяне-полуремесленники, казалось бы, что уж такого они могут придумать? Оказывается, немало: во-первых, свою собственную, оригинальную технологию яичной темперы, во-вторых, сложную смешанную технику трехслойного письма маслом с последующим завершением темперой по протертой луком масляной подготовке. В-третьих, чеканку по левкасу с золочением, серебрением и росписью цветными лаками. В-четвертых, стенную живопись маслом. В-пятых, стенную живопись на смеси олифы, воска и скипидара.

А современная Россия? Здесь что ни мастерская, то технология. Мы найдем здесь и все названные выше, и десятки других исторических техник и технологий: и энкаустику, и золочение через огонь, и финифть, и роспись по фарфору… И ко всему этому собранию древнейших и просто старинных технологий придется прибавить новые и новейшие, возникающие и развивающиеся в геометрической прогрессии. Одни появляются в результате обновления приемов работы с традиционными материалами, другие образуются путем слияния уже известных технологических приемов разных школ, третьи оказываются совсем небывалыми – на основе новоизобретенных пигментов, или связующих, или инструментов, или основ, или всего этого разом…

И нам ничего не остается, как признавать эти технологии по мере их появления за иконописные – поскольку они служат для выполнения священных изображений. Ведь не икона признается за таковую по причине соблюдения известной технологии, а технология включается в разряд иконописных потому, что служит для выполнения икон – признанных Церковью за истинные образов вочеловечившегося Бога и обоженного человека. Именно так, и отнюдь не наоборот. Образное, то есть духовное, содержание произведения «освящает» его технологию, а не технологические рецепты возводят произведение в ранг священного образа. Последнее было бы грубым магизмом, а не церковным художеством. Идолопоклонством, а не православным иконопочитанием.

Таким образом, нам придется пока примириться с расплывчатым определением технологии иконописи как любой и всякой технологии, в которой иконы в Церкви создавались на протяжении двух минувших тысячелетий, или в которой они создаются сейчас, или в которой они будут создаваться в период от завтрашнего дня до Второго пришествия Господня.

Следует ли из сказанного, что вообще любые из ныне существующих или могущих быть изобретенными в будущем материалов и технологий способны попасть в разряд иконописных, как только они «поучаствуют» в создании иконы? Если, скажем, профессиональный иконописец, подлинный художник Церкви, носящий в своем сердце образ вочеловечившегося Бога и наученный давать этому образу зримое воплощение, вдруг окажется в экстремальных условиях, где привычных ему материалов и инструментов почему-либо не будет, то он может обойтись и тем, что ему доступно здесь и сейчас: той основой, тем инструментом, теми пигментами, тем связующим, которые ему Бог пошлет, и теми приемами работы, которые будут естественно вытекать из свойств материала и инструментов. И получившееся произведение, при условии соблюдения канонической иконографии и известных неписаных требований к духовному посланию образа (а умение соблюдать оные и есть профессионализм в иконописании), будет иконой. Таинственным подобием обоженного человека или вочеловечившегося Бога, тем чудесным объектом, который можно молча предъявлять в ответ на вопрос о том, каков он, наш Бог: «Вот Он».

Да, профессиональный иконописец, носитель церковной концепции образа Божия (а в особых, редких случаях даже и чистый сердцем непрофессионал), несомненно, сможет создать такой образ где угодно и чем угодно. В отдаленной миссии где-нибудь в Китае – тушью на шелке. В воинской части на Крайнем Севере – какими-нибудь техническими полимерными красками на фанере. В местах лишения свободы – карандашом на бумаге, а если и того не будет – алюминиевой ложкой на стене. Но можем ли мы вывести отсюда, что указанные техники и технологии тоже суть иконописные?

Нет, не можем. Те материалы и технологии, которые иконописец употребил в крайней нужде, за неимением лучшего, не могут быть по этой одной причине возведены в разряд иконописных, хотя бы даже образ Божий, созданный при их посредстве, несомненно отвечал всем церковным требованиям к такому образу. За иконописные они могут быть признаны только в том случае, если: а) художник, выйдя из своей вынужденной изоляции, волею останется верен освоенным материалам и приемам, предпочитая их «традиционным» или пользуясь ими наряду с «традиционными», находя их не менее пригодными к передаче церковной истины, и если б) этот вольный выбор художника будет убедительным и для Церкви.

Это – теоретически вполне возможная ситуация, но на практике о таком расширении спектра иконописных технологий что-то не слышно. И понятно почему. То, чем приходится обходиться «на безрыбье», как правило, хуже того, что составляет норму. Хуже – значит беднее, неудобнее, ограниченнее, недолговечнее, вульгарнее… А для христианина естественно связывать с Богом все лучшее, тщательно и постоянно отбирать это лучшее из просто хорошего и затем придерживаться именно лучшего, а не просто хорошего или какого попало. Что же значит «лучшее» по отношению к художественной технологии? Это значит: самое качественное и долговечное, самое благородное, самое богатое в отношении возможностей создания иллюзии формы на плоскости, обеспечивающее наибольшую точность, тонкость, выразительность формы, цвета и текстуры, наибольшее удобство и естественность в процессе работы, наибольшую свободу и гибкость в поисках убедительного образного решения.

Самые распространенные на сегодняшний день и самые, так сказать, освященные древностью техники и технологии суть именно таковы. И вновь появляющиеся в арсенале иконописцев средства тоже отвечают этим требованиям – удовлетворяют им не меньше, а иногда и больше, чем средства традиционные.

Например, совсем недавно появившаяся техника стенописи на силикатной основе серьезно потеснила «настоящую фреску», потому что сия последняя обязывала художника во что бы то ни стало полностью заканчивать в течение одного дня начатый фрагмент – иначе штукатурка высыхает и больше не принимает краску. Вполне естественно, что художники предпочли технологию, позволяющую вести работу последовательно, без авралов, контролировать целостность ансамбля, при нужде внося поправки на любом этапе и на любом участке.

Или сравнительно молодая техника энкаустики на скипидарном разбавителе, в отличие от древней горячей энкаустики, избавляет художника от постоянной заботы о поддержке воска и инструмента в нужном температурном режиме. Современные полимерные лаки, в отличие от «классической» олифы, не темнеют, быстро сохнут и не требуют особых условий для их нанесения и последующего хранения. Применение древесноволокнистой плиты вместо дерева позволяет получать основы более тонкие, более легкие, при необходимости и большей площади, нежели деревянные. Вдобавок они дешевле и менее подвержены деформациям вследствие атмосферных перепадов.

Это всё были новшества, связанные с удобством работы. А есть ли такие, которые появляются из более возвышенных соображений, связанных со стилем, то есть с собственно образом? Конечно, есть. И всегда были. В такой традиционнейшей из техник, как яичная темпера, введение в обиход всякого нового пигмента уже может оказать влияние на технологию. Прежде этот процесс ненавязчиво регулировали заморские купцы, привозившие из «басурманских стран» шафран и индиго, ляпис-лазурь и марену, и фармацевты-алхимики (а затем химики), раз-другой в столетие баловавшие художников тем или иным открытием. Но ко второй половине XIX в. на рынке пигментов произошел настоящий индустриальный взрыв – и, конечно, иконописцы воспользовались этим лавинообразным расширением палитры точно так же, как до того они пользовались расширениями мелкими и эпизодическими. Сохранив несколько незаменимых, общедоступных и дешевых «традиционных» пигментов, они с удовольствием заменили на новые те из «древних», которые новым в чем-то уступали: или в работе были капризны, или неудачно реагировали в смесях, или легко обесцвечивались на свету, или были дороги, труднодоступны, наконец, ядовиты… В этой замене «традиционного» на новое и натурального на искусственное нет никакого декаданса и апостазии: первые опыты по искусственному получению красящих веществ относятся к незапамятным временам. Вообще, вся протохимическая активность человечества сводилась к поискам в двух номинациях: медикаменты и краски, так что можно сказать, что не химия породила новые красящие вещества, а поиск сих последних породил химию. Не забудем и того, что технология «собственно христианской», то есть византийской, мозаики отличается от римской (общей для язычества и раннего христианства) именно полным отказом от натурального камня и переходом на смальту, продукт весьма продвинутой химии, результат окрашивания стекломассы окислами металлов. С таким радикальным технологическим модернизмом мало что может сравниться даже в современной технологии иконописи!

Кажется, мы начинаем приближаться к искомому определению.

Технология иконописи, историческая или новейшая, – это технология, сознательно избранная или целенаправленно изобретенная художником Церкви как наиболее пригодная в данных условиях места и времени для создания священных образов.

Избранная – по причине своей к этому пригодности, модифицированная или вновь изобретенная – с целью достичь еще более высокого уровня такой пригодности. Возвращаясь к нашему сравнению технологии с видом транспорта: последний должен быть надежным, простым и удобным в управлении, экономичным, не слишком отягощенным всякими «наворотами», которые не имеют прямого отношения к движению. Идеальный транспорт – это такой, о котором водитель просто забывает, отдаваясь наблюдению за дорогой, ведущей к цели. Верно, однако, и обратное. Идеальный ездок – это такой, который ощущает свой велосипед, или самолет, или коня как часть собственного тела и думает только о пути и о цели.

Цель иконописца – это образ Бога вочеловечившегося или человека обоженного. А каким же путем приходит иконописец к своей цели? Путь этот называется стилем. И никакая технология сама по себе еще не есть стиль – смешивать эти понятия так же вредно, как не отличать путь от транспортного средства. Недостаточно уметь приводить ту или иную машину в действие, нужно еще и держаться верного направления. Если направление верное и цель ясна, то добраться в пункт назначения можно в крайнем случае не только пешком, но даже с гирями на ногах.

Если полагаться только на технологию – мол, раз она у меня иконописная, то автоматически вывезет куда след, т. е. немалый риск, что вывезет она не туда. Иконописная технология вне иконописного стиля есть нонсенс, она может жить только со стилем, для него, ради него – но при этом подменить собою стиль она не может.

Ну, а что же тогда такое этот иконописный стиль, без которого иконописная технология теряет свой смысл, обесценивается и умирает?

А вот это уже вопрос совсем иного порядка, и в нашем маленьком очерке мы не собираемся им заниматься. Мы только хотели напомнить любителям христианского священного образа, что:

а) иконописная технология еще не создает иконы;

б) икона, истинный образ Божий, в случае необходимости освящает любую технологию, в которой она создана;

в) единичная, разовая удача не переводит любую и всякую технологию в разряд иконописных;

г) тайна художественного образа Божия так же непредсказуема, непостижима и до конца не описуема, как и тайна образа Божия, запечатленного в человеческой личности.

Для достижения святости нет рецептов. Есть лишь пример и совет преуспевших на этом пути: попробуй делать так-то и так-то, найди себе опытного и внимательного наставника, а уж там, если Бог даст, и сам кое-что поймешь. Так и технология иконописи: это всего лишь начальные, исходные советы тех, кто кое-что понял – тем, кто стремится к разумению. Советы без гарантий.

Н. Е. Алдошина

Язык духа

Иконописцы в наше время встречаются с немалыми трудностями. Например: геологический рынок предлагает свинцовые белила – один из основных пигментов в палитре иконописца.

И что мы видим – подменяющий настоящие свинцовые белила суррогат, взбивается в пену при малейшем движении кисти и по завершении написания иконы начинает «проседать» или исчезает совсем, что, разумеется, сказывается на качестве иконы. Настоящая киноварь подменяется некачественным китайским минералом. Это существенно подрывает доверие к поставщикам подобных материалов.

Обилие заказов и при этом невероятно жесткие сроки исполнения сказываются на техническом, художественном и духовном достоинствах иконы.

Приходится наблюдать нарушение традиционного приготовления темперных красок.

С древности сухие пигменты тщательно перетирались с яичной эмульсией. Готовая краска не должна расслаиваться на эмульсию и порошок, а представлять собой новое, неделимое вещество – яичную темперу. Поэтому исстари этот процесс назывался «творением» красок.

Готовыми красками лучше пользоваться на другой день. За сутки они становятся «крепче», в них происходит своего рода брожение, их вяжущая сила, способность сцепления с грунтом и прочность повышаются.

Весь этот процесс теперь нередко заменяется простым перемешиванием с помощью кисти пигмента с яичной эмульсией. Это приводит к негативным последствиям – происходит отставание красочного слоя от левкаса и расслоение его, особенно на личном письме, а также быстрое появление кракелюрной сетки и «прожухание» красочного слоя. В этом же и причина отсутствия глубины цвета и его полноценного «звучания» в иконе.

Заменяется материал и для ассистной разделки. Вместо сусла, приготовленного из пива и чесночного сока, на который лепилось золото, для ускорения и упрощения работы используется синтетический клей импортного производства. В результате уходит рукотворность ассиста. Он становится механическим, жестким и плоским. На древних иконах ассист играет, он живой, в нем трепетно сияет золота божественный свет.

Средник житийной иконы преподобного Сергия из местного ряда иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиева монастыря

Остается надеяться, что болезненные процессы будут преодолены, что это явление временное и ошибки приведут к осмыслению иконописного творчества.

Моя неудовлетворенность как иконописца своими работами, а также общение с коллегами привели к необходимости получить ответ на вопрос: почему преобладающее большинство современных икон мертвы, невыразительны и не несут столь важного необходимого для них внутреннего содержания? Почему они представляют собой безжизненные репродукции классических шедевров или, что еще хуже, приближаются к плакатам? Неужели эта форма искусства уже выродилась или, наоборот, может быть, мы духовно омертвели и стали не способны к высоким чувствам? И то и другое, оставленное без ответа, будет вызывать беспокойство.

«Иконописец предметом своего постижения имеет мир духовный, и чтобы говорить о нем в своем творчестве языком духа, он должен быть живым в мире духовном. О духовном мире можно знать, можно проникать в него философски, метафизически, но это еще не значит, что человек жив в этой области.

Признаком всякой жизни является прежде всего дыхание – все живое дышит. Есть дыхание и в области духовной. Святоотеческий опыт свидетельствует: «Дыхание души есть молитва». Древние подвижники, встречаясь, спрашивали друг друга не «как поживаешь» или «как твое здоровье», а «как твоя молитва?». Живой не может не дышать, живой духовно не может не молиться.

У душевного человека очи ума (духа) затуманены мятущимися чувствами сердца и чрезвычайной образностью мысли. Почти все мы, а особенно художники, мыслим образами земного мира, перемешанными с фантазией, и все увлекаемся кружением чувств и сердечных влечений, а это все, как дымовой завесой, застилает от нас невещественность инобытия. Духовный мир если и видится, то видится тускло, слабо и искаженно. Поэтому ни плотский, ни душевный человек не может проникать в эту таинственную область, тем более не может черпать из нее какие-либо образцы для своего творчества.

Изобразительное искусство основывается на зрении. И если обычному художнику, чтобы что-то изображать, необходимо прежде научиться видеть, то и касающемуся искусства церковного, возвышенно-духовного, необходимо прозреть в этой области. А чтобы прозреть, надо в ней ожить, ощутить ее реальность, задышать ее воздухом (молитвой), почувствовать умирённость и бесстрастие, плениться красотой ее чистоты, радостью благоговейного предстояния перед лицом Божиим»[317].

Это дуновение «воздуха молитвы» можно живо прочувствовать при раскрытии из-под поздних записей некоторых древних икон. Работа над ними становится порой подлинным «духовным событием».

Одно из них произошло в 2008 г., когда была завершена реставрация житийной иконы преподобного Сергия из местного ряда Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры[318]. По своим художественным достоинствам и духовному содержанию она совершенно уникальна, поэтому ее раскрытие стало явлением для православного и культурного мира.

В 1918–1919 гг. она была расчищена Г. О. Чириковым, В. А. Тюлиным, И. И. Сусловым и В. И. Брягиным. Несмотря на это в течение ХХ века в силу разных обстоятельств (закрытие Лавры, темнота собора и пр.) образ оказался вне поля зрения искусствоведов и только к концу века стал привлекать их внимание. Возникла необходимость новой фазы ее реставрационного исследования.

По решению реставрационного совета в составе С. В. Филатова, Ю. А. Рузавина, Г. С. Клоковой, А. И. Яковлевой в декабре 2006 г. икона была передана в мастерскую Троице-Сергиевой лавры.

Житийная икона преподобного Сергия (инв. № 3031, 140 × 102 × 3 см), стоящая в местном ряду иконостаса Троицкого собора, по своим размерам и пропорциям согласуется с живописью всего ансамбля, что говорит, по-видимому, об изначальной ее принадлежности храму. В среднике иконы изображена прямолично поясная фигура преподобного Сергия с благословляющей правой рукой и со свернутым свитком в левой. Вокруг центрального изображения размещены 19 житийных клейм. Среди них:

1. Рождество преподобного Сергия.

2. Встреча Божественного старца.

3. Приведение Божественного старца к родителям преподобного Сергия.

4. Пострижение в монахи.

5. Борьба с бесами.

6. Поставление во иерея.

7. Изведение источника.

8. Моление преподобного Сергия над умершим отроком.

9. Преподобный Сергий отдает отрока жива отцу его.

10. Беседа преподобного Сергия с неким земледельцем.

11. Посольство Патриарха Филофея.

12. Явление Богоматери преподобному Сергию.

13. Исцеление тверского вельможи Захария Бороздина.

14. Исцеление Симеона Антонова.

15. Исцеление слепого.

К иконе Троицкого собора примыкает несколько житийных памятников московской работы рубежа XV–XVI вв. и зрелого XVI в. Тождественными по составу клейм с троицкой оказываются иконы из Успенского собора Московского Кремля, из Чудова монастыря (ГММК) и из молельни в Токмаковом переулке в Москве (ГТГ). Наиболее близкой в стилистическом плане является икона Успенского собора, происходящая из Дмитриевского придела. Икону Троицкого собора логично считать образцом для последующих повторений.

Основа иконы состоит из трех еловых досок. Она укреплена двумя врезными, односторонними, не сквозными шпонками. Каждая из досок имеет небольшое коробление. С лицевой стороны основа с двойным ковчегом: первая лузга, от деляющая клейма от средника, довольно глубокая (1 см). По стыку досок проходят две сквозные трещины во всей длине. По верхнему и нижнему краю лузги средника, заходя на клейма шириной 4 см, находятся врезные вставки в щите иконы. Это вызывало разные мнения о причине врезок в доску для главной чтимой иконы. Для определения конструкции щита иконы было проведено ее рентгенографирование.

На рентгенограмме хорошо виден врезок, который не совпадает со шпонкой, а также просматривается в местах врезка паволока полотняного переплетения, такая же, и на основном щите иконы: это говорит об одновременности ее появления с авторской паволокой и, по-видимому, об изначальности врезка в щит иконы (возможно, это было связано с изменением пропорций иконной доски).

По всей поверхности наблюдается множество реставрационных чинок и вставок, закрывающих гвоздевые отверстия от басменного оклада и венцов. (Вкладная книга 1673 г., л. 49–50: «Государя ж царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии вкладу написано в отписных ризных книгах 83-го [1574/75] году: …образ местной чудотворца Сергия з деянием обожжен златом, в венце 7 каменей розных цветов, а в деянии у чудотворца Сергия венцы сканные по всем местам».)

Красочный слой находился под сильно потемневшим покрывным слоем, поэтому икона приобрела темно-бурый колорит.

После удаления покровного слоя и кропотливой работы под бинокуляром реставраторов Л. С. Говядиной и Н. Е. Алдошиной икона обрела второе рождение. Появилась возможность увидеть и изучить подлинный рисунок мастера и цветовое решение. На иконе открылся фон цвета слоновой кости. На расстоянии 7, 2 см от контура головы слева открылся фрагмент нимба, выполненный белилами, шириной 1,5–2 мм и длиной 9,3 см. На расстоянии 5 см от нимба открылся фрагмент киноварной надписи. Высота частично сохранившейся буквы – 2,3 см. Открылась мантия преподобного Сергия вишнево-коричневого цвета, схима – синего. На плечах схимы сохранились фрагменты белильных пробелов, а также четкая опись складок темно-синего тона. Ряса серовато-голубоватого цвета с фрагментами голубых пробелов. При раскрытии лика преподобного под бинокуляром были обнаружены реставрационные поправки по олифе, притинки под бровями и по линии носа. Санкирь зеленоватый, светлый, прозрачный. Плави тепло-розового цвета. Хорошо сохранилась опись бровей, глаз – прозрачная коричневатая радужка и зрачки. Зрачок касается верхней линии глаза. По контуру кончика носа и ноздрей проходит киноварная обводка. Лик преподобного Сергия имеет ярко выраженные индивидуальные черты, что делает его не похожим на унифицированный образ, выработанный со временем как каноничный образец для иконописного подлинника.

На свитке в руке преподобного сохранились фрагменты голубоватого цвета с темно-синей описью.

При раскрытии клейм открылся необыкновенный изумрудный цвет позема, который повторяется на одеждах в клеймах: Исцеление Симеона Антонова; Беседа преподобного Сергия с неким земледельцем; Преподобный Сергий отдает отрока жива отцу его. Крыши на зданиях написаны синим цветом (азурит). Особенность этой иконы – розовые нимбы в клеймах. Можно отметить необыкновенно высокое качество киновари. Присутствие в иконе разнообразных охр розоватого и сиреневатого цвета и зеленых земель дополняет звучную, радостную палитру клейм.

Первое клеймо верхнего ряда «Рождество Варфоломея», как заглавие в книге, цветистое и торжественное. Перед нами маленький шедевр: если увеличить его в размер большой иконы, то не утратится ни композиционная, ни колористическая цельность. Здесь можно найти весь набор цветов, какими художник будет пользоваться в других сценах жития.

В клейме «Встреча с божественным старцем» фигура отрока и пейзаж напоминают фреску из алтаря Успенского собора во Владимире, на которой ангел ведет младенца Иоанна Крестителя в пустыню.

Иконописец любит пользоваться «языком» жестов. В клейме «Поставление преподобного Сергия во священники» жестов нет, так как «изображено молчание» – только одна рука святителя совершает таинство рукоположения.

В клейме «Погребение преподобного Сергия» просматривается лик пресвитера очень хорошей сохранности – опись красноватого цвета по рисунку лика, розоватая плавь с белильными оживками, белильный движок у черного зрачка обоих глаз.

В композиции «Обретение мощей» поражает изображение фигуры могильщика. О нем можно сказать, что это «портрет» человека, выработанный в рублёвское время: огромный лоб, философское выражение умного лица.

Почти во всех клеймах при построении композиции задействована диагональ, что придает им динамизм.

Удлиненность пропорций, певучесть линий, музыкальность композиционного строя иконы роднят ее мастера с работами Дионисия.

После раскрытия иконы и рассмотрения ее под бинокуляром многие искусствоведы (В. В. Филатов, Г. В. Попов, Л. И. Лифшиц, Э. К. Гусева, Э. С. Смирнова, Е. Я. Осташенко и др.) заговорили о более ранней датировке памятника. В декабре 2008 г. он был возвращен в Троицкий собор и помещен в особый киот с антибликовым стеклом.

Даже при неполной сохранности авторской живописи красота иконы с ее одухотворенным совершенством подтверждает мысль монахини Иулиании о природе церковного искусства. Общение с подобными образами в процессе реставрационных работ повышает нашу ответственность как иконописцев сегодняшнего дня и понуждает к поискам оптимально адекватных им материально-технических и художественных решений.

Т. М. Мосунова

К вопросу о технико-технологических особенностях икон-подделок рубежа XIX – ХХ вв. в России

Во второй половине XIX в. в России началось интенсивное коллекционирование древних икон. В ответ на этот спрос антикварный рынок стал заполняться подделками, выполненными как знатоками-одиночками, так и мастерами крупных реставрационно-иконописных мастерских. Покупателям предлагались ловко состаренные иконы, стилизованные под разные школы иконописи, так называемые новоделы, часто с необыкновенной легендой об их находке и происхождении. После национализации коллекций, а также изъятия икон из старообрядческих церквей в начале ХХ в. много икон-новоделов попало в государственные музеи и вошло в научный оборот с ранними датировками. Проблема состоит в том, что до сих пор не найдено точного, фактического материала, доказывающего несоответствие технологии иконы и ее датировки, хотя этот разрыв может быть в 500–600 лет. Самым неоспоримым атрибуционным аргументом является присутствие неорганического искусственного пигмента, созданного не ранее XVIII в. При исследовании более 80 новоделов мною не было найдено ни одного такого пигмента. Краски новоделов отличались скудной палитрой и равномерным, возможно фабричным, помолом. Иногда попадались редко применяемые пигменты, например: в «Облачном» чине из Никольского Единоверческого монастыря (Государственная Третьяковская галерея)[319], считавшемся до последнего времени созданным в XV в., в зеленых одеждах архангела Гавриила встретился вивианит (синяя охра)[320]. Основа синих колеров новоделов – азурит, редко индиго. Азурит светлого оттенка, почти без включений, крупного помола. Если такой азурит сильно измельчить, он обесцветится.

Главной находкой при изучении новоделов конца XIX – начала ХХ в. явилось обнаружение чрезмерного количества связующего в левкасе и красочном слое. Связующее постоянно сохнет, скорость этого процесса со временем замедляется. На древних иконах в красочном слое комочки пигментов плотно прижаты друг к другу, у новоделов же и в шлифах, и при изучении под бинокуляром пигменты находятся в связующем как взвесь. Конечно, яркий колорит древней иконописи легче скопировать прозрачным слоем краски, сквозь который просвечивает белый левкас. На новоделах, чтобы санкирь не выглядел глухой зеленой краской, иногда использовался следующий трюк: снизу прокладывался оранжевый колер, потом лессировками он доводился до теплого зеленого цвета. Реставрато-иконописец Г. О. Чириков в 1926 г. применил такой прием в копии с иконы «Спас» из Звенигородского чина (ГТГ).

Деисусный чин из собрания ГТГ. Начало XX в. (?)

Деисусный чин из собрания ГТГ. Начало XX в. (?)

На иконах «Облачного» чина, кроме большого количества связующего в левкасе и красочном слое, были обнаружены пленки между слоями краски[321], а также между левкасом и красочным слоем, они стимулировали возникновение кракелюров красочного слоя. Подобный способ описан в книге коллекционера начала ХХ в. Е. П. Иванова[322]: «…кракелюры же создавал (копировщик) посредством особой комбинации, состоявшей в последовательном наложении слоев жидкого масляного и спиртового лаков один на другой. Эти наслоения впитывали в себя пыль, стягивались и при высыхании производили разрывы краски…» На иконах «Облачного» чина часто в утратах растрескавшегося красочного слоя наблюдается совершенно сохранный левкас. На нижних полях иконописец удалил красочный слой со всеми промежуточными пленками для имитации поздней вставки грунта. Обнажился авторский левкас без кракелюров, затонированный пигментами не под живопись полей, а под «утрату». Интересно, что толстый желтоватый покровный слой на этих иконах имеет свой собственный глубокий мелкосетчатый кракелюр, хорошо видный в бинокуляр на участках грунта без живописи (край волос архангела Михаила). Возможно, в него была втерта темная масса, обычно состоящая из «старой олифки»[323] и угля, чтобы подчеркнуть кракелюры. Она была почти полностью уничтожена при промывке икон от олифы в 1927–1928 гг. реставратором И. И. Сусловым. На старых иконах встречаются собственные кракелюры красочного слоя в местах утолщения краски, особенно с большим содержанием охр, но, как правило, рост кракелюров идет от основы к поверхности иконы, т. е. возникают сквозные трещины, проходящие через левкас, красочный слой и покрытие.

В средневековом искусстве на первом этапе работы иконописец делает расколеровку, или, по-старинному, раскрышку иконы в строгой последовательности от большого к малому: сначала фон, затем одежды, в конце – санкирь, перекрывая колерами рисунок внахлест, чтобы при покрытии олифой на месте стыка форм не просвечивал белый левкас. В новоделах эта программа не соблюдается, так как в артельном труде мастерской XIX в. главный мастер пишет личное от санкиря до пробелов, когда живопись одежд полностью завершена. На иконах «Облачного» чина еще более необычный ход работы: сначала написано личное, потом одежды, после этого фон. На иконе «Спас» зеленые кистевые мазки одежд перекрывают рисунок руки. На шлифе, выполненном с личного письма[324], отсутствует кракелюрообразующая пленка между левкасом и красочным слоем, зато в краске обнаружено большое количество белкового клея, который при высыхании способствует ее растрескиванию[325]. В остальной живописи было использовано белково-масляное связующее, здесь в шлифах везде видна пленка на грунте. У всех икон светлый фон заходит на изображение одежд. Это самая непрофессиональная часть работы: облака размещены случайно, неритмично, написаны крупными обобщенными мазками, здесь видна рука подмас терья. Таким образом, в «Облачном» чине личное письмо отличается от остальной живописи не только мастерством и техникой, но и технологией.

Реставраторы знают, как трудно расчищать новодел, краски его размываются при воздействии даже самых слабых растворителей, живопись подлинных икон XIX в. значительно прочнее. Очевидно, дело не только в переизбытке связующего, но и в его качестве. Химики обнаружили присутствие масла. В желтковую эмульсию обычно добавляют масло, но, может быть, его в новоделе слишком много? Насколько связующее высыхает, скажем, за 100 лет? Что, если на кусочек красочного слоя капнуть щелочью и проследить, сколько времени пройдет до начала размягчения связующего? Для чистоты эксперимента с икон брались пробы с колером на основе охры, так как действие растворителей на пигменты разного цвета бывает различно. На пробу капали 15 % едкое кали (КОН), засекали время и под бинокуляром следили, когда пигменты начинали двигаться в размягчающемся связующем. Обнаружилась закономерность: охра с новоделов начинала разбегаться через 2–6 минут после начала воздействия растворителя, а на подлинниках через 10–12 минут. Например, на пробе с поля иконы «Апостол Павел» «Облачного» чина связующее поплыло через 4 минуты после обработки щелочью. Казалось бы, задача решена, новодел определен. А как в подобной ситуации будет себя вести связующее икон, прошедших современную реставрацию с применением органических растворителей? На створке Царских врат начала XVII в. взяли две пробы. С нераскрытого участка охру расчистили всухую, удалив скальпелем темную олифу и запись. Экспозиция размягчения связующего – 10 минут, у охры с участка живописи, расчищенного на диметилформамид за 7 лет до эксперимента, – 3 минуты 40 секунд. Значит, растворитель не выветрился и продолжает действовать на связующее красочного слоя. В реставрации органические растворители с высокой температурой кипения начали применять с середины ХХ в. Если известно, что икону с этого времени не расчищали, то описанный способ скорости размягчения связующего при воздействии на красочный слой щелочью является косвенным доказательством ее поддельности или подлинности.

Кракелюры на новоделах создавали, как правило, по этапам изготовления иконы: сначала на грунте, вызывая растрескивание большим количеством связующего, или процарапыванием, или ломая левкас, положенный на паволоку, и вклеивая его в подготовленную доску. Затем при помощи связующего выполняли кракелюры в красочном слое, который растрескивался прежде всего на готовом кракелюре грунта, но не всегда. При обследовании новодела можно заметить перекрытый левкасный кракелюр, особенно в местах, где в колере нет белил и красочный слой пластичен, в таких случаях встречается рисованный кракелюр. Золотой листовой ассист обычно накладывается в конце живописных работ, очень часто на новоделах можно встретить налипание золота на готовый красочный кракелюр.

При изготовлении новоделов использовали и старые иконные доски, и новые, искусственно состаренные. В последнем случае их опиливали, обжигали, коптили, вносили реставрационные детали. Так, для «Облачного» чина взяли тонкие, несоразмерно величине щита, липовые доски. Укрепили их широкими дубовыми шпонками, обработанными фрезой на станке по методике XIX в., после чего доски покоробило по вертикали. По мнению специалистов[326], так выгибается под шпонкой только непросохшая древесина. Интересно, что торцы, боковые и лицевая стороны икон залевкашены одновременно, как принято в поздней иконописи. Иконы чина по краям частично опилены, как будто их переносили в другой иконостас.

В 2002 г. Атрибутационный совет Государственной Третьяковской галереи признал иконы «Облачного» чина произведением начала ХХ в. Известно, что иконописец-реставратор В. П. Гурьянов в 1902 г. реставрировал иконы для Никольского Единоверческого монастыря, где существовала иконописная мастерская[327]. Участвовал ли мастер в написании «Облачного» чина? Во всяком случае есть упоминание[328] о своеобразной манере иконописца разрабатывать объем личного письма штриховкой. На макросъемках в живописи икон отчетливо видны длинные кистевые мазки на границе вохрения ликов.

Имя В. П. Гурьянова встретилось при исследовании шести Царских врат, которые описаны в статье В. К. Лауриной[329]. Она объединила их по схожим приемам письма, датируя иконы первой четвертью XVI века, новгородской школы. При обследовании этих врат оказалось, что под верхним слоем очень хлесткой, уверенной живописи находится более древний слой[330]. Из этой группы икон в данной статье рассматриваются трое Царских врат: из собрания Н. М. Постникова (ГТГ), из собрания князя А. А. Ширинского-Шихматова (ЦМиАР) и из собрания С. П. Рябушинского (ГТГ). На изображении горок левой створки врат из собрания Н. М. Постникова записные белила разделок перекрывают кракелюр. На микрошлифе с этих горок можно наблюдать зеленый авторский красочный слой из крупнотертых пигментов, на котором лежат два слоя записных белильных разделок, имеющих свой кракелюр и плохо сцепленных с авторским колером. Интересно, что темные притинки на голубых одеждах святых в верх нем записном слое, выполненные натуральным азуритом, иногда проходят по кракелюрам. Створки Царских врат из собрания князя А. А. Ширинского-Шихматова также перекрыты двумя слоями записи, которые лишь частично удалены при реставрации. Живопись нижнего и верхнего слоев обоих врат очень схожа. Створки из коллекции князя А. А. Ширинского-Шихматова при поновлении склеены в единый щит, коробление досок на обороте опилено для выравнивания поверхности, все подготовлено к экспонированию, к подвеске на стену. На обеих створках сохранилась надпись: «Реставрировалъ В. П. Гурьяновъ 1902 год». Таким образом, верхний записной слой рассматриваемых Царских врат имеет точную датировку.

В группе врат, описанных В. К. Лауриной, только на створках из собрания С. П. Рябушинского отсутствует внизу древний красочный слой, значит, эти врата были созданы в начале ХХ в. По пропорциям и размерам они близки вратам из собрания Н. М. Постникова, но у них нет клейм с Евхаристией, поэтому изображения евангелистов получились крупнее. По нижнему краю створок просматриваются следы ожога с утратами древесины. Так опалить икону могло сильное пламя снизу, при этом должна была пострадать живопись и остаться следы разрушений в виде лент от языков огня и круглых вздутий – пузырей. На створках же красочный слой замечательной сохранности, только левкасная «вставка» по нижним полям. На микрошлифе с фона виден тонированный пигментами левкас, лежащий на нем слой связующего с черными вкраплениями, а над ним очень толстый слой белил, расцвеченный черными, красными и зелеными пигментами. Белильный слой имеет свой кракелюр, не проходящий в левкас. Для того чтобы поверхность живописи не была слишком гладкой, автор добавлял в колера крупнотертые пигменты и писал пастозными, неравномерными мазками.

Сравнивая лик евангелиста Матфея на трех вратах (ил. 19), остановимся на расчищенной створке из собрания Н. М. Постникова. Сохранность красочного слоя фрагментарная, но позволяет уловить сходство с тверской живописью конца XV в.: холодный колорит, крупнотертые пигменты, мягкая лепка объема. Хорошо различается авторская графья узкого нимба с остатками золота. На вратах из собрания князя А. А. Ширинского-Шихматова расчищенный до авторского слоя лик Богоматери близок по колориту и по пигментам к живописи врат Н. М. Постникова, и можно с большой долей вероятности предположить, что они созданы в одной тверской мастерской в XV в.[331] Лик евангелиста Матфея на створке скрыт записью, перекрывающей кракелюры; там, где кракелюр чист (волосы над ухом и теплая зелень одежд в верхней части), прослеживается авторская живопись; под поздним золотом с широкой кривой обводкой видна графья более узкого нимба. На записи плотные, грубоватые разбелы объемов лика с жесткими оживками, с характерной вертикальной белильной линией по центру щеки и рядом горизонтальных полос по подбородку. Так же написан лик святого на вратах из коллекции С. П. Рябушинского, только здесь нет никакого намека на нижележащий красочный слой. Рисунок обобщен и стилизован, например в месте касания одежд и шеи, где снизу нет «подсказки» древней, живой линии. На широком нимбе серебро, которое редко встречается на иконах рубежа XV – XVI вв. На вратах С. П. Рябушинского резкий контраст притинок и высветлений жестко моделирует одежды святых, с нарочитой примитивностью усилена кривизна объемов архитектуры и написаны столики без центральных ножек на правой створке, а декоративные пробела в тенях орнаментируют горки. Эта живопись иллюстрирует представление любителей иконописи начала ХХ в. о новгородской древней иконе – то, что мстерские мастера называли «новгородский пошиб».

Невыявленный новодел в музейной коллекции – это неверный стилистический анализ целого направления в истории искусства, ошибка, которая будет множиться и развиваться, давая возможность подделкам существовать во все времена.

Иконы-подделки конца XIX – начала ХХ в. узнаются по чертам, свойственным модерну, направлению искусства того времени, которое пронизывало всю деятельность и быт человека, и отчасти некоторому пренебрежению к собирателю икон, которого так легко было обмануть.

Т. Ю. Малахова

Техника обработки византийских рельефных икон из слоновой кости X–XI вв.

Византийские костяные рельефы X–XI вв. предназначались для индивидуального почитания и использовались в качестве домашних, дорожных или походных икон, разнообразных по форме, художественным решениям и техническим приемам. Сохранению античных традиций наряду с выработкой новых содержательных и эстетических позиций неуклонно следовали резчики по слоновой кости, выполнявшие столь популярные изделия, большинство из которых было создано в Константинополе, а основным заказчиком и потребителем выступал императорский двор и богатые светские и духовные лица. Во время господства Константина VII Багрянородного, покровителя искусств, сформировалась мода на рельефы из слоновой кости и был проявлен особый интерес к этому древнему искусству.

Слоновая кость всегда была товаром, имеющим большой спрос, и входила в категорию дорогостоящих материалов, наравне с золотом и серебром, драгоценными и полудрагоценными камнями. Экзотическое ее происхождение и, следовательно, высокая стоимость, долговечность, блеск, пластичность, возможность вырезать любую форму, не прилагая особых физических усилий, способствовали тому, что костяные иконы стали не просто распространенным явлением в византийской культуре малых форм, но и признаком состоятельности и высокого статуса владельца.

А. Гольдшмидт и К. Вейцман[332] в 30-е гг. XX в. во втором томе каталога (корпуса) изделий из слоновой кости, учитывая особенности иконографических схем, лежащих в основе композиций примерно 240 костяных рельефов, и технические приемы их обработки, ввели в научный оборот понятие «мастерские», тем самым открыв путь к типологическому изучению резных икон, для удобства разделенных на пять групп. В костяных рельефах выявляется широкий диапазон качества выполнения в зависимости от ориентации на определенную клиентуру: мастерские группы императора Романа работали по индивидуальным заказам, а «группы триптиха» – для заказчиков средней руки. Заказчики мастерской «группы Никифора» четко не определяются, а по художественному воплощению изделий мастерской «живописной группы» можно предположить, что ее клиенты были ориентированы на эллинистическую классику. Наиболее совершенны рельефы «группы императора Романа» и «группы Никифора», а изделия «группы триптиха» и рамочной группы отличаются более ремесленным исполнением.

Термин «мастерская» подразумевает отлаженную организацию работ по производству икон, покупке необходимого материала, найму мастеров, а также соперничество в поиске и сохранении клиентуры. В каждой мастерской было и серийное производство пластинок для резьбы, петель для триптихов: все эти детали были однотипные, и для них, видимо, изготавливались шаблоны. Разделение по операциям было возможно при наличии заказов, не требовавших высокого технического мастерства. В этом процессе самая высокооплачиваемая работа была у мастера, вырезающего лики и фигуры. Иногда резчик хорошо мог производить только какую-то определенную операцию, например вырезать рамки или кивории.

Резчики не только выполняли новые заказы, но и воспроизводили уже существующие изделия. При этом нужно отметить, что мастер, тиражирующий собственные вещи, повторял не только их оформление, но и технику резьбы, используя все накопленные приемы при изготовлении нескольких одинаковых изделий. При копировании произведения, выполненного другим резчиком, мастер, не зная чужие приемы, использовал свои отработанные методы, поэтому оно получалось отличным от оригинала.

Но все резчики неукоснительно следовали сложившимся канонам, что приводило к известному однообразию в оформлении рельефов и их иконографии. Следовательно, художественное мастерство резчиков X–XI вв. выражалось скорее в качестве исполнения, а не в вариантности композиций, которые подчинялись общей установке и находились в тесной связи с церковными правилами. В сущности, мастерство резчиков в итоге определялось виртуозностью работы с таким материалом, как слоновая кость. А лучшие из резных рельефов стали подлинными произведениями искусства.

Византийские мастера отработали на основе канона определенные композиции сюжетов, которые в зависимости от желания заказчика могли комбинироваться на плоскости по-разному: как отдельная икона, или центральная часть триптиха, или «кадр» на пластине с несколькими праздниками. Подавляющее большинство сюжетов – это варианты сцен «Распятия» и «Успения». Сохранились также и редкие, в своем роде единичные первоклассные иконы со сценами «Рождества», «Снятия с креста», «Входа в Иерусалим». Из 94 сцен праздников в корпусе изделий из слоновой кости 45 – «Распятие» и 19 – «Успение». Возможно, что такое численное превосходство объясняется особым значением, которое придавалось этим событиям.

Пластины из слоновой кости небольших размеров. Например, икона «Восседающая на троне Богородица с Младенцем» из Кливленда[333] имеет высоту 25,3 см и ширину 17, 5 см. Толщ ина пластин для резьбы подчинялась определенным стан дартам и составляла около 8 мм. Очень немногие сохранившиеся византийские костяные рельефы имеют 11 мм в толщине или более тонки, чем 8-миллиметровые. Анализируя икону «Распятие» из музея Метрополитен в Нью-Йорке[334], Э. Катлер писал: «Фон этого рельефа столь тонок, что становится прозрачным. Это особенно заметно, если пластину поместить перед свечой: фигуры при этом будто перемещаются, поворачиваясь к распятому Христу»[335].

Молящиеся могли наблюдать, как огонь от свечей отражался в многочисленных микронеровностях фона, создавая мерцающий эффект от бликов, которые двигались при колебании в воздухе света свечи. Таким образом возникала эфирная движущаяся среда, где нет четких контуров, все сливается, становится воздушным. Фигуры вырезались с учетом реальной светотени, которая перемещалась в зависимости от источника света и угла, под которым рассматривался рельеф. Творчество резчиков по слоновой кости было обращено к внутреннему миру человека и его вере в Бога, все служило одной цели: создать видимое подобие Божественной сущности.

От X–XI вв. инструменты для резьбы по кости до нас не дошли, кроме того, нет в исторических документах информации относительно технических приемов, применяемых византийскими мастерами. Произведения резчиков анонимны, не сохранилось никаких трактатов об этом виде искусства, поэтому все сведения можно получить при непосредственном анализе резных изделий. На сохранившихся иконах находятся следы от инструментов. Э. Катлер писал: «Иногда поверхность рельефов представляет собой смешение направленных под углами друг к другу следов от различных инструментов»[336]. Это можно наблюдать на обороте иконы «Уверение Фомы» из Нюрнберга[337].

Так как характер обработки слоновой кости не изменился, то и инструменты, применяемые византийскими мастерами, незначительно отличались по форме и размеру от инструментов, используемых в настоящее время. Видимо, с помощью долота резчики формировали рельеф фигур, а инструменты, типа напильничков разной формы, использовали при резьбе кивориев, при проработке ликов или складок, а также в любой части рельефа, где ощущался недостаток места для широких движений долота.

Оборотная сторона пластины. Уверение Фомы. Слоновая кость. Х в. Нюрнберг. Национальный музей

Слоновая кость – материал недостаточно однородный, слоистый, поэтому резчику нужно было предугадывать осложнения, которые могли возникнуть при работе. Резчики предпочитали размещать изображение вдоль слоев кости, а срезать материал – под углом или поперек слоев. Изображения на кости можно размещать поперек слоев, но тогда производить резьбу трудно, и иногда мастера не справлялись с работой. Пример такого неудачного решения – икона «Распятие» из Нюрнберга[338], отличающаяся довольно слабым исполнительским мастерством: фигуры Иоанна и Богоматери получились слишком массивными. Обработка кости включает в себя различные приемы резьбы: ажурную (на проем), рельефную, объемную и гравировку. Рельеф изделия может быть выполнен как одним из этих приемов, так и их сочетанием, например: объемной резьбы с гравировкой, ажурной резьбы с рельефной. Резьба по кости имеет и свои подразделения: техническая резьба – это резьба кивориев, а художественная резьба – это работа над ликами или складками одежды. Невозможно проследить каждый шаг в процессе производства на отдельно взятой пластине из слоновой кости, но можно попытаться это реконструировать, анализируя все сохранившиеся рельефные иконы X–XI вв. Рассмотрим же поэтапно процесс работы над пластиной из слоновой кости.

В библиотеке Марчиана в Венеции хранятся две рукописные миниатюры XI в… На верхней изображен большой африканский слон, другая миниатюра иллюстрирует первую стадию работы над слоновым бивнем – удаление поверхностного слоя, непригодного для резьбы. Мастера средневизантийской эпохи, как и современные, прежде чем приступить к механической обработке слоновой кости, ее обезжиривали и отбеливали. Затем кость распиливали вдоль слоев на заготовки очень тонкой пилой, смачивая ее водой, потому что из-за нагревания пилы в материале могли образовываться трещины. Следует отметить, что пластинки, распиленные поперек слоев, со временем покрываются трещинами и портят изделие. И, наконец, кость высушивали – очень медленно, чтобы не получалось трещин.

Центральная пластина триптиха. Распятие. Слоновая кость. Конец Х в. Нюрнберг. Национальный музей

Рукописные миниатюры. XI в. Венеция. Библиотека Марчиана

Естественно, что пластина покрывается трещинами только со временем, поэтому, когда мастер вырезал рельеф, он не представлял, каким будет его состояние через 40 или 100 лет. Но поскольку традиции мастерства в этом ремесле складывались издавна, то резчики прекрасно знали о свойствах используемого материала. Видимо, торопливость и отсутствие подходящего материала принудили мастеров воспользоваться для иконы «Восседающая на троне Богородица с Младенцем» из Кливленда[339] пластиной, которая с течением времени покрылась трещинами.

Следующий этап – это прорисовка эскиза, содержащего приблизительные пропорции будущего изображения, на поверхности пластины, выбранной для резьбы. Учитывая отсутствие информации в византийских источниках, невозможно точно сказать, чем это делалось. Предварительно процарапанный на пластине проект с контурами фигур и компоновкой надписей составлялся независимо от источника: рисованной миниатюры или устных инструкций заказчика. Э. Катлер отмечал: «Полезность этого шага может базироваться на том основании, что в абсолюте никакая композиция не была однозначно установлена»[340]. Исследователь приводит пример выполнения сцены «Рождества», где Богоматерь могла быть помещена лежащей ниже хлева слева, как на иконе из Британского музея[341], или справа, как на иконе из Равенны[342], или изображена сидящей, как на иконе из Парижа[343]. Независимо от модели резчик мог, по-видимому, спроектировать любой из перечисленных вариантов. Вероятно, эти разно чтения в рамках одной эпохи объясняются региональным происхождением мастеров или заказчиков.

Пластина «Рождество». Слоновая кость. XI в. Равенна. Византийский музей

Пластина «Рождество». Слоновая кость. XI в. Париж. Частная коллекция

Готовую схему будущего рельефа резчик начинал переводить в объем. Контуры фигур обрабатывались, видимо, изогнутым долотом, а затем между ними удалялся материал с помощью инструмента наподобие современных клепиков. Затем фон пластины мастера осторожно дошлифовывали до толщины 1–2 мм, постоянно проверяя пластину на просвет, чтобы не прорезать ее насквозь. Как только фон начинал светиться, шлифовка прекращалась.

При изначальной толщине пластины около 8 мм на высоту рельефа фигур отводилось до 6 мм. Чудеса виртуозности работы мастеров можно наблюдать на примере оборотной стороны диптиха со сценами «Явление Христа женам-мироносицам» и «Сошествие во ад» из Дрездена[344]. Основание пластины настолько тонкое, что вырезанная фигура Христа просвечивается через слоновую кость. Так как резчики имели возможность распределять фигуры по высоте в пределах 6 мм, то неудивительно, что на рельефах они предпочитали изображать одну большую фигуру или единые в абрисе фигуры, типа Богоматери с Младенцем. Часто мастера использовали рамки, ограничивающие изображения отдельных персонажей.

Перед началом проработки фигур резчики предварительно их разбивали на несколько планов, а затем сверху вниз выбирали материал на каждом отдельно взятом сегменте.

Правая створка диптиха. Сцены «Явление Христа женам-мироносицам» и «Сошествие во ад». Слоновая кость. Середина Х в. Дрезден. Частное собрание

Оборотная сторона правой створки диптиха

Работа над иконой «Вход в Иерусалим» из Берлина[345] заключалась в том, что в первую очередь исполнялась правая рука Христа, фоном для которой являлось само Его тело. Сначала прорезался контур руки, а потом вокруг нее убирался лишний материал. Такие же операции производились при резьбе самой фигуры. Фоном для шествующего на осле Спасителя является скала, находящаяся почти на уровне «окончательного» фона. Подобным образом с соблюдением «этажности» при распределении фонов происходила работа над каждой частью этого рельефа.

Все зависело от мастерства резчика, у которого должно было быть развитое образное мышление, зрительная память и большой опыт, чтобы он мог мысленно представлять себе, где происходит плавный переход от одной формы к другой, которые потом становились ликами, складками одежды и т. д. Нужно подчеркнуть, что движения резца при изготовлении ликов или ветки были схожи, так как происходила выборка одного и того же материала – кости. Другое дело – как именно выбирать ее, формируя при этом отдельные мотивы, – это уже зависело от мастерства самого резчика.

Опытный мастер понимал, что все детали в рельефе нельзя вырезать так тонко и изящно, как бы ему хотелось, потому что прочность самого изделия, возможность его дальнейшей эксплуатации и трудоемкость работ не позволяли этого сделать. Поэтому особенно тщательно резчики прорабатывали лишь некоторые детали рельефов, например колонны и кивории. Можно сравнить исполнение двух икон: пластину со сценой Рождества из Британского музея[346] и триптих с изображением на центральной пластине сцены Успения из Мюнхена[347]. В первом памятнике фигуры вырезаны виртуозно, но в целом рельеф производит впечатление чрезмерной массивности. Во втором рельефе благодаря ажурным кивориям и сквозным колонкам создается объем и подобие пространства, ощущение реальности полета ангелов. Хотя нужно отметить, что качество резьбы фигур данного произведения слабее, чем на иконе «Рождество», но даже этот недостаток нивелируется рядом декоративных деталей, которые в итоге задают тон изображению в целом.

Кивории, декоративные обрамления, оформляющие евангельские сюжеты и отдельные изображения, производились всеми мастерскими и выполнялись с учетом профессиональных возможностей мастеров и стоимости заказа. Любой хорошо выполненный киворий – это удорожание изделия, придание ему отпечатка богатства и изысканности, а всему изображению – пространственного объема.

Резьба кивориев имеет собственную технику. Сначала на костяной пластине вырезали фигуры, при выполнении которых края пластины должны быть крепкими, чтобы резчик мог работать, опираясь на них руками и не опасаясь что-либо сломать. И лишь потом вырезались кивории, при работе над которыми мастерам уже можно было опираться руками о стол.

Характерная черта кивориев – их ажурная прорезная поверхность, делающая резьбу похожей на тончайшее кружево. Всю работу над этим элементом рельефа мастера выполняли с помощью инструментов, напоминающих современные резцы-штихели, используемые для обработки плоских и криволинейных поверхностей при гравировке по металлу. У кивория иконы «Вход в Иерусалим» из Берлина[348], где небольшая часть потеряна, на открывшемся основании видны слабые признаки выбирания материала.

Сначала внешнюю поверхность кивория резчики выравнивали инструментом типа напильника, потом на нее переводился рисунок с эскиза, разработанного заранее. Все линии рисунка прокалывались тонким острием инструмента типа шила. Затем, до выборки материала из-под кивория, на его внешней поверхности просверливали отверстия. Прорези выполняли осторожно, тонко заточенным инструментом в виде стилета. Выпилив полностью все участки сквозного фона, резчики дорабатывали их инструментом, подобным напильнику. И лишь потом производилась выборка материала под просверленным массивом кивория продольным движением снизу вверх инструмента наподобие стамески или штихеля.

На данном этапе резчики работали особенно осторожно, потому что выбирание материала под киворием толщиной около 2 мм трудно было проконтролировать. Особенно ювелирно приходилось работать около перемычки, соединяющей верхнюю часть кивория с пластиной. В этом месте материал был особенно хрупким. Важно отметить, что в дальнейшем при неудачном использовании и хранении памятника тонкий край этой перемычки часто легко ломался. Заключительная моделировка мелких деталей ажурного плетения кивория производилась инструментом типа клепиков или штихелей.

Если суммировать основные признаки технико-стилистической системы костяных икон Х – XI вв., то можно отметить существование отлаженного комплекса приемов, применяемых в мастерских того времени. Единым принципам соответствовало соотношение рельефа и архитектурной декорации. Многие элементы рельефа, не превышающие по высоте рамок обрамления, как бы ограниченные ими, выполнены на грани возможного. Главное в резной иконе – фокусирование взгляда на фронтальной фигуре. Изначальная толщина пластин редко превышала 8 мм, и при создании на такой тонкой пластине рельефной фигуры, которая к тому же была плотной и массивной, очень важно было прикрыть икону с торцов, для чего вырезались колонки и кивории, поскольку иначе изображение при взгляде сбоку смотрелось бы недостаточно выразительно.

Для создания эффекта «осязаемости» объектов изображения резчиками особенно тщательно прорабатывались все мелкие детали: лики, складки одежды, а также атрибуты персонажей. Эти элементы, будучи значительно мельче по сравнению с фигурами, могли быть вырезаны более объемными. При этом достигался определенный эффект: чем рельефнее были складки, тем объемнее выглядела фигура, которая была исполнена в низком рельефе.

В некоторых произведениях способ обработки складок порой даже способен был передать состояние персонажа. Можно сравнить три рельефа, изображающие сцену Рождества. На иконах из Парижа[349] и из Британского музея[350] фигура Богородицы несколько непропорциональна – при мощных бедрах, ноги Ее немного укорочены и поставлены параллельно; вся фигура немного развернута, голова приподнята, мышцы напряжены, а тело словно спеленуто. Учитывая символическое значение данной детали, можно сделать вывод, что для подобных икон был использован единый образец. В плане же стилистики рельефа ребристые, негнущиеся складки одежд образно передают тревожное состояние Девы Марии.

Фигура Богоматери, изображенная на верхнем регистре сохранившейся половины диптиха из Лондона[351], пропорциональна и соразмерна, силуэт лежащей Марии полон гармонии и естественности. Все складочки одежд хорошо зашлифованы и ювелирно проработаны. Тщательно вырезаны тонкие пальчики Марии и изящный узор из мелких клеточек на полукруглом ложе, на котором она лежит, что дополнительно придает рельефу изысканность. В итоге создается благостный умиротворяющий тон всего изображения.

За счет разного характера выполнения складок может достигаться эффект движения персонажа, как на иконе «Коронование императора Константина VII Багрянородного»[352]. Простота хитона Христа контрастирует с узорочьем роскошных одежд императора, тяжесть которых подчеркнута свисающим вниз лором, украшенным ожерельем, вырезанным в виде ровных клеточек. На хитоне Иисуса складочки мелкие, и по сравнению с фигурой Константина его образ становится легким, возвышенным, дающим ощущение ничем не ограниченной свободы. И. А. Мишакова писала: «Близость и в то же время глубокое различие природы человеческого и божественного виртуозно воплощены в рельефе»[353].

Император Константин изображен в моленной позе, в состоянии сосредоточенного самоуглубления, со склоненной головой и простертыми к Христу руками. Обе фигуры вырезаны в одной плоскости, но Иисус стоит на небольшом возвышении. За счет такого расположения персонажей и поворота слегка налево фигуры Константина создается эффект движения Христа вперед. Тонко проработаны на правой ноге Иисуса характерные складочки, каждая из которых начинается с середины бедра и показывает натяжение материи на ноге, что бывает только при движении. По левой стороне тела, которая находится в спокойном состоянии, складки спадают отвесно вниз. Можно говорить о том, что пластика левой стороны фигуры статична, правая же представлена в стремительном движении вперед, за счет чего возникает иллюзия шага.

Половина диптиха. Шесть сцен из жизни Христа. Слоновая кость. XI в. Лондон. Музей Виктории и Альберта

Фон на резных иконах выбран ровно и неглубоко, он тщательно сглаженный, потому что неровности помешали бы созданию иллюзии объемности изображения. Решению задачи объемной нюансировки изображения помогала особая декоративность рельефов, заключающаяся в обильном применении тонкослойной орнаментики, покрывающей рамки, одежду и т. д. Например, орнаменты на ножках тронов, как на иконе «Восседающая на троне Богородица с Младенцем» из Кливленда[354]; зигзагообразные рамочки, окружающие лики персонажей; орнаменты на одеждах, как на иконе «Христос коронует императора Константина VII Багрянородного»[355]. Шероховатые части изображений (в пупырышках, клеточках, мелких складочках, бусинках) исполняли роль своеобразного обрамления, которое благодаря своей контрастности выделяло открытые плоскости и приковывало к ним взгляд зрителя.

Умение тщательно проработать мелкие детали в итоге становится показателем мастерства. Часто на этапе детализации выявляются досадные просчеты, совершенные в результате небрежности на последних стадиях работы или некомпетентности, проявленной на более ранних ее этапах. Например, нет ног у людей на иконе «Вход в Иерусалим» из Берлина[356], что, однако, никак не снижает художественного значения образа.

Поверхность костяных пластин полировалась, чтобы усилить естественный блеск материала. На иконе «Воскрешение Лазаря» из Берлина[357] Э. Катлер отметил своеобразное движение, создаваемое тщательно продуманной полировкой. В потоке света оказываются лишь фигуры Христа и Лазаря. Благодаря этому выделяется узловой момент сцены, что облегчает ее понимание зрителем[358].

Выполнение надписей было достаточно ответственной операцией, при которой следовало соблюдать точность каллиграфических деталей. Важно было придерживаться идентичности исполнения подобных букв и шрифтов, например: чтобы буква «А» в разных словах была одинакова. Надписи выполнялись после изготовления рельефа. На него подкладывались защитные подставочки, чтобы не опираться на вырезанные элементы. При работе нужно было правильно держать изделие, чтобы его не сломать, а при вырезании надписи – не прорезать фон насквозь. В любой момент инструмент мог соскользнуть и повредить уже законченную работу. Но если бы надпись была сделана заранее, то некоторые ее буквы могли быть повреждены инструментом, вырезающим другие детали рельефа. Ошибки в орфографии или повреждения текста могли разрушить эффектность изображения в целом: информация, содержащаяся в одном-единственном слове, намного более точна, чем переданная изгибом складки одежды или деталями пейзажа.

Иконы из слоновой кости X–XI вв. изначально не были монохромными, но сохранились в лучшем случае только следы золочения и окраски. Золотились преимущественно нимбы, волосы персонажей, части складок, а также атрибуты: короны и кресты. И это не случайно. Созвучие блестящей белизны слоновой кости и сверкающего золота, придававшее изделиям праздничный вид, было популярно еще в античности.

Триптих с изображением сорока мучеников и воинов, хранящийся в Санкт-Петербурге[359], был раскрашен. Исследование остатков краски на поверхности памятника позволило К. Коннор установить, что изначально на нем существовали не только хорошо видимый сейчас синий фон и позолоченные детали. Отдельные элементы рельефа были покрыты розовой, голубой и зеленой краской[360]. Кроме того, о произведениях «живописной группы», к которым принадлежит этот триптих, А. Гольдшмидт и К. Вейцман писали: «Остается открытым вопрос: были ли, вообще, раскрашены рельефы “живописной группы” так же, как миниатюры, которые были взяты в качестве образца для резьбы?»[361]

У большинства костяных икон следы краски могут быть обнаружены только через микроскоп. Обычно исследователи находят их в углубленных местах рельефов. Видимо, окраска была естественно стираемой: на ускоренное расслаивание краски могло влиять изменение температуры, при которой сохранялись памятники. Возможны были и поздние вмешательства.

Существовало два основных метода соединения, которые позволяли створкам триптихов двигаться свободно и без поломки, как дверям между карнизами. Один метод соединения представлен на триптихе с центральной пластиной «Распятие» из Берлина[362]: металлические стержни вставлены во внутренние пазы центральной пластины, тем самым скрепляя ее с боковыми створками. Другой способ применен на триптихе с изображением на центральной пластине сцены Рождества из Парижа[363]. Это шарнирное устройство, присоединенное одной стороной к центральной пластине триптиха, а другой – к ее боковой створке.

Вероятно, у каждой мастерской была определенная специализация в производстве изделий. Для «живописной группы» характерными являлись триптихи, одиночные иконы, пластины с праздниками, отдельные сцены в архитектурном обрамлении; для группы изделий круга императора Романа – в основном триптихи, реже диптихи, одиночные иконы. «Группа триптиха» названа так по самой популярной в средневизантийский период группе изделий, хотя сохранились еще диптихи, пластины с праздниками и отдельными сценами. Изделия «рамочной группы» – это в основном одиночные иконы и пластины с изображением праздников. «Группа Никифора» по разнообразию изделий является самой богатой: до нашего времени дошло большое число простых икон и триптихов.

Византийские резчики по кости, кроме технического мастерства, обладали и таким качеством, как изобретательность, которая проявлялась при соединении изобразительных элементов из классической мифологии и библейских эпизодов. Выучка мастеров, арсенал изобразительных мотивов, используемых ими, поражают многообразием стилистических и художественных особенностей. Изделия, украшенные с применением различных технических приемов, позволяют яснее представить роль основных слагаемых византийского искусства: античного и аскетического начала. И. А. Мишакова писала: «Эти роскошные рельефы максимального для кости размера – одно из высших достижений византийской скульптуры… Наследие античности становится лишь грамматикой художественного языка, который служит для создания новых, проникнутых христианским духом образов»[364].

Примером подобного соединения идеального и житейского является великолепная по качеству исполнения резная икона «Вход в Иерусалим» из Берлина[365], на первом плане которой сидящий на земле отрок с огорчением смотрит на свою ногу. Прообразом здесь послужила античная статуя, изображающая фигуру Спинарио, мальчика, удаляющего занозу у себя из ноги. Спинарио не является, по словам авторов каталога «Слава Византии», «языческим символом идолопоклонства, над которым одерживает победу Христос. Скорее он – символ невинности детей»[366].

На рельефе под изящно вырезанным киворием вход Христа в Иерусалим изображен как сцена, напоминающая позднеантичные изображения входа императора в город. Иисус, восседающий на осле боком, с обращенным вперед ликом, благословляет правой рукой. Слева и справа изображены группы горожан, встречающих Мессию в воротах Иерусалима. Ландшафт на фоне пластины слева, а справа – вид города вырезаны на незначительной высоте рельефа, по центру иконы на заднем плане выделяется дерево пальмы, ветви которого значительно подняты над фоном. На дереве находятся два отрока в коротких туниках.

Э. Катлер писал: «Едущая фигура Иисуса вырезана в более высоком рельефе, чем все другие персонажи на иконе. Эффект движения усилен светом, который, в зависимости от поворота головы Христа, отражен сначала его правой рукой, а затем левой рукой. В один момент голова Иисуса находится в профиле, в следующий – является почти в профиль»[367]. Этот эффект достигается еще и за счет того, что в более высоком рельефе выполнена не вся фигура Христа, а Его левая рука и ноги, а также осел, на котором сидит Мессия. На правой стороне одежд Иисуса складок мало, а на левой – много; благодаря этому контрасту создается ощущение игры светотени, усиленной за счет блеска гладких мест на теле осла: шеи, головы, крупа и задней части, сильно отражающих свет. Небольшой поворот шеи и головы осла, подъем его передней правой ноги также добавляет определенную динамику в изображение: кажется, что животное сейчас шагнет.

Триптих с центральной пластиной «Распятие». Слоновая кость. Х в. Берлин. Музей позднеантичного и византийского искусства

Все группы персонажей на иконе расположены в разных пространственных зонах, в соединении разно направленных поз и движений. Многообра зие ракурсов персонажей накладывается на основ ную «профильную» диагональ, которая проходит по заднему плану рельефа около горы и дерева, благодаря чему достигается эффект перспективного расширения света, проникающего сверху через киворий и своеобразно освещающего путь перед Христом.

Производство икон из слоновой кости в Х – XI вв. не привело к поступательному развитию технических, иконографических или стилистических компонентов рель ефов. Наряду с первоклассными шедеврами выполнялись и менее качественные, недорогие изделия. Э. Катлер на фоне имевшей место теории последовательного развития методов и стилей считает, что было бы более плодотворным допустить «сосуществование рельефов, вырезанных в разнообразии техник»[368]. Анализ сохранившихся костяных икон, созданных резчиками различных мастерских, дает основание говорить о том, что в средневизантийской пластике сосуществовали не разнородные стилевые направления, а, скорее, различные приемы выполнения резьбы разными мастерскими.

Тиражированные образы, упрощенность резьбы характерны для многих рель ефов этого периода. Сходны типы ликов, приемы декоративной проработки одежд. Эти признаки вскрывают стойкость ремесленных штампов. Новации угадываются лишь в деталях: в трактовке движений, камерности композиционных решений, ритмической значимости каждой линии. Однако рельефные костяные иконы со строго прямоличными и как будто несложными ракурсами изображенных фигур исполнены непосредственности, глубокой религиозности, чувством «высшей» красоты и гармоничного покоя, не случайно выступают в качестве образца роскоши и средства выражения интеллектуальных, религиозных и эстетических понятий и установок византийского мира Х – XI вв.

А. В. Рындина

Технология русских «Икон в храмцах» в контексте общехристианской традиции. Рождение локальных вариантов

Симеон Солунский, обобщая святоотеческую традицию отношения к «веществу», в начале XV в. писал: «Надобно почтительно обращаться со всякой вещью, посвященной имени Божию, каковы и глина, и камень, и дерево и пр., потому что все освящено божественным именем, исполнено благодати и подает благодатные дары и освещение». Эта позиция, «неудобная» в Синодальную эпоху с ее отношением к церковной пластике как проявлению язычества и «латинства», возродилась в русской науке последнего двадцатилетия в исследованиях о «малых формах» средневекового искусства и скульптуры. Конечно, остаются в силе все существовавшие ранее позитивные аспекты исследования, начиная с музейно-вещеведческого анализа и кончая стилистическими характеристиками произведений. Однако мотив «маргинальности» названного художественного и литургического «мира» порой еще звучит в русских и зарубежных трудах.

В этом плане радует позиция А. Грабара, который, характеризуя драгоценные предалтарные иконы в Византии, поставляемые в отдельных киотах, полагал, что именно рельефные формы в храмах давали верующим возможность максимально соприкоснуться с милостью Божией. Резонно думать, что этот момент был един для восточнохристианского мировоззрения. Применительно же к материалу русскому важно выявить не только моменты всеобщие, но, как увидим, и особые.

Так или иначе, важно понять, что в рамках обозначенной темы нет ничего второстепенного. Даже такие аспекты, как выбор техники исполнения предмета в металле, дереве или кости, имеют некий сакральный смысл, определяемый древнейшими представлениями о сущности Бога, человеческой природе, материи и т. д.

Вспомним хотя бы московские серебряные литые наборы для убранства литургических предметов XIV–XV вв. Еще из Ветхого Завета мы узнаем о посвящении серебряных изображений Господу: «…это серебро я от себя посвятила Господу для сына моего, чтобы сделать из него истукан и литой кумир…» (Суд 17, 3). В Псалтири неоднократно употреблен образ переплавленного серебра: «Слова Господни – слова чистые, серебро, очищенное от земли в горниле, семь раз переплавленное» (Пс 12, 11).

Сам же процесс литья, в свою очередь, пронизан глубоким смыслом в аспекте проблемы воплощения, сущности составного естества Христа. Например, Максим Исповедник состояние обóженной природы сравнивает с железом, раскаленным огнем и остающимся по своей природе железом[369]. Еще выразительнее суждение Феодорита Киррского: «Было бы крайней глупостью называть союз Божественного и человеческого смешением… При нагревании золота оно воспринимает цвет и энергию огня, но при этом не теряет своей собственной природы. Так же и Тело нашего Господа»[370].

Изготовление на Руси и широкое употребление литых наборов для евангельских окладов, кадильниц, панагий и крестов, мощевиков активно начинается с рубежа XIV–XV вв. в связи с особым характером эпохи. Представляется несомненной связь этого факта с теми учениями об обóженной плоти, о ценности индивидуального и материального, которые приобрели столь актуальное звучание в эпоху исихазма. Не случайно именно в это время на Руси возникает и феномен «иконы на рези» (статуя Николы из Можайска в ГТГ).

Тема человеческого тела и его ценности не раз будировалась в среде так называемых апологетов. Согласно Иоанну Дамаскину, и восшествие Христа от земли на небо и нисшествие обратно – суть действия тела[371], то же самое сказано и о человеке после искупительной жертвы: «Открыты врата рая, наше естество село одесную Бога»[372]. Федор же Студит и патриарх Никифор считали, что историк Евсевий, отрицающий истинное значение плоти, отрицал и реальность Боговоплощения[373]. Естественно, что Григорий Палама развил и конкретизировал это учение. Согласно Паламе, душа любит тело и пребывает с ним в неразрывном единстве, в теле же Христа «обитает вся полнота Божества телесно»[374]. Как заметил В. Лосский, манихейское презрение к телесной природе чуждо православному подвижничеству[375]. «Мы не прилагаем наименование “человек” душе или телу в отдельности, но обоим вместе, ибо человек был создан по образу Божию, – заключает Палама, – ибо тело тоже имеет опыт вещей божественных, когда страстные силы души… оказываются преображенными и освященными»[376]. Это преображение и освящение обóженной плоти видимо знаменовали литые золоченые фигурки в памятниках литургического искусства XIV–XVI вв., создаваемые в эпоху еретических шатаний, когда отрицалась сама святость мощей, икон и церковных таинств. Перед нами уже явление чисто русское, не имеющее аналогов в византийском мире, за исключением группы молдо-валашских панагий XVI в.

Продолжая размышления о «веществе», вспомним, как интерпретировал догмат VII Вселенского собора об иконах тот же Дамаскин: «святые и при жизни были исполнены Духа святого, также и по смерти их благодать св. Духа неистощимо пребывает и в душах, и в телах, лежащих во гробах, и в их чертах, и в их изображениях»[377]. Именно это «драгоценное тело» передается в серебряном литье и в русской деревянной скульптуре, где надгробные фигуры святителей, преподобных и деревянные статуи – «иконы на рези» – отдельно монтировались на крышу саркофага или киотную стенку.

Можно добавить кое-что и в связи с каменной пластикой, широко распространенной на Руси вплоть до XVI в. в виде наперсных резных икон. Помимо общеизвестных фрагментов из Евангелия, апостольских Посланий, Откровения Иоанна Богослова (Христос – краеугольный камень, камень живой, избранный, драгоценный, белый камень, на котором написано новое имя, и пр.) следует вспомнить многозначительную метафору, заимствованную Григорием Богословом из Оригена и Филона Александрийского: «покрытый камнем» человек – это человек, стремящийся к Богу, камень – слово, ставшее плотью, воплощенный Бог, Христос, как камень, укрывающий нас от всепоглощающего огня Его присутствия[378]. Таким образом, наперсная каменная икона не просто святой образ, оберег или вместилище для реликвии, но и постоянное присутствие Бога, защищающего нас.

Самым сложным в контексте настоящей темы является вопрос толкования догмата VII Вселенского собора в связи с каноничностью или неканоничностью скульптуры в христианском мире. Иоанн Дамаскин, посвятивший немало усилий раскрытию догмата об иконопочитании, со ссылкой на Писание не раз порицал поклоняющихся предметам, вырезанным на металле или камне[379]. Однако речь идет здесь не о материале изображения, а его внутренней сути, в данном случае о том, что резанные эллинами произведения были жилищами демонов, которым приносились жертвы.

Тем не менее, скульптурные изображения христианский мир знал издревле. Евсевий описал статую Христа, воздвигнутую евангельской кровоточивой женой в Панеиде[380]. Хотя отношение к статуям было осторожным – по источникам порой прослеживаются их сопоставления с человеческим телом. Так, например, в Житии Федора Эдесского сказано, что святой соблюдал в своей келье такое полное молчание, что имел сходство с бронзовой статуей. Аналогичные сравнения имеют место и в связи с въездом императора Констанция II в Рим[381]. Здесь, конечно, имеется в виду бестрепетная твердость металла, уместная при описании св. подвижника, равно как и гордого триумфатора.

Способы «освящения» каменного изваяния после победы христианства над язычеством и факты существования резных икон описаны в мартириуме апостола Андрея в связи с чудом в Синопе: св. Андрей приблизился к каменной статуе, начертал на ней знак креста и заставил ее исторгнуть воду[382]. Аналогичный эпизод обнаруживает Житие св. Панкратия, усмирившего буйного демона, оби тающего в каменном идоле[383]. Однако особенно показательные сведения содержатся в Деяниях апостола Андрея. Оказывается, была исполнена мраморная его икона, совершенно походившая на святого[384]. Этот факт серьезно корректирует негативную позицию Иоанна Дамаскина. Любопытно, что и чудо в Синопе, и описание названного рельефа связаны с личностью ап. Андрея. Перед нами древнейшие агиографические данные, свидетельствующие о понимании христианами силы воздействия пластики и начале изготовления св. образов из камня, долженствующих запечатлеть черты первообраза. Здесь уместно вспомнить тот же догмат об иконопочитании, где сказано, что иконы могли быть написаны красками, дробными камнями (мозаика) или исполнены «и из другого, способного к тому вещества»[385]. Известия, подобные вышеназванным, позволяют видеть за «другими веществами» – камень, дерево, кость и пр. Действительно, Византия оставила множество рельефных икон[386], которые не только были частью сакрального убранства храмов, но и имели порой славу чудотворных образов.

Есть основания предполагать, что подобных памятников в Византии было немало. Однако выявить их не всегда возможно. И дело не только в массовом их уничтожении иконоборцами, но и в терминологической идентичности их обозначения в источниках, подобно живописным образам (и то и другое – икона). Поэтому выявлять древнейшие пластические образы можно лишь предположительно. Не исключено, что рель ефной была икона Христа (Спас на мраморе), которая находилась слева от царского входа Софии Константинопольской, где над порталом была мозаика «Император Лев IV перед Христом» (886–912), а справа – чудотворная Богоматерь Иерусалимская. Мы усматриваем в их сопряжении буквальное суммирование догмата об иконопочитании (живописная икона, мозаика и икона «из другого… вещества»).

Не исключено, что рельефной была и чудотворная Одигитрия в соборе г. Лидды (так наз. Римская), которая, согласно сказаниям, явилась в виде Нерукотворного образа на мраморе, причем каменотесы Юлиана Отступника не могли счистить образ со столпа.

В христианском мире, в частности в Византии, не только каменные, но и деревянные скульптуры имели за собой евангельские традиции, запечатленные, правда, в латинских источниках IX и XII вв. с опорой на древнейшие сведения. Такова легенда о луккском епископе Гвалефреде, где говорится о существовании в Иерусалиме VIII в. святого изваяния Христа, созданного свидетелем крестной казни Никодимом[387]. Именно к нему восходит, видимо, широкий круг резных распятий, подражающих знаменитому «Volto Santo», по преданию перевезенному в Лукку. Из легенды о Шимоне Киево-Печерского патерика ясно, что на Руси в XI в. эта святыня бала известна[388]. «Распятия», ориентированные на легендарное Никодимово изваяние, широко бытовали в Каталании, Оверни, Италии, Скандинавии на протяжении XI–XIII вв.[389]. Самое важное то, что в основе предания лежит мысль о святости скульптурного образа, восходящего к евангельским событиям. Евангелист Лука – первый автор богородичных образов, Никодим – создатель древнейшей резной «иконы Страстей Христовых».

О том, что в христианском мире, в частности в Византии, имели место рельефные иконы не только в камне, свидетельствуют и древние проскинитарии. Западный паломник Аркульф в конце VII в. видел в Константинополе, как фанатик из числа иконоборцев срывал со стены дома резное в дереве изображение Богоматери[390].

Стоит вспомнить и то, что иудеи называли христиан «чтителями деревянных богов»[391]. Правда, тут можно видеть и намек на деревянные иконные доски. Так или иначе, даже Ветхий Завет, на что ссылается Иоанн Дамаскин, защищая произошедшее от Бога «вещество», предписывал знать «и каменное дело, и различные древоделства во всех делах»[392]. Проблему еще в IV в. «резюмировал» Иоанн Златоуст, утверждая, что «различие вещества не оскорбляет достоинства образа»[393].

Если романский мир «получил» скульптуру через фигурные реликварии из дерева, то Византия наследовала традиции античности. На вопрос о существовании здесь круглой скульптуры в камне некоторые древние источники косвенно дают положительный ответ. Так, в июне 726 г., когда арабы осадили Никею, осажденные с молитвами толпились возле образа Богоматери. Один солдат швырнул в него камнем, отбив изображению ногу[394]. Последнее позволяет видеть здесь трехмерную статую. Есть и более поздние данные об изваяниях такого рода. Речь идет о времени царствования Михаила III Пьяницы (IX в.). Император на частной арене во дворце св. Мамы нередко принимал участие в бегах. В таких случаях статуя Пресвятой Девы, водруженная на императорском троне, «заменяла» собой царя[395].

Возвращаясь к деревянным «Распятиям» круга «Volto Santo», следует отметить, что они могут пролить свет на некоторые технологические особенности русских «икон на рези», о которых речь пойдет ниже. На таких распятиях не только крест изготавливался отдельно – отдельно вставлялись руки и ноги. На тыльной стороне фигуры было два отверстия: одно на спине (для крепления на крест), другое ниже пояса, до самого конца одежд, куда, как в ковчег, помещались ноги; вставной были и голова.

Можно сделать некоторые предположения о природе такой техники в средневековых памятниках резьбы. Что касается западноевропейского искусства, то с развитием культа святых и их мощей, с умножением реликвариев стали делать не только цельные статуи-реликварии, но и бюсты, руки и ноги, содержащие части св. тел, оправленные в драгоценные металлы с камнями и жемчугом, так называемые говорящие реликварии. В данном «разделении» следует видеть и более общий смысл, единый для Востока и Запада. Такая техника, несомненно, имела буквально литургический смысл, обусловленный актом евхаристии: «сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов». Что же касается других персонажей – следует помнить, что в святоотеческой литературе Тело, освященное прикосновением Святого Духа, понималось как согласное соединение частей, имеющих порядок и особое назначение в деле духовного совершенствования (глаза, уши, руки, ноги, чрево и т. д.). Более того, не исключено, что «…раз “Тело Христово” регулярно подвергается разделению и раздаче в обряде евхаристии, то, может быть, и тело праведника достойно такого же обращения? Например, Житие Нифонта, который сам после смерти чуть не подвергся расчленению, содержит эпизод, когда святого во время евхаристии посещает весьма натуралистическое видение Агнца-Младенца, разрезаемого ножом на дискосе»[396].

В этом случае вполне резонно с канонической точки зрения «разделить» и резное изображение святого на части в процессе изготовления сакрального предмета. Видимо, русские «иконы в храмцах» не возникли спонтанно, а были подготовлены древнейшим опытом делания священных фигур, имевших в основе евангельскую традицию, известную на Руси через Киевскую Русь и активизированную в силу особенностей эпохи именно в конце XIV в.

Конечно, эти предварительные позиции отнюдь не исчерпывают массив проблем в связи с русской средневековой пластикой в целом и даже с одним древнейшим памятником – Николой из Можайска. Однако учесть наблюдаемые аспекты небесполезно для дальнейшего продвижения к истине.

* * *

Технология русских резных образов исследована весьма фрагментарно. Причин тому много: длительное пребывание памятников вне сферы внимания ученых, отношение к миру «икон на рези» как к проявлению фольклорного пласта религиозной культуры, пребывание многих киотных статуй в отдаленных регионах России и по церквям, где ознакомление со скульптурой затруднено наличием металлических или тканых «одежд» и др.

К сожалению, сами ученые и реставраторы при составлении каталогов отдельных собраний и даже в публикациях «новых открытий» отнюдь не всегда тщательно описывают пластическую структуру памятников, число составных элементов, обработку оборотов фигур, способы сочленения деталей, место и характер клеевых швов и даже характеристику древесных пород.

Правда, активизация внимания к русской деревянной скульптуре в последние два десятилетия понемногу сдвигает проблему с мертвой точки.

Некоторые важные моменты технологии киотных резных икон, хотя и фрагментарно, были затронуты в статье В. М. Шахановой 1996 г.[397] С большим перерывом появилась работа Г. С. Клоковой о способах изготовления русской деревянной скульптуры для предисловия к каталогу выставки «Животворящее Древо», состоявшейся в 2006 г. в Риме и Виченце[398]. В ней сжато сформулированы основные позиции в связи с технологией, материалом, эволюцией структуры резных фигур во времени, равно как и грунтов, паволоки, живописной обработки поверхности. Однако сам вещевой материал настолько разнообразен и сложен, что в краткой статье выявить все способы строения формы с ее региональными и временными дефинициями едва ли было возможно.

Достаточно скуп и сам состав приводимых автором ранних произведений, но при этом отчетливо характеризуются признаки позднего «слоя» киотной резьбы, подробно описанные в вариантах никольских фигур XVIII–XIX вв. Однако самые «проблемные» и сложные по технологии и разнообразию типологических решений памятники XVI и XVII вв. требуют развернутого и подробного анализа, что сегодня вряд ли осуществимо в полной мере, хотя усилия такого рода имеют место.

Так, В. Г. Симонов в своем «эссе» о технологии древнерусской полихромной пластики[399] предпринимает попытки выявить не только общность ее со скульптурой западноевропейской, но и особость в приеме активного применения русскими мастерами вставных деталей без «видимой технологической необходимости». Помимо выявления общих функциональных и технологических закономерностей в строении ряда фигур XVI в. (св. Николай из Архангельска и голова изваяния Богоматери из Нижегородского музея), автор допускает возможность религиозно-догматической мотивации «отдельности» таких деталей, как головы персонажей, что ведет «отсчет» от древнего изваяния из Можайска. Автор при этом не исключает, что в случае с архангельской статуей вставная голова могла быть мотивирована склеенностью статуи из двух половин.

При всей важности этих наблюдений, подбор примеров здесь представляется достаточно «случайным» и общая картина технологического «движения» во времени в итоге не складывается.

Приходится сожалеть, что многолетние труды реставраторов, работающих с деревянной скульптурой, находят отражение лишь в отдельных статьях[400], а «кухня» остается в архивах.

Мы абсолютно далеки от притязаний «высветить» проблему во всей полноте, однако все же берем на себя смелость порассуждать об источниках русских «икон на рези» и об обусловленности ряда аспектов их технологии изначальным смыслом древнейшей средневековой скульптуры с ее структурой и сакральными функциями.

Ключевой в контексте настоящей темы является статуя-горельеф св. Николая конца XIV в. из Можайска, исходный для истолкования смысла технологии и общестилистических основ обширного круга русских резных икон вплоть до XIX в.[401]

Именно по этой причине изваяния святителя Николая станут основным объектом нашего внимания в первой части настоящей работы.

С синодальной эпохи русская традиционная храмовая скульптура толковалась в церковной практике, а затем и в науке как проявление языческих верований и с петровского времени изгонялась из храмов. Специальное исследование этих памятников в последние десятилетия позволило развенчать названную позицию и отстоять высокий духовный и художественный статус «икон на рези», понимание которого было блокировано априорными «установками».

* * *

На Руси существовала своя сакральная топография, но в отличие от Запада проявляла себя она не только в величии огромных храмов или изобилии чтимых реликвий, а в созидании объектов моления вне критериев латинского «религиозного материализма». Здесь преобладал «реализм символический», тенденция к воссозданию святого места. Например, первые храмы XIV–XV вв., где устанавливались деревянные изваяния Николая Чудотворца (Можайск, Мценск), становились «знаками» Бари на русской земле, отмечающими западные рубежи Московского государства как дорогу к мощам святителя, а не просто маркирующими направленность политических притязаний великих князей и митрополитов.

Останки святых в глазах верующих обладали не только мощной целительной энергией, но и защитной силой, способной обеспечить охрану города и государства от нашествия иноплеменных и притязаний еретиков. Нередко именно возле них короли приносили присягу на верность народу.

Пластические произведения на Западе изначально являлись фигурами-реликвариями. Они состояли из деревянной сердцевины, обложенной листовым золотом, и устанавливались за престолами или в храмовых криптах[402]. В средневековой Руси «иконы в храмцах» занимали не менее почетные места в пространстве храмов – по сторонам от Царских врат в местном ряду иконостасов либо за клиросом, где, согласно традиции, нередко ставились раки с мощами, хотя были «моложе» своих западных аналогов по крайней мере на пять веков.

К сожалению, сами «храмцы» сохранились на Руси лишь в памятниках не ранее конце XVI – начала XVII в., поэтому современное восприятие древних экземпляров далеко от изначальной полноты. Теперь мы видим только «фигуры», а не концептуально продуманные конструкции, чаще всего трехстворчатые, которые затворялись как истинные вместилища святости.

Думается, что русские резные статуи св. Николая, начиная с Можайской, имели не только конкретный художественно-типологический ориентир, но и некие общие свойства, обусловившие их положение в сакральном пространстве храмов.

Как известно, ключевой элемент «иеротопического», или «изначального», размещения священного может быть найден в сакрализации и эстетизации мертвого тела как локализованного субъекта чувств и памяти[403]. Этот момент, несомненно, отразился в размещении западных фигурных реликвариев.

Хотя русские «иконы на рези» ранней традиции (XIV–XVI вв.) не являлись таковыми в «материальном» смысле, но в структуре своей и в идейном замысле были ориентированы на ту же идею. Здесь первостепенное значение, конечно, имел их изначальный импульс – и содержательный, и фигуративный.

Возможным источником Можайской статуи XIV в. скорее всего была «старинная икона» с серебряной «статуей» святителя со сценами жития начала XIV в., установленная на сербском чеканном престоле 1319 г., исполненном для барийской крипты, т. е. воздвигнутая прямо над мощами св. Николая[404]. Словесное описание ее в источниках не исключает соединения в данной структуре восточно-христианских и латинских характеристик, что типично для сербского искусства конца XIII – первой половины XIV в.

Созвучный синтез традиций улавливается и в раннем слое русских киотных горельефов святителя, притом не только в пластическом решении, форме киотов, имеющих аналоги на почве Италии и Каталании XII–XIII вв.[405], но и в украшенности их металлическими ризами-«одеждами» (серебро с басмой и чеканкой), подобно латинским фигурам-реликвариям (Можайская, Калужская, Мценская статуи и пр.).

Даже сама церемония их ношения в праздники, несмотря на позднюю дату описания подобных хождений в России, вызывает конкретные ассоциации с древними вторничными шествиями с чудотворной Одигитрией в Константинополе, известными в Европе процессиями со статуями Христа, Богоматери и святых в особо торжественные дни. Для нашей темы особенно важно «действо» в день празднования Перенесения мощей св. Николая в городе Бари, когда, высоко поднятая над толпой, над городом плывет роскошно облаченная резная статуя святителя XVIII в. Нет сомнений в глубокой древности подобных обычаев. Здесь следует учитывать аналогию между реликварием и статуей как таковой: и то и другое было доказательством физического присутствия святого и было созвучно по форме.

«Реликвия является, как pars pro toto, телом святого, который еще и после смерти присутствует и чудесами доказывает свою жизнь. Статуя, сама имея тело, изображает это тело в трехмерном виде. Ее воздействие было еще сильнее, если она передвигалась во время процессий. В скульптурном, телесном изображении святой присутствует физически. В блеске золотой поверхности он одновременно познается как неземная личность, чью небесную славу ктитор мог сделать наглядной в образе с помощью золота и драгоценных камней»[406].

Есть некоторые основания в связи с этим предполагать наличие в барийской базилике древней деревянной статуи св. Николая, не сохранившейся до наших дней.

В. Мордвинов, посетивший Бари в 1873 г., описал в крипте с гробницей святого (на восточной ее стене) «особый ящик – деревянной, резной из ореховаго дерева, коричневаго цвета. Въ нижней части этого ящика вырезанъ рельефно орелъ Австрiйской имперiи, а сверху ящика стоитъ небольшая резная изъ того же дерева статуя св. Николая. Въ боковой стороне этого ящика просверлено 10 круглыхъ небольшихъ дырочекъ для того, чтобы можно было видеть наодящiеся внутри означеннаго ящика, заделаннаго наглухо, остатки того подлиннаго ящика, въ которомъ привезены были честны′я мощи св. Николая изъ Миръ Ликiйскихъ въ Баръ-градъ»[407].

Первое, что приходит на ум – увязанность материала статуи с материалом фрагментов временной гробницы для мощей святого.

Несомненно, что дерево изначально было веществом сугубо сакральным, притом в контексте скульптуры впрямую причастным к образу св. мощей. Оно «участвовало» не только в создании статуй-реликвариев, но и в «воссоздании» целокупного облика св. тел.

Стольник П. А. Толстой в конце XVII в. описал в венецианской церкви Сан-Дзак кариа в Венеции гроб с головой мученика Вонифатия, а к «той главе приделано подобие всего тела человеческого из дерева»; он же обратил внимание на то, что мощи св. Афанасия Великого в венецианском бенедиктинском монастыре дополнены частями тела, вырезанными из дерева[408]. Это, однако, не значит, что скульптуры воспринимались лишь как трехмерный «двойник» оригинала. Дерево в этих случаях выступало в своих священных функциях носителя «первообраза», которому поклонялись как живой иконе. О подобной значимости резных в дереве образов свидетельствуют, в частности, фигуры верховных апостолов Петра и Павла, обозначенные в часовне Св. Григория собора Петра и Павла в Риме в Путеводителе 1375 г.[409], создание которых, видимо, было обусловлено их близостью к св. Гробам.

Вернемся, однако, к изваянию, описанному Мордвиновым. Существует, хотя и слабая, надежда «увидеть» в нем памятник XV в., утраченный к настоящему времени. Дело в том, что эмблема власти в виде «австрийского» орла известна в XV в. и на территории Венгерского королевства – об этом свидетельствуют археологические находки на Дворцовой горе в Буде, датируемые временем правления короля Сигизмунда и его супруги Елизаветы Бургундской (первая половина XV в.)[410]. Факты посещения Бари королями и королевами Венгрии известны.

Особо отмечен был визит к мощам в 1350 г. Людовика Венгерского. Однако связь их с Анжуйским домом и Бургундией не исключает продолжение царственных паломничеств и в XV в.

Характерно, что и структура престола крипты со «статуей» св. Николая из серебра на нем, и «австрийская» композиция из гробницы с оконцами и деревянной фигурой святителя поверх последовательно повторяют описанную игуменом Даниилом в XII в. конструкцию «Теремца» над Гробом Господним в Иерусалиме, что подчеркивает тесную литургическую связь св. Николая с Крестом и Голгофской жертвой.

Мироспасительное значение свт. Николая могло проявиться именно под влиянием почитания Крестного Древа. Подобная связь не случайна. Она основывается на осознании жертвенного, крестного служения иерарха, восходящего к образу Доброго Пастыря (Ин 10, 11), и указывает на определенную традицию. Уже в энкомии Андрея Критского о свт. Николае говорится, что он «всего себя Богу привел как всеплодие и душу свою за овец евангельски положил»[411].

Последнее имеет прямую связь не только с содержанием образа св. Николая, но и со способом исполнения именно в дереве древнейших святительских фигур-реликвариев, из которых к рубежу XIII–XIV вв. выкристаллизовывается собственно скульптура в киотах, восходящая к традиции так называемых поклонных икон в системе византийских алтарных преград XII в. при гробах святых[412].

Что же касается резьбы по дереву, то именно к «поклонным иконам», несомненно, принадлежит резной из дуба образ конца XIII – начала XIV в. св. Климента Охридского в Богородичной церкви Охрида, а в венецианском варианте – киотная фигура св. епископа Доната в Мурано 1310 г., размещенная в базилике св. Марии и Доната в одном нефе с гробницей епископа[413].

Подобные примеры можно умножить. К «переживанию» подобной традиции, но уже вне буквальной связи с гробницей, принадлежит и древний образ из Можайска, символически воплощающий в системе сакральной топографии Руси место, «где святой телом лежит». Именно апофеоз этого «Тела» знаменуют русские «иконы в храмцах» с фигурой святителя. Менялись во времени иконографические, технологические и стилистические их нюансы, но, как увидим ниже, генетическая связь с барийскими мощами оставалась неизменной в памяти поколений.

Святитель Николай Мирликийский. Голова статуи. Происходит из г. Можайска. Конец XIV в. Москва. ГТГ

«Исходность» в этой цепи памятников именно Можайской статуи выявляется и в ее технологическом решении, которое в статье 1993 г. подробно описала Г. В. Сидоренко: «фигура с нимбом (182 × 98 см? А.Р.) вырезана из цельного куска дерева, из отдельных кусков дерева вырезаны: голова, ‹…› соединяющаяся с телом по линии шеи, кисть руки с мечом, правая поручь, левая рука с градом. Омофор пространственно отделен от поверхности скульптуры, под омофором обработаны (резьбой. – А.Р.) складки стихаря. Обозначена талия. Вырезаны зрачки. Оборотная сторона фигуры плоская, тесаная, она имеет шесть разновременных шкантовых отверстий… На задней стенке груди имеется шкантовое прямоугольное отверстие…»[414]. Фигура выполнена из липы, которую предпочитали русские резчики в силу мягкости древесины, доступности (особенно для центральных регионов) и золотисто-желтоватого цвета.

Оборот статуи из Можайска

Темперная роспись положена на фигуру без грунта (!) по тонкому слою вишневого клея, что исключает длительно бытовавшую в науке трактовку сугубо храмовой статуи как надвратной скульптуры.

В ГТГ сохранились части ее серебряной тисненой ризы и золотой с чернью венец. Г. В. Сидоренко датирует фрагменты XVI веком. Однако среди них «вычитываются» и более древние (мотив плетеных крестов с лилиевидными цветками), относящиеся, видимо, к началу XV в.

По пластической структуре Никола из Можайска уникален сравнительно с экземплярами XVI–XVII вв. (памятники никольской иконографии XV в. в пластике не сохранились). Несмотря на контраст почти трехмерной головы с более низким рельефом фигуры в целом, она весьма тонко промоделирована: плечи, колени, бедра выделены мягко скругленными объемами, фелонь и подризник проработаны крупными двойными складками, создающими, вкупе с выступающими частями рельефа, ощущение пространственной зоны, «играющей» подвижными светотеневыми нюансами.

Очень «иконный» при всей своей объемности лик контрастирует с этим «многоголосием» своей обобщенной, даже немного сглаженной лепкой, напоминающей серебряные головы-реликварии XIV в. работы мастеров сербской Адриатики. В лучших проявлениях русской киотной пластики XVI в. эта сглаженность еще более акцентируется, сохраняя при этом и «привязанность» к можайскому оригиналу (статуя св. Николая из Перемышля Калужского первой половины XVI в. в Калужском музее).

Характерно, что и для памятников XVII в. сохраняет актуальность «нависание» головы над фигурой, за которым, несомненно, кроется определенная концепция образа, причем, как представляется, отнюдь не исходно латинская, а эллинистическая, входящая затем в традицию византийского «Культа Лика».

Св. Климент Охридский. Фрагмент киотного горельефа на доске. Дуб, резьба. Конец XIII – начало XIV в. Богородичная церковь в Охриде

С. Аверинцев определяет центральную задачу этого сакрального искусства именно как построение Лика[415]. В ранневизантийской культуре, по его мнению, существовало представление о теле (в изваянии) как подставке для лица. В связи с этим он упоминает уникальную статую Ипполита Римского в Латеранском музее – переделку античной скульптуры, чтобы, установив «портретную» его голову, увековечить епископа и писателя III в.[416] В основе лежит, по мнению ученого, идея мозаики – сопряжения отдельных частей в рамках целостного образа.

Однако в контексте деревянных скульптур, эта «мозаичность» по-своему связана и с латинскими фигурами-реликвариями, в которых основным вместилищем «святости» являлись именно головы. Однако данная структура не была изобретением латинян, а навеяна традицией поклонения святыням Loca Sancta. Так, некий паломник, Антоний из Пьяченцы, в IV в. описал в базилике св. Сиона, Матери всех церквей, и в других местах множество реликвий и среди них в одном из женских монастырей человеческую голову в золотом реликварии, принадлежавшую св. мученице Феодоте[417]. Так что в основе замысла фигурных ковчегов, несомненно, лежат древнейшие общехристианские источники, к числу которых принадлежало и деревянное «Никодимово» Распятие.

Синтезирование этих многообразных традиций на Руси в эпоху исихазма с его особой антропологией, идеей великой ценности «обóженной плоти» вкупе с церковно-политическими интересами митрополита Киприана (1390–1406) в Литве и Киеве могло создать почву для замыслов, подобных Можайской статуе с ее особым смыслом, воплощенным в сложной технико-стилистической системе.

Характеризуя византийскую скульптуру полеологовской эпохи, А. Грабар констатирует в ней вкус к повышенному объему, как и в живописи этого времени, копирование позднеантичных моделей и ставит проблему латинских тенденций (романика и готика). Отсюда, по его мнению, возникают сложности при определении мастерства отдельных памятников[418], что усложняется и проблемами технологии.

В связи с ранними русскими «иконами на рези» нельзя не остановиться на романских вариантах пластики в дереве XII–XIII вв.

Каким образом романская деревянная скульптура XII в. корреспондировала с многосоставностью легендарного «Volto Santo» (теперь в Лукке Распятие XI в.), можно видеть в каталанской пластике в контексте резных из тополя распятий и композициях «Снятие со Креста», как, например, скульптурная группа епископального музея de Vich или «Распятие» из ц. Sante-Marie de Tahull[419]. Головы, руки, ноги и торсы персонажей выполнены отдельно, причем руки и ноги могут состоять из двух или трех частей, которые крепятся с помощью деревянных гвоздей или длинных штырей. Так по древним оригиналам закладывались на Руси технологические основы сакральной пластики в дереве, имевшей аналоги в Киевской Руси (Шимонов Крест), но много позже сохранившие свою силу в образах св. Николая.

«Отдельность» рук – универсальное свойство средневековых деревянных статуй, ибо сильно выступающая в пространство деталь была бы очень недолговечной без специального закрепления на фигуре, хотя и в не столь сложной системе, как в каталанских памятниках XII в., а в XIII в. и в созвучных по технологии итальянских композициях страстного цикла.

Что касается зрелой готики, то в деревянной скульптуре число вставных деталей существенно уменьшается. Включаются механизмы «технологической логики», отчего в науке укоренилось мнение, что «одно из отличий нашей пластики от западно-европейской заключается в более активном применении комбинированного способа построения объемов и использование в определенных случаях вставных деталей без видимой технологической необходимости»[420]. Однако эта позиция не учитывает изначального по древности романского пласта храмовой резьбы с ее сакральной мотивацией многочастности фигур.

В готике XIV–XV вв. также имели место отдельно исполненные головы, причем, очевидно, не только в случаях неудачно выбранных блоков древесины с сучками и трещинами, но и по причинам сакрального порядка. Более всего заметны эти накладные детали в контексте сложных по силуэту высоких статуй Мадонн с Младенцем. Есть основания предполагать и наличие там в ряде случаев накладных ликов, что становится заметным при утратах левкаса и красочного слоя[421].

На Руси конца XIV в. возрождение древней традиции «многочастности» резных фигур было обусловлено не только характером эпохи еретических «шатаний» с особой актуальностью в ней литургической идеи, но и особым именованием здесь Николы Чудотворца – «Честная Глава намъ любимая» (русское чудо о Епифании). Возможно, сыграла роль и история обретения барянами мощей Николы в Мирах Ликийских. В латинской повести об этом событии говорится, что некий моряк, по имени Матфей, разбивший ломом мраморный помост, под которым находилась крышка гроба, стал вынимать мощи частями, «доколе не обрел Честную главу»[422]. Надо думать, что этому событию в Бари придавали большое значение, особенно в связи с символическим смыслом подобного акта – в Италии, соперничавшей с Византией в собирании св. реликвий, в конце XI в. появилась своя «святая глава». Близко по времени и Русь получила частицу мощей чудотворца: согласно Никоновской летописи, в 1091 г. «грек митрополич» Феодор доставил мощи из Рима.

Снятие со Креста. Скульптурная группа. Тополь, резьба. XII в. Епископальный музей de Viсh. Каталония

Конечно, предполагать непременное наличие «святости» в глубоком пазу между шеей и головой статуи было бы слишком смелым. Однако мемориальный характер памятника в контексте барийских мощей такую возможность не исключает, хотя в славянском мире и в Европе XIII в. известны деревянные скульптуры, в которых как память о чтимых мощах продолжали отдельно исполнять головы святителей, апостолов, мучеников в системе цельнофигурных резных образов, связанных с местом их погребения. Такова, например, монументальная тронная фигура епископа Зено начала XIII в. в одноименной базилике в Вероне, установленная в северном нефе близ древнего захоронения святого (сейчас его мощи покоятся в крипте собора).

Резной образ, называемый в народе «Смеющийся Зено», был глубоко чтим в городе и считался его покровителем. Он, конечно, был известен в близлежащих центрах и имел определенный резонанс в деревянной пластике, используемый в качестве образца. Конкретный пример тому – упомянутая выше киотная статуя св. Доната 1310 г. в Мурано с аналогично укрепленной в широком «воротнике» крупной вставной головой, а также резная фигура сидящего на престоле св. Николая в епископском облачении середины XV в. в церкви Св. Николая Милостивого в Венеции. Его отличает буквальное «цитирование» веронской скульптуры и в композиции, и в трактовке деталей, и в их сопряжении в едином объеме. Можно думать, что это не единственные примеры резонирования «Смеющегося Зено» на почве Италии.

В связи с этим полезно вспомнить, что можайская статуя Николы Чудотворца XIV в. в России положила начало целому пласту киотных резных храмовых фигур святителя, известных вплоть до ХХ в.

В контексте технологии можайского экземпляра, а именно вставной его головы, полезно напомнить, что близкий его аналог на почве славянских Балкан – упомянутая фигура св. Климента Охридского – имеет, скорее всего, либо отдельно исполненную голову, либо накладной лик, о чем косвенно может свидетельствовать способ соединения с основным объемом длинной бороды, сильно «отстающей» от него и оставляющей на корпусе глубокую тень.

По-своему интерпретировала идею «поклонных образов» в дереве и Испания XIV–XV вв. К числу подобных памятников можно отнести деревянную фигуру лежащего св. Торибио XIV в. в монастыре св. Торибио de Liebana, весьма почитаемую паломниками. Ноги изваяния буквально «изгрызаны» прикладывающимися к нему верующими (по сведениям И. М. Соколовой), как и у древней фигуры Николы из Можайска.

Возможно, «лежащий Торибио» копирует старинную гробницу святого или имеет исключительно мемориальный характер как выражение почтения к под вижнику. В целом, конструкция вместе с ложем воплощает появившийся в Европе в XIV столетии тип надгробия – tumba, т. е. короб, на крышке которого помещалось изображение умершего, имеющее французско-бургундские истоки. Причем tumba от самого захоронения дистанцировалась. Этот процесс превращения плиты в трехмерное сооружение в виде короба со статуей на верхней плоскости происходит в течение всего высокого Средневековья. К концу XIV столетия он завершается[423].

Изображение св. Торибио – редчайший пример выполнения tumba в дереве, где сам материал настойчиво заставляет вспомнить, как и вставная голова, древние фигурные реликварии (возможность отдельного крепления головы можно предполагать по репродукции).

Не менее показательно в этом аспекте выполненное в дереве изваяние сидящего Santiago de Compostella XV в. (?) в одноименном монастыре, к сожалению сильно попорченное поновлением. Но даже в настоящем виде есть основания предполагать наличие вставной головы. Драгоценная пелерина из чеканного серебра завершает сходство с фигурой-реликварием, что особенно уместно в скульптурном образе при мощах прославленного апостола Иакова.

Что касается статуи из Можайска, то сакральный ее смысл проявляется не только в особости крепления головы, но и в накладной ленте омофора на левом плече святителя, под которой подробно проработан подризник(!).

Данная деталь, вне всяких сомнений, связана с так называемым «Никейским чудом», когда заключенному в темницу св. Николаю Христос и Богоматерь возвращают знаки святительского достоинства – Евангелие и омофор. На плечо Николы омофор положен так, словно его только что держала сама Богородица.

Этот уникальный прием повторен лишь в отдельных киотных статуях св. Николая XVIII в. – времени активного функционирования русской церкви в Бари и массовых «хождений» к св. Гробу, – на сводах базилики в росписях второй половины XVII в. можно было подробно рассмотреть названный сюжет.

Что касается вставных голов, то они продолжают бытовать в ранних экземплярах в силу осмысленного следования первообразу, а в XVII в., возможно, чисто механически, особенно в провинциальных вариантах киотных фигур. Хотя и в этих случаях за ними почти всегда стоит некий чтимый в данном регионе памятник-образец.

Наиболее осмысленно изначальная конструкция этой детали выявляется в двух статуях первой половины XVI в. – Калужской (из Перемышля Калужского) и происходящей из Пскова. В первой почти точно воспроизведен и сам лик Можайского экземпляра. Во второй принцип един, но пластика лика совершенно особая, парадоксально сопоставимая с раннехристианской скульптурой. Вспомним, в частности, каменную голову императора Константина из палаццо dei Conservatori в Риме (Музей Капитолини), в художественном строе которой есть то «проницание» в материал, которым С. Аверинцев характеризует ваяния первых веков нашей эры: «…ближневосточные ваятели первых веков нашей эры, нащупавшие в пределах античного искусства скульптуры новые, неантичные возможности экспрессии, начали просверливать буравом зрачки своих изваяний, глубокие и открытые, как рана: если резец лелеет выпукло-пластичную поверхность камня, то бурав ранит и взрывает эту поверхность, чтобы разверзнуть путь в глубину. Это – по своей внешней форме еще изваяние, по своей внутренней форме – уже икона: тело – только обрамление для взгляда, для экспрессии пробуравленных и буравящих зрачков. Новая, неведомая классическому искусству зрячесть дана нашему восприятию как рана: косное вещество уязвилось и прозрело. Таков художественный символ, стоящий на пороге новой эпохи»[424].

Ка к ни странно, сопоставление – эта «пробура вленнос ть» формы, т. е. собственно скульптурное решение лика Николы из Пскова с его физической пластичностью и «духовной зрячестью», уникальная для русского искусства резьбы XVI в., на самом деле закономерна, если учесть нашу гипотезу о галицко-волынском происхождении статуи, представляющей «новую волну» никольских горельефов в связи с деятельностью Боны Сфорца – жены польского короля Сигизмунда I (брак 1518 г.) с ее барийским прошлым[425].

Известно, в частности, что именно она установила в своем «новом Баре» (Переславль Южный) древний образ Богородицы, воспроизводящий римскую святыню «Salus Populi Romani»[426]. Логично предположить помещение в том же «барском» храме старинной (возможно, резной) иконы Николая Чудотворца, тем более что именно этот город знаменовал «модель» апулийского Бара с мощами святителя.

Соединение почти трехмерной головы Николы из Пскова с ее детальной объемной проработкой и «нейтральной» поверхностью корпуса фигуры с парадоксальной буквальностью раскрывает ту позицию, о которой пишет С. Аверинцев: здесь тело действительно «подставка для Лица».

Наличие вставных голов с точностью определяется у ряда других киотных икон XVI–XVII вв. К концу XVI столетия возникает и особый их вариант, когда к тыльной стороне головы, на стыке с нимбом, подклеивается резной лик. Это, например, статуя Николы из Чебоксар последний трети XVI в.[427], изваяние конца XVI – начала XVII в. из Архангельска и резной Никола XVII в. из Нижнего Новгорода[428].

Характер этой технологии не просто объяснить: либо это результат возникшего в позднем Средневековье разделения мастерства, как в иконописи на «личное и доличное», тем более вероятное в контексте усилившейся роли живописного компонента в системе обработки резного образа на этапе его завершения, либо косвенное свидетельство реакции на структуру готических статуй XIV–XV вв., где к головам резных Мадонн порой подклеивались тонко исполненные лики.

На Западе, так же как и у нас, шов на стыке деталей резных фигур порой трудно установить, чему мешает толстый слой левкаса, да еще и ткань, проложенная в этих местах.

Возвращаясь к статуям XVI в. со вставными головами в «классическом» их варианте, следует к псковскому и калужскому горельефам присовокупить монументальный образ второй половины столетия из ГРМ[429], выполненный, как нам представляется, под влиянием скульптуры из Пскова, «резонирование» которой в мире киотных икон было весьма заметным и в XVII в., ибо здесь, как и в живописи, была актуальна «проблема образца».

Что касается экземпляров XVII в., то вставные головы имеют место и в профессиональном, и в «народном» слоях деревянной пластики. К первому принадлежит статуя Николы Гостунского из Московского Кремля (около середины XVII в.), ко второму – «фольклорный» по характеру резьбы и характеру росписи образ северной работы начала столетия в том же собрании[430]. Но в первом из этих вариантов тоже кое-что меняется. И. М. Соколова отметила в гостунской статуе, в отличие от памятников XVI в., закрепление головы в основном при помощи клея (наличие деревянных шкантов не установлено)[431]. Голова – судя по всему, аналогичного типа – была недавно выявлена нами и в пластическом «списке» гостунского образа – статуе Николы Радовицкого, предположительно последней трети столетия (погост Туголес, Шатурского р-на, Московской области). А. И. Некрасов сравнивал ее с резной фигурой Николы Мценского[432]. Однако последняя в современном виде, по сведениям местного краеведа, теперь представляет собой «муляж», увенчанный резной головой XVIII в., что еще надо уточнить.

Видимо, и в Каргополе в XVII или XVIII в. была статуя Николы с отдельно закрепленной головой. Это можно предполагать по данным «Олонецких ведомостей» от 1867 г., где описано отношение к подобным изваяниям преосвященного епископа Виктора, посетившего каргопольские храмы в 1785 г.: «…в Каргополе и в конце XVIII столетия особенно чтили деревянные старинные изваяния святых. Эти статуи сделаны самой худой работы. Чудотворец Николай в рост большого человека и прочих безобразнее, а другие четыре, один другого меньше, окрашены простою краскою, исключая одного, на котором платье вызолочено, а сапоги поновее других, красные, но от долговременного стояния в церкви окоптели и запылены. Зрители города, а особливо чернь, в точности уверены, что один из них в ночное время нередко вычищал церкву и что пономарь от сей работы был свободен, за что молебное пение было беспрестанное и свечи зажигались во множестве самые толстые. У одной [статуи] приметно из носу и из ушей нечто было текущее, которое почитал народ за универсальное лекарство. Третья была из пружин, приделанная к иконостасу, и ворочалась, когда в том требовалась надобность; руки у статуи сделаны распростертые, держащие в одной шпагу, в другой церковь. Ныне они вынесены и стоят в особой церкви за особым присмотром»[433].

Если никаких «пружин» и не было, то вставная голова и традиционные в подобных образах вставные руки создавали при движении в процессиях ощущение «живства», материальной достоверности, которые не приветствовались церковными властями в синодальную эпоху, хотя прекрасно «ложились» на святоотеческое учение о мощах святых. Согласно ему, это были не мертвые тела, а «одушевленные телесные жилища божии», которые «будучи живы с дерзновением предстоят Богу».

Истечение же целебной жидкости от статуй, конечно же, понималось в народе как исходящее от барийских мощей Николы миро.

Возникает естественный вопрос: всегда ли помнилась мастерами-резчиками изначальная символика вставных голов? Видимо, не всегда. На какой-то стадии, скорее всего где-то в XVII в., этот прием стал привычным технологическим вариантом, как, например, в случае с северной киотной статуей из Кремля. Однако четко выявить эту границу затруднительно, ибо в различных землях России продолжали исполнять заказные статуи по прославленным образцам, которые копировались где-то «по смыслу», а где-то «по подобию». В окружении митрополита Макария в середине XVI в., конечно, учитывался древний Можайский образ с его храмовыми функциями[434], а при дворе Боны Сфорца – барийское «смысловое наполнение» икон святителя Николая.

Не только Никола из Можайска, но и резная икона из Пскова, а в XVII в. статуя Николы Гостунского стали источниками многочисленных повторений, не имея при этом репутации явленных или чудотворных. Как ни парадоксально, ими порой становились именно копии, подобные Николе Радовицкому, имевшему широчайшее почитание по всей России.

«Списки» гостунской статуи Николы (по сведениям И. М. Соколовой) активно рассылались из Москвы по всем регионам, видимо, в силу «столичности», кремлевского происхождения и популярности статуи в народе как покровительницы невест. Именно к этому слою копий принадлежит, скорее всего, радовицкая скульптура, особо прославленная по причине существования древнего предания о создании ее в XV или XVI в.

Но были и «списки» гостунского образа, резаные на местах. Такова, например, статуя Николы из с. Пыскор в Березниковском музее[435].

Некоторые скульптуры XVIII в. буквально воспроизводят иконы и скульптуры XVII–XVIII вв., виденные паломниками в Бари.

Это очевидно, например, в небольшой статуе пермского музея второй половины XVIII в., в связи с которой особенно ценна инвентарная Опись, называющая утраченные атрибуты Николы – посох и три круглых мешочка, лежащих на переплете Евангелия[436], что не оставляет сомнений в прямом следовании резчиком барийской иконографии. Что же касается технологии, то Опись фиксирует и отдельное исполнение упомянутых атрибутов, как и в оригинале.

Типологическое разнообразие резных фигур Николы Чудотворца дает понять, что «память о Бари» на нашей почве оставила «волнообразный» след, то ускользающий, растворяющийся в толще местной традиции, то «всплывающий» вновь в отдельных памятниках XVI и XVIII вв.

В технологии никольских киотных статуй были и детали, способ исполнения которых даже изначально не имел сакральной «нагрузки». Это прежде всего касается способа крепления пол фелони.

Если в можайской крылья ее входят в один блок с фигурой в целом, то в XVI в., свидетельство чему калужская и псковская резные иконы, они крепятся к корпусу как автономные части общей конструкции, что позже становится традицией в крупных изваяниях.

К сожалению, нигде не фиксировалось позднейшее поновление пол «калужской фелони» и, видимо, полная их замена в статуе из Пскова в конце XVII в. Образ из Перемышля Калужского в Новое время имел роскошную серебряную ризу, возможно заменившую старинную драгоценную «одежду», и был чтимым выносным изваянием[437], поэтому порча пол фелони при извлечении статуи из киота была неизбежна. Правое крыло фелони, более округлое, видимо, было лишь дополнено в нижней части, а левое – заменено полностью. Оно более узкое и «острое» по своей форме. Вероятность поновления можно уловить и в увеличении длины пол в целом, которые в можайской статуе доходят лишь до уровня колен. В памятниках второй половины XVI – середины XVII в. они опускаются чуть ниже, а в экземплярах конца XVII и XVIII вв. почти выравниваются с каймой подризника. По этой причине длина крыльев фелони может быть сочтена датирующим признаком.

Что касается Николы из Пскова, то подпись 1696 г. по обеим сторонам фелони с оборота о починке образа позволяет думать, что в эти действия входила не только декоративная роспись по золоту на фелони, но и полное обновление ее пол с их мертвовато-заглаженной фактурой и выполнением из сосны, не характерной для Юго-Запада. Следы гвоздей близ окончания ленты омофора, возможно, указывают на первоначальную их длину. Ближе к XVIII в., а особенно в памятниках этого столетия, фелонь утрачивает жесткость «крыльев», обработанная складками не только живописными, но и фактурно-пластическими. Такова, например, фелонь-«плащ» упомянутой статуи из Пыскор и совершенно столичного, возможно, петербургского изваяния Николы из Зеленяты второй половины XVIII в. в Пермской художественной галерее[438].

«Маломерные» киотные фигуры святителя, которые становятся весьма распространенными в XVII–XVIII вв., в основной их часть резались из одного блока древесины. Чаще всего надставлены кисти рук, ступни, иногда нимбы, реже – пальцы и наперсные панагии. В более крупных фигурах надставлялись по-прежнему и крылья фелони[439].

С течением времени в статуях большого масштаба (от 180 до 160 см без киота) начинает доминировать подчеркнутая «блочность» самих фигур, несмотря на традиционный набор вставных деталей. Под знаком четко выявленного «столпа»-бруса проходят образы св. Николая XVII – нача ла XVIII в., позже обретая некую «пухлость» в абрисе подризника, иногда имеющего книзу колоколообразное расширение.

Основным инструментом выявления «объема» (кроме, естественно, головы, рук и плеч) становится темперная роспись по левкасу с прокладкой ткани (паволоки) на местах швов, обозначающих сопряжение деталей в единую конструкцию, о чем не раз писали специалисты. Статуи ранней традиции, тесаные с оборота, исполнялись чаще всего из цельного массива древесины, в основном из липы.

Однако известны и фигуры «с вынутым ядром», т. е. полые внутри. «Исходная модель» – Никола из Пскова. Мы видим закономерную первичность подобного решения именно в ней, как «открывающей счет» в познании технологических приемов деревянной скульптуры европейской готики, где не только крупные фигуры для резных алтарей, но и моленные монастырские «образы индивидуального поклонения», рожденные на волне мистических течений конца XIII в., исполнялись таким же образом[440].

Крупные готические алтарные статуи с вынутым древесным ядром, как, например, Мадонна главного алтаря костела в Levoci (Чехия) (2,74 м, начало XVI в., липа), получили подобную обработку блока, несомненно, не только в целях облегчения массива, но главным образом для минимизации возникновения трещин и других повреждений[441]. Труднее объяснить выбранную сердцевину в сравнительно небольших моленных образах, которые наряду с масштабными алтарными фигурами были распространены на почве Германии, не менее чем объемная скульптура. Здесь, по мнению специалистов «иногда бывает трудно провести границу между собственно статуарной пластикой и рельефом. Связь статуи со столбом, нишей, табернаклем превращает ее, во всяком случае, на ранней стадии, в продолжение плоскости, “нарост” на ней. Даже в позднее время в конце XV в. статуи, предназначенные для короба алтаря, сзади не только не обрабатывались, но и как бы срезались, превращаясь в высокий рельеф»[442], что по конструкции в целом созвучно русским цельноблочным киотным образам.

Богоматерь с Младенцем. Оборот иконы. Дерево (липа), резьба. Высота 247 см. Конец XVI в. Происходит из алтаря костела в Levoci (Чехия)

Юго-западная работа статуи из Пскова как нельзя более располагала к использованию подобной технологии, удобной в контексте монументального образа (174 × 80), который был принесен старцами-«переходцами» во Псков в 1540 г.[443]

Созвучная структура оборотов киотных фигур прочно «приживается» в России XVII–XIX вв., но известна в памятниках XVI–XVII вв. в сравнительно узкой группе экземпляров. Но и в их контексте очевидна особость данного приема именно в псковской статуе. Ядро древесины вынуто здесь очень экономно в виде четвероугольного ковчега, начало которого ниже уровня плеч, а окончание – чуть выше конца епитрахили. Таким образом, в скульптуре сохраняется мощь и сила материального объема. Вынутая «капсула» закрыта позднейшей (?) дверцей с отверстиями для крепления на киот.

Возможно, что изначально в этом приеме сыграл роль сакральный момент: в некоторых готических напрестольных реликвариях XV в. святыня (реликвия) помещалась на спине фигуры святого в отверстии аналогичной формы (серебряный реликварий Иоанна Предтечи в рост, Базель, 1420 г., ГЭ).

Помимо псковской статуи следует назвать упомянутую выше икону из Чебоксар, высокочтимую в Чувашии как первую киотную скульптуру христианского содержания в этом языческом регионе. Ее технология на фоне европейских контактов грозненской эпохи вполне логична. «Продвижение» таких фигур в XVII–XVIII вв. на восток – в Пермский край и Тобольск тоже не случайно. Видимо, они отмечали триумфальный путь Русского царства на восток начиная с Ивана IV. Естественно, исходные экземпляры становились иконографическими и технологическими подлинниками.

Среди выдающихся по качеству памятников этого типа следует особо выделить монументальную фигуру Николы рубежа XVII–XVIII вв. из села Покча в Пермской художественной галерее (205 × 66 × 40). Скульптура почти полнообъемная, при этом оборот ее тесан, а вдоль всей фигуры древесина выбрана. Лик, подобно чебоксарскому оригиналу, накладной, но высокорельефный. Руки с мечом и градом по той же схеме не развернуты, как в можайском оригинале, а, как у воина в походе, прижаты к узкому длинному корпусу. Фигура, согласно местным возможностям, выполнена из сосны, полы фелони из липы, которая была основным материалом древнерусской пластики. Близкие типологические варианты известны и в тобольской скульптуре XVIII в.

В северо-западных регионах и в части поволжских земель принцип «вынутого ядра» осуществлялся более «откровенно», имея одним из источников скульптуру из Пскова. Внутри блока дерево вынималось почти полностью, так что возникала некая достаточно тонкая оболочка с объемной головой. Такова статуя из Архангельского музея конца XVI – начала XVII в. (160 × 70), где мастер как будто «упрощает» прием, склеивая по центру две полые половинки фигуры[444]. Следовательно, говорить о «чистоте приема» невозможно. По мнению В. Г. Симонова, подобное склеивание корпуса – результат неумелости автора или отсутствия необходимого блока древесины, что противоречит качеству пластики. Идея «упрощения» не кажется здесь состоятельной. Для того есть причина. Необычное положение правой поднятой руки Николы и в известной степени тип лика вызывают в памяти иконографию запрестольной иконы Святителя («истинного образа»), посланной ко гробу Чудотворца в Бари в 1327 г. сербским королем Стефаном Урошем Дечанским[445]. Необычное положение рук, подобное архангельской статуе, обнаруживает и псковская живописная икона с поясным Николой второй половины XVI в. из ЦМиАР, явно навеянная тем же сербским образом[446].

Следовательно, есть основания думать о псковском же происхождении архангельской статуи и об отражении в ней тех импульсов, которые, помимо горельефа псковского музея с его «корнями», несли в себе сербские иконы XIV в. ко гробу святителя. С этим могла быть связана и ее необычная «облегченная» технология.

Возможно, по этой причине в резной фигуре из Архангельска также есть основания видеть образец для позднейших копий, как, например, статуя из Никольской церкви в Солигаличе[447]. По традиции, она датируется последней третью XVIII в., но к этому времени относится лишь ее роспись с типичными для барокко мотивами картушей с композициями трех праздников, имитирующими металлические дробницы с гравировкой и чернью.

Все это не кажется случайным эпизодом, учитывая прочные связи костромских земель с Новгородско-Псковским регионом, Архангельском и Вологдой в XVI – первой трети XVIII в. К северным вариантам этого круга резьбы XVII в. принадлежит и киотная статуя в ЦМиАР. Ее яркая роспись, совершенно оригинальная, по «скандинавским» стилизованным орнаментам омофора и палицы, особенно контрастна рядом со строгим облачением архангельского Николы, а обработке оборота технологически близка ему[448]. Рельеф лицевой стороны (10 см высотой) оказывается как бы «обманкой»: ядро древесины здесь вынуто не только по высоте фигуры, но и внутри головы, так что в целом перед нами как бы единая «скорлупа», подобная сосуду с узким горлышком.

Св. Николай (Можайский извод). Оборот статуи. Дерево, резьба, левкас, темпера. Конец XVI – начало XVII в. Русский Северо-Запад (?). АОМИИ

Итак, можно констатировать, что изводы и технология киотных образов Николы с середины XVI в. имели за собой глубоко осмысленную мотивацию, обусловленную, с одной стороны, святынями барийской крипты с их латинскими «оттенками», с другой – политической идеей «Похода на Восток» с целью колонизации и христианизации новых земель, в процессе которой приходилось проявлять гибкость в деталях иконографии статуй, соответствующих новым задачам.

Прием «вынутого ядра» был оптимально приемлем как для монахов-переходцев, шедших во Псков с большими статуями, так и в условиях принесения из Москвы грозненских никольских статуй как столбов-рубежей на новых границах Царства. Хотя известно, что перемещение их из центра по «окраинам» осуществлялось на повозках с соломой, везомых волами, конечно, какие-то участки пути, и немалые, их приходилось нести на руках. Иными словами, пружины «вынутого ядра» если изначально и были сакральными, позже стали чисто практическими. Обретенный прием повторялся как «удобная» традиция на Русском Севере XVII–XIX вв.

По наблюдению О. М. Власовой, на Севере и в Прикамье для киотных фигур ранней традиции характерна «пустотелая» структура оборотов. У круглых же скульптур XVIII в. обороты, как правило, «закрывались», обретая подобие «реалистической» проработки[449].

Для Севера исходной в данной традиции можно считать статую в киоте из Свято-Духовской церкви Каргополя[450]. Стилевая же характеристика этого произведения наряду с киотным образом Николы из с. Волосово (АООМИ) принадлежит уже к особому, «северному» пласту русской резьбы с ее ярко-неповторимыми живописными и пластическими особенностями. Заметим, что вставные головы для этого круга статуй – явление редкое, что можно толковать в контексте автономности явления в целом.

Св. Николай (Можайский извод). Оборот статуи. Дерево, резьба, левкас, роспись. 129 х 84. XVII в. Русский Север. ЦМиАР

Универсальной приметой «икон на рези» были киоты, в которые помещались статуи, как «в ковчеги для святости». Они были «с затворами» (т. е. трехстворчатые) и «без створов» – на одной доске с фигурным завершением. Сохранились эти конструкции не ранее конца XVI – начала XVII в. Самая древняя из сохранившихся – статуя Николы из с. Волосово.

Первое письменное свидетельство о «храмцах» мы находим в писцовой книге Можайска конца XVI в., где описана древняя статуя: «…образ чудотворной Николы чудотворца, стоящий, на рези, в киоте, в деяньемъ…», что в целом соответствует конструкции сербской алтарной «статуи» XIV в.

Исследование статуи ГТГ обнаружило и способ крепления ее в киоте: «Оборотная сторона фигуры… имеет шесть разновременных шкантовых крепежных отверстий, в некоторых – обломки кованных (?) крупных металлических гвоздей… На задней стенке града имеется сквозное шкантовое прямоугольное отверстие»[451]. Различные варианты этой системы можно проследить по оборотам целой группы статуй. Полые же внутри скульптуры иногда имели «дверцы» со шкантовыми отверстиями, что известно в сакральном искусстве европейской готики.

Структура «фигура – доска» очень древняя по своим корням. Известно, например, что тело умершего в 493 г. константинопольского святого Даниила Столпника, вертикально укрепленное на доске, почиталось как «живая икона»[452]. Подобные «доски» превратились позже в ковчеги-киоты для резных икон, известные и в Византии, и на Западе.

«Храмцы» русские по конструкции и составу сопутствующих живописных сцен более всего соответствуют именно традиции западной в итальянском варианте. Там еще ранее XIII в. некоторые фигурные реликварии и статуи святых помещали в ковчеги с двухскатным верхом и со створчатыми дверцами, которые складывались, закрывая образ. В Италии эти дверцы вырезали из дерева, а порой и расписывали сценами из жизни Христа[453].

Подобная структура буквально созвучна русским «иконам в храмцах», где створы киотов в закрытом виде, судя по памятникам XVII в., нередко имели писанные красками изображения Голгофского креста или сюжет «Происхождение Честных Древ». Типологические совпадения между латинскими и восточными скульптурными конструкциями, как показывает анализ древней можайской статуи, выявляются и на уровне ее стиля, обнаруживающего взаимопроникновение традиций.

В дальнейшем стиль очищается от «оттенков», но созвучие на уровне структуры и ее изначального смысла сохраняет силу. Достаточно сопоставить упомянутую каргопольскую статую XVII в. в киоте с названной выше «поклонной иконой» епископа Доната 1310 г. из Мурано. Это парадоксальное типологическое сходство столь разновременных памятников вскрывает единый итало-византийский источник.

На русской почве «укрытость» объемных фигурных деталей в киотах получила универсальное применение и в малых, и в крупных формах пластики. Описывая памятный крест Стефана Бородатого 1458 г. (96,5 × 38 × 10,5), С. И. Масленицин акцентирует особую его технологию, близкую, по его мнению, к памятникам ювелирного искусства, ибо все белокаменные детали вырезаны отдельно и затем укреплены в специальных нишах, контуры которых соответствуют их силуэтам[454]. Однако фигуры Стефана и Ильи сперва «вписаны» в четвероугольные заглубленные ковчеги, внутри которых вынуты дополнительно ниши «силуэтные». Последние, несомненно, имеют техническую природу, ибо крепление фигуры к камню, а не к дереву требовало дополнительной зоны для их монтировки на твердую основу. Вспоминается здесь и белокаменный Лахмокурьевский крест XV в. из Вологодского музея[455], где рельефная композиция Сретения вписана в многоступенчатую килевидную арку-киот, напоминающую по форме и глубине «наугольники» на окладах богослужебных книг и резные «иконы в храмцах».

Так или иначе, очевидна сближенность приемов «экспонирования» рельефных фигур в разных материалах в эпоху, близкую к замышлению и созданию первых резных киотных горельефов на почве Московской Руси: Николы из Можайска, Николы из Мценска (1415), св. воина из Московского Кремля (рубеж XIV–XV вв.)[456] и литых серебряных наборов для оформления окладов Евангелий, крестов и мощевиков конца XIV–XVI в.

Многозначительны в сакральном плане сами «храмцы», в которых размещались рельефные фигуры в пространстве храмов и на литургической утвари. Иоанн Дамаскин называл святых одушевленными храмами и призывал «воздвигать им памятники и изображения, которые видимы», ибо изображения эти «есть… триумф и опубликование, и надпись на столбе в воспоминание о победах тех, которые поступили неустрашимо».

В связи с киотными фигурами Николы Чудотворца XVII в. укоренилось в науке мнение о кардинальных переменах в их стилистике, типологии, технике и технологии. В частности, о понижении рельефа статуй, об унификации приемов резьбы и ее живописной проработки, о тенденции к уменьшению размеров фигур и пр. Конечно, подобные проявления имели место, но не исчерпывали картину «жизни» и эволюции данной структуры в целом. Напротив, можно наблюдать редкое многообразие пластической интерпретации форм, иконографических и технических нюансов в рамках единой эпохи и единого сюжета.

Это тонко уловила В. М. Шаханова, рассуждая о мере сближенности и различий таких статуй XVII в., как Никола Радовицкий, Никола Мценский и фигура святителя из Арзамаса: «Каждое из этих произведений принадлежит к самостоятельному изводу – традиционно сложившемуся, устойчивому комплексу иконографических и технико-технологических характеристик. Проведенное исследование показывает, что в XVII в. разветвленное иконографическое древо пластических изображений “Николы Можайского” (подобно аналогичным явлениям в других видах изобразительного искусства) включало не менее десятка таких изводов, что важно учитывать при датировке и атрибуции статуарных памятников»[457].

Что касается новых тенденций в решении фигур сравнительно небольших размеров, то в пределах конца XVII–XVIII в. в ряде памятников явно выявляется сближение с живописными и даже шитыми иконами. Это заметно в рельефах, резанных вместе с фоновой доской. Любопытно, что оба экземпляра, привлекаемых нами в качестве примеров, связаны с рязанскими землями. Таково изображение Николы в можайском типе (112,8 × 52) из РИАМЗ[458], напоминающее «нарядные» иконы святителя XVIII в. Особенно интересен небольшой плоскорельефный образ конца XVII – начала XVIII в., судя по цветовому строю и широкой кайме резной надписи с текстом тропаря святителю, явно навеянный шитой иконной пеленой (Рязань, Краеведческий музей).

Одновременно под влиянием стилевых установок эпохи с ее ориентированностью на Запад многие скульптуры, напротив, насыщаются изысканной рельефной резьбой по левкасу, объемной имитацией драгоценных камней, выпуклыми панагиями и крестами. Голову святителя нередко украшают богатыми резными или металлическими митрами, а «одежды», тканые или чеканные, как и роспись по золоту поверх деревянного корпуса, уподобляются реальным епископским облачениям. Вместе с тем, вопреки «барочным тенденциям» времени, в проработке деталей ликов все большую роль обретает не объем, а живопись (морщины, высветления, имитирующие перепады рельефа, завитки волос, реалистичность тканых узоров)[459].

В XIX в. картина существенно меняется. Фигуры святителя, даже в традиционных северных вариантах, дистанцируются от старинных оригиналов в стилистическом плане, сохраняя при этом исходную иконографию и основы технологии. Такова монументальная фигура Николы Чудотворца (148 × 78 × 20) из Сольвычегодского музея с его натуралистическим «лицом» (а не ликом) и попыткой передать мелкой, дробной резьбой «живую» ткань с частыми складками (фелонь)[460]. Подобные приемы, наряду с накладным нимбом, вставными руками и полым оборотом, демонстрируют проявление эклектики в «ученом» искусстве, где многовековой опыт – лишь исходный мотив для сознательной стилизации, что характерно для позднестрогановского искусства.

В контексте древнего образа Николы из Можайска мы еще не коснулись таких его атрибутов, как меч и град, неизменных в длинной цепи статуй этого извода и изначально имевших не событийно-исторический, а сугубо символический смысл.

Во второй стихире из Службы «Память св. Николая» XII в. «…воспевается совершенная Господом в Его Крестной Смерти Победа над грехом. К воспоминанию об этом Деянии Христа гимнограф приходит, раскрывая значение собственного имени св. Николая – “победа на злобу” (победа над грехом). Песнотворец так и говорит: Победе тезоименит воистину… святе Николае… Символика имени Святителя рождает и видéние самого орудия Победы – Честного Креста Господня. Напомним, что в иконографическом изображении Крест имел надписание: “Nήκη”, что означает “Победа”»[461]. Не случайно в поздней никольской иконографии существует вариант, где святитель держит в правой руке не меч, а крест, а в левой – традиционный храм[462].

Сакральная значимость этих «атрибутов» по идее должна была бы прозвучать в «слитности» их с руками святителя в контексте резных икон как существенная составляющая самого замысла подобных «победительных» статуй. Однако в полной мере это сложное с технологических позиций единство удалось в памятнике исходном, древнейшем. В большинстве позднейших вариантов статуй Николы – град и меч выступают как вставные детали. Последнее могло быть обусловлено не только «удобством» исполнения, но и необходимостью выноса статуй в процессиях, когда град и меч «снимались» из-за опасности повреждения во время извлечения их из киотов.

Педалирование «технологического удобства» выходило на первый план, когда речь не шла о фигурах сакральных. Последнее было особенно свойственно новгородцам с их конкретным мышлением и «разумной» рассчитанностью деталей в их материальной достоверности и логике.

С этих позиций понятен прием трактовки резных «болванов» нижнего яруса софийского амвона 1533 г.[463] Головы, руки и ноги их выполнены отдельно в полном объеме, существующем в контексте подчеркнуто плоского рельефа фигур в целом, проработанного и с тыльной стороны живописным способом, подобно иконам. Такая трактовка голов, рук и ног вполне практична, ибо задача «болванцев» – реально «нести» следующий ярус сооружения.

Сакральная подоплека составной структуры никольских фигур дополнительно подтверждается способом исполнения киотной резной иконы Богоматери с Младенцем из Нижнего Новгорода, описанной в Сотной грамоте 1621 г. в Георгиевской церкви: «образ местной резной пречистой Богородицы Одигитрии в киоте». От ростовой фигуры сохранилась лишь голова, датированная В. М. Шахановой серединой XVI в.[464] Посвящение киотной иконы Богоматери было редким, но не единственным в России XVI в. – в Переписной книге Дворцовых земель Вологодского уезда 1589/90 гг. в церкви Симеона Богоприимца указаны два образа «на рези» – Николы Чудотворца и Богоматери Одигитрии. Эти примеры очень важны для исследователей древнерусской скульптуры, ибо выявляют высокий статус «икон на рези» в системе религиозного искусства, опровергая привычное представление об их фольклорной природе.

Описывая сохранившуюся деталь нижегородской статуи, В. М. Шаханова пишет: «Голова Богоматери изваяна отдельно (нимб был накладной) и смонтирована в глубокий прямоугольный паз в верхней части фигуры – технологический прием, присущий ряду памятников XVI–XVII вв. и имеющий догматическое обоснование»[465].

Толкуя корни этой детали, В. М. Шаханова цитирует фрагменты Акафиста с поэтическими олицетворениями Божией Матери: «Радуйся, чудес Христовых Начало; ‹…› велений Его главизно…» (Икос 2), считая их весьма актуальными для эпохи Ивана IV[466]. Однако подобные решения в контексте резных образов Богоматери уходят в глубину веков. В романской пластике XII–XIII вв. (Франция, Каталания) известно немало резных тронных Мадонн, навеянных древнейшими статуями-реликвариями, с аналогичной вставной деталью (например, Salva Regina в музее Клермон Феррана). Созвучные мотивации можно уловить и в технологии группы рельефных икон Параскевы Пятницы, нередко соседствующих в храмовом пространстве с киотными фигурами святителя Николая.

В объединении этой «двоицы» в сакральной топографии храмов сыграла роль общая их причастность к истинному Кресту Господню. Параскева, празднуемая в пятницу, издревле считалась персонификацией крестных страданий Христа и скорбящей на Голгофе Богоматери, т. е. Страстной Пятницы. Празднование же Николы (вместе с апостолами) приходилось еженедельно на четверг. Великий Четверг – Тайная вечеря, ставшая началом Церкви и главного ее таинства – евхаристии, прочно увязывала образ Николы с литургическим образом Христа, и вместе с тем со страстной темой, ибо Великий Четверг предшествовал Распятию[467].

Праздник Николы Зимнего (6 декабря), установленный в день его Успения, имел особую службу, главным смысловым акцентом которой был евангельский текст о снятии с Креста Тела Господня. Из всех сюжетов Священного Писания он – единственный, где Господь «изображается» Мертвым. Сама суть праздника – воспевание Святителя в его Успении, а стихира принадлежит Великой Пятнице. Согласно же Житию, днем преставления св. Николая была именно пятница[468]. Все это делает мистическую связь «двоицы» особенно глубокой.

Св. Параскева Пятница. Икона. Дерево (липа, сосна), резьба, темпера, золочение. 170 х 95. Происходит из Пятницкой церкви Галича Костромского. Рубеж XV–XVI вв. Москва (?). ГРМ

Св. Параскева Пятница. Фрагмент. До реставрации. ГРМ

Самой ранней сохранившейся скульптурой Параскевы на Руси является ростовая фигура в киоте из Галича Костромского, видимо, начала XVI в., за ней следует «бюст» мученицы из Вологды. Он-то, как мы думаем, является ключевым для понимания смысла образа и толкования особенностей технологии ряда памятников XVI–XVII вв. Однако предварим интерпретацию технологии некоторыми важными для темы сведениями.

Имеются основания предполагать, что на рубеже XIV–XV вв. в Москву попадает частица мощей Петки Тырновской. В болгарских и русских сведениях об этом событии фигурирует и икона «Никола Можайский». Согласно позднему русскому преданию, Сергий Радонежский и митрополит Киприан крестили некоего сербского вельможу, приехавшего в Москву ко двору Дмитрия Ивановича Донского с большой свитой, и преподобный благословил «крестника» иконой Николы Можайского.

Согласно сведениям болгарским (более достоверным и древним), это был не серб, а выходец из Тырнова – воевода, который привез с собой икону Петки, прославившую его «отечество – град Тырнов»[469]. Очевидно, в сознании русских и болгар эти святые были связаны друг с другом под знаком единой идеи, а не только в богослужебном цикле. Ее высвечивают данные о характере почитания Параскевы в Тырнове. Мощи святой среди прочих тырновских реликвий заняли особое место в идеологии царства. При подписании договоров с иными державами Иван Александр полагал клятву ее именем, и именно у мощей Петки тырновские цари присягали на верность народу и государству. Как не вспомнить здесь статую-реликварий Фиды (Веры) Конкской IX в., которую считали обладательницей души и возле которой решались правовые, имущественные и политические дела аббатства[470]. В связи с представлениями о реальной силе святых мощей отстаивать христианскую веру и государство, видимо, и возникла эта «пара» резных икон в храмцах, воплощающая цельбоносные и защитные свойства святых тел.

Нет оснований сомневаться, что болгары располагали фигурным реликварием св. Петки, разрушенным после падения Тырнова. Возможно и существование ковчега в виде головы святой, ибо римские контакты Болгарии и даже Уния с Римом, заключенная Калояном (конец XII – начало XIII в.), не могла не повлиять на «латинскую» структуру мощевиков для вновь принесенных им в Тырново после 1205 г. святынь[471]. Иван же II Асень (1218–1241) повелевает в 1230 г. перенести мощи Параскевы в свой град Тырново. Возможность существования в древности головы-реликвария св. Петки косвенно подтверждают сохранившиеся в Болгарии поздние мощевики, структура которых восходит к старинным оригиналам. Это, прежде всего, окованный золоченым серебром череп константинопольского патриарха Дионисия I, начавшего свой монашеский путь в болгарском монастыре Св. Богоматери Косиницы, вложенный в драгоценный чеканный ларец 1788 г.[472]

Однако сопоставление стилистики композиций ларца с самой окованной головой делает очевидным наполнение головы-реликвария много раньше ковчега. Об этом свидетельствует не только архаический облик головы, напоминающей древние «говорящие реликварии», но и обработанный чернью старинный крест на лбу святого, подобный тем крестам, в которых издревле хранились частицы Креста Господня. Совершенно не соответствует голове по «языку» рельефа и пластина с изображением монастыря на месте отверстия для целования святыни, стилистически сходная с оформлением ларца.

Дионисий умирает в 1492 г., следовательно, дата памятника может колебаться где-то между второй половиной XVI–XVII в., если только череп не принадлежал другому лицу, жившему много раньше. И уж очень не похожа эта голова на ковчег св. Матроны 17 9 8 г., вполне отвечающий своему времени. Так или иначе, ясно, что на почве Болгарии надолго «пустила корни» латинская традиция голов-реликвариев, окованных металлом.

Вернемся теперь к русским изваяниям вел. Параскевы XVI–XVIII вв. Выше мы не случайно зафиксировали внимание на резном «бюсте» первой половины XVI в. из Вологды (48 × 34), который Н. Н. Померанцев считал верхней частью несохранившейся ростовой фигуры[473], что мы полностью признаем за истину. Подобная монтировка статуи, конечно, не была случайной. Здесь видятся прямые аналоги с бюстами-реликвариями восточноевропейской, балканской и немецкой работы, которые исполнялись из металла, из расписанного по левкасу дерева или конструировались из деревянной основы, обложенной серебром. Причем, по наблюдению исследователей, последние к XIV в. под металлической обкладкой все более подробно прорабатывались «портретной» резьбой.

Можно предполагать существование древнейшей на Руси статуи Параскевы в Мценске, куда, по преданию, в 1415 г. митрополит Киприан прислал киотную скульптуру св. Николая ради «обращения» местного населения в Христову веру. Оно гласит, что чудотворная статуя святителя явилась близ древней, сгоревшей в 17 5 7 г. деревянной церкви во имя муч. Параскевы. Не будем забывать болгарское происхождение Киприана и внесение именно им памяти св. Петки в русскую Псалтирь. Митрополит глубоко чтил Параскеву Тырновскую и оплакивал «разрушение» ее мощей как трагедию болгарского Царства[474].

Именно память о них, подобно барийским импульсам, родившим на Руси статуи Николы, определила, видимо, изначальные структурные особенности резных образов чтимой в славяно-балканском мире святой, притом, как увидим, на долгое время.

Однако обратимся к самому раннему в русской традиции памятнику – киотному образу из Галича Костромского (170 × 95)[475], ставшему, несомненно, источником для «бюста» из Вологды и многих резных фигур мученицы Центрально-русского региона. Доказательство тому – снимок иконы из Галича до реставрации, обнаруживающий клеевой шов на месте стыка частей фигуры.

Мы имеем смелость предполагать и здесь надставленную вместе с белым убрусом голову, доказательство чего потребует специального исследования в поисках клеевого шва или тщательно закамуфлированного «наплеска» этой части фигуры на основной блок. Несомненны вставные кисти рук, обычные в контексте монументальных киотных образов.

Не исключено, что накладным является и обручвенец, положенный поверх убруса и имеющий самостоятельную «толщину». Этот мотив до сих пор не истолкован. Именно рельефные иконы помогают осмыслить его символику. Аналогии ему имеют место в готической скульптуре XIV в. в контексте образа Христа во Гробе. В чешском Budĕjovice хранится фигура лежащего в гробнице Спасителя 1370 г., на голове Его просматривается широкая повязка, из-под которой сочится кровь[476]. Это недвусмысленный образ сударя – головной повязки, в которую, согласно утерянному оригиналу рукописи V–VI вв. (сохранился вариант X–XI вв.), Иосиф на Голгофе собрал кровь Христа[477], и одновременно как бы «след» тернового венца.

Акцентирование этого мотива в скульптурном изображении Параскевы, образ которой ассоциировался с искупительной Жертвой Христа, а крестные ее мучения – с подражанием Его страданиям, до сих пор не истолкованного в иконописи конца XV–XVII в., в контексте скульптуры из дерева обретают изобразительную реальность, видимо, не без влияния европейской традиции.

Резонность нашей гипотезы подтверждают памятники иконографии XVIII в., в частности гравюры, где уподобление Параскевы Пятницы Пяти Ранам Христа обретает изобразительную конкретность в виде тернового венца на ее главе и других орудий Страстей (книга Лазаря Барановича 1674 г.). Иными словами, тонкие, прикровенные идеи получают в поздней традиции вещественное воплощение.

Св. Параскева Пятница. Икона. Дерево (липа), резьба, роспись. Местонахождение неизвестно

Заслуживает внимания еще одна деталь галичского рельефа: «странный», как бы «пластинчатый» пояс, который в своде костромских икон толкуется как известная составляющая женской повседневной одежды – душегреи (?)[478]. В канонической же традиции пояс есть указание на служение как образ духовной силы и, кроме того, знаменует целомудрие и чистоту, что как нельзя более уместно в изображении св. девы.

Однако следует учитывать и возможность третьего смыслового аспекта. Согласно святоотеческому учению (Иоанн Дамаскин), мученики Господни суть воины Христовы, выпившие Его чашу и крестившиеся Его животворящей смертью. Последнее объясняет «воинский» тип пояса как намек на доспех, что особенно уместно в связи с символическим подтекстом образа Параскевы.

Отголоски этого варианта опоясывания фигуры можно встретить и в поздних статуях Параскевы, как, например, в изваянии XVIII в. из с. Пушкари под Рязанью (РОХМ)[479]. Надставная голова здесь также, несомненно, навеяна галичским оригиналом, как форма мантии и отчасти убруса. Повторена весьма точно даже длина плаща.

Здесь мы сталкиваемся, как и в цепи статуй св. Николая XVI–XVIII вв., с проблемой копирования чтимого в том или ином регионе «первообраза». «Резонирование» галичской резной иконы заметно и в замечательном киотном образе второй половины XVII в. из Архангельска (АООМИ) (несомненно, привозном) и в фигуре Параскевы из Вереи[480] того же времени. Однако в последней мантия имеет на груди две овальные застежки-«пуговицы», повторяющие деталь монументальной новгородской Параскевы XVI в. с надставками конца XIX в. (164 × 70)[481]. Таким образом, Параскева Верейская вобрала как бы два оригинала, суммируя признаки среднерусских и новгородских произведений резьбы «исходного типа», т. е. наиболее ранних по дате и, несомненно, высокочтимых. У Параскевы из Новгорода изначально голова была вставной. Возможно, эту структуру повторил и мастер верейского образа, однако недавнее поновление ее с использованием толстого слоя левкаса затрудняет уточнение этого технологического момента.

Наиболее точные в плане типологии резные «списки» новгородского оригинала XVI в. обнаруживаются в том же регионе в памятниках XVII в. Такова, например, сравнительно небольшая (79 × 44 × 13) Параскева из ГРМ, поступившая в конце XIX в. из музея Академии художеств и, возможно, происходящая из Софии Новгородской[482]. Не исключено, что ее крупная вставная голова на толстой шее с плотно облегающим «купол» мафорием позволяет представить себе изначальный лик новгородской статуи XVI в. до позднейшего дополнения утрат.

Прочную зависимость от технологии древнего чтимого образа обнаруживает и статуя Параскевы Пятницы из Чебоксар XVIII в. (ЧГХМ)[483]. Вынутое ядро древесины на ее обороте и нехарактерный жест рук, прижатых к корпусу фигуры, прямо ассоциируются со способом исполнения упомянутой выше скульптуры Николая Чудотворца из Чебоксар и его пермских и сибирских реплик.

Рисунок же красной мантии на ее груди выявляет традицию новгородскую. Достаточно вспомнить статую св. Екатерины Александрийской конца XVII в. из ГРМ, поступившую в Музей Академии художеств в 1860 г. из Новгорода[484]. Она имеет, согласно местной традиции, вставную голову, как, видимо, и Параскева из Чебоксар.

Так или иначе, особенности формирования и жизни во времени «икон в храмцах» – свидетельство осмысленной работы их исполнителей, которые не были лишь простыми ремесленниками-непрофессионалами (с позиций академического искусства), «рубящими» свои фигуры «не мудрствуя лукаво». Как в XVI, так и в XVIII в. это был осмысленный процесс, построенный на глубокой, отнюдь не фольклорной традиции «делания» сакрального образа с учетом чтимых оригиналов.

Конечно, на почве далеких окраин Российской империи интерпретация исход ных образцов естественно, как в случае с чебоксарской Параскевой, приобретала ярко локальный характер (этнический тип лика, оригинальная форма головного убора), хотя оставалась явной изначальная «привязка» к прославленному в регионе изваянию Николы. К таким «народным» вариантам образа мученицы на почве среднерусской можно отнести небольшую фигуру Параскевы из костромского музея («Ипатьевский монастырь») с большой шаровидной головой с непропорционально-крупными вставными ушами[485].

В контексте технологии русских киотных «икон на рези» с их составной структурой самым сложным остается вопрос о длительности сохранения памяти о ее изначальной сакральной мотивации.

Решить однозначно эту проблему положительно можно только в пределах XVI в. на фоне осознанной деятельности митрополита Макария по установлению равночестности живописных и резных икон в связи с почитанием им древнего резного образа из Можайска и «барийской программой» Боны Сфорца. Это касается не только киотных фигур святителя Николая, но и статуи Параскевы, принесенной вместе с ним во Псков в 1540 г. из Юго-Западной Руси.

В целом XVII в. в этом разрезе наиболее проблематичен в отличие от XVIII с его постоянными барийскими контактами и явной активизацией интереса к св. мощам. Думается, правда, что такие памятники середины XVII в., как Никола Гостунский из Кремля, не оказались вне осмысленной «программы». Мастер, взявший за основу статую из Пскова, вряд ли остался в неведении о «барийском» контексте статуи, продолжив технологическую традицию на сознательном уровне при всей вариантности индивидуального решения образа и технологических нюансов. Большая же часть «икон на рези» XVII в. с фигурами Николы и св. Жен, видимо, творчески повторяет ставшую привычной структуру известных образцов сакральной храмовой пластики.

Время от времени в ее содержательно-логичную и на практике отработанную систему привносятся моменты как бы случайные, «неудобные» для дерева, обусловленные соображениями и обстоятельствами ремесленного характера: может быть, количеством и качеством инструментов, величиной и пригодностью древесных блоков, специально выполненным для данной статуи или предложенным для уже готовой вещи киотом и, конечно, уровнем мастерства исполнителя. Отсюда уже замеченная реставраторами в ряде памятников XVII в. избыточная в дереве изобильность составных деталей, горизонтальные «надставки» к основному блоку и т. д.[486] Но это скорее исключение, нежели правило в контексте достаточно стабильной и выверенной технологии киотных «икон на рези».

Видимо, не случайно подобные структуры утверждаются на Руси именно с XIV в., хотя традиция уходит, как мы пытались показать, в глубокую древность. Киприан Керн писал, что православный идеал часто хотели представлять чем-то «худосочным», а Григорий Палама вслед за Псевдо-Дионисием и Максимом Исповедником дерзает восхвалять человека с его «богопричастной плотью»[487]. Нам представляется, что такие моменты, как полное бесстрастие, как св. телесность в ее апофеозе в русской традиции XIV в. (статуя Николы из Можайска), проявили себя в названную эпоху куда последовательнее и строже именно в резном дереве, нежели в религиозной живописи с ее эмоциональной страстностью и экспрессией.

«Иконы в храмцах» – «одушевленные храмы» – с XIV в. формировал и сакральное пространство под знаком Торжества Обóжения и, следовательно, Апофеоза Церкви. Их «энергетическая зона» огромна и действенна даже в традиционных памятниках XVIII в. В этом и есть «магия» дерева как материала для «делания» иконного образа, устрашившая синодальных отцов. Ее «опасность» прекрасно поняли в эпоху Петра I, изгонявшего из храмов старинные «удобоосязательные» резные фигуры и не боявшегося при этом скульптуры католической традиции, в которой эта «магия» телесной одушевленности, восходящей к первым векам христианства, отсутствовала. Подобный «вкус» в какой-то степени можно понять, учитывая совершенно новые стилевые характеристики самой архитектуры XVIII в. (особенно столичной). Народная же привязанность именно к иконам резным, как наиболее наглядному воплощению «живой святости», прекрасно использовалась начиная с эпохи Ивана Грозного вплоть до XIX в. в миссионерских целях (Мордовия, Чувашия, Прикамье, Сибирь), и хотя обновленный состав сюжетов все более отвечал общеевропейским вариантам церковной скульптуры (Скорбящий Спаситель в его различных изводах), содержательная интерпретация ее отвечала местной традиции.

Мы намеренно не затронули в настоящей работе проблему решения «воинской темы» в древнерусской резьбе по дереву. Вкратце можем отметить ее «особость» в контексте явления в целом: в отличие от сложного генезиса обозначенного круга «икон в храмцах», синтезирующих разновременные и регионально-«пестрые» традиции христианской пластики, горельефные киотные фигуры св. воинов разделяются четко на две группы: «ростовую» и «конную».

Первая из них, оставившая след в искусстве рубежа XIV–XV вв. (св. воин из Московского Кремля)[488], и ее реминисценции в XVII в. (в частности, в горельефе с изображением вел. Никиты начала XVII в. из московской церкви Святого Никиты, ныне в музее «Московский Кремль»)[489] восходят к византийской традиции монументальной деревянной скульптуры XIII–XIV вв.[490]

Вторая, получившая у нас жизнь в XV в., впрямую причастна уже к пласту западноевропейской культуры, хотя на русской почве пустила не только прочные корни, но и обрела яркое национальное своеобразие. Но это все же особая тема, требующая специального рассмотрения.

То, что нам удалось здесь пронаблюдать в конкретике живых памятников, ничтожно мало. Множество фигур стоят «одетыми» по церквам, многие даже музейные вещи малодоступны, причем их технологические характеристики нигде порой не описаны. Для продвижения темы необходимы сводные каталоги по собраниям и сюжетам, осуществляемые единым коллективом авторов-исполнителей, что, как надеюсь, вполне осуществимо в будущем.

М. В. Николаева

Иконостасы церкви Иоасафа царевича в Измайлове И Архангельского собора московского Кремля последней четверти XVII в.: «столярство и резьба», золочение

К вопросу об организации и технологических особенностях производственного процесса

История русского иконостаса до XVII в. в историографии рассматривается обычно «почти исключительно [как] история живописи»; в XVII же веке, главным образом во второй его половине, отмечается постепенная трансформация предалтарной преграды в важнейший компонент храмового убранства, превращение его «в гигантскую резную раму», предназначенную для декоративного оформления икон[491].

Существо перемен было связано, во-первых, с переходом от простых тябловых[492] иконостасов и тябловых с вертикальным обрамлением икон тонкими брусками[493] к рамочным, у которых тябла визуально заменили карнизы, а пространство между иконами заполнили плоские или украшенные объемной деревянной резьбой элементы[494]; в отличие от простых тябловых иконостасов, «где обособленность каждой иконы была выражена минимально, ‹…› иконостасы рамочные предоставляли каждой иконе собственное обрамление». Получившие широкое применение иконные киоты и картуши, карнизы, архитектурные шаблоны ордерных форм в виде резных колонок или кронштейнов в их барочном варианте превращали многоярусные предалтарные преграды в целые архитектурные композиции[495].

Таким образом, нововведения в оформлении икон воплотились в иконостасах в виде солидной деревянной конструкции[496].

Во-вторых, особое значение в быстро развивавшихся во второй половине XVII в. не только в архитектурном, но и в художественном отношении иконостасах приобрел богатое убранство деревянного каркаса рельефной скульптурной резьбой.

Вся видимая конструкция таких сооружений теперь складывалась из накладных декоративных резных элементов – сквозные витые или гладкие колонки с базами и капителями, обвитые виноградной лозой; иконные киоты с виноградными и акантовыми листьями, картуши типа «скрученного пергамента», украшения в виде гребней с перлами, натуралистически переданных цветов и фруктов»; горизонтальные пояса между рядами икон оформляли орнаментальные мотивы «белорусской рези»[497].

Широко применявшиеся в рассматриваемых иконостасах карнизы (гзымзы) с элементами резьбы, так называемые флемованные дорожники[498], дали соименное название самому иконостасу, а резной объемный орнамент нового типа, в котором отдельные части выступали на различную высоту от фона, а часть фона выбирали и резьба делалась сквозной, – стал известен как «фигурный», или «флемский»[499].

Этот особый тип предалтарных преград – «флемский» иконостас – отличался, в-третьих, и характером размещения «святых изображений»: иконы в резной золоченой раме «очутились в глубине впадин», в то время как ранее все «порезки» иконостасов «никогда не имели ни сильных выступов, ни выдающихся архитектурных деталей, ‹…› и даже самая богатая резьба [как писал Н. Н. Соболев] делалась так, чтобы ‹…› только оттенить красоту сочетания тонов иконного письма»[500]. Хотя И. Л. Бусева-Давыдова, напротив, подчеркивает, что создание в иконостасах второй половины XVII в. для иконных образов собственных обрамлений было вызвано желанием обособить каждую икону, акцентировав ее содержание для молящегося[501].

Иконостас Архангельского собора Московского Кремля

Итак, в последней четверти XVII в. флемские иконостасы заняли ведущее положение в работах мастеров Оружейной палаты, а в первой четверти XVIII в. немало художественных произведений такого типа было изготовлено по заказам частных лиц для храмов Москвы и Подмосковья.

Зарождавшиеся в XVII в. новые явления в практике иконостасного строительства были сопряжены с появлением передовых производственных технологий, которые применялись как при изготовлении основы деревянной конструкции предалтарной преграды и ее компонентов, так и для ее декоративно-художественной отделки; перемены происходили в это время и в организации работ.

Содержание и особенности процесса создания предалтарных преград в последней четверти XVII в. представляется возможным рассмотреть на материалах, посвященных значительному числу московских и подмосковных храмов: это «первый» (1679–1680) и «второй» (1688–1690) иконостасы церкви Иоасафа царевича дворцового села Измайлова, иконостас Архангельского собора Московского Кремля (1679–1682), Смоленского собора Новодевичьего монастыря (1683–1686) и его приделов – Апостола Прохора и Мученицы Софии (1685), Архистратига Гавриила (1685, 1689 гг. – главный иконостас и на гроб великого государя), монастырских храмов – Амвросия Медиоланского (1685–1686), Сошествия Святого Духа над трапезной Успенской церковью (1685–1687) и Покрова «на задних воротах» (1689–1690); а также собора Петра и Павла (1685–1688), Петра Митрополита (1690–1691) в Высокопетровском монастыре, церкви Алексея митрополита на Глинищах (1689–1693) и др.; однако в рамках настоящей статьи предпринята попытка представить только три из них[502].

В научной литературе избранные для детального анализа иконостасные работы в определенном для настоящей статьи ракурсе подробно и в полном объеме до настоящего времени не были рассмотрены. К числу наиболее актуальных для рассматриваемых сюжетов публикаций относится дореволюционное исследование А. Лебедева[503], посвященное Архангельскому собору Кремля, в котором затронута история создания и бытования центрального иконостаса в XVII–XVIII вв., в наши дни работы с предалтарной преградой собора в 1679 –1680 гг. изучала, опираясь на архивный материал, В. С. Машнина[504], а судьбу украшенной резьбой конструкции в 1730–1770 гг. рассматривала в своей статье А. В. Петухова[505]; роль живописца Карпа Иванова сына Золотарева в создании иконостаса для церкви Иоасафа царевича в Измайлове в конце 1680-х гг. освещала А. А. Павленко[506] – в ее статьях впервые введен в научный оборот значительный пласт новых архивных материалов.

Основным источником настоящего исследования явились столбцы и записи приходо-расходных книг Оружейной палаты, хранящиеся в Российском государственном архиве древних актов, значительная часть которых в том или ином объеме была опубликована еще А. И. Успенским[507] почти 100 лет назад и довольно широко использовалась в последующих научных публикациях. Смысл обращения в рамках настоящей статьи к известным материалам Оружейной палаты заключается в исследовании их в полной архивной версии, а предпринятый новый архивный поиск был направлен на полное выявление документов, касающихся истории создания рассматриваемых здесь памятников, на определенном хронологическом срезе; надо отметить, что корпус источников существенно пополнили впервые вводимые в научный оборот архивные дела.

Тематика сборника обусловила специфический подход к анализу источника; особенности таких документов, как именные указы, переписка госучреждений (памяти), челобитные мастеров и возникавшие в связи с этим делопроизводственные бумаги, а также «дневальные» росписи, записи выплат в приходо-расходных книгах и др., сопровождавшие производственный и творческий процесс, заключаются в том, что они не дают прямых и компактных ответов относительно технологических особенностей иконостасного и иконописного дела; такого рода сведения в выявленных делах фрагментарны и распылены. По этим причинам отдельные детали и эпизоды, которые имели непосредственное отношение к технологическим аспектам, необходимо видеть в производственном контексте, включая в поле зрения максимально полный круг источников (в этом смысле нельзя игнорировать проблему неполной сохранности документов в архивах), а также в исторических реалиях XVII в., и в таком случае появляется возможность воссоздать в определенной степени картину иконостасного строительства с акцентами в избранном ракурсе.

В процессе формирования источниковой базы исследования было выявлено в описях фонда Оружейной палаты (Ф. 396) не менее 65 столбцов[508], просмотрены записи приходо-расходных книг за 1678–1782 гг.; дополнительные сведения извлечены из других фондов РГАДА: Приказные дела старых лет (Ф. 141), Монастырские дела (Ф. 125), Приказные дела новой разборки (Ф. 159).

Иконостас церкви Иоасафа царевича в Измайлове («первый»)

В истории создания предалтарной преграды церкви Иоасафа царевича в Измайлове есть ряд непроясненных вопросов.

Именной указ царя Федора Алексеевича об изготовлении в Оружейной палате в церковь Иоасафа в дворцовом селе Измайлове Московского уезда, иконостаса «флямованого з дорожники» был дан изустно, а записать его по существовавшей в то время практике было поручено 9 ноября 1679 г. комнатному стольника царя, Алексею Тимофеевичу Лихачеву.

Об иконографической программе иконостаса для новопостроенной к 167 9 г. каменной церкви Царевича Иоасафа[509] из указа известно, что раму было предписано изготовить «ко святым иконам – к деисусом и к празником, и к пророком»; нельзя не обратить внимания на то, что в «техническом задании» не фигурировал праотеческий чин, а также местный, и последнее довольно сложно прокомментировать.

По описанию 1687 г. предалтарная преграда церкви Иоасафа царевича в завершенном виде включала в местном ряду, помимо царских, северных и южных дверей, 6 местных образов; 32 образа была размещены в праздничном, деисусном и пророческом рядах[510].

Художественная отделка деревянной основы, помимо флемованных дорожников, состояла из позолоты, посеребрения сусальным золотом и серебром и росписи цветными красками[511].

Надо сказать, что несмотря на то, что указ об иконостасе для церкви Иоасафа в Измайлове был записан лишь 9 ноября 1679 г., однако еще до этого срока – 20 сентября – в храм были «выменены» царские двери; в этой связи есть основания полагать, что резного деревянного дела мастер Клим Михайлов, посланный из Оружейной палаты[512] 9 октября в Измайлово «вымеривать в дву[х] церквах каменных новых на два иконостаса меру, каковы ему те иконостасы велено делать, в длину и вышину», производил промеры в церкви Всех Святых и Иоасафа царевича, ведь иконостас Покровской церкви он ездил размерять гораздо раньше – 10 августа 1679 г.[513]

Процесс создания ярусов деревянной основы иконостаса церкви Иоасафа, включая его декоративное оформление, протекал в несколько этапов, каждый из которых посвящен изготовлению рамы под определенный иконный чин.

Организационная схема, в рамках которой выделяются своего рода производственные циклы, довольно подробно прослеживается по документам, посвященным работам с нижними рядами иконостаса: это изготовление иконостасного набора, включавшего столярные и резные компоненты, в мастерских палатах в Москве, транспортировка комплекта в Измайлово, подготовка рамы в специально отведенных помещениях к установке и монтаж в храме.

Относительно содержания иконостасных работ в октябре-ноябре 1679 г. можно определенно сказать, что мастера были заняты изготовлением деревянного обрамления к иконам деисусного чина. Его присутствие в иконостасе, помимо местного, о создании которого ничего не известно, было необходимо для намеченного на 19 ноября храмового праздника – освящения церкви. По сведениям В. А. Шахановой, освящение храма и освящение иконостаса – события, не совпадавшие по времени[514].

Выявленные поденные росписи дают довольно полное представление о составе и численности задействованных на этом этапе в изготовлении деревянной конструкции станочных мастеров приказа Ствольного дела[515], состоявшего в ведении Оружейной палаты; в мастерских столярских палатах на Новом Потешном дворе[516] они работали в период с 14 октября по 16 ноября 167 9 г. с перерывом в полмесяца.

Итак, для «иконостаса столярского глаткого» плотничную работу («лес тесали»[517]) выполняли Мокей Ильин и Петр Абросимов (с 14 по 19 октября – 5 рабочих дней), Никита Семенов и А[…]ка Иванов (с 20 по 26 октября – 6 рабочих дней), а также до 24 октября коллектив из шести человек – Иван Иванов с товарищами (8 рабочих дней)[518]; столярные работы («стругами»[519]) делал коллектив из 10 станочников – Григорий Ермолин с товарищами, 10 человек (с 14 по 26 октября – 11 рабочих дней) и те же 10 мастеров во главе с Иваном Наумовым (с 12 по 16 ноября – 4 дня) (см. табл. 1)[520].

Таблица № 1. Перечень станочников и столяров Ствольного приказа, принимавших участие в работах над иконостасом для церкви Иоасафа царевича в Измайлове и Архангельского собора Кремля, и количество проработанных дней [521]

К этому можно добавить, что в мастерских палатах одновременно шли работы по целому ряду проектов Оружейной палаты, одни и те же мастера по дереву изготавливали параллельно с иконостасом для церкви Иоасафа предалтарные преграды для Покровского собора в Измайлове, собора Архангела Михаила в Кремле, церкви Спаса Нерукотворного образа, выполняли другие большие и малые задания. В частности, станочники Приказа ствольного дела – Артюшка Васильев с товарищами, 12 человек, – получили 28 февраля 1680 г. кормовые деньги за 10 проработанных дней, в которые – в разные месяцы и числа – делали верховые и приказные дела, а также тесали липовые и сосновые доски к иконостасам в церкви Архангела Михаила и собора Иоасафа царевича[522].

Основной строительный материал – дубовые и липовые доски – закупали в Лесном ряду[523].

Таким образом, очевидно, что мастера, которые выполнили определенный объем плотницких или столярных работ для иконостаса церкви Иоасафа, тут же переключались на задание, связанное с другим изделием, а к делу Измайловской рамы вновь подключались спустя время по мере надобности. Генеральное руководство процессом осуществляла Оружейная палата, она определяла с учетом приоритетов общую стратегию деятельности состоявшей в ее ведении мастерской палаты, планировала очередность и темпы выполнения работ, что предопределяло численность выделяемых на то или иное задание специалистов.

Здесь необходимо отметить особенности двух видов используемых источников: поденных росписей, которые составляли на заработанные кормовые деньги, а также на дневной корм и питье с дворцов, и расходных записей. Первые, как правило, содержали формулировку задания, перечень имен привлеченных мастеров и количество проработанных каждым дней с индивидуальными расчетами по оплате; вторые включали лаконичные данные о суммарной выплате коллективу за ту или иную работу без расшифровки состава исполнителей, а также точных сроков проведения этой работы, причем выдача денег могла происходить не сразу, а спустя один-два или более дней; по этим причинам не только ориентироваться на датировку этих документов, но и интерпретировать их содержание можно лишь с большими оговорками. Важно констатировать, что одна и та же работа далеко не всегда просматривается одновременно в двух упомянутых видах источников, поэтому компенсировать недостаток сведений в одном документе за счет другого удается далеко не всегда. По этим причинам в тексте статьи нередко содержатся ссылки на числа, в которые происходили денежные выплаты, а не само рассматриваемое событие.

Плотников и столяров – главных участников производственного процесса, связанного с изготовлением деревянной конструкции иконостаса для церкви Иоасафа, – обслуживали работники других профессий: в частности, столярные снасти делали с 3 по 8 ноября и в другие числа до 21 ноября 1679 г. (не менее 18 дней) ствольного дела кузнецы Никишка Иванов и Евсевей Савельев; у бобыля, имя которого не указано в документе, были закуплены для Клима Михайлова «четыре каменных бруса, на которых точат мастерские всякие столярские снасти»[524].

Вспомогательные функции выполняли подсобные работники: одни – Обросим Семенов и Иван Спиридонов – носили «с Потешного двора зземи снизу тес и доски в верхние полаты», где делали иконостас для церкви Иоасафа, другие – «секли» дрова и топили помещения, чистили мастерские палаты («выносили щепы» и др.), в которых работали станочники, ночевали в этих помещениях, осуществляя, очевидно, роль сторожей; иногда людей для такого рода работ брали из солдат[525].

Процесс создания деревянной рамы иконостаса московского храма в последней четверти XVII и начале XVIII в. включал не только плотницкие и столярные, но, как правило, и резные работы в том или ином объеме.

Об изготовлении к иконостасу церкви Царевича Иоасафа декоративных деталей на этом этапе известно, что 12 ноября 1679 г. резного деревянного дела мастеру Гарасиму Окулову были выданы деньги за покупку 5 облых липин[526] по цене 2 алтына 4 деньги за штуку, из которых ему предстояло сделать капители и базы; помимо этого, 20 облых липин, ценой по 2 алтына 2 деньги за липину, на «столбы» (колонны) закупил столярного дела мастер приказа Большого дворца Степан Максимов[527].

Одним из ключевых событий в создании иконостаса церкви Иоасафа царевича было приобретение важнейшей части предалтарной преграды – царских врат.

«Прорезные золоченые и розными цветными красками росписаные, с сенью и столпцами резными ж»[528] царские двери были взяты («выменены») по именному указу 20 сентября 1679 г. у торгового человека Иконного ряда Симона Федорова и тогда же (!) поставлены в церкви Иоасафа[529]. Правда, деньги за покупку – 80 рублей – С. Федорову выдавали частями 60 рублей ему поступило 11 декабря 1679 г. из Печатного приказа и 20 рублей – из Оружейной палаты, последнюю часть «продавцу» удалось получить только 14 июня 1680 г.[530]

Но 18 октября 1679 г. в село Измайлово отправился станочного дела мастер Степан Максимов с поручением «взять и привесть в Оружейную полату царские двери для иконостасного дела, которой велено зделать в Оружейной полате в церковь Царевича Иоасафа вновь»[531]. Очевидно, изделие требовалось мастерам, работавших над рамой иконостаса.

В эти же числа – 17 октября 1679 г. – «на промен» у того же С. Федорова северных и южных дверей было выделено из Оружейной палаты 7 рублей; на одной из приобретенных в церковь Иоасафа дверей – северной – был написан по золоту и серебру баканом и веницейской ярью архидьякон Стефан, на другой – южной – архидьякон Лаврентий[532] (по архивным данным, в южную дверь могли помещать также изображения архидьяконов Никанора, Евпла и Филиппа[533]), мера каждой двери составляла в высоту два с половиной аршина (1 м 78 см), в ширину – один аршин (71,12 см). Покупки были тогда же доставлены из Оружейной палаты в Измайлово[534].

Работы с иконостасом для церкви Иоасафа царевича, происходившие, как уже говорилось, в октябре месяце в мастерских столярного и резного дела палатах на Новом Потешном дворе, в начале ноября 1679 г. переместились в другие помещения: именным указом было предписано «столярам и станочным мастерам государевы дела делать на дворе боярина Никиты Ивановича Романова[535], – на Потешном дворе никаких дел делать не указал». Перевоз столов, скамей и столярных снастей, в том числе точильных камней, а также «мастерских дел» на бывший двор боярина Н. И. Романова был осуществлен к 8 ноября 1679 г. – на трех подводах 13 работников переместили туда «мебель», инструменты и находившиеся в работе изделия[536].

В том же ноябре 1679 г. какие-то задания, связанные с иконостасом для церкви Иоасафа, мастера выполняли в Набережных хоромах – к 12 ноября 1679 г. для этих целей туда перевезли с Троицкого подворья[537] 100 липовых досок, липовые же доски были поставлены в Набережные палаты станочником Оружейной палаты Кириллом Путиловым из Станочной слободы[538].

В преддверии приближавшегося срока установки иконостаса и клиросов в церкви Святого царевича Иоасафа Индейского – как уже было сказано, их требовалось «построить» к храмовому празднику 19 ноября – из приказа Денежного двора выделили 13 ноября 1679 г. деньги – 80 рублей – на покупку леса, листового сусального золота, серебра и красок, а также на поденный корм мастеровым людям[539].

Итак, после завершения иконостасных работ в мастерских палатах начался следующий цикл: «деревяной гладкой с флямоваными дорожники [иконостас], которой делан в Оружейной полате вновь» транспортировали в село Измайлово – для этого потребовалось 16 подвод с 16 извозчиками[540]; перевозку осуществили, надо думать, 17 ноября, поскольку 16 числа станочники все еще работали с рамой в Москве. Сопровождал кортеж («отвозил иконостас») из Москвы в церковь Иоасафа самопальный Оружейной палаты Кирилл Путилов[541].

За декоративными деталями специально ездили из Измайлова «гонцы» в Москву – столбы и тумбы доставил из Оружейной палаты в церковь Иоасафа Клим Михайлов, а сень к царским вратам и южную дверь – иконописец Никифор Бовыкин, очевидно, в большой спешке – ночью[542].

Иконы – местные, деисусные, праздничные и пророческие – перевезли из Оружейной палаты в Измайлово «к поставке иконостаса» на 5 подводах[543].

Об иконописных работах в местный ряд иконостаса церкви Иоасафа известно, что именным указом ярославским кормовым иконописцам Дмитрию Семенову с товарищами было поручено написать три образа – Всех Святых, великомученика Феодора Стратилата и царевича Иоасафа; задание было успешно выполнено, и мастера получили по уговору за письмо, золото, серебро и краски – 13 рублей[544]. История еще трех образом местного ряда иконостаса церкви Иоасафа не известна.

Деисусные иконы для измайловского храма – правда, в документе не сказано, для какого именно, – были «взяты» у Симона Федорова (у него же были приобретены царские, северные и южные двери); 27 октября 1679 г. самопальный Калинник Алексеев привез их в мастерские палаты «для иконостасного дела, чтоб тот иконостас зделать против тех икон по розмеру»[545].

Украшение деревянной рамы было поручено живописного письма ученику приказа Большого дворца Андрею Павлову; 16 ноября 1679 г. он получил 10 рублей на закупку сусального серебра и красок – виницейского бакана, яри[546], киновари[547], сурика[548], а также скипидара и терпентина[549], нефти, мездринного клея[550], ветошек[551] и «иных всяких к тому делу мелких покупок», которыми ему предстояло золотить, серебрить и расписать красками флемованный Измайлов ский иконостас[552]. Но, к сожалению, в тексте записи нет указаний на время и место исполнения задания.

«Иконы месные и деисусные, и иконостас ставить» (хотя привезли одновременно праздничные и пророческие образы) к освящению храма во имя Царевича Иоасафа отправились в Измайлово как коллективы специалистов, работавшие над изделием в Москве в мастерских палатах, так и отдельные мастера[553].

В Измайлове процесс «поставки» нижних ярусов предалтарной преграды включал комплекс работ с деревянной рамой, который предшествовал установке в храме (или шел параллельно) и происходил в специально отведенных помещениях.

Итак, в Измайлово выехали на двух подводах Клим Михайлов (в документах его называли то резного, то столярного дела мастером) с «товарищами» – семью столярного и станочного дела мастерами[554]. В государевой столовой палате они были заняты тем, что «делали и приправливали» привезенный в Измайлово для церкви Иоасафа иконостас. Работы, похоже, не прекращались ни днем, ни ночью – из Москвы специально доставили для их ночных занятий закупленные в Свечном ряду сальные двойные свечи[555].

Необходимо оговорить, что некоторая часть документов из числа приходо-расходных столбцов, которые имеют отношение к работам, произведенным с царскими, северными и южными дверями иконостаса церкви Иоасафа царевича, в процессе хранения была расклеена и утратила свою датировку; единственным свидетельством о времени события, которому они посвящены, является карандашная пометка XIX в. По этим причинам не вполне понятно, то ли 17–18 ноября 1679 г. К. Михайлов с семью столярными и станочными мастерами при свечах в столовой палате в Измайлове иконостас, царские, северные и южные двери «делали и починивали» и «поклеивали»[556], то ли 1 декабря 1679 г., как помечено на столбцах[557].

«К поставке иконостаса и для починки» выехали из Москвы живописного письма ученик Антон Павлов с товарищами, чье участие в общем деле состояло в том, чтобы закупленными припасами, в числе которых 10 плошек мездринного клея, фунт щетин (для кистей), нити (для их вязки), 6 денежных горшков, 2 фунта немецкого бакана (на сумму в 6 алтын 4 деньги), деревянную основу в тех местах, где им будет указано, «вновь покрасить и аспидом выаспидить»[558], а также иконописцы Никифор Бовыкин с двумя товарищами[559].

«Переправкой» и «починкой», очевидно, называли в документах те операции, в которых деревянный набор нуждался после транспортировки; подгонка и коррекция частей масштабной конструкции либо предшествовали сборке, либо осуществлялись в ее процессе.

Прибывшие в Измайлово станочные мастера Ствольного приказа «ставили иконостас и брусье тесали, и налишни»[560] в течение двух дней – 17 и 18 ноября, а также ночи (возможно, с 17 на 18, но более вероятно – с 18 на 19 число). В числе участников работ были 6 человек: Иван Иванов, Иван Саадашной, Авдоким Игнатьев, Василий Никитин, Микишка Игнатьев и Артемий Васильев, работавшие «с топорами», а также команда из 10 человек – коллектив во главе с Григорием Ермолиным, занимавшийся ранее иконостасом в мастерских палатах на Потешном дворе (см. табл. 1), который «делал стругами», за что каждый из них получил 20 числа корм на три дня (т. е. работа ночью оплачивалась в том же объеме, что и дневная)[561].

18 ноября 1679 г. 20 станочников – Андрей Федоров с товарищами – «ставили иконы месные и деисусные, и иконостас» в церкви Иоасафа[562].

В ночь с 18 на 19 ноября рама иконостаса была уже в храме и К. Михайлов с шестью прибывшими вместе с ним мастерами, а также другие мастеровые люди занимались ее установкой при свечах, – в Москве для этих целей были закуплены двойные и «одинокие» сальные свечи: 100 штук меньшой руки и 100 большой[563].

19 ноября 1679 г. К. Михайлов получил за тот день, что «ставил он иконостас» в Измайлове 2 алтына 4 деньги кормовых[564].

Роль не раз упоминавшегося самопального К. Путилова в организации установки рамы иконостаса под местные и деисусные иконы в храме была особой – он, как уже говорилось, сопровождал кортеж с иконостасным набором из Оружейной палаты в Измайлово, привозил из Москвы свечи для освещения столовой палаты и храма, однотесные и двоетесные гвозди[565] – «теми гвоздми прибивали в той же церкви иконостас»; в день, «как ставили иконостас в церкви царевича Иоасафа», К. Путилов с товарищами надсматривали над мастерами, за что в тот день все они получили на обед и ужин 3 алтына 2 деньги[566].

Итак, предалтарная преграда в том или ином объеме в церкви царевича Иоасафа в селе Измайлове, а также клиросы к назначенному сроку – «ко освящению тое церкви ноября в 19 день» 1679 г. – были построены[567].

Следующий условно выделенный этап работ начался вскоре после освящения храма и завершился очередным монтажом части конструкции в начале декабря 1679 г., к Рождеству.

В конце ноября 1679 г. резчик Клим Михайлов с товарищами был отправлен в Измайлово – «вымереть» в церкви Иоасафа «иконостас, которой велено зделать к прежнему в прибавку вновь». Жалованье в приказ – три алтына две деньги – и деньги на проезд К. Михайлов получил 28 ноября того же 1679 г.[568]

В 20-х числах возобновилась работа в мастерских столярного и резного дела палатах с рамой. Упоминавшиеся ранее станочные мастера Ствольного приказа – Григорий Ермолин с товарищами, 10 человек, «делали [иконостас] стругами» и 22 ноября 1679 г. получили поденный денежный корм за два трудовых дня[569].

К изготовлению иконостаса «гладкого з дорожники флемоваными», подобного тому, что, судя по описанию, был сделан для икон нижних ярусов, для церкви Иоасафа в мастерских палатах впервые были привлечены мастера приказа Большого дворца: дворцовый плотник Калина Иванов с товарищами, 9 человек (на 6 дней, с 20 по 26 ноября), деревянного дела токарь Евтифей Антонов (также на 6 дней и в те же числа) и резного деревянного дела мастер Евтифей Семенов с товарищами, 12 человек (на 12 дней, с 20 ноября по 5 декабря 1679 г., «опроче воскресных дней»[570]).

Мастеров обслуживало четыре работника, которые по уговору носили от Конюшенного двора[571] к иконостасным делам для церкви Иоасафа лес – липовые и дубовые доски[572].

На этом, по документам, работы с рамой иконостаса коллективов специалистов по дереву в мастерских палатах были завершены.

Декоративный убор – базы, капители и тумбы, как и ранее, вытачивал резного дела мастер Гарасим Окулов: 1 декабря 1679 г. ему было выдано на ремни 6 денег, а 9 декабря он привез в Оружейную палату сделанный им, возможно, в домашних условиях для иконостаса церкви Иоасафа гзымз[573].

О работах иконостасных «декораторов» на этом этапе известно, что 30 ноября 1679 г. живописного письма ученикам Савве Яковлеву по прозвищу Арап, Матюшке Федорову и еще двум их товарищам велено было написать в селе Измайлове в церкви Иоасафа разными красками по серебру 8 херувимов – для этих целей они закупили полфунта гульфарбы[574], 40 хорьковых кистей и 10 бельих, две скляницы[575] и 20 сальных денежных свечей, всего на 1 рубль и 24 алтына; по окончании работ 2 декабря 1679 г. им выдали за дворцовый корм и питье в приказ 5 алтын[576].

Тот же Савка Арап с тремя товарищами получили 2 декабря 1679 г. новое задание – расписать северные и южные двери с внутренней стороны «по-черепашному», закупив предварительно сурик, бакан, щетину, муравленые горшки на сумму в 12 алтын и 4 деньги[577], «изолифить» же их должен был жалованный иконописец Василий Колмогор[578].

Очередное «ставление» иконостаса в Измайлове в церкви Иоасафа («делали стругами») осуществляли станочники Иван Иванов, Лукашка Васильев и Исачко Григорьев, – 5 декабря 1679 г. на росписи была сделана помета о выдаче им денежного корма за 6 дней[579].

Таким образом, к 6 декабря – празднику Николы Зимнего – в храме произошла какая-то промежуточная установка, очевидно, части иконостаса, не исключено, что под иконы праздничного чина.

Сведения о самих праздничных иконах в документах весьма туманны: какие-то образы из этого ряда как будто были доставлены в Измайлово еще во второй половине ноября 1679 г., но в то же время роспись делам Иконной палаты от 24 февраля 1680 г. и 19-го мая 1680 г. позволяет констатировать, что иконы с указанными сюжетами были в числе работ палаты для иконостаса церкви Иоасафа[580].

Весьма важное событие в истории создания иконостаса церкви Иоасафа произошло 9 декабря 1679 г., когда к делу подключили признанного специалиста, мастера резного деревянного дела, мастера приказа Большого дворца Степана Зиновьева – ему было поручено отправиться в Измайлово и «вымереть иконостас – длину и вышину»[581], хотя напомним, что К. Михайлов ранее уже дважды выезжал для промеров.

После этого события в декабре 1679 г. по источникам удается проследить исключительно ход декоративной отделки иконостаса для церкви Иоасафа, предшествующий же этому производственный цикл в отношении деревянного обрамления пророческих икон, который по логике событий должен был происходить в мастерских палатах, либо не прослеживается по документам, либо он был выполнен ранее.

Надо сказать, что украшением деревянной рамы флемованного измайловского иконостаса уже занимался в середине ноября 1679 г. живописного пись ма ученик Андрей Павлов. Теперь же закупки припасов на золочение и роспись были поручены живописцу Оружейной палаты Дорофею Ермолаеву сыну Золотареву. Роспись товаров была составлена к 7 декабря 1679 г.; она примечательна не только довольно широким ассортиментом, но и расшифровкой способа применения некоторых из включенных в нее наименований. Итак, в ассортимент закупок вошли: фунт хлопчатой бумаги (для хранения сусального золота и серебра), 40 муравленых горшков, два фунта мела грецкого[582], 30 яиц, полфунта ярова (т. е. хорошего) воска, хвощ[583], ветошки, 10 фунтов щетин (для самодельных кистей), нити, «чем кисти вязать», сито, «чем левкас[584] сеять», кувшин чернил[585], скипидар, 30 плошек мездринного клея, яри веницейской на 4 алтына, 18 золотников[586] веницейского бакана – «на росвецевенья и на черепашенья, и на бархот», 5 фунтов кашинского сурика, полфунта голубца[587]; на 20 херувимов – гульфарба по 2 золотника на херувима, «на лица херувимския» красок на 6 алтын 4 деньги, три пары зубов, горшки, мездринный клей в левкас на 5 алтын 2 деньги, полфунта немецкого бакана, полфунта голубца. К 24 декабря 1679 г. Д. Золотарев затратил на все это из своих денег 7 рублей 2 алтына, которые ему компенсировали из Оружейной палаты[588].

Помимо закупок расходных материалов Д. Е. Золотарев руководил и самим процессом золочения флемованного иконостаса в церковь Иоасафа; сохранились поденные росписи, свидетельствующие о том, что он «у дела был» вместе с кормовыми золотарями в период с 9 по 24 декабря 1679 г. и далее после перерыва на Рождественские праздники.

«Червонные золотые», т. е. монеты, из которых изготавливали тончайшие листки сусального золота для позолоты резьбы и гладких деталей иконостаса в XVII в., были иностранного происхождения, их покупали в Москве в торговых рядах, обычно, в Серебряном ряду, поскольку, как известно, во второй половине XVII в. в России добыча драгоценных металлов почти не велась. Цена на такие монеты не была единой: по смете Д. Золотарева, составленной в марте 1681 г. для золочения столярского иконостаса в собор Архангела Михаила, расходы на золотые монеты были заложены в размере 1 рубль 5 алтын 2 деньги за золотой; в церкви Петра митрополита Высокопетровского монастыря в 1690 г. золотой покупали по 1 рублю 6 алтын 4 деньги[589]; в начале XVIII в. цена изменилась несущественно – иконописец Дмитрий Логинов, приобретая для работ в церкви Трех святителей за Мясницкими воротами золотые, платил несколько дороже – по полтора рубля без гривны, т. е. по 1 рублю 13 алтын и 2 деньги за одну монету.

Сусального дела мастера, превращавшие золотые монеты в листовое сусальное золото под золочение, в частности, иконостаса Архангельского собора в Кремле, получали в 1681 г. за работу – «передел» – от золотого по 6 алтын, столько же брали сусальщики, переделывавшие золотые для иконостаса церкви Петра митрополита Высокопетровского монастыря в 1690 г.; по 6 алтын 4 деньги от золотого оценивали свою работу в 1688 г. мастера, участвовавшие в создании «второго» иконостаса церкви Иоасафа царевича в Измайлове[590].

Сусальщики изготавливали сусальное золото в так называемую государеву большую меру, из одного золотого получалась тетрадь в 60 листов. После передела сусальное золото принимали в Оружейной палате «без тетратей наголо»: при передаче в передел для иконостаса церкви Высокопетровского монастыря 12 золотых монет веса в них было 10 с половиной золотников без деньги, при возвращении тетрадей – 9 золотников 2 алтына, таким образом, на угар ушло «против указной статьи» по полуденьге с золотого»[591].

Нередко сусальное золото покупали и в готовом виде «торговой басемной меры»[592]: в 1681 г. для «починки» резных золоченых царских врат в церкви Иоасафа такое золото было приобретено по 23 алтына за 100 листов; в 1690 г. при золочении иконостаса церкви Петра митрополита – по 23 алтына 2 деньги за сто.

Серебро брали для отделки иконостасов в монетах – ефимках – для дальнейшего передела, а также готовое сусальное в листах, в закупках 1680-х годов для рассматриваемого круга памятников цена на листы серебра колебалась от 10 до 50 денег (8 алтын 2 денег) за сто[593].

Подготовкой 12 иконных досок для икон пророческого пояса занимался левкащик Матвей Афонасьев, 30 ноября 1679 г. ему выдали деньги за закупку 50 аршин холста, 30 плошек мездринного клея, 5 пудов мела – им предстояло доски «тем холстом поволочь, а мелом излевкасить», затем иконописцам было поручено написать на них «вновь» пророков[594]. Возможно, именно в этих работах приняли участие те семь кормовых иконописцев разных статей, которые в период с 19 по 22 декабря 1679 г. писали иконы в церковь Иоасафа и проработали в сумме 15 с половиной дней[595].

22 декабря 1679 г. самопальный Калинник Алексеев отвез в Измайлово на четырех подводах «иконостас деревяной гладкой с флемоваными дорожники, которой в Оружейной палате вновь» сделан, которые сопровождал. Следом – 23 де кабря 1679 г. – жалованный иконописец Василий Колмогор и золотарь Матвей Гамановский доставили на место на двух подводах иконы[596].

Ставить иконостас и пророческие иконы выехали 21 декабря 1679 г. в Измайлово: 6 станочников Ствольного приказа, в том числе Мокей Ильин и Петр Обросимов (их имена известны в связи с теской леса на более ранних этапах иконостасных работ), Василий Никитин и Овдоким Игнатьев (прежде работали «с топорами» при установке иконостаса) и не фигурировавшие до этого в документах Лука Осипов и Федор Кузмин (все они получили аванс на два дня), на два дня прибыли подвязчик[597] Федька Дементьев («подвязывал подвязи» под установку иконостаса), кузнец и известный по участию ранее в установке иконостаса самопальный Кирилл Путилов, который прихватил с собой для этих целей веревки. 22 декабря 1679 г. к ним присоединились также на два дня резчик Клим Михайлов с товарищами: Гарасимом Окуловым, Лукой Афонасьевым, Михаилом Гарасимовым и Лукашкой Васильевым[598].

Можно предположить, что на Рождество иконостасные работы либо были просто прерваны, либо к этому времени завершен определенный цикл, возможно, осуществлена установка пророческого ряда иконостаса.

После перерыва на Рождественские праздники в период с 25 по 30 декабря 1679 г. вернулись к работе золотари и процесс золочения, судя по росписям, продолжился по-прежнему под руководством Д. Золотарева и длился практически беспрерывно до 23 января 1680 г., хотя указаний на детали содержания работ в документах, к сожалению, нет. В золочении принимали участие 22 кормовых золотаря, в том числе большой статьи, средней и меньшей.

4 января 1680 г. Клим Михайлов с тремя станочниками вновь приехал в Измайлово на один день и доводил предалтарную преграду храма до полной готовности – «переправливал»[599] иконостас и праздничные иконы; приехавший туда же каменщик «приправлял двои двери южные» (так в ркп.), тогда же, 4 января, выехал в Измайлово клеить мездринным клеем и чистить хвощом иконостас к пророческим иконам Дорофей Ермолаев сын Золотарев[600].

Заключительный этап работ с иконостасом в церкви Иоасафа был посвящен созданию и установке венчающей части иконного обрамления – Распятия с предстоящими.

С 19 января по 1 февраля 1680 г. 10 станочных мастеров Оружейной палаты во главе с Григорием Ермолиным[601] (см. табл. 1) отделывали в мастерских столярных и резных палатах в Москве «шпренгиль[602], где Распятию стоять, сияние, крест к Распятию да две цки – Богородичну образу и Иоанна Богослова»; правда, в эти 10 дней они также делали верховые дела государя: киоты к иконам, столы, ларцы, погребцы, рамы, стулья и зеркальные станки. Сам образ «Распятие Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа» на кресте писал кормовой ярославский иконописец Семен Иванов «по уговору» за 16 алтын 4 деньги – деньги он получил по одним данным 9, по другим – 29 февраля 1680 г.[603]

Как и другие комплекты деревянного набора иконостаса, шпренгель в Измайлово доставил известный уже самопальный Кирилл Путилов 1 февраля 1680 г., он же закупил и привез медную проволоку, чтобы «крепить иконостас и святые иконы»[604]. Тогда же получил деньги на корм и на проезд в Измайлово золотарь Андрей Моховиков, который «заправливал» иконостас золотом и красками.

«Поставить» шпренгиль – на нем Распятие с предстоящими, а также «переправить иконостас и святые иконы» было поручено пяти станочникам Оружейной палаты – Лукьяну Васильеву с товарищами, «на хлеб и на провоз» им выдали 5 алтын[605].

В установке конструкции принимал участие в течение трех дней – с 30 января по 2 февраля 1680 г. – известный уже подвязчик Ф. Дементьев с четырьмя работниками – «подвязивали подвязи – ставить иконостас и пророческие иконы».

По документальным свидетельствам, алтарную преграду в не определенный в документе храм села Измайлова (но по контексту событий можно предположить, что для церкви Иоасафа) было указано «совсем отделать и поставить» к 1 февраля 1680 г.

Надо думать, что к Сретению – 2 февраля 1680 г. – четырехъярусная конструкция с Распятием и предстоящими наверху в храме была поставлена; во всяком случае, станочные мастера Оружейной палаты Андрей Васильев, Филька Васильев и Насон Анисимов 8 февраля «опущали подвязи», или, иначе сказать, «розбирали подвязи, что ставили иконостас»[606].

Хотя «остаточные краски и мыло, и олифу, и каменья, на которых краски трут», вывозили из Измайлова в Оружейную палату 11 июня 1680 г.[607], а 17 ноября 1681 г. живописцу Дорофею Золотареву было велено «починить заново» резные золоченые царские двери в церкви Иоасафа, в ноябре же «чинили» и сам иконостас[608].

Итак, гладкий с флемованными дорожниками иконостас под иконы местного, деисусного, праздничного и пророческого чина в церковь Иоасафа царевича в Измайлове – древнерусская система установки деисусного чина после местного и перед праздничным в рассматриваемом круге памятников больше не применялась[609] – с Распятием и предстоящими, украшенный не менее чем 25 колон нами с капителями, базами и гзымзами, изготавливали в резных и столярских мастерских палатах[610] на Новом Потешном дворе в период, судя по выявленным документам, с октября 1679 по начало февраля 1680 г.

По описанию 1687 г., предалтарная преграда церкви Иоасафа царевича в Измайлове выглядела следующим образом: «царские двери и сень, и столбы резные золоченые, двои двери северные и южные, да южные писаны на золоте и на празелени[611]», рама «писана серебром, и золотом, и красками»[612].

Надо сказать, что процесс создания иконостаса в целом подчинялся определенному ритму; изготовление каждого яруса было приурочено к конкретному церковному празднику – при приближении срока сдачи работ увеличивалось число занятых в мастерских палатах этим делом мастеров, нередко им приходилось работать днем и ночью; в сжатые сроки и с большим напряжением происходила, как правило, установка деревянной конструкции на месте. Можно добавить, что практика установки того или иного яруса иконостаса в храме к церковному празднику диктовала жесткую схему организации работ в целом[613].

Вопрос авторства, который нередко ставится в историографии в отношении иконостасов XVII в., в отношении церкви Иоасафа царевича на имеющемся материале, вероятно, решался бы в пользу жалованного резного деревянного дела мастера Клима Михайлова; в этой связи можно уверенно констатировать его причастность к замыслу и расчету деревянной конструкции, поскольку он дважды – в начале октября и конце ноября 1679 г. – выезжал в Измайлово для замеров («вымерял иконостас») и, в связи с этим, нес ответственность за инженерный расчет и его математическую точность (хотя нельзя не отметить, что в начале декабря 1679 г., когда не менее двух, а, может быть, и три яруса иконостаса были установлены, длину и высоту предалтарной преграды ездил в церковь Иоасафа вымерять другой мастер резного дела приказа Большого дворца – Степан Зиновьев).

О руководящей роли в рабочем процессе создания иконостаса церкви Иоасафа царевича Клима Михайлова свидетельствует не только высокий уровень его квалификации столяра и резчика, но также участие в работе на всех этапах создания деревянной рамы: К. Михайлов возглавлял коллективы мастеров, которые работали над иконостасом в мастерских палатах, и четырежды был при установке иконостаса в Измайлове, т. е. формально, при сборке и установке каждого из ярусов и Распятия; на месте вместе с другими мастерами – «товарищами» – выполнял работу, связанную с доводкой изделия до требуемого качества: «починивал», «поклеивал» и «переправливал» царские, северные и южные двери, иконы и саму раму[614].

Главными партнерами К. Михайлова по работам в Измайлове являлись штатные столяры – это были наиболее квалифицированные в своем деле специалисты, среди них присутствовали приезжие сницари: при подготовке иконостаса к установке в храме в ноябре, а также в начале декабря 1679 г. К. Михайлов привозил с собой в Измайлово семерых столяров и резчиков, в 20-х числах декабря 1679 г. – четырех: Гарасима Окулова[615], Луку Афонасьева, Михаила Гарасимова и Луку Васильева.

За особо сложные, ответственные и успешно выполненные работы, помимо оклада и кормовых денег, им давали дополнительные денежные вознаграждения, что называется, «в приказ»: 28 ноября 1679 г. К. Михайлову пожаловали за то, что он «вымеривал» иконостас в церкви Иоасафа, который было указано делать «к прежнему в прибавку вновь», пожалование в размер двухдневного поденного корма – 3 алтына 2 деньги[616]; 22 декабря 1679 г. за участие в установке иконостаса и пророческих икон тот же К. Михайлов, а также резного дела мастера Г. Окулов, Л. Афонасьев, М. Гарасимов, Л. Васильев получили в виде «премиальных» также по 3 алтына 2 деньги каждый[617]; 9 марта 1680 г. за работу в 188-м г. над иконостасами для церкви Всех Святых и Иоасафа царевича в Измайлове К. Михайлову с товарищами, 19 человек, в том числе команда станочных дел мастеров Григория Ермолина из 10 человек, а также тесно сотрудничавшие с К. Михайловым Г. Окулов, Семен и Леонтий Ивановы, Л. Афонасьев, М. Гарасимов, Лука Васильев, Стефан Максимов, Андрей Федоров, Аввакум Сергеев[618], выдали по 2 рубля в приказ, а в мае 1681 г. – по английскому сукну из Казенного приказа[619].

Хотя по документам иконостас церкви Царевича Иоасафа не отличался столь богатым резным убором, как некоторые другие предалтарные преграды этого или чуть более позднего времени, но он был все-таки декорирован колоннами с базами и капителями, тумбами и гзымзами, которые делал в ноябре и декабре 1679 г. упомянутый резного деревянного дела мастер Г. Окулов (любопытно отметить, что в документах Г. Окулов, как и К. Михайлов, подписывался русскими словами, но латиницей и с использованием букв польского алфавита)[620]; в декабре 1679 г. в течение 6 дней «флемованных дел дорожников подмастерье» Василий Прокофьев с семью плотниками занимался изготовлением флемованных дорожников[621]; в создании иконостаса церкви Иоасафа принял участие также такой высококвалифицированный специалист по дереву, как деревянного дела дворцовый токарь Евтифей Антонов (проработал в конце ноября – начале декабря 1679 г. 6 дней с такой же, как у К. Михайлова, оплатой в 10 денег на день), 15 марта 1681 г. Е. Антонову за его вклад в создание иконостаса церкви Иоасафа выдали 4 аршина (2 м 85 см) английского сукна[622]; в иконостасном деле принял участие ученик К. Михайлова Иван Погорельский (возможно, родственник известного резчика Якушки Погорельского), правда, в документах не конкретизирован характер его занятий с Измайловским иконостасом, но деньги ему выдавали по одной росписи со станочниками Ствольного приказа.

«Константин и Гарасим [Окуловы] кормовые деньги семь рублев восемь алтын взяли, а в их место токарь Давыдка Павлов руку приложил». Воспроизведение записи в русской транскрипции (РГАДА).

Работы по изготовлению деревянной рамы иконостаса церкви Иоасафа выполняли в мастерских палатах в Москве станочники, столяры и резного дела мастера Ствольного приказа и приказа Большого дворца.

Основные плотницкие и столярные работы с иконостасом церкви Иоасафа сделали кормовые станочного и столяры Ствольного приказа[623]: в октябре-ноябре 1679 г. 20 мастеров «тесали лес» и «делали стругами» доски для иконостаса церкви Иоасафа царевича в мастерских палатах в сумме 250 дней. 22 октября 1679 г. за работу над иконостасом в мастерских палатах для церкви Иоасафа 20 столяров и станочников Оружейной палаты получили за дворцовый корм и питье 16 алтын 4 деньги, т. е. по пяти денег каждому, исходя из существовавших тогда норм выплат – за два с половиной дня, возможно, это были те же мастера Ствольного приказа[624]. 12 ноября 1679 г. за участие в иконостасном строительстве для церкви Иоасафа получил деньги коллектив станочного и столярного дела мастеров опять же из 20 человек – на всех выдали 10 алтын поденного денежного корма «в приказ», т. е. в качестве поощрения по 3 деньги на человека[625]. К этому можно добавить, что в январе 1680 г. 10 станочников Оружейной палаты отделывали в мастерских столярных и резных палатах в Москве «шпренгиль, правда наряду со множеством других дел.

Те же виды работ, что и в мастерских палатах, – плотницкие и столярные – выполняли станочники и при установке ярусов иконостаса в храме.

О станочниках, которые участвовали в создании Измайловского иконостаса, в частности о Г. Ермолине и членах возглавляемого им коллектива из 10 человек, известно, что это были кормовые ствольного и станочного дела мастера (в некоторых документах они названы столярами); каждый из них получал в год 2 рубля, хлебное жалованье – рожь и овес – 20 четей, кормовые деньги «в то время как бывают у дел», – по 8 денег на день так называемого денежного корма[626]; к ним дополнительно давали еще по 2 деньги за дворцовый корм и питье.

Коллектив резного дела мастеров ведомства приказа Большого дворца из 12 человек во главе с Евтифеем Семеновым был задействован в работах над иконостасом для церкви Иоасафа в мастерских палатах лишь в объеме 12 дней – в конце ноября – начале декабря 1679 г., при этом характер выполнявшихся ими работ в документах не конкретизирован; поденный денежный корм каждого члена коллектива составлял 2 алтына. Противоречащие этому сведения имеются в челобитной резного и столярного дела мастеров Оружейной палаты Клима Михайлова с товарищами (10 человек) и станочников Григория Ермолина с товарищами (10 человек) поданной 23 сентября 1680 г.; в ней говорилось, что указанные 12 мастеров приказа Большого дворца в 188-м сентябрьском году (1679/1680 гг.) иконостаса в измайловской церкви вообще не делали, поскольку работали в соборе Архангела Михаила, тем не менее 22 июня 1680 г. всех участников коллектива, названных в документах учениками резного дела мастера Степана Зиновьева, наградили за изготовление двух резных (!) иконостасов для церквей Всех Святых и Иоасафа царевича деньгами – по 2 рубля каждому – и английским сукном из Казенного приказа – по 5 аршин (по 3 м 56 см)[627].

Особо отметим ответственность, которая лежала на жалованном мастере Оружейной палаты самопальном Кирилле Путилове, который организовывал самую значительную по объему транспортировку иконостасного набора в Измай лово, обладал, очевидно, административными функциями при установке ярусов иконостаса в храме на всех этапах иконостасного строительства[628].

Смысл столь пристального анализа процесса изготовления утраченного памятника, каковым является церковь Иоасафа царевича в Измайлове, состоит, наверное, в том, чтобы, используя комплекс сохранившихся источников, сделать вклад в воссоздание картины иконостасного дела последней трети XVII в.; большой архивный материал с немалыми числом уникальных подробностей и деталей, имеющих отношение к вопросам технологии, а также существенные сведения, дополняющие биографии широкого круга мастеров разных профессий и др., дают основания для обращения к этой теме.

Иконостас Архангельского собора Кремля

Одновременно с иконостасом для церкви Царевича Иоасафа в Измайлове в рамках деятельности Оружейной палаты был «запущен проект», связанный с капитальным обновлением иконостаса собора Архангела Михаила в Кремле, которое инициировал в 1679 г.[629] именной указ царя Федора Алексеевича.

Стоявший до этого времени в соборе тябловый иконостас[630] был демонтирован, и в конце 1670-х – 1680-е гг. создана заново конструктивная основа предалтарной преграды для местных, праздничных, апостольских, пророческих и праотеческих икон. В настоящее время иконы праотеческого чина в иконостасе отсутствуют.

Первое упоминание о работах над деревянной рамой иконостаса собора в документах приходится на вторую половину октября 1679 г., правда, несколько раньше – 30 августа 1679 г. – иконописцы Оружейной палаты Федор Тимофеев и Филипп Павлов с товарищами получили в счет своей подрядной, дата заключения которой пока не выяснена, на «починку» икон – «деисус, празники, пророки и праотцы» – 100 рублей[631].

Надо сказать, что круг выявленных в процессе работы над статьей источников, к сожалению, не дает возможности обрисовать более или менее полно и последовательно процесс работы мастеров по дереву: станочников, столяров и резчиков – над иконостасом в собор Архангела Михаила, хотя позволяет дать общую канву событий.

Итак, начальный этап приходится на осень-зиму 1679 г., когда в тех же мастерских палатах на Новом Потешном дворе, где создавали деревянную основу предалтарной преграды для церкви Иоасафа царевича в Измайлове, силами того же круга станочного дела мастеров Приказа ствольного дела начали делать и в церковь Архистратига Михаила подобный по описанию – деревянный, гладкий, флемованный, с дорожниками – иконостас, причем, как сказано в документе, «вновь».

Ритм плотницких и столярных работ в мастерских палатах осенью 1679 г., т. е. на начальном этапе создания Архангельского иконостаса, был довольно плотно увязан с графиком происходившего в то же самое время в тех же мастерских палатах строительства предалтарной преграды для церкви Иоасафа царевича и, вероятно, других измайловских храмов.

Интенсивность изготовления конкретного иконостаса менялась в соответствии с замыслами Оружейной палаты, порой работы и вовсе замирали на время из-за переброски мастеров на другое, более срочное или важное, по решению Палаты, задание. Случалось, что при попытке активизировать процесс за счет, что называется, «внутренних резервов» – мастерам по такому случаю приходилось работать по ночам, а иногда просто отказываться выполнять дополнительные задания руководства Палаты.

О количестве рабочего времени, которое станочного дела мастера Ствольного приказа посвятили работам над иконостасом Архангельского собора в период с 20-х чисел октября и до 8 ноября 1679 г., дают представление поденные росписи. К сожалению, в росписях не всегда был указан характер работы, но по Измайловскому иконостасу известно, что они могли заниматься плотницкой или столярной работой. Задействованные коллективы: Макушка Ильин с товарищами, 10 человек, Иван Иванов с товарищами, 10 человек, Иван Саадашный с товарищами, 8 человек, Аникей Иванов с товарищами, 4 человека, – проработали с 22 октября по 8 ноября 1679 г., исключая выходные и праздники, 140 дней. Интенсивность работ варьировалась: до 27 октября коллектив станочников состоял из 10–14 человек, с 27 – из 8, а с 3 ноября – из 6 (см. табл. 2).

К приведенным данным надо добавить, что с 27 октября по 2 ноября 1679 г. в течение шести дней шестеро станочников Ствольного приказа: Максим Шаров, Никита Семенов, Ротька Иванов, Василий Никитин, Василий Иванов, Сидор Нестеров – выполняли вполне определенное задание – «тесали лес липовой и сосновой к иконостасному делу», а станочники Григорий Ермолин с товарищами, 12 человек, и Иван Наумов с товарищами, 14 человек, в эти же числа «делали [иконостас] стругами» и суммарно проработали 142 дня[632] (см. табл. 2).

Таблица № 2. Список коллективов станочников Ствольного приказа, работавших в мастерских палатах над иконостасом для Архангельского собора Кремля, и количество проработанных дней

О степени загруженности станочников свидетельствуют следующие данные: упомянутые в связи с занятиями иконостасом Архангельского собора М. Ильин и П. Абросимов с 14 по 19 октября тесали лес для предалтарной преграды в церковь Иоасафа, а Григорий Ермолин, Иван Наумов и др. с 14 по 26 октября 1679 г. работали там же стругами. После 8 ноября станочники, очевидно, вновь больше внимание уделяли Измайловскому иконостасу, во всяком случае 17 и 18 ноября 1679 г. в установке в храме принимали участие все те же мастера: Иван Иванов, Иван Саадашной и др.

Нельзя не отметить, что круг мастеров, которых Оружейная палата вовлекала в процесс иконостасного строительства, происходивший в мастерских палатах, был вполне определенным, а вот создаваемые на короткие сроки коллективы были подвижными по составу и численности, т. е., например, временное сообщество в каких-то случаях возглавлял Иван Наумов или Григорий Ермолин, а в других – как тот, так и другой могли становиться его членами.

7 ноября 1679 г. 50 станочникам выдали деньги в приказ – по деньге за дворцовый корм и питье; в литературе это событие связывали с Архангельским иконостасом[633], и на этом основании делали заключение о численности единовременно занятых этим заданием мастеров, хотя из документа факт причастности всех 50 человек исключительно к предалтарной преграде в церкви Михаила Архангела не очевиден, поскольку параллельно, по свидетельству того же источника, в мастерских палатах выполнялись сходные задания для нескольких других храмов[634].

Надо сказать, что один из наиболее обсуждаемых вопросов в научной литературе связан с декоративным убранством иконной рамы в Архангельском соборе.

Поэтому немаловажно выделить тот факт, что, кроме упомянутых коллективов столяров и станочников, к изготовлению деревянной основы в рассматриваемый период были привлечены известные своей высочайшей квалификацией в столярном и резном ремесле мастера: резчик Клим Михайлов, резного деревянного дела мастер приказа Большого дворца Гарасим Окулов и столяры (названы именно так в документе) Ларион Юрьев[635], Михаил Гарасимов, Лев и Семен Ивановы, Андрей и Прон Федоровы, всего 7 человек.

Степан Зиновьев 20 марта 167 8 г. свидетельствовал о том, что Л. Юрьев и Е. Антипин «резное дело режут и знаменят сами и зделают мастерством своим против мастера Клима Михайлова и лутче, а зделают против Гарасима Окулова». Давая оценку квалификации М. Гарасимова, Левки и Сеньки Ивановых, Андрюшки и Проньк и Федоровых, Ст. Зиновьев 14 января 1680 г. сказал, что они «делают столярным добрым мастерством гладью, а резных деревянных дел не делают»[636].

За работу над иконостасом для Архангельского собора (правда, не известно, за какую именно) в октябре – до 27 числа – 1679 г. К. Михайлов получил жалованье в приказ в размере 2 рублей, а остальные «для их многие работы» – по полтине человеку, очень солидное по тем временам пожалование.

Хотя поденные росписи, записи приходо-расходных книг, другие источники не конкретизируют содержание выполненных упомянутыми коллективами специалистов работ, но в ноябре 1679 г. (надо думать, что к восьмому числу – дню Собора Архистратига Михаила) происходило промежуточное «ставленье иконостаса», вероятно, для проведения службы, и тогда, можно полагать, были изготовлены деревянные основы под два ряда икон – местного и праздничного чина; при установке рама была либо частично заполнена иконными образами, либо без должного декоративного оформления, поскольку есть сведения о том, что киоты под иконы именно этих рядов делали год спустя, хотя часть в местный пояс уже была готова в ноябре.

В пользу версии об установке в начале ноября 1679 г. в храме по крайней мере местного ряда иконостаса говорит тот факт, что в эти числа «золотить и красками росписать» Архангельский иконостас было поручено, как и в церкви Иоасафа царевича в Измайлове, Дорофею Золотареву[637], а 7 ноября 1679 г. выделены деньги на закупки более или менее стандартного набора припасов: щетин (два фунта), нитей, муравленых горшков (30 штук), мездринного клея, кистей хорьковых и бельих (30 и 40 соответственно), полведра льняного масла, 15 фунтов олифы, полфунта хлопчатой бумаги, ветошек и мыла «для ставленья иконостаса». Часть этих товаров должна была пойти на «письмо киотов»[638].

Возможно, эти закупки предназначались и ученику живописного письма Лазарю Иванову (сыну Бельскому) – он днем и ночью золотил, серебрил листовым золотом и серебром, расписывал красками раму под иконы местного, а, возможно, и праздничного чина, а также киоты к местным образам, очевидно торопясь завершить отделку к храмовому празднику 8 ноября, и получил за работу 2 алтына 4 деньги 12 ноября 1679 г.[639]

Гульфарбу[640] на Архангельский иконостас закупал для своего ученика Л. И. Бельского сам Иван Салтанов (деньги получил 18 февраля 1680 г.)[641].

С иконами для местного пояса с 1 октября по 7 ноября 1679 г. в течение 32-х дней в Иконописной палате работали жалованный иконописец Василий Иванов Колмогор и кормовой Алексей Васильев – были «у государевых иконных дел у старые починки», за что А. Васильев получил кормовые деньги против иконописцев меньшей статьи, т. е. из расчета по 2 алтына и 2 деньги на день[642].

6 февраля 1680 г. «для починки» (!) икон в Иконописную палату были закуплены так называемые польские ножи[643].

Относительно расстановки местных икон в «новом» иконостасе в документе, датированном 26 января 1680 г., имелось указание следующего содержания: «местные иконы все поставить ровно: подле Спасителева – Архангела Михаила, посторонь южных дверей образ Благовещения Пресвятыя Богородицы, по левую сторону царских дверей – образ Пресвятыя Богородицы, что тя наречем, да написать вновь Великомученика Феодора Стратилата – цка тое ж меру, посторонь северных дверей поставить образ Иоанна Предтечи»[644]. 18 ноября 1679 г. левкащик И. И. Афонасьев получил на закупку клея и левкаса для левкашения двух иконных деревьев под местные образы – Всемилостивого Спаса и великомученика Федора Стратилата – деньги[645].

В росписи делам Иконописной палаты от 19-го мая 1679 г. и черновой записке от 24 февраля 1680 г. в перечне работ для Архангельского собора числилось еще 3 местных иконы, не упомянутые в документе о расстановке образов: великомученика Федора Стратилата (патронального святого царя Федора Алексеевича), Василия Великого и чудотворца Алексея (дальнейшая судьба иконы не известна), образы в царские двери: Благовещение Богородицы, 4 евангелиста, Тайная вечеря, а также в южные и северные двери[646].

Об иконописных работах для других рядов Архангельского собора сведения в документах довольно отрывочны.

28–29 октября 1679 г. левкащику Ивану Иванову сыну Афонасьеву были выданы деньги на закупку клея и левкаса для левкашения иконных досок под два образа в деисус: Всемилостивого Спаса «на престоле седяща» и Богородицы[647].

О дальнейшей работе в мастерских палатах над иконостасом в Архангельский собор в конце 1679 г. известно немного: мастера по дереву из станочников – Аникей Иванов, с товарищами, 9 человек, – 21 ноября, в течение одного дня, «тесали тес к иконостасу», за что получили кормовые деньги; а за два трудовых дня тогда же было заплачено шестерым – Герасиму Прокофьеву, с това рищами[648]. К этому добавим, что в ноябре (до 21 числа) 1679 г. в течение 6 дней иконостасными делами – суть задания в документах не расшифрована – занимался ученик известного резчика старца Ипполита, Михаил Григорьев[649].

Мастер приказа Большого дворца, можно сказать, узкой специализации – деревянного токарного дела Евсютка Антонов – с 1 по 6 декабря 1679 г. (5 дней) точил для Архангельского иконостаса деревянные столбы[650]. Надо думать, что он продолжал такого рода работы и в дальнейшем, поскольку закупки лесных припасов «на столбы и на гзымс, на базы и на каптели» у тяглеца Басманной слободы Григория Антипина производились в течение 1679 –1680-х гг.; деньги за взятые товары ему выплатили 21 января 1680 г.[651]

Приведем здесь одну интересную деталь: по выявленным документам 12 резного дела мастеров приказа Большого дворца, «Степановы ученики Зиновьева» во главе с Евтифеем Семеновым, в 1679 г. на работах для Архангельского собора не прослеживаются, однако 22 июня 1680 г. им выдали вознаграждение – по два рубля и по английскому сукну человеку за работу в Измайлове, а они, как писали в своей челобитной Клим Михайлов и Григорий Ермолин с товарищами, «тех вышеписанных резных иконостасов в те церкви в прошлом во 188-м году не делали, а делали они в тех числех иконостас в собор Архангела Михаила»[652].

Наверное, одним из наиболее понятных и выразительных эпизодов в этой череде событий была поездка 26 января 1680 г. в Архангельский собор по приказу Оружейной палаты резного дела мастера Степана Зиновьева, которому было поручено к «деисусным иконам[653] написать чертеж»[654]. Проект новой конструкции был описан следующим образом: «к тяблам зделать прямой гзымз з дорожники гладкими дорожники вызолотить, а меж ими вычернить и зделать по гульфарбе травы и клейма розные, а в месте прежних столпчиков меж деисусных икон зделать брусики з дорожники и местами вызолотить и высеребрить».

Возобновление работы станочников Ствольного приказа с Архангельским иконостасом в мастерских палатах произошло практически после годового перерыва – в конце лета и осенью 1680 г.; в это же время к ним присоединились резчики приказа Большого дворца. Пока не удалось установить, были ли в прошедший год по каким-то причинам приостановлены работы или велись, но не запечатлены в документах.

Итак, с 16 августа по 24 октября 1680 г. в мастерских палатах специалисты по дереву выполняли четко определенные задания – делали киоты к местным и праздничным иконам, а также цки в деисус, что и было запротоколировано в поденных росписях; хотя, как известно, раму под иконы местного, а, возможно, и праздничного чина устанавливали в храме в начале ноября 1679 г.

Конкретизируя сказанное, отметим, что станочники и столяры Ствольного приказа – Иван Наумов с товарищами, 14 человек, – с 16 августа по 5 сентября 1680 г., в течение 16 дней, делали к праздничным иконам столярские киоты[655]; с 6 по 19 сентября численность коллектива увеличилась до 16 человек (из них 9 известны по иконостасу церкви Иоасафа царевича в Измайлове, а 7 впервые упомянуты в связи с иконостасом для Архангельского собора, см. табл. 1), которые продолжили изготавливать «к праздникам киоты» и стали делать еще и в деисус апостольские цки (таким образом, в раме строившейся предалтарной преграды иконы деисусного чина старого иконостаса были заменены «апостольскими» и поставлены над праздничными[656]); в эти дни к столярам присоединился наемный плотник Мишка Родионов; с 20 сентября по 3 октября остававшиеся у иконостасного дела 10 станочников[657] сосредоточились на апостольских цках, хотя в эти же дни ставили также в Сретенском собор, что у великого государя на сенях, иконостас; а с 4 по 24 октября они продолжали в течение 18 дней делать иконостас Архангельского собора без расшифровки задания. Итак, численность занятых на работах коллективов колебалась от 10 до 16 человек, в сумме мастера проработали с августа по октябрь 1680 г., «оприч празнишных и воскресных», 684 дня[658] (см. табл. 1).

Участие в плотничной работе с киотами к местным иконам принял еще один коллектив станочных мастеров Ствольного приказа, 12 человек, во главе с Артюшкой Васильевым – в течение 10 дней в разные числа до 28 февраля 1680 г. они тесали липовые и сосновые доски, совмещая работу в Архангельском соборе и в церкви Иоасафа царевича в Измайлове, о чем уже говорилось раньше[659].

Параллельно со столярами Оружейной палаты над иконостасом Архангельского собора в тех же мастерских столярных и резных палатах на Потешном дворе и в тот же период с 16 августа по 24 октября 1680 г. работали резного деревянного дела жалованные мастера приказа Большого дворца: с 16 августа по 5 сентября 1680 г. Евтифей Семенов с товарищами, 9 человек, делали к местным иконам киоты; с 6 по 12 сентября, очевидно, занимались другими ра ботами, поскольку росписей на эти дни не обнаружено; с 13 по 19 сентября коллектив, пополнившийся тремя мастерами (см. табл. 3), всего 12 человек, присоединился к столярам Оружейной палаты, делавшим в деисус апостольские цки, выполняя, очевидно, свои задания, с 20 сентября по 3 октября 1680 г. те же 12 человек продолжили работы над изготовлением к местным иконам киотов – «окладывали» флемованными дорожниками – и по-прежнему делали в деисус апостольские цки. Хотя с 4 по 24 октября 1680 г. Евтифей Семенов с товарищами, 12 человек, все еще выполняли работы, связанные с иконостасом Архангельского собора, но параллельно подключились и к изготовлению окон в хоромы царицы Агафьи Симеоновны[660]. В итоге, с 16 августа по 24 октября жалованные мастера были заняты Архангельским иконостасом порядка 488 дней (см. табл. 3).

Таблица № 3. Список резчиков приказа Большого дворца, работавших с 16 сентября по 24 октября 1680 г. над иконостасом Архангельского собора Кремля, и количество проработанных дней [661]

Попутно отметим, что лесные припасы к местным киотам – 120 липовых досок длиной две сажени (4 м 32 см), шириной три четверти (аршина) (53 см) и толщиной два вершка (около 9 см), ценой по 25 рублей за сто штук, были закуплены в несколько приемов до 20 января 1680 г.[662]

На подсобных работах был занят работник Яков Семенов – он носил на Потешном дворе к иконостасному делу лес и «тесницы»; другой человек топил и чистил палаты, где делали иконостас, а также ночевал там, выполняя обязанности сторожа, и получил деньги за 7 трудовых дней[663].

Относительно работ, связанных, возможно, с декоративным убранством деревянной рамы предалтарной преграды, можно сказать, что с 4 марта по 6 августа 1680 г., всего 135 дней, «безпрестанно» трудился ученик резного столярного дела старца Ипполита, Василий Петров, и пасынок сницаря Степана Зиновьева, Серешка[664].

Отдельно надо сказать об изготовлении таких важных декоративных деталей иконостаса Архангельского собора, как флемованные дорожники, – их делал в мастерских палатах известный по работам в Измайлове «флемованных дел дорожников подмастерье» Василий Прокофьев в период с 25 ноября по 7 декабря 1679 г., исключая выходные и праздники, 11 рабочих дней (ему помогали 7 плотников, а также 4 работника – «лес пиловали»); та же команда продолжила работу с 14 по 20 декабря 1679 г. (6 рабочих дней), однако в документе не сказано, для какого иконостаса – по контексту это мог быть либо Архангельский иконостас, либо предалтарная преграда в церкви Иоасафа царевича. С 16 июля по 15 августа 1680 г. (22 рабочих дня) В. Прокофьев опять же делал флемованные дорожники для Архангельского собора, но, помимо этого, он «у стана[665] тех флемованных дел починивал шестерни и в колодках[666] щурупы и гайки, и четыре кали[667] кленовые, да три лежива[668] стальные зделал и нарезал в мелкие дорожники», с ним работали 6 плотников[669]. Таким образом, в общей сложности В. Прокофьев делал дорожники для иконостаса Архангельского собора 33 или 39 рабочих дней с оплатой, как у резчиков приказа Большого дворца, по 2 алтына в день.

Обращаясь к хронологии событий, связанных с завершением работ с предалтарной преградой Архангельского собора, упомянем именной указ царя Федора Алексеевича, предписывавший иконостас «совсем зделать и поставить» в соборе к Светлому Христову Воскресению», которое в 1680-м году приходилось на 11 апреля[670].

В рамках поставленных указом сроков 14 кормовых золотарей Оружейной палаты большой и меньшей статей во главе с Дорофеем Золотаревым с 4 марта по 4 апреля 1680 г. занимались золочением иконостаса собора, однако свою работу как эти мастера, так и специалисты других профессий продолжили и после указанного срока: с 1 по 15 августа 1680 г. на работах присутствовало 12 золотарей, после перерыва, с 1 марта по 2 апреля 1682 г., – 11[671].

Об иконописных работах известно из «росписи делам Иконной палаты» с 19-го мая 1680 г.», к которой, кроме икон в местный пояс, были упомянуты 10 праздничных икон, 11 пророческих и 11 праотеческих[672].

Подготовительные мероприятия к очередной установке Архангельского иконостаса в храме к празднику 8 ноября 1680 г. включали закупки по смете, составленной 1 ноября 1680-го. «Для ставки» конструкции требовалось: 30 саженей «варовинного» каната[673], 20 лычных веревок, 10 рогож, «чем прикрыть престол и иные церковные утвари», 10 фунтов медной проволоки и 100 железных крючков с пробоями. Они и были закуплены у упомянутого выше Григория Антипина «того ж числа», т. е. 1 ноября; помимо этого, 2 ноября 1680 г. приобрели на подвязи 100 москворецких тесниц, шесть слег, четыре четырехсаженных бревна[674]. Загормистру Павлу Яковлеву выдали деньги на покупку железа, угля, олова и смолы для изготовления к северным и южным дверям петель, крюков, скоб и закладок (запоров).

Систему крепления на крюках разного размера применяли для частей иконостаса, которые не входили в число несущих элементов конструкции; для соединения конструктивных частей каркаса использовали гвозди; широко распространено было и пазовое крепление деревянных деталей – деревянные элементы декоративных компонентов рамы крепили при сборке на шкантах[675]; крепление в пазы применялось и в царских вратах[676].

По результатам натурных исследований иконостасов церкви Покрова в Филях и Троицы в Троицком-Лыкове И. В. Ильенко писала: конструкция рамы, в которую помещали икону в иконостасе, представляла собой деревянный короб, который крепили коваными гвоздями и медной проволокой к станине, после крепления коробов к станине их обшивали досками мелкослойной сосны толщиной 3 см, поверхность которых очень чисто обрабатывали топорами[677].

Очевидно, часть ассортимента припасов, необходимых для установки иконостаса, была заготовлена ранее; для сравнения: в перечень закупок «к ставке иконостаса» в церкви Всех Святых в Измайлове, сверх упомянутых наименований, были включены двоетесные и прибойные гвозди, подставки к южным, северным и царским дверям, две защечки[678].

Станочники – Иван Наумов с товарищами, 14 человек, – за «три ночи, в которых они ставили иконостас», вероятно с 3 по 5 ноября 1680 г., получили 6-го числа поденный корм (за ночь выплачивали, как и за день, по 8 денег)[679]. Еще одному контингенту резного и столярного дела мастеров и плотников, очевидно участвовавших в установке иконостаса, 6 ноября 1680 г. выдали 40 рублей (документ содержит сведения о месте производства работ, но не расшифровывает имена мастеров и их количество, не уточняет содержание задания).

Непосредственно установке предалтарной преграды предшествовали работы каменных дел подрядчика Василия Данилова с товарищами, которые «проломали царские и южные и северные двери да вновь подмазывали, да утвердили тябло, за што крепить иконостас», и получили 4 ноября 1680 г. за эту работу 1 рубль с полтиной.

В. С. Машнина в связи с упомянутыми событиями указывала на то, что иконостас стремились полностью завершить к 8 ноября 1680 г. – престольному празднику собора Архангела Михаила[680].

Но и после 8 ноября 1680 г., уже в новом 1681-м году, 3 января, к иконостасному делу для собора Архангела Михаила были произведены новые закупки довольно широкого ассортимента: 250 москворецких липовых досок стандартной длины 2 сажени и ширины три четверти аршина (53,34 см), толщиной полтора вершка (6,66 см); 15 липовых досок такой же длины и ширины, толщиной 2 вершка (около 9 см), 100 покровских липовых досок длиной полторы сажени, шириной 8 вершков (36 см), 42 облых липины длиной в четыре с половиной аршина (3 м 20 см), в отрубе по 6 вершков (27 см) и 10 липин в отрубе по 8 вершков (36 см) и др.[681]

Известно, что при создании иконостаса употребляли различную древесину, однако предпочтение отдавали мягкой, хорошо поддающейся обработке и резьбе липе, хотя часто в дело шли дуб, ель и сосна[682]. Например, в контракте на изготовление иконостаса в церкви Архангела Михаила села Мичкулово, Ярославской вотчины стольника А. П. Шетнева, в первой четверти XVIII в., сказано о вариантах целевого назначения различных сортов деревьев: на цки и на резьбу шел липовый лес, «на вяску» иконостаса использовали сосновый[683], на дорожники – осиновый или ольховый[684].

6 марта 1681 г. Д. Золотарев составил новую смету. По его расчетам, на золочение «столярского иконостаса» к деисусным, праздничным, пророческим и праотеческим иконам требовалось закупить: 150 червонных золотых монет, 8000 готовых листов серебра[685] (в более ранних документах сведений о выдаче золота и серебра не встречалось), бакан, виницейскую ярь и прочее на сумму 61 рубль 30 алтын. 18 марта 1681 г. из приказа Большой казны в Оружейную палату в счет этой сметы на золочение иконостаса только к деисусным и праздничным иконам было взято 150 золотых и 24 ефимка[686] (вместо серебряных листов), а также 118 рублей 30 алтын на их передел в листовое сусальное золото и серебро и еще на краски и другие припасы[687].

Нельзя не отметить, что, подобно работам с деревянной основой предалтарной преграды собора Архангела Михаила, процесс золочения представлен в документах довольно лаконично.

В марте 1681 г. в Иконной палате писали иконы в деисус, а 2 августа 1682 г. были отпущены краски и белила[688] из Москательного ряда[689] на «образ Роспятия Господня», высотой 6 аршин (4 м 27 см), шириной «по розмеру» в Иконописную палату. Выполнение иконописных работ – написание образа Распятия, а также Богородицы и Иоанна Богослова «на цках в предстоянии посторонь Распятия Господня» (в описи ветхостей 17 3 2 г. указана некая «длина» «Распятия Господне с предстоящими з Богородицею, Иоанном Богословом» в три с половиной аршина (2 м 49 см)) – было поручено жалованным иконописцам во главе с Михаилом Милютиным. Поставить Распятие с предстоящими предписывали, как и полагалось, «над дуисусы и пророки»[690]. 4 ноября 1682 г. М. Милютину за письмо Распятия велено было дать в приказ сукно кармазин и камку[691] кармазин[692].

Некоторые дополнительные сведения о сроках, в которые происходили иконописные работы для иконостаса собора Архистратига Михаила, можно извлечь из записей, освещающих деятельность красочного терщика Петра Гаврилова: 18-го декабря 167 9 г. он получил на себя и трех «товарищей» кормовые деньги на 12 рабочих дней и 2 ночи (по 10 денег за день)[693]; в дальнейшем тер краски – с 5 марта по 2 апреля 16 81 г. (на деисус)[694] и с 27 февраля по 15 апреля 16 8 2 г. (еще 40 дней)[695].

В заключение нельзя не привести важные вехи из истории формирования облика иконостаса Архангельского собора в конце XVII–XIX в.

Опираясь на документы архивного фонда «Оружейная палата», В. С. Машнина указывала на «косвенные, а порой и прямые данные, говорящие в пользу наличия резной декорировки в иконостасе Архангельского собора конца XVII века», хотя и констатировала, что «резьба не являлась доминирующим декором в иконостасе Архангельского собора… с самого начала, то есть с XVII века, [в нем] сочетались гладкие и резные формы»[696]. По представленным же выше материалам доподлинно можно сказать только о наличии в отделке иконостаса флемованных дорожников, в частности на местных киотах, гладкие дорожники оформляли гзымз на тяблах под деисусные иконы, также имелись колонны с базами и капителями, «брусики» и старые столпцы были поставлены между деисусными иконами.

Свидетельством тому, что в иконостасе были и другие элементы декора, но появились они позже, к 1695 г., служит подрядная запись о работах в иконостасе новопостроенной соборной церкви Донского монастыря, в которой имелась ссылка на Архангельский собор как образец для изготовления следующих деталей: «в апостольском поясу средние архиерейские два столба резные сквозные, а посторонь тех столбов – столбы ж витые с винограды резными»[697].

В этой связи обратим внимание на один известный документ: резного дела мастер старец Ипполит и подьячий приказа Большой казны Иван Григорьев получили 12 февраля 1697 г. вознаграждение за то, что были «у иконостасного строения» в соборе Архистратига Михаила, пожалование – «старцу – кармазин[698], подьячему Ивану – полукармазин»[699]. Сведений о том, когда и какую работу они выполняли для Архангельского собора, не обнаружено, однако, вероятнее всего, дело было не в 1679–1681 гг. – выдача в приказ за те или иные заслуги могла осуществляться с определенной задержкой, но не на 17–18 лет, как в этом случае. Можно предположить, что именно Ипполит делал до 1695 г. тот резной убор Архангельского иконостаса, который упомянут в подрядной.

«Портрет» изготовленного в 1679 –1680-е гг. иконостаса Архангельского собора содержится в архивном документе первой трети XVIII в. В составленной по заданию Дворцовой канцелярии архитектором Иваном Мордвиновым 27 сентября 17 3 2 г. описи ветхостей Архангельского собора говорилось: «имеетцы во оном соборе ветхости – царские двери и над ними с сень и корона резныя, иконостас деревянной о четырех поясах, а в нем в ысподнем поясе у местных икон в среднем и в верхнем поясех, у Спасителева образа и Богородицы столпы отставныя [выступающие от фона] резныя, каптели и базы, и тумбы, и шпельгели резные золочены сусальным золотом и серебром, росцвечены баканом и ярью виницейскою, да в тех же досталных трех поясах отставныя столпы и рамы, и кзымзы глаткие». К 17 3 2 г. резьба в иконостасе «во многих местах отпала и оное надлежи починить». Починить также требовалось иконные образы и Распятие с предстоящими – Богородицей и Иоанном Богословом.

А. В. Петухова, сравнивая современный вид иконостаса Архангельского собора с его описанием 173 2 г., отмечала «полное совпадение», упоминание же «о ветхости резьбы делает [по ее мнению] убедительным предположение об изначаль ности ее присутствия на иконостасе»[700]. Относительно царских врат она писала, ссылаясь на опись имущества собора за 17 7 2 –17 74 гг., в которой есть сведения о резных, золоченных червонным золотом вратах, что они появились в иконостасе к началу 1770-х гг., и далее: «характер пышной барочной резьбы, а также сохранившиеся местами фрагменты позолоты червонным золотом по полименту позволяют соотнести это описание с существующими ныне царскими вратами иконостаса»[701]. И. Л. Бусева-Давыдова считает, что обрамления двух центральных медальонов перенесли со старых врат XVII в.[702]

А. Лебедев же полагал, что предалтарная преграда Архангельского собора была преображена после 1812 г., когда, по его мнению, «во всем нижнем ярусе иконостаса и в средних прочих ярусах гладкие колонны» были заменены резными, тогда же, как он считает, были устроены и другие царские врата. В 1880 г. иконостас был «еще прочен и надежен к дальнейшему стоянию»[703].

В настоящее время в трех верхних ярусах иконостаса Архангельского собора – праздничном, деисусном и пророческом – стоят гладкие колонны с профилировкой на базах и капителях, в местном ряду резные колонны обвиты виноградной лозой, выполненной в технике рельефа, венчают колонны коринфские капители, многогранные базы украшены гроздьями и листьями винограда, цветами и плодами граната, выполненными в горельефной манере; центральные колонны трех верхних ярусов отличает ажурная резьба из вьющейся виноградной лозы[704]. Хотелось бы еще раз обратить внимание на то, что по документам, посвященным изготовлению иконостаса в 1679 – начале 1680-х гг., прослеживаются работы и над рамой под иконы для праотеческого чина.

Работы по созданию рассматриваемых в статье резных иконостасов, происходившие в 1679 –1687 гг., организовывала чаще полностью, но иногда частично Оружейная палата, мобилизуя состоявших в ее штате или ведении жалованных и кормовых мастеров разных специальностей: плотников, столяров, резчиков, токарей, сусальщиков, золотарей, иконописцев, левкащиков, красочных терщиков, кузнецов, с привлечением мастеров ведомства приказа Большого дворца и Посольского приказа, а также подсобных работников. Однако в ряде случаев отдельные производственные циклы или определенные виды работ, а иногда изготовление всего иконостаса отдавали подведомственных государственных структур мастерам на подряд; это означало изменение приемов организации работ, а главное, системы финансирования, т. е. окладную и поденную оплату, выдававшуюся специалистам, задействованным в выполнении заданий Оружейной палаты, заменяла, при наличии «уговора», выплата подрядчикам определенной этим уговором суммы.

Иконостас церкви Иоасафа царевича в Измайлове («второй»)

Иконостасы XVII в. с точки зрения архитектурной композиции И. Л. Бусева-Давыдова разделяла на два типа – с метрической и ритмической основой. В первом типе «четко выделяется прямоугольная сетка колонн, консолей (вертикальные составляющие) и карнизов (горизонтальные), иконы в такой системе строго приравниваются по ширине, за исключением икон местного ряда, и имеют простую форму – прямоугольную, круглую или овальную, ‹…› тем не менее в “метрических” иконостасах заметно выделяется центральная ось: иконы, помещаемые над царскими вратами, по центральной оси – шире остальных и соответствовали ширине врат. В целом “метрический” иконостас создает впечатление работающей стоечно-балочной конструкции (на самом деле декоративной, поскольку все детали вырезались отдельно и крепились на конструктивную основу). Иконостасы “метрического” типа устанавливались в традиционных по композиционному решению храмах – крестовокупольных или бесстолпных постройках с кубическим внутренним пространством»[705].

Можно предположить, что иконостас церкви Иоасафа царевича в Измайлове до перестройки в 1687 г. имел метрическую структуру и причиной возникновения новой предалтарной преграды. О ней речь пойдет в связи с подрядной организацией иконостасных работ, стала новая форма верхнего храма, который до 1687 г. «по плану соответствовал нижнему», четверик венчали пять глав, а после реконструкции получил облик восьмерика[706].

Второй иконостас перестроенной в 1685 –1687 гг. церкви Иоасафа царевича в Измайлове[707] был изготовлен в 1688–1690 гг. также с применением различных организационных технологий – одну часть работ выполняли подрядом, другую организовывала Оружейная палата. Но в отличие от рассмотренных выше договоров, профильных с точки зрения соответствия профессии подрядчиков и содержания сделки (мастера по дереву делали деревянную основу конструкции иконостаса), подрядная золотописца Посольского приказа Карпа Золотарева на изготовление предалтарной преграды в церкви Иоасафа царевича была связана с генеральным руководством проекта в целом.

По «уговору» К. Золотарев брал на себя ответственность за выполнение столярных, резных работ и золочение, а также за координацию действий нанятых отдельным договором левкащиков; иконописные работы были распределены между иконниками, привлеченными к работам через подряд, и жалованными мастерами, которые выполняли задание Оружейной палаты по службе.

По призыву Палаты еще несколько кормовых мастеров различных профессий приняли участие в проекте.

Довольно сложный алгоритм организации производства иконостасных работ для церкви Иоасафа царевича в конце 1680-х гг. породил уникальный комплекс источников, включающий, с одной стороны, подрядную К. Золотарева с изложением содержания сделки, в том числе описание общего вида и деталей иконостаса, а также условий ее выполнения, с другой – круг документов, связанных с финансированием всех видов работ из казны через Устюжский приказ при общем надзоре Оружейной палаты за процессом. По этим причинам от К. Золотарева, управлявшего проектом создания иконостаса церкви Иоасафа в целом, исходила отчетная документация, которая включала сведения о профессиональном и численном составе привлеченных к иконостасному строительству мастеров, объемах и характере участия каждого (с описанием изготовленных изделий столярного и резного набора и стоимости отдельных предметов), данные об оплате определенных циклов и видов работ; ряд архивных дел освящает порядок выделения и поступления казенных денежных средств, предназначенных для Измайловского иконостаса.

В отличие от «первой» предалтарной преграды церкви Иоасафа – по описанию 1687 г., она была четырехъярусной, имела резные золоченые царские врата,[708] – новый иконостас «столярного дела с флемоваными дорожники и с резью» включал 6 рядов: местный, апостольский, праздничный, пророческий, праотеческий и страстной[709]; тело иконостаса, резные штуки и дорожники планировали вызолотить, а «гладкое – вычернить»[710]. К. Золотарев должен был использовать образец, выданный ему из Посольского приказа, «которой он же, Карп, знаменил»[711].

Возможно, что в перестроенном виде в восьмерик верхнего яруса храмового комплекса в Измайлове – церкви Иоасафа царевича – был изготовлен ритмический иконостас, т. е. второго типа, который «характеризуется ступенчатой ярусной композицией и разнообразием форм иконных обрамлений». Размеры таких иконостасов и конфигурации, в частности, в церкви Покрова в Филях и Троицы в Троицком-Лыкове подчинены конфигурации восточной стены в них[712]. И. Л. Бусева-Давыдова писала: «…конструкция таких иконостасов намеренно затушевывается, ‹…› ордерные детали в них употребляются сугубо неклассически (но не по-средневековому, а барочно), ‹…› в состав рядов включаются картуши, разрушающие видимую тектонику построения. ‹…› Значительно более разнообразны и мотивы резьбы, включающие раковины, кубки, вазы, короны, шнуры с кистями, колонки и пилястры разных типов. ‹…› Хотя встречались и исключения: в Преображенской церкви Новодевичьего монастыря иконостас строится по ритмическому принципу, хотя сам храм кубичен»[713].

О конструкции ритмических иконостасов по материалам, посвященным церкви Покрова в Филях и Троицы в Троицком-Лыкове, в статье И. В. Ильенко написано: их деревянная основа, так называемая станина, состояла из вертикальных и горизонтальных брусьев, обычно сосновых (сечение таких брусьев, в частности в иконостасе церкви в Троицком-Лыкове, было невелико: вертикальных стоек – от 17, 5 до 18,5 × 13 см, а горизонтальных брусьев – от 20,5 до 21,5 × 14 см), которые крепились к восточной стене храма коваными анкерами. Концы горизонтальных брусьев заводили в пазы и гнезда, располагавшиеся в южной и северной стенах в непосредственной близости к восточной стене храма. Иконы, начиная с третьего яруса и выше, ставили через среднюю раму и задвигали на свои места направо и налево, то есть сначала помещали крайние к северу и к югу, а затем те, которые были ближе к центру по порядку, и ярус закрывали центральной иконой ряда. После размещения икон резную декорацию крепили к обшивке иконостаса[714].

По росписи, составленной К. Золотаревым, за лесные припасы, иконные цки, на покупку красок, клея и золота, «чем тот иконостас золотить и на иные всякие припасы, что к тому иконостасному строению и к золоченью надобно», а также на наем резного и столярного дела мастеров, плотников и золотарей в рамках его уговора требовалось 400 рублей.

Сверх подрядной были предусмотрены дополнительные казенные расходы в размере 70 рублей 21 алтын 4 деньги, в эту сумму вошли следующие траты: левкащикам на закупку по их подрядной левкаса, ветошек и за левкашение иконных деревьев – «за работу больших и средних, и меньших за 41 цку» – 6 рублей 15 алтын; иконникам от письма отданных на подряд икон (44 рубля 23 алтына 2 деньги) и на закупку красок (17 рублей с полтиной). Помимо этого, на золочение икон, на «светы», на венцы и на растворки твореного золота требовалось 10 червонных золотых, от переделки которых сусальщикам предстояло дать 2 рубля. Финансирование всего комплекса работ осуществлялось из средств Устюжского приказа[715]. Таким образом, общая смета по подряду К. Золотарева и дополнительные расходы составили сумму в 470 рублей 21 алтын 4 деньги[716].

В обязанности К. Золотарева входила не только организация работ по подрядной, но организация передела золотых монет в сусальное золото для золочения иконостаса и икон, закупка лесных припасов, красок, клея, иных припасов, наем резного и столярного дела мастеров и плотников, расчет выплат иконописцам и золотарям за работу.

Точную дату подрядного договора К. Золотарева определить пока не удалось, однако известно, что 17 ноября 1688 г. он уже получил жалованье в приказ – 20 рублей – за работу «и за многую волокиту, что он был у строения иконостаса и у письма икон, которой иконостас построен и иконы писаны»[717]. Причем деньги мастерам и поставщикам стройматериалов к этому сроку выплачены еще не были.

Через год – 4 февраля 1689 г. – К. Золотарев подал в Устюжский приказ две росписи: одна включала сведения о произведенных в 197-м сентябрьском году (1688/9 г.) закупках и работах по подрядной – «что Измайловского нового резного иконостаса сколько зделано и сколько и кому имяны мастеровым людем и за что от дела, также что и на иные росходы того ж иконостасного строения дать денег»; вторая – на изготовленные в тот же период «сверх иконостасного подряду другие прибавошные резные дела».

Документы содержат уникальные сведения о составе резного набора иконостаса, в том числе перечень предметов, количество и стоимость, что дает возможность судить о степени сложности исполнения того или иного изделия. Резной убор по первой росписи делали 16 резчиков: Андрей Сувалов, Иван Федотов, Яков Леонтьев, Антип Леонтьев, Петр Моченый, Алексей Огурец, Обросим Андреев, Евтифей Семенов, Фрол Игнатьев, Любим Иванов, Прохор Григорьев, Павел Филонов, Сила Селуянов, Павел Мазненок, Андрей Яковлев, Иван Петров. К указанному сроку они изготовили в разные пояса иконостаса: 30 клейм, 17 стлупов (столбы, колонны), 14 скрыдел[718], 30 резных наугольников, 65 фруктов – больших, средних и «меньших – розных образцов», 16 цирот, 10 резных капителей, 4 «флековатые трети», 158 аршин (112 м 36 см) резного карниза на киотные откосы[719].

По второй росписи «сверх иконостасного подряду» были сделаны «прибавошные резные дела»: 29 резных штук в гзымзы, 6 штук над царскими, северными и южными дверями, 2 больших резных шпренгеля над пророками, 2 штуки фруктов над ангелами; «резные штуки, что поставлены над иконостасом в перемычках каменных» – 20 больших и средних фруктов, 46 больших, средних и малых лябров[720] и 18 резных штук.

В итоге суммарная стоимость резных работ была равна 210 рублям 27 алтынам 5 деньгам.

Н. Н. Соболев, рассматривая набор мастерских снастей и инструментов, применявшихся мастерами в последней четверти XVII в., писал: если для более ранней и технологически сравнительно простой плоской «фряжской» резьбы не требовался разнообразный инструмент, то изготовление резьбы объемно-скульптурного убора флемских иконостасов было невозможно без использования более сложных приемов обработки дерева и применения довольно разнообразного подбора снастей. Новой технологией резного дела и дифференцированным инструментарием владели приехавшие в Москву мастера из «так называемых литовских эмигрантов» – они умели выполнять утонченные виды работ[721]. Столярная мастерская снасть Клима Михайлова, примененная им, в частности, при производстве работ в Воскресенском монастыре, в июне 1680 г.[722], включала: большие и малые струги, шархенбей (вероятно, шерхебель)[723], большие, средние и малые пилы; большие и малые долота – прямые, круглые, косые[724], «кривые», «такаренные»; большие и малые клепики[725], кружало[726], молоты, напарья[727], буравик (бурав), шила, деревянные тиски, из перечня И. Е. Забелина[728] в этот список можно добавить рубанки, в том числе цанубель[729] и голтель[730], гзым-зубила[731], терпуги[732].

В сравнении с работами резчиков труд столяра Михея Микитина «от гладкие столярские работы, которая работа из дела вышла», был оценен в 4 раза меньше – 52 рубля 30 алтын. В 198-м сентябрьском году (1689/1690) М. Микитин сделал все, кроме шпренгелей.

На лесные припасы – дубовые, липовые и сосновые доски, а также облые липины и др. – пошло 40 рублей.

В том же 198-м сентябрьском году наряду с изготовленным резным набором у мастеровых людей также были «росчаты» царские двери с сенью и 4 клейма «розных мест», однако часть штук, которые «того иконостаса к совершенству надобно, – и того делать не роздано, потому что на то строение денег не дано».

На пояс Страстей Господних, который назван в документах «прибавленным», т. е. можно предположить, что вначале он не был включен в иконографическую программу иконостаса, потребовались дополнительные средства – 7 рублей 16 алтын 4 деньги – «столяром за лес, за флемованые дорожики и за витые столбы и за резные коптели»[733].

Таким образом, на создание деревянного каркаса, включая закупки лесных припасов, а также столярные и резные работы, пошло в общей сложности 340 рублей 7 алтын 5 денег.

Для сопоставления трат на другие виды иконостасных работ можно сказать, что на золочение – закупки и оплату мастеров – пошло не менее 71 рубля 25 алтын; сумма включала приобретение в Москательном ряду 4-х пудов 25 фунтов клея «карлуки» и выплаты золотарю Алексею Степанову с товарищами за закупки полимента, красок и иных припасов, а также грунтовку и золочение деревянного резного набора («резных штук») и передел 72 золотых монет.

Надо сказать, что общее количество золотых, использованных на золочение иконостаса и на иконописные работы, вычислить по имеющимся документам довольно сложно, поскольку общий расход монет не был заложен в первоначальной смете, золотые поступали к мастерам по мере необходимости, т. е. неоднократно и порциями, при этом цифры затребованного и выданного «сырья» для дела не совпадали. По документам прослеживается указание на 10 золотых по смете в начале работ, затем на золочение «прибылых дел» потребовалось еще 62.

Здесь можно отметить, что все приведенные траты, за исключением выплат за передел 62-х золотых монет (12 рублей 13 алтын 2 деньги), в целом примерно составляли подрядную сумму, объявленную до начала работ К. Золотаревым.

Иконописные работы выполняли, как уже было сказано, два контингента мастеров: штатные Оружейной палаты по службе и подрядчики.

Особый интерес иконописные работы для «второго» иконостаса церкви Иоасафа царевича в Измайлове представляют с точки зрения их организации: из документа, датированного 4 мая 1688 г., известно, что задание было распределено между двумя коллективами иконописцев – один состоял из жалованных мастеров и учеников, другой – из кормовых Оружейной палаты. Присланным из Посольского приказа по требованию Оружейной палаты жалованным иконописцам Михаилу Милютину с товарищами, всего 8 человек, в том числе Егор Терентьев, Спиридон Григорьев, Федор Нянин, Тимофей Резанцов, и ученикам Ивану Аникиеву, Семену Амфилофьеву, Михаилу Матвееву были поручены 4 местные иконы: образ Всемилостивого Спаса, Богородицы, царя Иоасафа и учителя Варлаама, а также 6 образов в царские врата, северные и южные двери и 5 икон апостольского пояса[734]. На краски для 4 местных икон, за передел для этих икон 8 золотых и на поденный корм потребовалось выделить 14 рублей 20 алтын.

По росписи, Михаил Милютин писал образ Богородицы «с предвечным младенцем», образ Сошествия Святого Духа; Георгий Терентьев – образ Царя царем, царя Иоасафа Индийского и Варлама пустынного; Спиридон Григорьев – Вознесение Христа, Благовещение и двух евангелистов в царские двери; Федор Нянин – образ Великого архиерея и шесть апостолов; Тимофей Резанцев – образ архангелов Михаила и Гавриила, двух евангелистов в царские двери; Михаил Матвеев – образ Живоначальной Троицы в царские врата и архидьякона Стефана; Семен Амфилофьев – шесть апостолов; Иван Аникеев – архидьякона Никанора. «На светы и на венцы на ростворку» золота через К. Золотарева для жалованных иконописцев на 20 икон были выданы порциями по 10 и 11 золотых[735].

Относительно выплаты им поденных кормовых денег было сказано: «а что им от писма тех икон дати, и о том их, великих государей, указ будет им впредь», впоследствии деньги мастера получали порциями по мере поступления из Устюжского приказа, через который шло финансирование работ в Измайловском храме. Жалованные иконописцы Оружейной палаты и ученики работали над иконостасом на Посольском дворе в период с 7 мая по 1 октября 1688 г. 126 дней, «оприч воскресных», за что получили 21 рубль из расчета по 4 деньги человеку на день. 8 октября 1688 г. пяти жалованным мастерам было дано дополнительно жалованье «в приказ» – по 5 рублей каждому, а трем ученикам – по 3 рубля.

К жалованным иконописцам был приставлен терщик Мокушка Федоров, который проработал с 7 мая по 15 октября 1688 г. 138 дней и получил 6 рублей 30 алтын из расчета по 10 денег в день[736].

Второму коллективу – подрядчикам – иконописцам Микифору Никифорову, Федору Юрьеву, Ерофею Елине с товарищами – «протчие иконы» были отданы на подряд, в том числе 9 праздничных (с оплатой по 26 алтын 4 деньги за икону), 5 пророческих (по 2 рубля за икону), 5 праотеческих (по 2 рубля), 9 икон Страстей Господних (по 1 рублю 16 алтын 4 деньги) и 4 иконы предстоящих Распятию (по 1 рублю) на общую сумму 44 рубля 23 алтына 2 деньги. Краски для Ф. Юрьева с товарищами на 17 рублей с полтиной были закуплены из казны в Москатильном ряду у торгового человека Ивана Осипова. На золочение икон, на светы на венцы и на растворки твореного золота было выделено 10 червонных золотых, а сусальщикам от передела этих золотых причиталось 2 рубля[737]. Иконописцам и левкащику за левкашенье иконных деревьев и терщику полагалось к выдаче 19 рублей 13 алтын 2 деньги. Припасы к иконному письму и золочению икон – грунт, клей, полимент, щетины, посуду и др. – на 15 рублей закупил К. Золотарев; отдельно были приобретены в Москательном ряду у торгового человека Ивана Осипова к живописному иконному письму «на росчатие» краски на сумму 13 рублей 18 алтын 4 деньги. Дополнительные работы, связанные с написанием 3 страстных икон, были оплачены – «за краски и от писма» – отдельно (4 рубля с полтиной).

За дрова на отопление палат, «в которых на Посольском дворе работали мастеровые люди», потребовалось выплатить 6 рублей 28 алтын 4 деньги[738].

В итоге суммарный расход по двум росписям, составленным К. Золотаревым, за основные и прибавочные работы составил 454 рубля 30 алтын[739], хотя в указанную цифру расходы на золочение иконостаса и иконописные работы включены, судя по составу намеченных иконостасных работ, не в полном объеме.

Необходимо отметить, что выплаты К. Золотареву, мастерам и поставщикам припасов производились по росписям и сверх них частями по мере поступления средств в Устюжский приказ, причем нередко исполнителям давали суммы, что называется, «в зачет», т. е. в счет задолженностей по выплатам, по этим причинам обрисовать полную картину расходов, выявить все затраты на определенные виды работ и установить размеры выдач конкретным категориям мастеров не всегда удается. Дополнительные затруднения в расчетах создает система комплексных выплат, например на золочение клейм, а также рам и паникадильной цепи.

Можно предположить, что иконостас в церкви Иоасафа не был установлен до 12 июля 1690 г., поскольку этим числом датировано выделение денег на проезд подьячего Оружейной палаты Бориса Максимова и резного дела мастера Лариона Юрьева от Москвы до села Измайлова, куда их послали «для меры и чертежу в церкве Царевича Иоасафа Индейского иконостаса», и назад до Москвы[740].

Итак, в последней четверти XVII в. так называемые флемские иконостасы заняли ведущее положение среди работ, происходивших по инициативе Оружейной палаты, в связи с чем в практике иконостасного строительства получили широкое распространение новые производственные технологии, которые применялись как при изготовлении деревянной конструкции предалтарной преграды и ее компонентов, так и при создании резного убора и декоративной отделки рамы.

Иконостасы целого ряда соборов и церквей последней четверти XVII в. представляли собой сложное художественное произведение, в процессе создания которых мастера применяли особые технические знания и технологические приемы – это касалось столярных и резных работ с деревянной рамой и ее золочения. Таким образом, одной из черт производственной специфики флемских иконостасов являлись значительные объемы и многоплановость содержания работ.

Иконостасное строительство в рассмотренных храмах было инициировано именным указом; далее – организацией работ занималась специализировавшаяся на такого рода делах государственная структура – Оружейная палата: она располагала штатом жалованных и московских кормовых мастеров разных профессий и профилей; при изготовлении флемского иконостаса обычно были задействованы мастера не менее 10 различных профессий.

Каждый иконостас последней трети XVII в. обладал определенным своеобразием. В рассматриваемом круге памятников можно выделить иконостасы «гладкие», с минимальной деревянной декорацией и акцентом на золочении, серебрении и красочной росписи, – это «первый» иконостас 1679 –1680 гг. церкви Иоасафа царевича в Измайлове и в соборе Архангела Михаила; обильно украшен резьбой был «второй» иконостас церкви Иоасафа в Измайлове.

Организационно создание деревянной основы предалтарной преграды в церкви Иоасафа в Измайлове («первый» иконостас) и Архангельском соборе в Кремле было основано на мобилизации состоявших на государственной службе мастеров по приказу Оружейной палаты. «По уговору», т. е. на основании подрядной сделки, в которой были прописаны взаимные обязательства сторон, в том числе определены характер, объем работ и оплата, были произведены работы по дереву в иконостасе церкви Иоасафа («второй» иконостас; подрядчик – золотописец Посольского приказа Карп Золотарев), а золочение было взято на подряд золотописцем Посольского приказа Карпом Золотаревым, ряд икон по договору писали иконописцы Оружейной палаты М. Никифоров, Ф. Юрьев и Е. Елин с товарищами. Еще одна договорная работа была выполнена в 1679 г. для Архангельского собора Кремля – московские кормовые иконописцы Оружейной палаты Федор Тимофеев и Филипп Павлов с товарищами «чинили» 73 образа: «деисус, празники, пророки и праотцы» – своим золотом, серебром и красками.

Началу иконостасных работ предшествовал выезд специалиста на место для установки «меры» изделия в длину и ширину; он промерял либо все пространство, в которое должна была вписаться деревянная рама, либо один из ее ярусов. Ответственность мероприятия предопределял высокий уровень квалификации и профессионализма мастера, которому Оружейная палата поручала выполнение такого рода задания. Резчик Клим Михайлов в церкви Иоасафа в Измайлове («первый» иконостас) вымерял место под местный, деисусный и праздничный ряды. Выезд в Измайлово резного дела мастера Степана Зиновьева на завершающем этапе иконостасных работ был, возможно, связан с общим и окончательным определением размеров иконостаса. Ст. Зиновьев изготавливал чертеж рамы к деисусным иконам в церкви Архангела Михаила в Кремле, «размеряли же иконы» в ширину и высоту при строении иконостаса жалованный резчик Евтифей Семенов с товарищами.

В процессе изготовления деревянной конструкции, чтобы устранить возможность погрешности, в храмы возили для примерки такие элементы предалтарной преграды, как царские врата с сенью (церковь Иоасафа в Измайлове) и др.

Образ, перед тем как вставить в киот (в рассмотренных иконостасах иконы обычно помещали в киоты), заключали в раму; киот крепили крюками и медной проволокой к штабу (брусу), который являлся частью станины – каркаса иконостаса.

Расходные материалы: лесные припасы, гвозди, клей и проч. – закупали в большинстве случаев в московских торговых рядах на деньги, выделяемые Оружейной палатой, порциями по мере надобности. Наиболее широко употребим был липовый, сосновый и дубовый лес: липу широко использовали при изготовлении киотов и клейм, резных деталей, иконных досок, облые липины шли на колонны и др. О размерах закупаемых стройматериалов можно сказать следующее: липовые доски брали длиной полторы-две сажени (3 м 24 см – 4 м 32 см), шириной от семи вершков до трех четвертей аршина (31–53 см) и толщиной полтора-два вершка (7–9 см), облые липины длиной четыре с половиной аршина (3 м 20 см), в отрубе по 5–8 вершков (22–36 см), дубовые – полуторасаженные (3 м 24 см), шириной по 12 вершков (53 см). Колебание в размерах было связано в габаритами изготавливаемого изделия.

Создание больших иконостасных рам происходило, если можно так сказать, пофазно, а в рамках каждой фазы были свои повторяющиеся циклы. Работы над ярусом включали первичную обработку дерева плотниками, столярную работу и изготовление резного набора; затем происходила транспортировка к месту установки, затем подготовка к установке в специально отведенных помещениях вблизи храма и монтаж в интерьере. По материалам, посвященным иконостасам для церкви Иоасафа в Измайлове и Архангельского собора, довольно четко прослеживается ритм работ, подчиненный системе церковных и особенно храмовых праздников, т. е. промежуточную установку деревянной рамы под иконы того или иного яруса, как правило, приурочивали к событиям церковной жизни.

Основная часть работ с деревом происходила в специально отведенных мастерских палатах столярных и резных дел на Новом Потешном дворе в Кремле; после перевозки иконостасного набора на телегах начинались работы на месте – их выполняли в специально отведенных помещениях по соседству с храмом.

В перечень работ по дереву входила, во-первых, плотницкая и столярная работа, ее выполняли, как правило, кормовые станочники и столяры Ствольного приказа, столяры Оружейной палаты; обтеску и обстругивание досок топорами производили на этапе работ в мастерских палатах, а на месте при строительстве корпуса (каркаса) иконостаса обтесывали брусья, очевидно, на тябла и вертикальные опоры и др.

Изготовлением резных деталей занимались жалованные резчики и столяры, в том числе приезжие из литовских земель известные мастера приказа Большого дворца и Оружейной палаты; технически сложные виды работ для церкви Иоасафа в Измайлове («первый» иконостас), в соборе Архангела Михаила и др. выполняли наиболее талантливые и квалифицированные специалисты, в частности Клим Михайлов, Герасим Окулов и др.

К числу «штучных» специалистов относился токарь Евтифей Антонов – его работа была связана с изготовлением колонн; имелся в штате Оружейной палаты и флемованных дел дорожников подмастерье Василий Прокофьев (делал флемованные дорожники в церковь Архангела Михаила).

Определить «чистое время» работы над тем или иным из рассмотренных иконостасов точно возможно далеко не всегда, ведь, как известно, мастера в столярских и резных палатах, как правило, были одновременно задействованы в выполнении целого ряда заданий Оружейной палаты. Тем не менее можно сказать, что иконостас в церковь Иоасафа делали не менее 4–5 месяцев, но с перерывами на другие работы; в собор Архангела Михаила – порядка полутора лет.

Промежуточная установка одного-двух ярусов иконостаса на месте в храме занимала, в частности, в церкви Иоасафа и соборе Архангела Михаила порядка двух-трех дней.

Из документов следует, что в процессе монтажа иконостаса основу конструкции – станину – составляли вертикальные и горизонтальные брусья, обычно сосновые.

К тяблам крепили части иконостаса, на тябла устанавливали («поднимали и ставили») иконы в киотах, которые крепили железными крючками с пробоями, соорудив для этого предварительно силами подвязчиков Каменного приказа подвязи. Ставили и поднимали иконостас варовинным канатом, привязывали медной проволокой. При укреплении флемованных дорожников использовали скаловые однотесные и двоетесные гвозди, клей.

В итоге становится очевидной многосоставность и сложность конструктивных и художественных решений подобных памятников, круг которых в дальнейшем не будет ограничиваться привлеченными автором в данной статье. В силу обширности архивных документов, которые могут в будущем попасть в поле зрения исследователей, есть надежда на расширение представленной информации в новых работах, посвященных иконостасам XVII в.

Большую благодарность автор выражает Вере Михайловне Шахановой за ценнейшие консультации в процессе работы над данной статьей.

Е. Я. Зотова

Старообрядческое меднолитейное мастерство: назначение, история, технология

Потом же и сам упражняйся на всяком деле и ко всем наукам и будеши разумевати явственно и будешь искусен во всем», – эти слова из поморского рукописного текста наставления о литейном и эмальерном деле[741] не утратили своей актуальности на протяжении всей истории существования старообрядческого промысла. С конца XVII до начала XX в. меднолитейное дело неразрывно связано со старообрядческим движением в России. В сложных исторических условиях старообрядцам удалось не только сохранить, но и продолжить древнерусские традиции книжности, иконописи и прикладного искусства, включая и медное художественное литье. Согласно Указу Петра I от 31 января 1723 г., запрещалось не только производство и продажа, но даже само бытование предметов медного литья[742]. Несмотря на существующий запрет, кресты, иконы и складни стали неотъемлемой частью домашних божниц и старообрядческих моленных[743].

Накопленные профессиональные навыки в литейном деле способствовали повсеместному становлению кузниц, в которых выполнялись прежде всего кресты-тельники и кресты для моленного обихода, а также образки и иконы, двустворчатые «панагии» и трех-четырехстворчатые складни, накладки и застежки для книг. Специфика производства позволяла организовать технологический процесс не только в стационарных, но и в передвижных «кузнях» на конных повозках. Так, в источниках по истории Зауралья середины – второй половины XIX в. отмечались факты устройства литейного горна с мехами и коробов с углем и цветным ломом на телеге. Для работы загружали инструменты, формы или формовочные земли и выезжали в безлюдное место – в случае опасности такую мобильную мастерскую вместе со всем оборудованием можно было быстро переместить[744].

Наличие опытных мастеров, хорошо оборудованной «кузни» и отчеканенных образцов-моделей, несомненно, сказывалось на качестве произведенной продукции, отличающейся характером обработки, пластикой рельефа, орнаментикой и эмалями. Эти признаки меднолитой пластики стали основанием для ее классификации, сложившейся уже в XVIII в. Так, в одном из документов 1840-х гг. значится: «…отливные медные кресты и иконы, известные под названиями: загорских[745], поморских, погостских[746] и других, из коих первые два сорта отливаются в Московской, а последние во Владимирской губернии. Употребление сих икон и крестов, как известно, есть повсеместное по всей России, оно укоренилось с давнего времени между простым народом, не исключая и лиц православного исповедания, так что иконы сии имеются почти во всех избах и других жилищах и вывешиваются в селениях над воротами домов, на судах и проч. Сверх того, сими иконами крестьяне благословляют детей своих, отлучающихся в дальние дороги или поступающих в рекруты, и образа сии остаются потом у них на целую жизнь…»[747]

Этот официальный документ Министерства внутренних дел является первой известной нам классификацией медного литья, в которой определены не только разновидности, но и, что особенно важно, отличительные особенности каждой из приведенных групп. При характеристике предметов отмечалась «лучшая отделка» так называемых поморских крестов и складней и низкое качество литья загарских и погостских изделий, на которых «с трудом можно различить изображения»[748].

В приведенной классификации названы всего три категории, или сорта, медного литья: поморское, загарское, погостское. Впервые упоминание о гуслицком литье встречается в материалах, опубликованных владимирским краеведом И. А. Голышевым: «Иконы медные разделяются на 4 категории: загарские (гуслицкие)[749], никологорские (Никологорского погоста), старинные или поморские (для раскольников поморской секты) и новые. Новые предназначаются для православных, а старинные – для раскольников, которые льются с особыми для них рисунками»[750].

Следует отметить, что каждая из названных разновидностей имела существенные отличия, касающиеся не только качества литья, но прежде всего иконографических и стилистических особенностей и, следовательно, бытования среди разных конфессиональных групп населения. Так, поморское литье получило распространение среди старообрядцев-беспоповцев (поморцев, федосеевцев, филипповцев), не признающих священства, а гуслицкое и загарское почиталось старообрядцами-поповцами. В дальнейшем в многочисленных литейных мастерских по всей России выполнялись иконы, кресты и складни по принятым образцам.

Немногочисленность сохранившихся источников о литейных мастерских, длительный период существовавших на нелегальных условиях, не позволяет нам представить полную картину истории развития промысла, пока удается восстановить лишь ее отдельные страницы. Самое яркое и качественное воплощение старообрядческая пластика, несомненно, получила в литейных мастерских поморского Выговского общежительства, основанного в 1694 г. Не случайно известный реставратор, потомственный старообрядец Ф. А. Каликин, считал его самым совершенным литьем, «какого еще ни древняя Русь, ни новая Российская империя не знала»[751]. На это указывал и первый исследователь поморской пластики В. Г. Дружинин, отмечая «прекрасную формовку, отливку, отделку» и особую расцветку финифти, в виде белых и цветных точек[752].

Накопленные навыки поморского литейного дела нашли свое теоретическое осмысление в создании указов «О медном мастерстве» и «Как финифтом покрывать»[753]. В сохранившейся рукописи о секретах литейного и финифтяного искусства неизвестный мастер давал такие практические наставления: «Когда похочешь наводить тогда возьми финифть да разотри мелко на камени, а камень чтоб был аки кремень да в нем же сделай гнездышко кругленькое да чем тереть был бы камень аки яйцо как можешь приискать чтоб лучше в руках держать. Да возьми финифть молотом растолоти да слей воды немного да три мелко чтоб аки пыль была а все три с водою. А когда будет готово тогда полощи водою выложи вон в хрусталь или в раковину да тут вымой хорошенько чтоб не было мути а тогда и наводи створы или распятия да и то вычисти песком с водою чтоб не было грязи. Да высуши. Да тут и наводи спичкою а покладай не густо не жидко и сколько цветов имеется то всеми расцвечивай. А когда которую штуку наведешь положи чтоб никто не трогал понеже когда засохнет финифть, тогда живет слабо а когда наводишь тогда разожги горн и печку положи на уголье да всю обклади угольем добрым чтоб не было огня и дыма…»[754]

О поморской «меднице» в «Выгорецком Чиновнике», в котором содержатся соборные постановления и правила по внутреннему распорядку общежительства, говорится следующее: «В меднице казначею должно надсматривать да всякое дело, аще медное, аще сребреное с него ведения да делают, как братским, так и окрестным, а без казначиева ведения медники да не дерзают что творити. Казначий колико меди дает в медницу, должен записывати, также колико оттуду створев или крестов примет и колико братии раздает, вся в книгу да впишет»[755]. Медница и рядом с нею горная (т. е. горн) изображены на плане[756] и указаны в исторических описаниях Выговского общежительства XVIII в.[757]

Причем литейным делом занимались не только в общежительстве, но и в 5 скитах: Шелтопорожском, Тагинецком, Надеждинском, Енихозерском и Кодозерском[758]. Так, в Шелтопорожском поселении известен «…новгородец посадский человек Василий Евстратов, который льет медные створы в лицах образов, с племянником своим»[759]. По мнению В. Г. Дружинина, в Кодозерском скиту медные кресты и складни отливали до начала XX в.[760] О существовании в Кодозере литейного промысла свидетельствуют также и архивные материалы[761].

Главное место в ассортименте поморской меднолитой продукции занимали кресты самых разных видов и размеров. Такое многообразие меднолитых крестов[762] и, главное, их массовое производство, очевидно, были вызваны насущной потребностью именно в этом виде пластики, столь необходимом для каждого из насельников Выговского общежительства. О том, что «пустынножители» льют «кресты медные с древних образцев», впервые упоминалось в послании Андрея Денисова от 5 августа 17 2 7 г., адресованном федосеевцам[763]. Необходимо было в кратчайшие сроки обеспечить всех насельников «правильными» крестами. Эта задача и была поставлена перед мастерами-литейщиками, происходившими из разных земель, и прежде всего новгородских. Имена некоторых из них – «медник новгородец посадский человек Василий Петров сын Лобков ‹…› да с оным Лобковым обще работает Горбун» – упоминает в своих показаниях на допросе Иван Круглый в 1738 г.[764] Работа опытных мастеров-новгородцев способствовала созданию качественных образцов поморской литейной продукции.

Среди ассортимента выделялись как по количеству, так и своими размерами киотные кресты «Распятия с предстоящими». По мнению Ф. А. Каликина, «…все первые отливки Распятий с предстоящими и без предстоящих, все они тонкие, и оборотная сторона их гладкая без каких-либо украшений по краям. Литейщик, очевидно, как только получил от ваятеля матрицу лицевой стороны, не ожидая, когда будет изготовлена матрица и для оборота иконы, делал отливки с одной лицевой стороны»[765].

В репертуаре поморской пластики наибольшей популярностью среди насельников и паломников пользовались двустворчатые «панагии» «Богоматерь Знамение. Троица Ветхозаветная»[766], трехстворчатые складни с изображением двунадесятых праздников, «Деисуса» и «Деисуса с предстоящими», известные под наименованием «Девятка»[767]. О том, что «пустынножители» льют такие складни, на которых изображается «образ Всемилостивого Спаса и Пресвятыя Богородицы, Иоанна Предтечи и других святых, а которых подлинно сказать не упомнит, а позади тех створцев животворящий крест Господень осмиконечный», сообщал Иван Круглый в своих донесениях[768]. На Выгу отливали как миниатюрные образки, так и большие походные четырехстворчатые складни, ставшие образцами для многочисленных мастерских от Поморья и Москвы до Урала и Сибири.

Поморские кресты, иконы и складни нашли свое повторение в московских старообрядческих мастерских. Первое краткое письменное известие о том, «что льют в Москве», относится к 1790-м гг. В одном из рукописных источников упоминался мастер, отливавший складни, «наподобие поморских», вероятно, для общины старообрядцев-филипповцев[769]. О скрытном устройстве литейной мастерской в подвале дома на Братском дворе, существовавшем в Дурном переулке, близ Таганки, стали известны новые архивные данные[770]. Согласно секретным донесениям, в Управление московского военного генерал-губернатора от 22 апреля 1849 г. в домовладении купца Белякова во дворе «в каменном подвале со сводом устроена печь ‹…›; в сенях особая каморка, в которой устроен двойной потолок. Между перьвым и вторым потолком разстояния на одну четверть аршина. В пространстве нами найдены медных отлитых разных формы и величины образов и крестов, из коих взято для предъявления четыре совсем отделанные, тринадцать отлитых, но не отделанных, один о трех небольших иконах складень позолоченный и пять медных форм для вылития образов. Как объявил крестьянин дворцоваго ведомства Владимирской губернии Алекс(а) ндровского уезда села ‹…› Андрий Михайлов, что по оным формам и отливают прочии. Кроме означенных еще разной такой же величины и формы образов и крестов весом два пуда тридцать фунтов»[771]. Среди 437 меднолитых предметов, изъятых в мастерской, были «32 креста разной величины ‹…›; 3 отпилка от верхней части крестов; 2 шейных креста; 7 крестов, готовленных для какой-либо вещи церковной; один образ Отечества; 37 образов Господа Вседержителя Иисуса Христа; 257 образов Праздников Господских и Богородичных; 62 образа Угодников Божиих; 27 образов, по отлитии не обработанных и от медных полос неотделенные»[772]. По заключению комиссии, только 10 штук застежек к книгам «не имеют ничего противнаго Православию»[773]. Приведенные сведения о мастере Андрее Михайлове[774], об ассортименте продукции свидетельствуют о существовании хорошо налаженного литейного процесса. По мнению современников, в отливании икон и крестов филипповцы сумели добиться такого совершенства, что к ним «стали обращаться с заказами даже федосеевцы и поморцы-местные и иногородные»[775].

Для общины старообрядцев-федосеевцев на Преображенском кладбище, основанном в 1771 г., были созданы собственные литейные мастерские. Полагаем, что производство медных крестов, икон и складней удалось наладить достаточно быстро благодаря финансовой поддержке такого влиятельного попечителя федосеевской общины, как Ф. А. Гучков[776]. По архивным документам установлено, что мастера-литейщики стали работать в медных заведениях и кузницах, располагавшихся на территории частных домовладений в Лефортов ской части, на улице Девятая Рота, т. е. в непосредственной близости от Преображенского кладбища.

История существования одной из крупнейших литейных мастерских в Лефортовской части связана с сестрами Ириной и Аксиньей Тимофеевыми, а также их братом Игнатом. Домовладение, принадлежавшее им, располагалось в Лефортовской части, в 3-м квартале, на улице Девятая Рота, № 277[777]. На плане 1853 г. среди жилых и нежилых строений под № 3 значится «одноэтажное жилое, в коем медно-плавильный горн общей площадью 43,5 (саженей. – Е.З.)». В заключение землемером делается обобщение: «…жи лых четыре и три четверти и под кузницей половина покою». Эта мастерская на улице Девятая Рота, в домовладении № 277, просуществовала, сменив несколько владелиц, вплоть до начала XX в.[778] На подробном плане этого домовладения 1874 г. среди многочисленных жилых и хозяйственных построек в дальней части, примыкающей к земле Преображенского кладбища, под № 3 также обозначено «деревянное, одноэтажное, в коем медноплавильный горн, не жилое строение, примыкающее к жилому одноэтажному»[779]. Только в феврале 1897 г. было подано прошение о строительстве каменной одноэтажной кузницы «для литья бронзовых небольших вещей»[780]. Эта кузница на улице Девятая Рота (совр. адрес: Преображенский Вал, дом 24, строение 6) сохранилась до настоящего времени[781].

План кузницы П. Н. Панкра товой. 1897 г. ЦАНТДМ

Кузница, принадлежавшая Панкратовым. 1897 г. Москва, Преображенский Вал, дом 24, строение 6. Фото В. И. Кузьмина

На улице Девятая Рота (совр. адрес: д. 27, стр. 2) можно увидеть уцелевшие каменные строения и другой известной мастерской, построенной в 1897 г.[782]. Имя ее владелицы – Марии Ивановны Соколовой – осталось в памяти красносельского мастера-литейщика А. П. Серова (1899–1974), который в 1910-х гг., еще подростком, приезжал в Москву вместе со своим отцом[783].

История этого «медного и серебряного заведения» Москвы нам известна начиная с 1881 г.[784] Тогда мастерская располагалась в селе Черкизове, на «большой улице», в доме Матрены Прокофьевой, которой принадлежало это заведение «с давнего времени»[785].

Расширение деятельности заведения, выпускавшего не только меднолитые, но и серебряные изделия, позволило приобрести собственное домовладение на улице Девятая Рота и построить следующие производственные здания: «каменное одноэтажное для мастерских строение и каменное одноэтажное для кузницы нежилое»[786]. Этот период истории мастерской связан с наследником М. И. Соколовой, ее сыном Сергеем Егоровичем, очень недолго занимавшимся делами заведения[787]. Произведения этой мастерской отличались нарядной эмалевой палитрой, эффектно расцвеченной разноцветными пятнами на белом фоне.

Мастерская и кузница, принадлежавшие Соколовым. 1897 г. Москва, улица Девятая Рота, дом 27, строение 2. Фото В. И. Кузьмина

Полагаем, что существование в Москве разных общин старообрядцев-беспоповцев вызвало необходимость маркировки продукции так называемыми удостоверяющими знаками. В качестве одного из первых образцов подобной маркировки можно привести «двухвершковые» отливки с образом Богоматери Казанской, украшенные виноградной лозой[788]. Иконы, созданные по модели мастера Игната Тимофеева, отливались с такой сокращенной надписью: «С ИК КА ИГ ТИ», которая может быть полностью прочитана как «Сия икона Казанская Игната Тимофеева». В этот период существования медного заведения сформировался весь известный нам репертуар медной продукции, получившей широкое почитание как «преображенское литье», отличающееся повышенной декоративностью, яркой цветовой гаммой эмалей, золочением.

Среди мастеров, работавших в медном заведении на улице Девятая Рота, широкую известность получил Родион Семенович Хрусталев благодаря его монограммам, проставленным на многочисленных отливках. Имя этого мастера и его инициалы: «М.Р.С.Х.», «Р.С.Х.», «Р.Х.», «ЧР СХ», «РХ РС» – выявлены на большом количестве меднолитых произведений 1870–1880-х гг.[789]. Анализ отдельных образцов позволил более точно определить характер работы этого московского мастера. Так, на оборотной стороне большеформатной иконы «Успение Богородицы» 1872 г. отлита надпись в две строки: «ОТЪ, ЧЕКАНИЛ МАСТЕРЪ, РОДИОН СЕМЕН ХРУСТАЛЕВ»[790]. На аналогичной отливке, отмеченной датой «18 8 3 г.», читается надпись: «ПО(Д)ПРОВИЛ М.Р.С.Х.»[791], т. е. подправил или подчеканил. Значит, этот мастер был чеканщиком, занимавшимся изготовлением и правкой моделей для литья.

О высоком профессионализме московских мастеров-граверов, выполнявших ответственную работу по подчеканке моделей в заведении, которое принадлежало П. Я. Серову, в селе Красном, Костромской губернии, упоминал в своих воспоминаниях его сын А. П. Серов. Он отмечал особую сложность этой работы в том, что «модель вдавливается в землю, затем при ее извлечении из земли она должна выходить свободно, не забирая с собой землю. А поэтому буквы и все выступающие части модели от основания их, то есть от фона, должны иметь незначительный конус, иначе пространство между буквами будет забирать с собой землю и при отливке таких изделий будет считаться полный брак изделия. Чтобы изготовить такую полноценную модель, мастера были только в Москве и стоимость изготовления такой модели матки одного креста была 15 руб.»[792]. Такими талантливыми мастерами были Емельян Афанасьев, Игнат Тимофеев, Иван Трофимов, Родион Хрусталев и другие литейщики, чеканщики и эмальеры, часто известные нам лишь по инициалам на многочисленных меднолитых крестах, иконах и складнях московского происхождения.

Как видим, традиции поморского литья нашли свое повторение в московской пластике, ставшей образцом для многочисленных мастерских – в селах Красное Костромской губернии[793], Старая Тушка на Вятке[794], Становое в Тобольской губернии[795] и многих других, до 1930-х гг. продолжавших традиции литейного дела.

Меднолитая пластика сельских мастерских представляет собой совершенно особое явление русской художественной культуры. Благодаря работе гуслицких, загарских, никологорских и многих других, неизвестных нам, мастеров-литейщиков, медные изделия стали широко доступным видом прикладного искусства, получившим распространение не только в городах, но и в селах, и деревнях на всей территории России. Этот значительный пласт меднолитой пластики представляет собой материал, крайне неоднородный по уровню исполнения, но совершенно удивительный по многообразию формы, композиции и декоративного убранства при воссоздании изделий, поражающих своей особой теплотой. И не случайно – для меднолитой пластики, созданной владимирскими мастерами, характерна пластическая разработка образа, повторяющая древнерусские формы и композиции. Установлено, что во второй половине XIX в. в сельской мастерской Никологорского Погоста, Вязниковского уезда, отливались такие широко известные медные образы, как «Спас Вседержитель» и крест «Распятие Христово», «Благоверные князья Борис и Глеб» и «Чудо святого Георгия о змие», повторяющие древнерусские композиции XVI в.[796] На Нижегородской ярмарке можно было купить подобные «древние» отливки работы владимирских мастеров. Как писал И. А. Голышев, «в Никологорском погосте подделывают медные образа и кресты следующим образом: отливают в снятую с старинного изображения форму или крест из зеленой меди, потом кладут на два часа в воду, в которой распущена простая соль, затем вынимают и держат над парами нашатыря, отчего зеленая медь обращается в цвет красной меди, и изображение принимает кроме того закоптелый старый вид»[797].

О других литейных заведениях, так называемых загарских, содержится информация в опубликованных материалах, посвященных истории кустарных промыслов Московской губернии. Среди деревень Новинской волости Богородского уезда, которые «кормились» медным промыслом, упоминаются следующие: Аверкиево – 7 мастерских, Алферово – 17, Данилово – 22, Дергаево – 15, Крупино – 12, Новая – 8, Перхурово – 14, Пестово – 13, Шибаново – 9 и др. (всего указано 139 медных заведений[798]).

Отметим, что среди этих медных заведений лишь некоторые занимались литьем образов и складней. Так, в деревне Новой[799] указаны лишь 3 владельца: А. Д. Афанасьев, И. М. Михайлов, И. Т. Тарасов, которые имели от 6 до 11 рабочих,

Икона (четырехчастная). Спас Нерукотворный. Богоматерь Владимирская. Богоматерь Знамение. Мученики Кирик и Улита. Вторая половина XIX в. Загарье. Московская или Нижегородская губ.

Музей имени Андрея Рублева включая и взрослых членов семьи. Стоимость ежегодно производимых икон, крестов и складней составляла от 5 до 10 тыс. рублей[800].

Приведенные сведения могли изменяться с учетом повышения спроса на продукцию. Например, в деревне Костино (Запонорская волость) отмечались единичные случаи перехода иконописцев «к литью медных образов и складней»[801]. Пр и анализе де ятел ьнос ти этих загарских заведений с традиционно сложившимся производством, включавшим кузницу и «печатню», отмечается такая особенность загарского сорта, как редкое использование эмалей для украшения поверхности меднолитых предметов[802].

О невысоком качестве загарских изделий свидетельствуют также сведения, приведенные красносельским мастером А. П. Серовым: «В Загарье отливались нательные кресты и иконы. Выработка там этих изделий не славилась – не было чистоты в отливке и говорили так: плохие как загарские. (У этих изделий их лицевая сторона не подвергалась обработке напильником. Иконы и кресты-распятия так часто подделывали под старое литье)»[803].

Эту характеристику, конечно, нельзя относить к работе всех мастеров. Так, на известной Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 г., проходившей в Москве, среди 12 «экспонентов», представивших колокольчики, подсвечники, пепельницы и т. п. предметы, был удостоен награды и крестьянин села Новое, Богородского уезда, Московской губернии, Иван Иванович Тарасов «за медные образа очень чистой работы и довольно дешевых цен»[804]. Позднее, в 1902 г., мастер Федор Фролов из этого же села показывал медные кресты своего производства на Всероссийской кустарно-промышленной выставке в Санкт-Петербурге. Краткие сведения позволяют сделать выводы о деятельности этого небольшого кустарного заведения: «Производство на сумму до 400 руб./год. Работают 3 мужчин, из них 1 – наемный. Материал из Москвы на сумму до 220 руб./ год. Сбыт в разные места. Производство ручное. Работает с 1890 года»[805].

Итак, какое же литье можно назвать загарским? Полагаем, что к этой категории меднолитой пластики следует отнести кресты, иконы и складни, которые отличаются прежде всего отсутствием опиловки на лицевой и оборотной сторонах, значительной толщиной, тяжестью отливки и редким использованием эмалей.

Близость ассортимента загарской и гуслицкой меднолитой пластики и повсеместное ее бытование создавали (и создают до сих пор!) сложность для четкого выделения предметов каждой из этих групп. Так, в начале XX в. В. Г. Дружинин относил всю пластику, производимую в Московской губернии, к категории «гуслицкой или загарской»[806]. Он писал так: «В Москве преобладало, по-видимому, литье мастеров-поповцев; в восточной части Московской губернии и пограничной части смежной с ней Владимирской расположена местность, именуемая Гуслицы. Там до сих пор работают кустарным способом литые иконы; изображения на них очень плохого рисунка; грубо обделаны, по большей части без финифти и резко отличаются от поморских, хотя и легковесны»[807].

В этой обобщенной характеристике следует обратить внимание на такой важный признак, как легковесность. Полагаем, что в данном случае речь идет о литье гуслицкого производства. К этой категории, возможно, следует отнести и так называемое анцифоровское литье, которое продавалось в Москве дороже, чем загарское. При дальнейшем исследовании установлено, что цена на «анцифоровское» литье была выше, чем на загарское, о чем свидетельствовали данные, приведенные в старообрядческом каталоге иконной, киотной и книжной торговли наследников М. П. Вострякова[808]. Так, известно, что в начале XX в. загарское литье продавалось от 18 до 22 руб. за пуд, в то время как «анцифоровское литье – от 30 до 38 руб.»[809].

Кроме того, известно, что уже в XVIII в. в селе Анциферове работали мастера-иконописцы[810]. Впервые упоминание об «анцифоровском»[811] литье встретилось в опубликованном труде В. Г. Дружинина, который назвал этот сорт наряду с «гуслицким»[812] и «гучковых»[813]. Имена анциферовских литейщиков упоминаются также в «Указателе московского отдела II Всероссийской кустарной выставки в С.-Петербурге 1913 г.»[814]. Так, на этой выставке среди «экспонентов» под № 89–91 значились Варламовы Григорий и Тарас Назаровичи и Варламовы Иван и Федор Никитичи из деревни Анциферово, Московской губернии[815]. Эти мастера представляли на выставке свою продукцию – меднолитые кресты и иконы. Таким образом, в начале XX в. анциферовские мастера-литейщики были известны не только в Гуслицах, но и далеко за пределами края.

В советские годы традиции меднолитейного дела в Анциферове были продолжены Федором Ефимовичем Варламовым (1908–1992)[816], который по причине своего преклонного возраста и плохого зрения в начале 1970-х гг. привлек к производству зятя, Виктора Константиновича Шишова[817], а позднее и внука, Андрея Александровича Варламова[818]. Эти молодые мастера и стали работать в единственной кузнице, не только уцелевшей, но и производившей меднолитые кресты и иконы для старообрядческих общин. Сложно представить, но в условиях советского времени анциферовская кузница просуществовала до середины 1990-х гг.

По воспоминаниям А. А. Варламова, кузница[819] («кузня», как называли ее сами мастера) находилась за домом, на хозяйственном дворе, огороженном высоким забором. На примере анциферовской «кузни» подробно рассмотрим, как был организован полный технологический процесс, включавший несколько основных этапов: приготовление формовочной смеси, изготовление («печатание») форм, плавка металла и заливка форм, обработка готовых изделий.

Работа по формовке опок начиналась вечером и продолжалась примерно до часа ночи. За это время успевали подготовить до 10 опок. В качестве моделей служили литые кресты и иконы, имевшие хорошую сохранность, с четким рельефом композиции. Для изготовления формовочной смеси использовали «землю» – кварцевый песок, который отмучивали, отделяя примеси, сушили, затем обжигали «докрасна» и просеивали через сито. Этот песок соединяли со смесью, ранее уже использовавшейся при литье. Полученную таким образом кварцевую композицию смачивали водой, затем добавляли связующее, в качестве которого служила специально подобранная глина. Компоненты формовочной смеси, по совету самого мастера Ф. Е. Варламова, копали в овраге, где-то под селениями Хотеичи или Соболево, и затем выдерживали в большой емкости. Смесь считали готовой, если при ее сжатии в руке на образовавшемся комке оставался отчетливый след рисунка ладони. «Земля готова – можно начинать!» – эти слова деда остались в памяти А. А. Варламова.

К процессу формовки относились с большой ответственностью, и некоторые моменты, обусловливавшие качество отливок, учитывались именно при изготовлении самой формы. Равномерное уплотнение смеси являлось большим искусством, поскольку без соответствующего умения не могло получиться литье хорошего качества. Формы изготавливали с использованием двух металлических рамок-опок[820], для нижней и верхней полуформ. Сначала готовили нижнюю полуформу и заполняли опоку формовочной смесью, которую уплотняли по краям руками, а затем металлической трамбовкой. Для создания ровной поверхности выступающий над опокой слой земли «откашивался», т. е. срезался плоским заостренным предметом, называемым «косой». После такого выравнивания наносили сухую смесь, просеянную через мелкое сито, которую также приглаживали с помощью «косы». Сверху поверхность прикрывалась листом бумаги или газеты.

Затем приступали к изготовлению верхней полуформы. По словам мастера В. К. Шишова, она набивалась несколько слабее, с небольшим бугром, для последующего пропечатывания. На ее рабочую поверхность наносили припыл – мелкий прокаленный кварцевый песок или высушенные споры гриба-дождевика. Для нанесения припыла использовали полотняный мешочек, что позволяло в процессе распыления материала осуществлять его «тонкое» просеивание.

Завершив работы с верхней полуформой, приступали к ответственному этапу – созданию литникового канала, который назывался «главный путец», служивший для поступления металла к отпечаткам моделей. Для этого в форму вдавливали (не полностью) кусок металлической проволоки (толщиной до 10 мм) и три «путца» (толщиной до 4 мм), вертикально отходящие от него, которые «пробивались» примерно до середины. Вдоль этой проволоки под углом к ней (по ходу движения металла при заливке) осторожно укладывали модели изделий (например, кресты-тельники), которые, слегка простукивая молотком, «притапливали» в форме, а сверху наносили припыл из мешочка.

Литниковая система с крестами-тельниками. 1970-е гг. Анциферово, Орехово-Зуевский район, Московская обл. Кузница Ф. Е. Варламова. Музей имени Андрея Рублева. Дар В. К. Шишова

Икона. Богоматерь Знамение. 1970-е гг. Анциферово, Орехово-Зуевский район, Московская обл. Кузница Ф. Е. Варламова. Музей имени Андрея Рублева. Дар В. К. Шишова

Подготовленную таким образом нижнюю полуформу накрывали верхней, со слабо уплотненной смесью. Эту смесь дополнительно «пробивали» трамбовкой и получали отпечатки моделей и «путца» в верхней полуформе.

Не менее важным считалось умение аккуратно разровнять форму, осторожно извлечь модели, а затем исправить дефекты на ее поверхности, т. е. «в песке подчеканить». Сняв верхнюю полуформу, ставили ее рядом на бок, и мастер, внимательно осмотрев состояние отпечатков, аккуратно вынимал «путцы» и «ноготочком за головочку», по словам А. А. Варламова, поддевал модели, не захватив при этом земли. (До сих перед глазами стоит картина: мастер рассказывает, а его руки помнят и показывают, как это нужно сделать, несмотря на, казалось, давно забытое и оставленное дело…) После этого специальным железным крючком продавливали на поверхности верхней полуформы небольшие канальцы для поступления металла в полости, образованные моделями, а над «главным путцом» прорезали в толще формы сквозное отверстие – «стояк» для подачи металла. Наверху стояка делали широкую воронку, которую обмазывали глиной.

Подготовленные таким образом полуформы собирали, т. е. нижнюю накрывали верхней с применением центрирующих «крючков» (штырей). Собранные формы помещали для сушки в горн, при этом внимательно следили за степенью их нагрева. По воспоминаниям внука, дед вставал около 4 часов утра, чтобы затопить горн и расплавить медь[821]. В горн ставился железный горшок[822], обкладывался сухими дровами, сверху добавлялся уголь, который подкладывался, когда прогорали дрова. При этом горн всегда закрывался заслонкой, большим листом. Готовность металла определялась по цвету и всполохам цинка при кипении. Сам процесс литья обычно начинался приблизительно к 5 часам утра, чтобы пораньше успеть закончить, да и уберечься «от любопытных глаз» – при розжиге из трубы кузницы поднимался в небо черный дым. (Виктор Константинович Шишов с благодарностью отзывался об односельчанах, которые, несомненно, знали, что отливалось в кузнице старика Варламова, но никогда не сообщали властям).

Как вспоминал мастер В. К. Шишов, после растопки горна «смотрели на сушку опок, если готовы, то при постукивании раздавался легкий звон». Через 1,5 часа опоки снимались с крючков и укладывались на специальные доски для нижней и верхней полуформы. Так, одновременно после сушки подготавливались три-четыре опоки.

Далее начинался процесс литья. Обе опоки укладывались под пресс через небольшую подушку, в которую упирался винт. Опоки ставились на скамейку под определенным углом, чтобы замазанная воронка была вверху. Небольшим ковшиком[823] сразу начинали заливать медь в опоку, которая находилась под винтом, далее она откладывалась, бралась следующая, вновь горячим ковшиком заливался металл, и так продолжалась работа со всеми подготовленными опоками.

После заливки металла опоки укладывались на рабочий стол, снималась верхняя, удар молотка в середину – и земля вышибалась. Далее бралась нижняя опока, простукивалась «по путцам» и крестам. После того как отходила земля, на поверхности оставались выполненные изделия. По внешнему виду композиция из «путцов» и мелких крестов была удивительно похожа на ветку дерева с листьями[824]. К этому времени все в кузнице пылало жаром от горна и металла, стоял невыносимый дым и смрад. Как говорил В. К. Шишов: «Когда литье закончишь, то из кузни убегаешь!» – и тут же с теплотой вспоминал, как теща, Екатерина Климовна Варламова (1910-1993), приносила крынку молока после такого тяжелого и вредного производства. На этом процесс литья был закончен.

Обработка полученной продукции происходила здесь же, в «кузне». Прежде всего нужно было опилить наплывы металла на боковых сторонах икон и крестов, предварительно зажатых в верстаке. Там же происходила и сверловка отверстий в тельных крестах, отчего по всей кузнице летела металлическая пыль. Без защитных очков сверловку производить было нельзя – можно было остаться без глаз. (По воспоминаниям Екатерины, дочери В. К. Шишова, в детстве эту пыль она называла «золотым песком», и взрослые постоянно тревожились, как бы невзначай произнесенные ребенком слова не вызвали у посторонних людей вопросы о происхождении так называемого «золота».) На последнем этапе оставалось только довести литье до блеска. Для этого все кресты укладывались в большой мешок, который за концы брали два человека и как бы перекидывали, перебрасывали друг другу его содержимое[825]. В избу в большом блюде-сите вносилась уже готовая продукция, где сортировалась, считалась и укладывалась.

Ассортимент анциферовской мастерской в основном состоял из небольших предметов: крестов-тельников (мужских и женских), «одновершковых»[826] икон «Троица Ветхозаветная», «Спас Вседержитель», «Богоматерь Одигитрия», «Богоматерь Казанская», «Богоматерь Знамение»[827], «Святитель Никола Чудотворец», «Чудо Георгия о змие», а также крестов «Распятие Христово» разных размеров, на обороте которых отливался текст молитвы[828]. Такой вид продукции, как трехстворчатые складни, здесь не производился, хоть и пытались, но показалось хлопотным, да и створки плохо закрывались при совмещении. Все предметы выпускались без эмали. Образцы, по определению А. А. Варламова, так называемые воротнички, с которых снималась форма, сохранялись в анциферовской мастерской «с давних времен»; при необходимости правки их отвозили мастеру-чеканщику в Москву.

Самым большим спросом пользовались, конечно, тельные кресты, которые требовались для старообрядческих общин в разных регионах России. По воспоминаниям А. А. Варламова, часто покупатели «приходили к нам за новым крестом». Обычно доставкой продукции занималась бабушка, которая отвозила ее не только в старообрядческие храмы сел Алешино, Губино, Слободищи, Устьяново, далее в Орехово-Зуево, на Рогожское и Преображенское кладбища в Москву, но и добиралась даже до отдаленного города Канаш в Чувашии. В мастерскую «за товаром» приезжали из Белоруссии (Гомеля), Грузии, Молдавии.

Так и разошлись по старообрядческим моленным меднолитые образки и кресты, выполненные анциферовскими мастерами[829]. Собрать все, что уцелело до наших дней от таких небольших сельских кузниц – от рабочих инструментов и инвентаря до литых предметов, – значит, сохранить для потомков еще одну страницу истории старообрядческого литейного дела в России.

О. Р. Хромов

Трактаты по искусству гравюры в русской книге XVIII века и технологический подход в изучении гравюры

Значение изучения технологических процессов трудно переоценить при изучении тиражного искусства графики и книги. В этом виде искусства технологический подход становится основополагающим, ибо без знания технологии невозможно правильно оценить и определить манеру гравера, его индивидуальный художественный «почерк», поскольку технология в искусстве гравюры и книги – неотъемлемая часть процесса создания художественного образа (в искусстве книги мы имеем в виду эпоху ручного производства).

Несмотря на очевидность сказанного, подобный подход к изучению гравюры и искусства книги нередко отходит в работах исследователей на второй план, а основное внимание сосредоточивается на стилистике графического языка, размышлениях о природе гравюры и художественного образа книги. Такие подходы нередко поверхностны, а выявленные стилистические особенности нередко оказываются простыми технологическими эффектами, не связанными с сутью «художества».

Традиция изучения искусства гравюры в неразрывной связи с технологией насчитывает уже несколько столетий. В отечественной литературе эти принципы исследования были ясно сформулированы замечательными русскими граверами В. В. Матэ, Н. З. Пановым, В. Н. Масютиным, М. А. Добровым и Н. В. Басниным[830]. Собственно, их труды определили главные принципы отечественного гравюроведения с акцентом на технологический подход к изучению гравюры. При этом технологический подход не сводил изучение тиражной графики исключительно к знаточеским целям определения подлинности произведений, а, напротив, ясно обозначал принципы создания гравюры как особого вида изобразительного искусства. Последнее определило необходимость поиска, изучения технологических трактатов как граверов-художников, так и ремесленников, сохранивших особые, присущие эпохе или отдельным регионам рецепты создания «гравированных картин».

Прежде чем мы перейдем к небольшому обзору сочинений по искусству гравюры, опубликованных в России в XVIII в., необходимо остановиться на основополагающих принципах технологического подхода к изучению гравюры и ее истории. Фундамент для исследователя здесь – сочинения самих художников-граверов.

Определяющим можно считать утверждение В. В. Матэ о том, что технологический процесс, по сути, есть процесс творческий, столь же значимый, как замысел, идея, сотворение художественного произведения. Это не техническое воплощение образа, а важная составляющая его замысла, рождения и воплощения. Процесс технологической работы гравера может быть бессознательным в том смысле, что художник, полностью захваченный им, отданный ему, творит свободно, не стесненный никакими условностями – подсознательно (Н. З. Панов). Превращение технологического процесса в творческий акт сотворения нового образа В. В. Матэ считал возможным лишь у великих мастеров. В обычной же практике преобладало «отжатое», сухое мастерство, суть которого заключалась в отсутствии импровизации. В гравюре это выражалось прежде всего в технике и технологии.

«Вся ценность гравюры в мастерстве, – писал В. Н. Масютин. – Мастерство в гравюре тесно связано с материалом. Творчество в гравюре – это применение новых эффектов, которые тогда только имеют действительную ценность, когда они логически вытекают из свойств материала и не стремятся подражать эффектам, достигнутым в другой области. ‹…› Творчество в гравюре и проявляется применением новых эффектов, комбинированием их»[831].

С этой точки зрения история гравюры есть поиск и объяснение приемов гравировки с их эффектами. Стилистика может интерпретироваться как соотношение приемов и материала, их органического взаимопроникновения, создающего художественный образ. Очевидно, что выявление названных моментов должно показать суть творческой работы мастера с его индивидуальной техникой и технологией.

В этом смысле удивительно точны афоризмы В. Н. Масютина о гравюре: «Гравюра совершенна, когда вполне ясен путь, пройденный мастером», «Достоинство гравюры в разумном применении усилий»[832].

Так, рассуждение о достоинствах гравюры приводит вновь к необходимости ее технико-технологического изучения как основы для точной атрибуции произведений и их качественной оценки. Это может быть одним из направлений в создании истории гравюры. Подобный подход сложился уже в литературе XIX–XX вв.[833] Однако он не исчерпывал проблему и параллельно из недр историкобиблиографической школы (Д. А. Ровинский и др., термин П. Н. Беркова) вырастал историко-описательный подход к гравюре[834]. Среди таких работ классическим можно назвать труд Э. Ф. Голлербаха «Гравюра и литография», который его первые рецензенты отнесли к «перепевам с Ровинского». Тем не менее именно это направление развилось в советском искусствоведении, и именно оно увело историю гравюры от вопросов технологии к кратким общеобразовательным справкам о ее технике[835].

Соотношение техники и технологии в истории гравюры методологически удивительно точно было определено В. Н. Масютиным в его знаменитой монографии о Томасе Бьюике. Именно в этом соотношении историк гравюры может увидеть разницу между ремесленным произведением и результатом свободного творчества художника. Поиск новых эффектов в гравюре нередко оканчивался изобретением новых технологий. Художественный эффект, таким образом, превращался в технологический, известный лишь автору-создателю. Позднее талантливые ученики могли использовать его и достигать сходного эффекта, оставаясь в рамках школы, но подражатели могли стать лишь интересными художниками, но не граверами. В этом отношении искусство гравюры технологично по своей природе.

Вспомним офорты Пиранези, основанные на эффектах травления и печати, которые практически никто не смог повторить, несмотря на великолепных подражателей, от ближайших современников до мастеров XX в., например И. А. Фомина. Суть этого феномена заключалась в особых способах травления, оставлявших необыкновенно бархатистый след в металле, к сожалению не столь долговечный[836]. Здесь мы наблюдаем явные технологические эффекты, превратившиеся в художественные и ставшие основой изобразительного языка мастера. Иной технический эффект, связанный с чистым мастерством художника, его владением инструментом, навыком гравера-художника, его индивидуальной техникой, можно видеть в знаменитой гравюре Клода Меллана «Плат св. Вероники», созданной одной непрерывной линией и знаменитой подписью, смысл которой может быть истолкован как «повтори неповторимое». Его особая манера, основанная на непересекающихся линиях, осталась абсолютно уникальной в истории гравюры, став памятником великого мастерства, когда многие попытки подражания, копирования даже в более свободной технике офорта оказались абсолютно тщетны.

Техника и технология – вот два основных критерия в оценке и изучении тиражной графики. Заметим, что в механических (резцовых) гравюрах владение инструментом определяло ее уровень. Технологические эффекты в этой ситуации были доступны лишь при печати. По-иному складывалось у мастеров, работавших в сложных комбинированных техниках или различных вариантах офорта. В этом случае технология могла использоваться банально без творческого отношения к ней. В итоге главным становился рисунок и его воспроизведение в гравюре. В этом случае художник работал, по сути, как рисовальщик. Для искусства гравюры такое произведение является не более чем фактом обращения к технике кого-либо из крупных мастеров, например В. А. Серова.

Названные методологические подходы к технике и технологии гравюры важны для понимания материалов, опубликованных в России в XVIII в. – эпохе, когда русская гравюра получила наконец полноценное развитие и широкое распространение.

Рассматриваемые в статье материалы: трактаты, заметки по технике и технологии гравюры – были опубликованы в гражданских изданиях, имевших разное читательское назначение. Рассматривая их содержание в совокупности, мы не только получаем сведения, которые были известны кругу профессионалов и образованному русскому обществу, но также видим понимание искусства гравюры в России XVIII в. и ее места в целом. Именно распространенность технологических сочинений разного уровня по истории гравюры открывает нам ясную панораму развития этого вида искусства в художественной жизни России. Заметим, что в искусствоведческой литературе изучение технологии гравюры этой эпохи основывалось преимущественно на изучении оттисков и архивной документации. Именно на этих принципах построены работы М. А. Доброва, С. А. Клепикова, М. А. Алексеевой[837].

В 1808 г. вышла книга А. А. Писарева «Начертание художеств», в которой была помещена обзорная статья о способах гравирования, в конце книги дана библиография из оригинальных и переводных сочинений по «художествам» XVIII–XIX вв. Среди них книга Н. Алферова «Способ гравировать крепкой водкой, который по виду чрезвычайно похож на рисунок китайской тушью» (СПб., 1805)[838], словарь граверов И. Т. Буле (Журнал изящных искусств, 1807). О специальных трудах по гравированию XVIII в. в книге Писарева не сообщалось. Фундаментальная библиография по полиграфии, составленная М. М. Кривиным, также их не указывала[839].

Это как будто дает основание полагать, что лишь с началом XIX в. в России появляются специальные работы по искусству гравюры, что совпадало с возрождением гравировального класса Императорской Академии художеств при И. Клаубере и появлением национальной академической школы гравюры. Однако достаточно активная деятельность Гравировальной палаты Петербургской Академии наук, Академии художеств, многочисленные издания гравированных увражей и, наконец, народная гравюра не позволяют в полной мере согласиться с этим. Вполне допустимо было бы думать о рукописной форме распространения технологической литературы по гравированию, но, к сожалению, подобные сочинения XVIII в. остаются пока неизвестными.

Предпринятые поиски позволили все же выявить ряд трудов по искусству гравюры. В одной из статей мы уже давали их краткий обзор[840]. В настоящей работе мы не касаемся энциклопедической и просветительской литературы, популярных в XVIII в. иллюстрированных энциклопедий профессий, например Ф.Б. де Феличе (1775–1780), или переведенного с немецкого по указу Екатерины II десятитомного труда «Зрелище природы и художеств». Именно из нее в различных отечественных сочинениях по истории книги и гравюры черпают картинки для таких работ, как «Печатальщик эстампов» или «Резьба на меди»[841]. Близкое к нему сочинение «О достопамятнейших изобретениях художеств и наук» (М., 1790) содержало, например, краткие сведения по истории и технике гравюры. Характер приводимых в подобных сочинениях сведений близок к популярным справкам по технике гравюры в современных выставочных каталогах.

Этот тип литературы можно в целом определить как просветительский, предназначенный для юношества и интересный всякому на начальной стадии знакомства с искусством гравюры. Это своеобразные популярные введения в историю, технику и технологию гравюры, не предназначенные мастерам.

Существовали и специальные сочинения для обучающихся художников и ремесленников. Среди таких работ XVIII в. собственно искусству гравирования уделено немного внимания. Тем не менее пособия по другим видам «художеств» имели ряд общих моментов с искусством гравирования.

Одним из излюбленных занятий людей XVIII в. было упражнение в изящных искусствах – вышивке или рисовании, где гравюра обычно служила образцом для перевода. В различных сочинениях мы встречаем повествования о способах копирования гравюры на стекло, бумагу и т. п., что имеет уже непосредственное отношение к выявлению способов перевода рисунка с оригинала на печатную форму. Это один из технологических этапов, важный для понимания интерпретации рисунка в гравюре и трансформации формы изображения. Особенное значение это имело в массовом производстве иллюстраций для книг, цельногравированных изданий.

Наибольший интерес в этом отношении представляет книга «Осно вательное и ясное наставление в миниатюрной живописи», переведенная с немецкого языка М. И. Агентовым (М., 1765). В разделах «Как с гридарованных фигур к прочих рисунков снимать», «Как что увеличить или уменьшить», «Как другим образом срисовать», «О особливом для сего сделанном инструменте» подробно изложены спо собы копирования в разных масштабах. В XVIII столетии эти задачи представлялись более сложными, чем сегодня, из-за отсутствия готовой кальки, поэтому рассуждения о точных способах перевода рисунков начинались, как правило, с рецептов изготовления кальки или переводной бумаги.

Первым по значению в «Основательном и ясном наставлении» излагался традиционный для XVII–XVIII вв. способ, к которому прибегали мастера многих художественных специальностей: «…когда пожелается, что с гридорованнаго, или с какого другаго на рисованнаго листа миниатюрою смалевать; то надлежит или белую бумагу черным мелом, обернув около пальца холстинной лоскуточик, крепко натереть, и после платком, или чем другим находящуюся лишную пыль с онаго листа легонько смахнуть, чтоб пергамин от нея не замарался. Потом надлежит начерненную гридорованнаго, или другаго под оной подложеннаго листа положить на пергамин, и приколоть четырьмя булавками, так чтоб оной на пергамине лежал неподвижно. После сего должно взять тупую иглу, или другой какой сему подобный инструмент, и оным все главный линии фигуры, как то: окружность, сгибы платья, и словом, все то обвести, чем одно от другаго отделяется, так чтоб реченныя линии чрез то на пергамине выражались»[842]. По другому способу предлагалось изготовить кальку путем промасливания белой бумаги деревянным маслом и обсушкою отрубями или использовать в качестве нее тонкий свиной пузырь. Для увеличения или уменьшения рисунка автор советовал пользоваться хорошо известным и ныне методом квадратов или специальным «математическим инструментом».

Другое руководство – «Способ, как в три часа неумеющий может быть живописцем, или Искусство, каким образом разкрашивать эстампы: с присовокуплением двух особливых правил: 1) Как копировать в точности с оригиналов, и 2) Как научиться рисовать самому без учителя» (М., 1798) – представляет больший интерес, ибо его автором был русский гравер Я. И. Басин. «Легчайшим способом» он справедливо считал перевод при помощи лакированной бумаги.

Лакированная бумага, безусловно, являлась более совершенной и удобной уже потому, что промасленная быстро приходила в негодность в силу естественного процесса разрушения (тления). В итоге снятый образец со временем исчезал, лакированная же бумага не подвергалась тлению. До сих пор в музеях и библиотеках хранятся иконные образцы на такой бумаге, снятые в конце XVI – начале XIX в. Секрет ее изготовления заключался в составе лака и порядке работ, что подробно и описал в своем сочинении Я. И. Басин. Аналогичные сведения имеются и в некоторых других трудах.

«Развлекательный» подход к занятию искусством, присущий людям XVIII–XIX вв., способствовал развитию в литературе мысли о «легком» обучении искусствам (труд Я. И. Басина, например, выдержал три издания; 2-е. 1802, 3-е. 1829), появлению советов и целых методик «художественных развлечений». Таков, например, «Способ как рисовать не учась картины» или «О раскрашивании печатных кунштов красками»[843]. Заметим, что эти опыты имели и профессиональное значение – вплоть до середины XIX в. в типографиях и металлографиях сохранялась особая специальность художника – мастер раскраски эстампов.

К числу важных справочных сочинений, имеющих непосредственное отношение к гравированию, можно отнести труд Н. П. Осипова «Лакировальщик» (СПб., 1798), содержащий перечень рецептов различных лаков (фирнисов). Особый раздел в книге был посвящен «Лаку, употребляемому гравировальщиками». Сам Н. И. Осипов не занимался гравированием. Сведения о лаке он почерпнул из различных источников, в том числе и популярных, например уже упомянутой книги «Зрелище природы и художеств». Среди лаков Осипов приводит состав знаменитого твердого лака Кало (Калота).

В сочинениях по изобразительному искусству гравюра занимала своеобразное место непризнанного «художества». В классификации «свободных художеств» она чаще относилась к разряду «механических», например: в «Кратком руководстве к истории свободных художеств» (СПб., 1794) – к искусству, «которое будучи основано на правилах движения, производятся действованием особо сделанных для того махин». Практически во всех теоретических трудах по искусству XVIII – начала XIX в. гравюра отделялась от «изящных и свободных художеств» и относилась к ремеслам. Исключение составляют труды Я. Штелина в силу его личного пристрастия к искусству гравирования.

Подобное отношение к гравюре было противоположно подходу к рисунку и живописи как к развлечению, доступному каждому. Литература XVIII в. изобиловала советами по быстрому способу обучения рисованию, что, по справедливому замечанию А. А. Сидорова, сближало живопись с обыденностью, повседневностью, доказывая его доступность всякому. Гравюра в этом процессе становилась «посредником», через которого и происходило постижение тайны «живописнаго художества», постепенно терявшего ореол возвышенного, в то время как сама гравюра, охраняемая всевозможными советами от повреждений (например, «О сохранении печатных бумажных картин от мух»), не признанная среди изящных искусств, оставалась все же в ауре недосягаемости, предметом, создание которого невозможно каждому просто для «увеселения». Этот парадокс в отношения эстампа, видимо, и привлек к нему особое внимание собирателей в XIX столетии.

Своеобразным итогом трудов о гравировании стало сочинение гравера и издателя А. Г. Решетникова, вышедшее в конце XVIII в. в составе его книги «Любопытный художник и ремесленник или Записки, касающиеся до разных художеств». Имя А. Г. Решетникова в связи с его литературно-художественными работами уже упоминалось в литературе. А. А. Сидоров в работе «Рисунки старых русских мастеров», анализируя главы «Любопытного художника», представляющие руководство по рисованию, оценил их как «наиболее содержательные среди прочих руководств». При этом он указывал на то, что сочинение А. Г. Решетникова «сознательно сближало и в некоторой мере отождествляло деятельность художника с деятельностью ремесленника, в то время как раньше работу ремесленника не отнесли бы к “свободным художествам”»[844].

Такая позиция А. Г. Решетникова не случайна. Будучи выходцем «из служителей» в доме М. П. Салтыковой, он был, очевидно, во всем само учкой. Отсюда и его убеждение, что в любом «художестве» сможет работать любой человек, если соответствующим образом обучиться ему. Сам А. Г. Решетников, начав в качестве резчика, со временем стал в Москве одним из крупных издателей-просветителей конца XVIII – начала XIX в.[845]

Занимался А. Г. Решетников изданием книг для народа и имел в своей типографии два «фигурных стана», т. е. «металлографский цех», а о своих собственных занятиях гравированием в 17 9 3 г. он отзывался так: «Признаюсь, что в моей работе много найдется несовершенств, но уповаю извинительным быть потому, что в гравировальном художестве по охоте моей упражняюсь еще недавно, к томуж без всякого руководства и показания; сверх же сего, и времени на сие упражнение очень мало свободного имею…»[846] Д. А. Ровинский о его граверном искусстве отзывался резко: «Очень, плохой гравер…» Н. А. Обольянинов находил среди его произведений «интересные, оригинальные гравюры»[847]. Действительно, среди работ А. Г. Решетникова есть и такие, но в целом они не отличаются высоким художественным уровнем. А. Г. Решетников был основательным ремесленником, знавшим свое дело и запросы покупателя, т. е. ситуацию книжного рынка.

Трактат представляет 17-ю главу «Любопытного художника», которая называется «О Фигурном стане, и о печатании эстампов и всяких картин, о варении для того олифы, и о составлении к тому разных красок, и о прочих до сего принадлежностях»[848]. Он иллюстрирован двумя гравюрами (видимо, А. Г. Решетникова) с изображением «фигурного стана» и «фигурной мастерской». Возможно, в основу гравюр положены иностранные источники, но не вызывает сомнений то, что изображение стана и следующее к нему описание представляют именно модель такового в мастерской А. Г. Решетникова и вообще станов, используемых в московских металлографиях.

Глава «О фигурном стане» начинается с подробного описания его устройства и процесса печатания листов. «На верстак… кладется картонная бумага, и сверх оной медная гравированная доска, набитая краскою и счищенная начисто, как ниже о сем будет сказано, на медную же доску настилается лист волглой бумаги, и другим белым же не клееной бумаги листом тот покрывается, а сверх оных уже сукном, которое должно быть вдвое сложено. Потом оборотом крыжа, ‹…› верстак с доскою пропускается сквозь валов, и оне проходя крепко по медной доске, отпечатывают с доски на бумагу куншт» (с. 337–338).

Затем следует раздел «Какие употребляются краски для печатания картин». А. Г. Решетников описывает составляющие и способы приготовления черной, голубой, красной, зеленой, пунцовой, фиолетовой красок, а в конце раздела автор предупреждает будущих печатников: «Все вышеуказанныя краски, тереть на масле как можно мельче, для того, что отпечатанной куншт мелкою краскою чище, и она удобнее и в самыя тончайшия штрыхи входит, а крупная стирает доску, и печатает с нее дробно, или перепелесовато» (с. 341).

Первый лист трактата А. Г. Решетникова «О фигурном стане» и шмуцтитул с изображением граверного стана мастерской А. Г. Решетникова

Особый интерес представляют замечания об изготовлении черной краски, поскольку она широко использовалась для печатания гравированных изданий. Кроме того, здесь содержатся указания об эффектах, которые будут иметь оттиски при печатании разной по качеству краской, и эффектах воздействия ее на печатную форму. Приведем полностью отрывок из сочинения А. Г. Решетникова: «ЧЕРНАЯ, краска делается из кельнише эрде, или из Олонецкой земли. Ее должно выбирать самую мягкую и легкую, притом черную и без всяких жил, прорастей и ржавчины, которую на перед истереть мелко на воде, потом высушить на сухо, наконец раздравлять уже на масле так, чтоб была гораздо густа, для того, что печатной эстамп или картина жидкою краскою, чрез несколько времени сызнанки от масла весь пожелтеть может, да и самой куншт не так чорен запечатывается, разве необходимость в том будет та, когда доска, с которой печатаем, гораздо уже штрихами сгладилась, и печатаеш бледно, то надобно для таковой развести краску жиже маслом. А где очень много печатания производится, то для черной краски толкут в ступе мелко уголь, и потом просевают его сквозь барабан или частое сито, и смешивают оной пополам с голландскою сажею, и разводят олифою, точно от сей составленной с углем краски, очень скоро с досок стирается резьба» (с. 338–339).

Граверная мастерская. Иллюстрация из издания А. Г. Решетникова «Любопытный художник или ремесленник», в котором помещен трактат «О фигурном стане»

Главной составляющей всех красок являлось масло, поэтому далее приводился рецепт его приготовления («Как варить масло для печатания эстампов») из льняного масла; любопытна техническая характеристика, указывающая на степень нагрева масла «так, чтоб опущенное в него перо корчилось».

Далее следует раздел «Как набивать доски для печатания краской и щищать с них оную», в котором излагается обычный способ набивки доски краской при помощи мела и лайковой мацы, почти ничем не отличающийся от современных руководств. Интерес представляют личные наблюдения автора, характеризующие особенности его работы в металлографии: «Некоторый прежде нагревают медныя доски на жару, и потом набивают их краскою, но таковые ничто больше как безполезную длительность в работе тем делают, к томуж и доски скорее могут засорится краскою, ибо она от жару сгустевшись в штрыхах окрепнет, почему принуждено ее чрез несколько провертышев или пропусков сквозь валы, в щелоке вываривать, так жа иныя счищают с досок краску вместо мелу поташною водою, намоча ею тряпку и мокрою трут доску до тех пор, как счищена будет с поверхности ея излишняя краска, но и сей способ я нахожу гораздо худшим чем мелом, потому, что поташною водою счищенная доска, ни как не может так чисто отпечатать, как напротив того счищенная мелом» (с. 343).

В трактате А. Г. Решетников постоянно обращается к личному опыту, что делает его сочинение живым, вводит в работу конкретной мастерской типографщика, раскрывает тонкости его дела.

Следующие разделы – «Как мочить бумагу для печатания эстампов», «Как печатать гравированною доскою так, как бы был писанной красками или иллюминированный куншт». Последний представляет самостоятельный интерес как первое описание многокрасочной печати, применяемой в московских металлографиях. Приводим его текст полностью.

«Для печатания таким образом эстампов или картин, должно сделать из лайки туго свернутых на подобие карандаша несколько сколочен, которыя б были крепко связаны, или конец их приклеен к боку клеем, чтоб не могла она во время работы разсучится и ослабнуть, один конец должна у них как карандаш обвострить, чтобы удобно было ею брать краску я накладывать оную на доску, не захватывая другаго не надобнаго под ту краску места. И так когда таковых из лайки или замши несколько будет наделано пензолов, то должно и краски всех колеров натереть мелко на вареном масле, и составить из них разныя колера так, как и для живописной работы оныя смешиваются, на конец теми из лайки сделанными пензлами, или скалочками, брать каждую краску, ж на гравярованную медную доску по приличию, где какому должно быть колеру оную втирать а штрыхи доски, разсматривая хорошенько чтоб не захватить не приличным где колером какого места, и подобно так, как бы и живописец разполагать свои краски при малевании картин. Когда вся доска оными будет проложена, то каждую краску особливо с доску искусненько пальцом с поверхности посчистить долой, на конец уже всю мелом так, как обыкновенно счистить начисто, и положа в стан с бумагою пропустить сквозь валы, и так отпечатается куншт, подобный разными красками писанной, или иллюминованной.

Примечание

Таковым образом печатных кунштов очень много бывает французких, из которых некоторая есть печатаны и разными досками, как то: для одной фигуры пять или шесть досок употребляются, для скорейшаго печатания оных. На таковых досках обыкновенно по углам впаиваются коротенькие медные штыфты, которыя соразмерно между собою у каждой доски принаровлены. И так с одной доски снявши бумагу накладывают на другую, надевая ту бумагу на находящияся по углам штифты» (с. 347–348).

Конкретные замечания А. Г. Решетникова оказываются особенно важны при атрибуции и датировке оттисков XVIII–XIX вв. Вообще, описанные в литературе способы переводов рисунков, раскраски «кунштов» позволяют ясно представить процесс изготовления эстампов, их бытования и значение в художественной культуре.

Подытоживая обзор русской литературы по технике и технологии гравюры XVIII в., можно сказать, что в ней мы находим традиционные для этого вида искусства рецепты и методики. Оригинальностью отличался трактат А. Г. Решетникова, но он касался тех способов производства, которые использовались в изготовлении массовых гравированных иллюстраций, или так называемых лубочных, народных и вообще цельногравированных книг. В них требования тиража превосходили обычные возможности отдачи печатной формы, и поэтому применялись специальные приемы для увеличения числа оттисков или создавались парные комплекты досок[849]. Известно, что некоторые из этих приемов использовали и мастера Гравировальной палаты Академии наук и других мастерских. В этом смысле трактат А. Г. Решетникова можно воспринимать как своеобразное эталонное сочинение, открывающее тайны ремесла, но не искусства.

В начале статьи мы изложили главные принципы технологического подхода к изучению истории гравюры, позволяющие видеть вершины искусства в мастерстве художника-гравера и отличать его от достижений художника-ремесленника. Именно изучение технологии позволяет увидеть порой не всегда уловимую (даже для специалиста) грань искусства и ремесла в «механическом художестве» гравирования.

Русская гравюра XVIII в. роскошная, поражающая своей красотой, в большинстве случаев копировала эффекты, приемы и их комбинации, заимствованные преимущественно у французских и немецких учителей. Даже там, где гравер достигал вершин, он оставался в рамках Парижской академии, как, например, И. А. Берсенев (хотя и создал подобные произведения, еще будучи в России), или английской школы, подобно Г. И. Скородумову. Искусство гравюры в России обрело мастерство (одно из главных своих достоинств), но оставалось вне творческого развития технологий вплоть до начала XIX в., когда в академической гравюре стали отрабатываться новые приемы и техники в процессе формирования национальной школы[850]. Однако именно XVIII век дал нам «Любопытного художника» – сочинение по технологии массовой, в том числе народной, гравюры – лубочных картинок и книг, золотой век которых, собравших в себе наши «национальные причуды», пришелся как раз на это столетие. В этом смысле изучение технологической литературы, техники гравюры дает нам ничуть не менее в выяснении этапов и особенностей развития искусства гравюры, чем их внешнеописательное и сюжетно-тематическое изучение в контексте общих художественных процессов.

Иллюстрации

Благовестие Захарии. Жертвенник собора

Апостолы и ангелы в композиции Страшный суд. Северный склон большого свода

Лики младенцев – «душ праведных». Малый свод

Праотец Иаков. Малый свод

Праотец Авраам

Ангел. Северный склон большого свода

Ангел, трубящий вниз. Южный склон западной арки центрального нефа

Поясной Иоанн Предтеча. Оборотная сторона двусторонней иконы из афонского монастыря Пантократора

Св. Фекла. Фрагмент. Кисть руки. Новгород, ц. Спаса Преображения на Ильине

Преподобные из композиции «Шествие праведных в Рай». Фрагмент. Кисть руки. Успенский собор во Владимире

Апостол Матфей. Композиция «Страшный Суд». Северный склон большого свода

Лик левого ангела из Троицы Андрея Рублева

Руки центрального ангела из Троицы Андрея Рублева

«Преображение». Общий вид после реставрации

«Преображение». Фрагмент: апостол Иоанн

«Богоматерь Одигитрия». Состояние при поступлении на реставрацию в ПСТГУ

«Богоматерь Одигитрия». Фрагмент: лик. Состояние при поступлении на реставрацию в ПСТГУ

Склейка: иконы местного ряда

«Мученица Евфимия». Фрагмент: лик в процессе реставрации

«Преподобный Сергий Радонежский». Фрагмент: лик

«Михаил Малеин». Фрагмент: верхняя половина иконы

«Митрополит Алексий». Фрагмент: лик

«Святитель Николай». Фрагмент: орнамент внутренней стороны фелони в процессе реставрации

«Николай Зарайский». Фрагмент: лик в процессе реставрации

М. А. Скороспелов. Образ св. Александра Невского из иконостаса храма св. царевича Димитрия. 1800-е г г. Медь, масло. 147,5 × 63,5. После реставрации

М. А. Скороспелов. Образ Богоматери с Младенцем из иконостаса храма св. царевича Димитрия. 1800 г. Медь, масло. 147 × 63. В процессе живописного восстановления

М. А. Скороспелов. Образ Спасителя из иконостаса храма св. царевича Димитрия. 1800 г. Медь, масло. 147 × 63. В процессе живописного восстановления

М. А. Скороспелов. Образ Спасителя из иконостаса храма св. царевича Димитрия. 1800 г. Фрагмент

М. А. Скороспелов. Образ Спасителя из иконостаса храма св. царевича Димитрия. 1800 г. Фрагмент

М. А. Скороспелов. Образ Богоматери с Младенцем из иконостаса храма св. царевича Димитрия. 1800 г. Фрагмент

Житийная икона преподобного Сергия из иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиевого монастыря

Лик преподобного Сергия. Фрагмент

Клейма жития: Рождение преподобного Сергия

Поставление во иерея

Встреча Божественного старца. Приведение Божественного старца к родителям преподобного Сергия

Погребение преподобного Сергия. Обретение мощей преподобного Сергия

Погребение преподобного Сергия. Фрагмент

Обретение мощей преподобного Сергия. Фрагмент

Иконы «Облачного» чина из Никольского Единоверческого монастыря ГТГ. Верхний ряд: Архангел Михаил, Богомаетрь, Спас Вседержитель, Иоанн Предтеча. Нижний ряд: Апостол Петр, Архангел Гавриил, Апостол Павел

Пленки между слоями краски в левкасе и красочном слое, и между левкасом и красочным слоем

Оборот доски иконы «Апостол Петр»

Левкас в утратах красочного слоя

Авторский левкас без кракелюров, затонированный под «утрату»

Глубокий мелкосетчатый кракелюр, видный в бинокуляр на участках грунта без живописи

Макросъемка. Кистевые мазки одежд, перекрывающие рисунок руки

Шлиф: пленка на грунте

Макросъемка. Золотой листовой ассист: налипание золота на красочный кракелюр

Царские врата из собрания Н. М. Постникова. ГТГ

Царские врата из собрания А. А. Ширинского -Шихматова. ЦМиАр

Царские врата из собрания С. П. Рябушинского. ГТГ

Макросъемка. Горки: белила разделок, перекрывающие кракелюр

Шлиф

Макросъемка. Одежды: темные притинки, лежащие на кракелюрах

Шлиф

Лик евангелиста Матфея на расчищенной створке Царских врат из собрания Н. М. Постникова

Лик евангелиста Матфея на створке Царских врат из собрания А. А. Ширинского-Шихматова

Лик евангелиста Матфея на створке Царских врат из собрания С. П. Рябушинского

Пластина. Восседающая на троне Богоматерь с Младенцем. Слоновая кость. Конец Х в. Кливленд. Музей искусств.

Пластина. Рождество. Слоновая кость. Х в. Лондон. Британский музей

Центральная пластина триптиха. Вход в Иерусалим. Слоновая кость. Х в. Берлин. Музей позднеантичного и византийского искусства

Центральная пластина триптиха. Успение. Слоновая кость. Х в. Мюнхен. Национальная библиотека

Триптих с центральной пластиной со сценой «Рождества». Слоновая кость. Х в. Париж. Музей Лувр

Триптих с изображением сорока мучеников и воинов. Слоновая кость. Х в. СПб. ГЭ

Святитель Николай Мирликийский. Икона. Дерево (липа), резьба, темпера. 182 × 98. Происходит из г. Можайска. Конец XIV в. Москва. ГТГ

Святитель Николай Мирликийский. Икона. Дерево, резьба, темпера. Происходит из Перемышля Калужского. половина XVI в Москва(?). Калужский Краеведческий музей

Св. епископ Зено на троне. Дерево, резьба, левкас, роспись. XIII в. Базилика св. Зено в Вероне

Св. Торибио, лежащий на ложе. Дерево, резьба, роспись, золочение. XIV в. Монастырь св. Торибио de Liebano (Cantabria)

Св. Николай (Можайский извод). Дерево (липа, сосна), резьба, паволока, левкас, роспись, золочение. 174 × 80. Первая треть XVI в. Галицко-волынский мастер. Роспись на фелони 1696 г. Псков. ПМЗ

Оборотная сторона резной иконы из Пскова. ПМЗ

Голова святого: фрагмент статуи из Пскова

Св. Николай (Можайский извод). Икона. Дерево, резьба левкас, темпера. 160×80. Конец XVI -начало XVII в Русский Северо-Запад (?). АОМИИ

Св. Николай (Можайский извод). Икона. Дерево, резьба, левкас, темпера. 166 × 108. Происходит из Вознесенской церкви Каргополя. XVII в. Каргопольский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

Св. Николай (Можайский извод). Дерево, резьба, левкас, роспись. 129 × 84 XVII в. Русский Север. ЦМИАР

Голова Николы: фрагмент статуи из Покчи

Св. Николай (Можайский извод). Дерево (липа, сосна), резьба, левкас, темпера, золочение. 205 × 66. Из Благовещенской ц. села Покча Чердынского р-на. Рубеж XVII–XVIII вв. Прикамье. Пермская художественная галерея

Св. Николай (Можайский извод). Дерево, резьба, левкас, роспись. 167 × 50. Москва (?). Вторая половина XVI в. Находится в Свято-Троицком монастыре в Чебоксарах. Вид статуи после реставрации в ВХНРЦ 1996 г.

Св. Николай (Можайский извод). Икона. Дерево (липа), левкас, резьба, роспись. 151 × 100. Середина XVII в. Происходит из храма Николы Гостунского в Кремле. Гос. историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль»

Св. Николай (Можайский извод). Икона. Дерево (липа), левкас, резьба, роспись. 148 × 178. XIX в. Сольвычегодский историко-художественный музей. Поступил из Введенского монастыря

Св. Николай (Можайский извод). Оборот фигуры

Бюст св. Параскевы Пятницы. Икона. Фрагмент ростовой фигуры. Дерево, резьба, левкас, темпера, золочение. Вторая половина XVI в. Вологда (?). Вологодский музей-заповедник

Фрагмент статуи Параскевы Пятницы из Галича Костромского. Конец XV – начало XVI в. ГРМ

Голова-реликварий св. Маргариты. Серебро, литьё, чеканка, золочение. Начало XV в. Сокровищница конвента св. Марии в Задаре

Голова Богоматери. Сохранившийся фрагмент ростовой фигуры. Дерево, резьба, темпера. Вторая половина XVI в. Нижегородский музей прикладного искусства

Фрагмент тронной Мадонны с Младенцем. Дерево, резьба, роспись. XII в. Музей искусств Rogen-Quillot. Клермон-Ферран

Св. Параскева Пятница. Икона. Дерево, резьба, левкас, темпера. 79 × 41. Новгород. Происходит из Софии Новгородской. ГРМ

Св. Параскева Пятница. Фрагмент

Фрагмент фигуры св. Екатерины. Икона. Дерево, резьба, левкас, темпера, золочение. XVII в. Новгород. ГРМ

Крест киотный. Распятие Христово с предстоящими Вторая половина XVIII в. Поморье. ЦМиАР

Складень трехстворчатый. Деисус. Вторая половина XVIII в. Поморье. ЦМиАР

Икона. Спас Благое молчание. Конец XIX в. Москва. ЦМиАР

Икона. Три святителя. XIX в. Гуслицы. Московская губ. ЦМиАР

Икона. Богоматерь Казанская. Конец XIX в. Москва. По модели мастера И. Тимофеева. ЦМиАР

Икона. Три святителя. Последняя четверть XIX в. Москва. Мастер Р. С. Хрусталев. ЦМиАР

Икона. Чудо святого Георгия о змие. Вторая половина XIX в. по иконографии XVI в. Никологорский погост. Владимирская губ. Музей имени Андрея Рублева.

Лаборатория мастера

Преображение. Мозаика для храма в Холщевиках. 2009

А. Д. Корноухов

Размышления о природе мозаики

Мозаика интересна прежде всего своей невероятной конкретностью. Она, как правило, лежит на границе двух больших знаковых сред – воздуха и массы стены, которая есть большая альтернатива воздуху. Конкретное положение мозаики определяет ее знаковую специфику. Смысл в том, что она не просто познается долевым пространством, но одновременно дает зрителю предчувствие какой-то иной среды в некоторых образах и представлениях, некие версии «внутренней темы» стены.

Это положение ощутимо в таких ранних примерах, как голова из Южной Америки времен ацтеков – смальтовая инкрустация по черепу. Второй пример – ранняя мозаичная картина, представленная в городе Уре в виде покрытия глинобитных стен. Там мозаика как бы становится защитой этой стены, представленная в виде смальтированных гвоздиков, которые закрывают торцовую ее часть от внезапных дождей.

В дальнейшем происходит таинственный процесс, когда мозаика до конца себя не определяет, находясь в двух полях – изобразительном и строительном одновременно. Здесь хорошим примером могут служить среднеазиатские глинобитные здания, где используется мозаично разрезной кирпич (мавзолей Исмаили Самани в Самарканде). Вся стена, составленная из глиняных обожженных терракотовых фрагментов, выглядит прозрачной. Здесь особенно наглядно видно, что она одновременно изобразительна и конструктивна.

Долгое время знакомый нам кирпич был в некой «задумчивости». Он все время служил конструктивным материалом. Мы можем вспомнить богатую балканскую технику, когда пропорции кирпичной массы к известковой относились как один к трем, т. е. известкового теста было в несколько раз больше, чем кирпичного материала. Это очень важно, так как зрительно представлялось, что кирпич как бы плавает в пространстве известкового теста.

В какой-то степени это передалось и Софии Киевской, все стены которой внутри были перевязаны орнаментальным «движением» кирпича. То есть в толще стен он скорее был изобразительным, чем конструктивным элементом.

На каком-то этапе, когда игра этих двух материалов набирала некоторый объем массы, регистровая часть перестилалась гранитным шифером, монолитными кусками слоев местного гранита, который отделял и стабилизировал куски законченной стены.

Есть аналоги и в других памятниках: вспоминаются, в частности, древнеримские стены виллы Адриана, которые составлены из перемежающихся рядов древнего кирпича и ромбической сетки камней – конусных, сложенных острыми концами внутрь. Эта техника была оправдана тем, что использовалась в повышенной сейсмозоне. В Средней Азии «движение кирпича» тоже было связано с этим обстоятельством. Но поскольку сам кирпич был достаточно слабым, то в Аравии и других местах стены выстраивались с выносными элементами, выходившими из антаблемента в виде лопаток или некоего рельефа стены, который позволял сделать ее более устойчивой. Это, в свою очередь, также повлияло на «движение кирпича», ибо он закладывался по изобразительным качествам в виде некоторого «энергичного движения» – не такого простого, какое мы видим в современной кладке. Кирпич дожил до такого автономного конструктива довольно поздно. В ранний период, когда его формат был 20 × 20 × 4, что можно видеть в Средней Азии, на Кавказе и в других странах, кирпич имел полуизобразительные функции, и в данном формате его можно было смело выстраивать в какие-то арки и иные формы, не соответствующие узаконенным современным нормам. Он в это время находился как бы в состоянии движения, и движение это постоянно богатело за счет того второго компонента, а именно известкового состава, теста, пластической массы, которая затем перешла в мозаику. И любая мозаика, если это не совсем уж китч, – это всегда есть игра двух стихий – стихии вяжущей и корпусной.

Амплитуда мягкой ткани порой превышала даже корпусную часть, если это касалось кирпичей, но и в мозаиках швы тоже играли не последнюю роль. Если мы пытаемся усилить мозаику за счет того, что убираем вяжущее, т. е. начинаем вплотную смыкать все камешки (как это было, скажем, в ватиканской технике, а позднее перешло в Исаакиевский собор), то меняется и характер мозаики, она становится инкрустационной системой, где открываются совершенно иные декоративные возможности. Каждая частичка (по-итальянски «тесса») уже обладает не одним цветом, а некоторой вибрацией, цветовой и тональной, которая подбиралась по принципу современных паззлов, когда целое составляется по определенной системе. Но за счет этого появляется обеднение организации «движения камня». То есть мы видим в том же Исаакиевском соборе и в прочих поздних работах, как безусловное подражание масляной живописи превращает мозаику в простую систему кубиков, напоминающую чисто строительное заложение кирпичей, и при этом издали она выглядит как совершенно неподражаемая форма масляной живописи.

Выше речь шла о связях первого характера, когда вяжущему слою придают какое-то значение или когда обедняется образная система кладки за счет повышения других декоративных возможностей. В классической мозаике есть такое важное свойство, которое теряется при полной полировке, а именно то, что швы и камень живут за счет поворота углов камня, когда из поворота его углов строится основной образ. Так, в музыкальном искусстве каждый инструмент имеет свою специфику, и пока не было фортепьяно, а был клавесин, имевший свою ритмическую структуру, – она была основой образности. Так и мозаика, лишенная каких-либо других живописных возможностей (например, лессировок), выходит вперед за счет такой активной своей части, как поворот угла камня. Тому есть несколько свидетельств. Первое – это межкаменные швы, которые постоянно излучают какую-то информацию, еле уловимую, идущую изнутри – свидетельство внутреннего положения камня, ибо мы видим только поверхность, в то время как он является полноценным объемом, автономным творением. С другой стороны, швы могут регулировать энергию движения, потому что зритель видит эти каменные или смальтовые частички как сумму движений целого кусочка, а не его периметра. Иными словами, тут не стоит задачи красной линии, как у домов в городском хозяйстве. Каменный мозаичный ряд живет энергией сложения каждого кусочка, и мы сразу воспринимаем его как энергетический весовой элемент – и это достаточно важно для мозаики. Можно сказать, что обмен той информацией, которая идет из глубины камешка к поверхности, строится помимо этого движения еще и на первичном свойстве творения каждого камня, который изначально был результатом вулканической деятельности или лессовых отложений. Все они несут на себе печать такого мощного временно́го характера, в котором уже изначально присутствует некая образная основа.

Если мы говорим об искусстве живописцев, которые стремились к тому, чтобы сам цвет стал содержанием (что приближается к идее музыки), то смысл не в том, как мы назовем работу, а в том, чтобы изобразительно установился цвет, тон. Так и в мозаике необходимы постоянные усилия, направленные на то, чтобы камешек был как можно более образным – а он может быть образным, только когда все его характеристики наполнены. Когда все его многочисленные характеристики: рельефность, плотность, диковатость, размер, цвет, светоотражение, объем, глубина погружения – все эти бесконечные качества складывают свои усилия для того, чтобы мы могли увидеть полноту образа, не подражание какому-либо рисунку, а именно полноту образа.

Последняя тема удивительно иллюстрируется таким процессом, как внедрение XVIII–XIX веков в систему мышления древних мастеров, это те интервенции, которые мы видим в Риме или в монреальских мозаиках, где присутствует внедрение художников более поздней поры с их академической программой. Сразу заметно, как разрушается поэтическая программа древних мастеров, которые обладали еще и полнотой богословия. Во всяком случае, это были художники, которые вполне могли претендовать на первозданность сознания – не перевод или иллюстрацию какой-то мысли, а некую первообразную основу.

Меня всегда удивляла тектоничность древних художников. Например, мозаики на сюжет «Сотворение мира» в Сан-Марко своей тектоникой настолько занимают взор зрителя, что не дают ему ни на минуту отвлечься, ибо вся эта изобразительная конструкция в каком-то смысле оспаривает физику самого храма, который все-таки (не надо об этом забывать) покоится на болотах и своей физической частью дает много сомнений в своей крепости. При этом мощная архитектурная расположенность мозаик придает им сильный авторитет, который, в общем, преобразует сознание зрителя.

Я вспоминаю, что в мои ранние годы, а точнее, просто в детстве, когда я впервые увидел лики святых в мозаиках Златоверхого Михайловского монастыря (в «Евхаристии»), мне запала в душу такая модель: мне показалось, что наиболее сильный рисунок имеет место не при работе карандашом. Мозаичная креатурность превышает возможности карандаша по той причине, что подготовка рисунка самим камнем являет собой какую-то невероятную полноту его реализации. Я не видел до тех пор ничего более сильно нарисованного, чем эти нарисованные камнем головы. И дальше у меня возникла очень странная мысль: в рисунке обычно намечаются глаза, уста, уши, еще что-то, но когда они кладутся на мощное энергетическое пространство «движения камня», вдруг это делается особенно убедительным. То есть я хочу сказать, что форма приуготовленная, подготовленная камнем на границе с темой воздуха, дает какую-то большую крепость событию. Если рассматривать как феномен «события» рисунок, то, пожалуй, это самый сильный феномен. Я все время думаю о том, что вначале, когда мозаика была закреплена на стене и являла собой в общем и в принципе мистическую часть поверхности, она в каком-то смысле и строилась как некое фризовое пространство. Поскольку двигаться вглубь нельзя – не было такой мозаики, которая бы позволяла идти, как масло, в перспективу – и эта фризовая система оказалась предельно стойкой, преемственной.

Вначале, когда древние мозаики были во фризовом расположении и делались в основном из натурального камня, то смальтовые внедрения были, как правило, в форме «отстранения». В дальнейшем можно наблюдать, как эта фризовая система мало-помалу превращается в пространственную. Один из примеров того – в маленьких клеймах в Санта-Мария Маджоре, которые идут вдоль базилики. Удивительна их артистическая структура, которая обозначает перспективу, но все-таки ведется по фризовому принципу. Фриз интересен тем, что мы можем взглядом посмотреть и вглубь, но при этом такое построение всегда уравновешивает задний и передний планы. Особенно интересно это достигается некими золотыми полями, которые проходят посредине. Видимо, это характерно только для мозаичной системы (фресок такого плана я не встречал): приведем сравнение с керамикой, где также весьма ценилась поверхность, – как гончар, который при формировании объема вазочки или кувшина изнутри вылепливает то, что другие лепят снаружи, так и мозаика лепилась как бы изнутри.

Мне нравится, когда художник занимается морфологией и структурологией пейзажа, когда он может «движением камней» обозначить и массу леса, и отдельные травинки – это как раз качество, которое так свойственно было античному художнику. Почему мы говорим об этом периоде: «высокая антика»? Она высока тем, что, будучи условным, как всякое искусство, это искусство пластично реагирует на тему. Может быть, до такой пластики никакое искусство более и не доходило. Потому что оно шло скорее в сторону разрыва – там же мы видим фризовые композиции, которые явно пространственны, – так, вертикальный фриз может быть встроен в систему горизонтального. И эта богатая композиция, которая на фризовой основе могла «заниматься» и пространством, в конце концов перешла в систему храмовую.

В Софии Киевской я заметил, что композиция там меняется от положения смотрящего. То есть когда мы смотрим на лик – это сама по себе отдельная композиция. Особенно показательна фигура одного из апостолов, у которого нос смещен, а глаз попадает на ось вращения, и это смещение исключительно художественной природы – подразумевается вертикаль, которая проходит через глаз и, соответственно, по отношению к этому нос оказывается где-то сбоку. А когда мы смотрим издали, то выстраивается уже другая система композиции, включающая в себя и ту, отчего она делается еще более полной, а потом встраивается в еще более полное «событие». Тогда получается уже не просто панно – это мощный кусок архитектуры, который доходит уже до самого высокого. В конце концов эти все системы мозаик начинают так обнимать архитектуру, что можно «отдать» всю мозаику архитектуре и сказать, что это просто последнее завершение строительства. Иными словами, получается такой обратный ход, при котором изобразительная часть оспаривает, нежно любя, приоритет у строительной.

В раннем Средневековье мы постоянно видим и ощущаем это «событие». Начинается оно давно, но сильнее всего это заметно в Сан-Витали в Равенне или в мавзолее Галлы Плачидии, где при очень суровом экстерьере внутри идет необузданная борьба между изобразительным и конструктивным элементами. Изображение постоянно оспаривает первенство у конструкции, а именно там, где идут арки. Вдруг невидимо протягиваются горизонтали, которые дают свою конструктивную версию «события». Это качество доходит до удивительных высот. Если, например, есть арка, то это дает свою глубину там, где идет ось вращения света, то есть постоянно одно оспаривает другое.

Надо сказать, что на протяжении всего Средневековья идет это оспаривание архитектуры по принципу, который сформулировал еще Аверинцев, сказав, что Византия – это соревнование степени и превосходной степени. То есть, когда мы говорим: «стол – престол», «хлеб – причастие», – идет соревнование двух степеней. И в мозаике идет соревнование строительной и изобразительной степени, но это борьба очень любовная, не такая, как, скажем, борьба с архитектурой у Микеланджело, когда часть крупа коня может вытеснить все остальное. В Византии это другая форма, форма второго цикла, когда единовременное «событие» постоянно встроено в архитектуру и изобразительная часть помещается в напряженно конструктивные элементы. У декораторов же эпохи Возрождения был иной подход, когда декоративная часть начиналась уже после завершения архитектуры, т. е. имеет место временной разрыв – сначала строитель, а потом декоратор.

Временной разрыв начался в катакомбах. Все замечательные римские циклы декорирования стен, при всей своей иллюзорности, шли параллельно с возрастанием стен. Как только появилось катакомбное искусство, оно внесло другое время. Ритмическая основа росписей катакомб идет уже в борении со стенами, она не идет вдоль стен, она идет поперек. Она, по сути, стены «заговаривает», преображает, освещает – это система, когда действия художника делаются более сильными, чем имеющиеся стены. В старых зданиях – термах Каракаллы и Диоклетиана, которые впоследствии стали церквями, эти два элемента столкнулись. То, с чем пришло христианское искусство, – это преображение предыдущего – не идет уже вдоль архитектуры, а идет поперек нее.

Цветовая сложность эллинского мира просуществовала вплоть до XII в. как система некоторого пространственного отстранения. Никакой логике, казалось бы, не поддается, когда “поворот виска” – всего лишь каких-то два оранжевых камня среди других. Эта система потом, позднее раскрывается во фрагментах фрески с Константином и Еленой в Софии Новгородской, где румянец на ликах – это тот самый островок отстранения, который раньше был теми самыми оранжевыми: он держит свою пространственную структуру. Как только мы его убираем, то все впадает в некоторый физиологизм, в какую-то конкретику, которую нужно на пружине античности приподнять, сделать торжественней и условней, выше сиюминутности. Они начинают действовать как закваска, которая всегда упругая и всегда праздничная.

Это первое отстранение от цвета – очень важное событие. Впоследствии отстранение от цвета мы можем видеть и у Эль Греко, и у художников ХХ в.

В античной культуре коренится очень многое. Второе открытие мастеров древности состоит в том, что они делали пространственным каждое событие. Они занимались не предметом, а феноменом явления. Когда мы смотрим на их работу, мы видим, что власы пророка пространственны – они лежат даже не на поверхности головы, а являются воздушным интервалом между очень плотным золотом и самим ликом. Позже это перешло в Софию Киевскую – вспомним о сорока мучениках (оплечные образы в розетках), как они ритмически организованы, как много там этих пространственных применений, чтобы они не были друг на друга похожи; все они по-разному строятся. Границы волос и лика или головы и фона все время меняются между собой – то, что было пространственным, делается материальным, и наоборот.

Античные греки научились нейтрализовать оси вращения. То есть, когда «событие» накапливается и делается чересчур реальным, они могут его смело погасить. К примеру, берется какая-то тема, которую можно условно назвать тенями, и она выстраивает удивительную версию на плоскостях, и тогда фризовая композиция делается внезапно пространственной и очень напряженной. Эти тени везде строятся разными, художники вовсе не занимаются тенями как таковыми, для них это пространственно-архитектурный элемент, который в дальнейшем можно проследить до XVIII в.

Интересно и то явление, которое мы могли бы определить как «активность мозаичной фресковости». Посмотрите, как сделаны, скажем, ноги у коней – только как знак движения. Только когда мы единым взором окидываем всю эту группу – все делается единым целым. То, на чем здесь все строится, – и есть импровизационная фреска; тогда это было замечательно развито – по сравнению с древностью и мы сейчас занимаемся одними копиями, мы не можем “фресково” жить в этой технике. Это дано как некоторая недвижимая структура – и вдруг внутри все это оказывается миром движения – античная мысль постоянно сталкивает первое и второе. Поэтому она не имеет такой развитой, как в XVIII–XIX, вв. темы пространственности, но в каком-то смысле она архитектурно намного выше той пространственности, которая потом пришла ей на смену.

Есть и еще одно интересное событие – это перевод слова в изображение. Когда мы минуем натурную практику рисования, возникают некие «стадии удивления», которые мы очень своеобразно переживаем. При этом получается какой-то особый запас пластический, который до сих пор еще не востребован окончательно. Иногда он приводит просто к парадоксам. Архитектура не мыслится без пространства: т. е. всегда есть передний и задний планы. И все идет параллельно проникновению в архитектуру идеи воздуха – т. е. необходимого введения нервюр, колонн, капителей, карнизов, если убрать их – начнется опять пещерный век.

Я бы назвал чисто античным явлением, когда передний план подчиняется главной теме, порой как бы за счет так называемого античного воздуха, когда вся нижняя часть как будто в тумане, все вырастает и делается отдельным там, где головы людей составляют нечто единое. То, что является передним планом, делается условно и фризово. Вспомним нашего Александра Иванова, который в «Явлении Христа народу» не мог понять, как ему сделать передний план. И тогда он начинает трактовать его в духе Рубенса, когда тот писал свои замечательные картины для Медичи, что, в общем, уже скорее театральный прием. Что же касается античных мастеров, то они сразу перемещают свое внимание на главное событие, а передний план трактуют как переходную архитектурно-фризовую структуру.

Ранее мы проследили, как изобразительная система меняется от фриза в глубину. Во фрагментах «Сотворения мира», там, где вода воскишела рыбами, появляются интервалы вод как некое событие – средовое и изобразительное. То есть эта система условности фриза колеблется, и появляется нечто новое. Постепенно появляется более современное представление о пространстве, но уже за счет иллюзорности, за счет того, что стена все более и более склонялась к идее декоративного, чем это было изначально.

В дальнейшем пришлось прибегать к системе «оправдывающей иллюзии» – то, что с точки зрения станковой картины есть условие, с точки зрения архитектуры – это оправдание. Возникают некие системы обманок – а обманка, в свою очередь, интересна не просто сама по себе, а как система оправдания события, которое существует заведомо параллельно.

Мы все это время ведем речь о той способности передавать образ в мозаике, которая является, собственно, ее спецификой. В Средние века в маленьких ликах могли сделать прямоугольный или квадратный глаз – в зависимости от положения его в мозаике, так как иногда бывали такие условия, когда надо было из двадцати камней сделать живую голову – и тогда какими-нибудь двумя камнями делался поворот головы. Так, в мозаиках Санта-Мария Маджоре в сцене перехода через Чермное море масса воинов изображена просто поворотом глаз, и на каждый глаз тратилось только по два камня. А в сцене перехода через пустыню видно, что перепела, которые были отосланы в пищу, были зажарены прямо в воздухе, они уже там такие нелетучие, в явном противоречии с воздушными условиями. И все это передавалось качеством камня. Это метафора; сила реальности камня такова, что она была способна гибко реагировать на образ. И это вот одна из способностей мозаики.

Когда художник организует движение глаз зрителя, он долго длит какой-то цвет, его не раскрывая, для того чтобы система ассоциаций с этим цветом была как можно более широкой. Я называю это состоянием цвета в системе архитектурной ориентации. Цвет способен не раскрываться и длиться до тех пор, пока он не определится как пространственное явление. Моя работа построена та том, что фоны вязкие и являют собой воздух, а предметы – прозрачные и воздушные. То есть, этот обмен имеет место в мозаике за счет пород камня, вязкости, прочтения «движения камней».

В мозаике, даже в античной, индустрия материалов вообще была налицо. В Средиземноморье добывались специальные камни, отвечавшие ряду качеств: они достаточно хорошо кололись и составляли земляную палитру. Что касается технологии в производстве смальты – были времена, когда золотую смальту отливали на свинцовую подложку, и тогда кантарель (тонкое стекло, закрывающее золотую пластинку) приобретала золотой блеск. Был и прямой способ – золотом вверх. Древние мастера в зависимости от того, для чего они лили смальту, начинали, как правило, с белых цветов, в печь добавляли последовательно соли металлов, и последние выплавки были уже темных цветов. В частности, именно так выплавлялась смальта для Софии Киевской.

В современном мире смальты варятся уже новым способом. В Петербурге он довольно традиционный (то, чем занимались Фролов и Петухов) – это описано у Виннера. А в современной смальте присутствует достаточно большой компонент материалов, которые уже не являются стеклом, а представляют собой высокомолекулярные соединения. Я видел последние смальты, которые выплавляются уже за пять минут. (В частности, это можно наблюдать на смальтововаренном станке, который находится у Исмаила Ахметова в селении Балабаново, недалеко от города Протвино.) Такие смальты имеют уже специально закодированную фактуру.

Если традиционные пигменты, использовавшиеся в живописи, во многом зависели от места добывания сырья (скажем, были особые охры, которые имели зеленоватые или темные оттенки, чем они и славились), то в 1860-х гг. в этом смысле произошла революция. Крупные фирмы, такие как «Виндзор», перешли на другую систему – брали определенный оптический модуль, к которому потом пытались привести универсально всю технологическую схему. То есть поменялась точка опоры: если первоначально она была на природный материал, то в дальнейшем уже ни на что, собственно, кроме некоего оптического модуля, который составлен был из различных пигментов, красителей и добавок. Та же участь постигла смальтоварение – оно пошло сразу в двух направлениях: с одной стороны, создавая микроструктуру внутри, с помощью добавлений, которые до конца не растворялись, а составляли внутреннюю фактуру смальт, или же, с другой стороны, воспроизводя структуру камня, чтобы смальта могла быть похожей на него. Такая смальта колется по заранее задуманной схеме, так, чтобы ее скол был структурный. Таким образом, то, что раньше шло от природы, сейчас идет от компьютерных программ, которые можно задать. Однако, с моей точки зрения, богатство натурального камня ничто не способно заменить.

При первом появлении смальты, которое произошло в античную эпоху, ее роль состояла в том, чтобы только как-то отстранить камень, сделать его цветнее, вывести его из бытового прочтения, празднично его окрасить, создать ему эффект свечения.

Вообще, смальта в каждую эпоху была контекстно-исторической «субстанцией». У меня хранится довольно большое количество образцов смальт разных эпох и, в частности, те серебросодержащие смальты с цветной кантарелью, которые делал питерский завод. Они совершенно не напоминают поиски современных итальянских мастеров. Они совершенно мистифицированы, они блуждают в состоянии поисков тех тонких цветов, которые были характерны для декоративного мира той поры, это тонкие палевые оттенки, которые едва уловимы как вещество. Идея состояла в том, чтобы не имитировать реальное вещество, а сделать его как удивление. Например, была задача сделать серебро перламутровым – но чтобы оно не соответствовало перламутру прямо, один к одному, а было бы его поэтическим двойником. Я называю это эффектом философского камня. Эти поиски в технологии выражали те же тенденции, которые существовали в словесном, философском мире; это были знаки веры той эпохи.

Возьмем для примера какой-нибудь большой континент, например Соединенные Штаты, которые долго переживали свою неисторичность, и в связи с этим пытались натянуть на себя тонкий шелк, и у них выработалась некоторая тенденция: когда они брали некую тему – она становилась местом отталкивания пловца от крутого берега, т. е. они ее видели только как стартовую позицию. С этой точки зрения примерно такая же тенденция у нас сейчас по отношению, скажем, к золоту – оно начинает превращаться в некое сверкающее жестяное изделие, и больше к нему нет никаких дополнительных требований. И отсюда появляются мозаичные композиции на золотых фонах, которые выглядят как проруби во льду – золото делается плоским, колким, жестким, всплывает, – отсюда цвета не уравновешены, а проваливаются внутрь. Это характерно для конца XIX – начала XX в.

Следующий этап смальтоварения наступает, как ни странно, в советский период. Мне очень нравятся смальты, которые делались у Лисиченко – там нашли какой-то совершенно новый образ, которого не было ни в XVII в., ни позднее, – какие-то каменные массы, прессованные глухие смальты высокого обжига. Эти мастера создали целую культуру. И несмотря на то, что, на мой взгляд, советское декоративное искусство имеет всегда элемент «провисания» (т. е. это не напряженная культура), – именно смальтоварение было тогда удивительно интересным. Эти образцы смальты прекрасно слагались с камнями, были очень тонкими и у них были те же «задумчивые» фазы, которые я очень люблю: когда цвет «задумывается», каким он будет в присутствии того или иного цвета. Это то тонкое состояние, которое характерно для «более исторических» эпох, потому что в смальтоварении нынешняя эпоха может называться постисторизмом – она подражательна, в ней нет уже собственного стержня.

Когда художник ищет содержания собственно в цвете, цвет должен взять на себя полноту ответственности за образ. В смальтоварении эта тема сейчас пропала. Конечно, этому помешал XVIII век с его жесткой классификацией, с его понижением роли цвета, когда его накрепко привязывали к изображению предмета, какой-то детали, – что есть унижение поэтики цвета. В античной мозаике была ситуация, когда зеленый цвет изображали серо-голубым, потому что мастерам надо было передать не предмет, а пространство, и они это очень хорошо понимали. Такая опосредованность через жизнь камня в цвете – это культура, которая была потом потеряна.

Мозаичная технология оказалась ныне утраченной. Изначально это была часть строительной архитектуры, которая жестко диктовала размер камешков, их отношение к «подлеску» архитектуры, карнизам, рамам – как всякая промежуточная ступень между строительной и изобразительной сторонами; мозаика в целом довершала всю архитектуру.

В мозаичных иконах ситуация несколько иная – там нет такой ясной, открытой системы, нет соединенности их с близлежащим пространством: все же эти иконы создавались часто как дорожные. Если же они не были дорожными, как, например, Богородица в Сан-Марко, вывезенная из Константинополя в 1206 г., и целый ряд других, то ясно видно, что она в Сан-Марко места себе не находит, она там архитектурно «плавает». Те иконы были частью архитектуры. Если же посмотреть, что в этом храме приобретено и что там «плавает», – это будет наглядным доказательством того, что мозаичная икона тоже часть архитектуры.

В самые интересные эпохи образы в мозаике решались на контрастах. Посмотрим на мозаику палестинской карты в Мадоба с изображением Иерусалима и надписями: там мозаичным способом решаются и масштаб, и образ вещей, которые кажутся на первый взгляд просто неизобразимыми. Эта карта показана не как научно-пассивная работа с карандашом, а как некая кристаллизация и реализация вещи, которая в карте обычно бывает условна. Она там делается не условно: там дома имеют какие-то необыкновенные ракурсы, чего не бывает на простых картах. Надо было соединить знаки, надписи, изображения, карту и передать содержание, что это город, – целый ряд подобных задач так благодатно решены здесь в мозаике. Как только мозаика начинает пытаться показать ракурсные позиции, они приобретают очень убедительный ход – не входя в этот ракурс, а делая его кристалликом. Появляется целая новая тема из-за того, что произошла эта кристаллизация. Крыши одного дома начинают завязываться, переворачиваясь, с крышами другого дома, и тут уже возникает целая стереосистема, которая была бы в другом виде просто невозможна. Такой замечательный творческий ход мог быть осуществлен только в мозаике.

Если попытаться обрисовать самые сильные события в мозаике, то начать следует с V в., с церкви Санта-Мария Маджоре. Когда для изображения почти нет места, то как-то невероятно скупо решаются целые фигуры, события, толпы, – мозаика начинает кристаллизоваться, она переходит в новую систему, и в этом модуле она не превращается в кашу, а начинает жить энергетикой кристалла – это ее неповторимое качество можно сравнить с живописными миниатюрами. Когда в жанре миниатюры приходится решать определенные задачи, происходит переназначение идеи цвета. Черные позиции, которые выкладываются на цветовой подкладке, начинают разлагать структуру, как роль струнных и ударных в музыкальной аранжировке. Глаза, волосы, какие-то иные структуры начинают в пространственных позициях жить, но они живут не как предметы, а как некоторые огласительные элементы. Это немного приоткрывает нам завесу – что происходит в структуре мозаики. Там тоже вместо предметов появляется преображение материала, материал начинает быть реально двигающимся образом, это чисто мозаичное свойство.

Другой пример – это классика, синайское «Преображение». Там присутствует тенденция, свойственная всему Синаю, – делать не цвет, а некие тончайшие духовные состояния вещества. «Преображение» построено так, что мандорла внешне выглядит по цвету просто как темная умбра. Но там, однако же, очень много серебросодержащих элементов, которые начинают сверкать, если всматриваться в глубину. То есть они живут не обозначенным, а косвенным цветом, который начинает жить в окружении другого цвета.

Переходя на микроструктуру, обратимся к изображению Св. Димитрия, где фон выполнен из золота, которое выглядит вблизи как головки спичек – т. е. оно делалось другим способом, нежели то, что на плече или на плаще фигуры. И это говорит о природе мозаики, что она глубинна, что ее ахтоника состоит в том, что до конца непознаваемое вещество начинает давать позиции перспективам развития. Здесь по-разному сформированы золотые куски: золото здесь то собрано по девять частиц вместе, то в одиночку, то в непрерывной ленте, – и оно начинает жить очень по-разному, так как возникают разные отношения со связующим. Эта система вещества, которая как бы нарочно говорит: «Я не передаю вещество». И эта система нынче, конечно, не востребована. Сейчас все строится на других позициях – и даже у современных греков получаются «заслоночные» вещи. Поскольку нет масштаба модуля, он везде проектный, нереальный.

И второе: наши современные философы говорят, что люди живут затверженными для себя представлениями, т. е. свои предположения они превращают в законы, а потом в удары судьбы. Похожие самозаговаривания имеют место и в современной мозаике: все крайне плоско и условно, и люди порой даже не понимают, почему у них выходит только так, и никак иначе. Причина же в том, что они закрылись от вещества. Это нечто вроде животного мира, который представлен лишь мультипликационными образами зайчиков и медведей, который никак не похож на мир реальный. Вот в таком же примерно плане живет современная мозаика.

…Если под микроскопом мы будем рассматривать крыло комара, оно будет показывать нам радугу – Преображенскую радугу, но в обыденной ситуации оно выглядит просто сереньким, невзрачным, почти ничего не весящим веществом. И вот в мозаике та же самая ситуация: масштаб в ней всегда потенциален. То есть, когда идет серьезный разговор, то и серьезное вещество для этого есть. И Древний мир давал нам эти примеры: скажем, когда мы видим в Пушкинском музее чашу, которая сделана из нефрита, смысл не в том, что нефрит очень дорогой материал, а в том, что, чтобы изготовить чашу из него, надо потратить невероятное количество времени, потому что нефрит – самое вязкое вещество.

Чтобы найти последний слог в этой поэзии из двух слов «форма чаши», надо потратить очень много немеханических часов.

Так где же измерение мозаики? Часто мы ищем его совершенно не там. Древний мир внутрь помещал и проблему времени – т. е. сам процесс. Не стоит пытаться его упразднить, процесс – это очень серьезная вещь. Время в изобразительном искусстве очень важно: когда время переживания сокращается, появляется только плакат. Почему я касаюсь времени, когда говорю о мозаике? Потому что это была часть большой ткани, временнóй, частью архитектуры, которая была более крупным понятием, чем теперь. Исторически она поломалась и при переломе превратилась в две позиции: это проектная часть, которая изготавливается взаимозаменяемыми архитекторами, и то, что делается в натуре.

Декораторы приходят и с чистого листа начинают делать свое дело после того, что сделали, подметя за собой пол, строители.

Люди со своим убогим компьютерным представлением делают город будущего и потом к нему стремятся, как к недосягаемой цели. Наш компьютерный век сам себе обозначает лунную дорожку, и она заранее ограничена. А потом остается только пробегать ту маленькую дистанцию, на которую распространяется эта задумка, – и только по этому коридору, все форточки закрыты, и никакая Божья помощь справа или слева даже и не светит…

Что напоминает по форме технологической конструкции основы мозаичная икона? – Корыто, т. е. ковчег. Каким образом к ней относится камень? Камень здесь возводится к идее «борона» – когда-то это была большая доска, в которой прорубались гнезда, в которые втыкались острые кремниевые камни, при волочении они захватывали колосья и занимались расслоением плевел от зерен, а дальше надо было веять, чтобы зерна – в одну сторону, а плевелы в другую.

С чего мы начали разговор о мозаике? – С того, что это граница между непознанной твердью и воздухом, который перед ней, – и именно на этой поверхности делается «событие». Современный человек даже и не предполагает, что за этим что-то есть. Ведь мистика и образ покоится внутри, в том глубоком темном составе, в тех подводных водах, где уже не видно света. Там роятся темы, которые никто и не хочет там искать. А в этом весь смысл мозаики: чем более энергичным будет вещество – мускулистые кремни, чем выше разница материалов, которая пытается впиться и через свою энергию увидеть образ глубины… Но сейчас никто так задачи не ставит.

Мозаика покоится на том, что она двухкомпонентна, она имеет вяжущее и корпусное начало – а это уже игра. Она проявляется как игра или противостояние двух принципиальных позиций – мягкого и твердого тел. Но эти глубинные процессы сейчас уже никого не волнуют…

Две трети камня мы не видим, а видим только его выход. Когда же мы начинаем стачивать до нуля поверхность камня, вышибая из него последнюю искорку, т. е. его блеск, – мы теряем его объем, мы загоняем его в клетку, мы тесним его плечи до того, что он перестает быть каким-либо объемом, объектом и делается фактурой, т. е. мы его испепеляем. В молодости я как-то проделывал такой опыт: брал смальту, помещал ее в керамическую глину, обжигал, а потом шлифовал и думал: чего я достиг? А я достигал следующего: зашлифованные поверхности камня и глины давали средний пепельный результат, когда связующее и камень делались одинаковыми. Ни у того, ни у другого не было собственного проявления. Они уносились вдаль, они переставали жить своей физикой, в них прекращалось всякое дыхание. Они перестали быть веществом, они взаимно нейтрализовывались.

Это очень похоже на процесс с известью, которую надо рафинировать и упрощать до предела, пока шипучий карбид нам все превращает в шампанское, мы его бесконечно и бесконечно гасим. И вот мы получили гашеную известь. Ее нужно до такой степени перегасить, что у нее все зубы выпадут, и она вообще перестанет иметь какой-нибудь вид. Это все называется контекст.

Подход к мозаике в разные времена был разным. Все византийские «преображения», когда меняется версия направления движения, идущая от периферии к центру, – это целое большое событие. Оно в первый раз «взглянуло» на нас в образе скульптуры императора Константина, у которого так «окаменели» глаза, когда из затылка поползли центростремительные силы, до того бывшие в совершенно других позициях.

Такое же преображение появилось и в мозаиках, а именно в принципах деформации. Этот процесс смены ракурсов имеет «подводные движения». В искусстве, как в течении мощной реки, часто меняется фарватер: левый край называется «мастерство», а правый – «имеющий власть». Имеющий власть делать часто начинает оспаривать первенство мастерства. То, чего достигли римляне в пропорциях, ракурсах, трактовках, – все это вдруг начинает куда-то спускаться, уплощаться, превращаться в знаки. Далее все знаковое делается реальным, а то, к чему мы привыкли, становится схематичным. Эту тенденцию можно выстроить и посмотреть, где состоялось ее «полнолуние». Позже все это назвали «византийским плетением», но, по сути, это куда более серьезное событие.

Это можно проиллюстрировать на примере простых вещей. В «Ветхозаветной Троице» в Равенне под столом-престолом первенствует нога, она выходит на передний план и наступает на другие ноги. Такое часто бывает, например, и в «Евхаристии». Это все та же, согласно Аверинцеву, «система пластической борьбы между степенью и превосходной степенью». Продолжение той же темы мы видим в мавзолее Галлы Плачидии – сцены там начинают «отбирать» нечто у архитектуры, они как бы борются с ней, но их борьба носит иной характер, чем, например, у титанов Возрождения.

Эта тема борьбы интересна тем, что живет в неожиданном преображении. Я бы даже сказал, что она рациональна. Цель ее – потеря привычной системы координат. С самого начала это сублимация, с того времени, когда первые христианские сообщества полностью отдалились от самых гуманных, самых пластичных правил Римской империи. Их не привлекали ни развитая юриспруденция, ни социальные пособия, ни пенсии, ни звание ветерана, ни наделы. То есть вся социальная программа, которая была создана для части граждан, ничего не оставляла христианам, и они боролись против всего: «…вы мудры, а мы безумны». Мне кажется, что эта тема раскрывается и в мозаике. По сравнению с «провисанием» предыдущих стилей, преображенность формы расставила принципиально новые акценты, иначе стала представлять пространство.

Применяя эти положения в конкретных примерах мозаичных композиций, стоит придерживаться следующего принципа: если свод криволинейный, то позиции в углах должны быть с полной потерей системы координат, поскольку мы заранее знаем, что они будут ракурсные. Поэтому в своей работе я начинаю все эти позиции поворачивать таким образом, чтобы объемно-пространственное изображение отвечало и первому, и второму, т. е. чтобы оно было и объемно, и подчинялось идее центра, в котором все преображается. Одновременно идет сбивка всех систем координат: там, где изображена гора, все идет вниз по принципу «обратной скобы». Возникает, таким образом, идея метафоры, которая почти что противоположна той цели, которую мы ставим. Вспомним, скажем, как решается подобная пластическая задача в «Разговоре Иова со своими друзьями» – он сам и его ближайшие друзья находятся в одной композиционной точке – и при этом это два полюса; такая схема обладает энергией.

Иногда приходится переделывать уже готовый фрагмент – в том случае, когда тема, которая была бы хороша на стене, совершенно не ложится на архитектуру. Архитектура – это самое главное, и пространственные позиции могут полностью изменить композицию.

Живопись устроена следующим образом: существует некоторый тон, постоянно действующая сила энергии круга, на который накладывается образ. Образ, писанный как часть фризовой композиции, будучи наложенным на энергию кругового движения, сразу преображается, как бы двигаясь одновременно в двух законах. И тогда фон «входит» в волосы и голова делается удобочитаемой, оставаясь при этом абсолютно графичной.

Одной из насущных ныне задач мне представляется необходимость выйти из системы штампов. Для этого надо стремиться прежде всего видеть пластический контекст, тогда вещь будет живой.

Что касается современной палитры мозаичных материалов, предлагаемых рынком скромному, наивному художнику, то, начав пользоваться всеми ими, он сразу попадает в объятия коммерческой смерти, и из этого трудно выйти. Ему надо плюнуть на все эти жирные красивые цвета, питаться корочкой подорожного камня, тем, что под ногами, – и когда он уже натренируется в аскетизме цвета и вещества, он может идти дальше.

Основным составляющим мозаики служит главным образом простой камень, так как он находится в постоянной широкой ассоциации с привычным миром каменных блоков домов, лестниц, кирпича, брусчатки. Древняя палитра художников-мозаичистов выносила яркие смальты в противопоставление природным камням, в смальты-провокации, которые редким своим присутствием как бы создавали особый рисунок, параллельный основному. В ранних равеннских мозаиках это красно-оранжевые отдельные смальты, ложащиеся асимметрично в узлы рисунка носа, губ, щек. В полах царского дворца на Пафосе (Кипр) это видимые части обуви женских фигур, иногда рога животных или контуры рук. Получался как бы двойной рисунок, рисунок не только предмета, но и композиционного узла, дающий чувство мистичности цвета натуральных камней.

В работу художника обязательно входит и раскол камней. Раскрывая камень, раскалывая его, художник использует его глубинное вещество, его откровение. Форма камня рождается от удара, невозможно камень «обгрызать» или пилить, чтобы не унизить его достоинство. Расколотый кусочек камня приобретает активные, энергичные углы, которыми камни связываются друг с другом. Камень и смальты могут воплощать собой очень контрастные образы. Цвет или блеск прозрачных темных видов смальты, приглашающий внутрь, в прорубь притихшего стекла, или образы старинных мурановских смальт, как бы овосковевшие, с матовым блеском, иногда в пузырьках, роднятся с влажным венецианским воздухом, имеют единую природу с морем. Другое дело камень – скажем, звонко-оскольчатый известняк Иерусалима, – впивающийся и жалящий в силу своей структуры, или рыхлые губки армянских туфов, которые так удивительно рассыпаются из монументальных каменных блоков, становясь опять жирной, плодородной землей.

Рассматривая руины античных полов – мозаик, лежащих в цветущей природе Италии, Иордании, Палестины, сохраняющих среди зелени трав и не отесанных камней свой спартанский строй камней-частиц – эти маленькие римские военные лагеря на далеких границах империи, – я думаю о южной природе техники мозаики. И когда вспоминаю полы церквей Небо, Мадабы, загородного дворца царей на Пафосе, Массады в Иудейской пустыне, приходят на память ведра, наполненные кубиками камней из арабских садов Масличной горы – полтора-два ведра древних камней на метр земли.

Невольно сравниваешь их со старинными кладбищами, где земля наполнена такими же, но чуть крупнее, кубиками-блоками в память о когда-то живших, где камень оживает, свидетельствуя о своем времени. Может быть, полнее всего представлена жизнь камня на Синае. Это камень-пейзаж: нельзя выделить цепи гор, хребты, отроги, предгорья – словом, систему, – виден только каменный пейзаж. Красные паруса камней, как бы наполненные внутренним ветром, двигаются, образуя живое море, колышутся на своих высотах, становясь то предметом, то веществом, и разливаются под хрусталем неба, сбивая понятие об установленном горизонте, – это лавы. Осадочные породы имеют другой характер. Это мягкие песчаники и глины Средней Азии, где глинобитные кубики домов возвращаются в изначальный вечный пейзаж, исповедуют свою жизнь, унося с собой ее теплоту, и только толпа туристов, раскапывая стертые очертания холмов в поисках фрагментов изразцов или орнаментальной керамики, указывает на место былого жилища, втянутого в землю.

Глина, кирпич и керамика стоят у истоков мозаики. Красные ворота в Уруке III тыс. до н. э. – глинобитное здание, защищенное от дождей керамическими гвоздями с цветными глазурями. Мавзолей Исмаила Самани в Бухаре весь создан из мозаики, кирпича и воздуха. Маленькие церкви из речных камней в Греции и на Балканах как бы прошиты, разрисованы кирпичом. Синтетичность этой техники ныне забыта, хотя она нуждается в поддержке всего пейзажа, в сочувствии окружающей ее природы, нуждается во множестве трав, камней, цветов и растений, находящихся с ней в ассоциативном общении. Все это стало моим опытом в работе над отдельными мозаиками, которые были в то же время скульптурными блоками, не дошедшими до своей архитектуры. От мозаики-живописи-фактуры к архитектуре через погружение в длительный процесс, параллельный строительству, – основная тема первых моих опытов (интерьер ПОО «Вега», Зимний сад ДК ЧПЗ в Чебоксарах, цикл «Семья»).

Под впечатлением от старинного кладбища под Дербентом, где рыжие хищные блоки-стрелы слоистого камня воткнуты в землю, как копья, была создана в 1986 г. парковая скульптура-мозаика «Человек и Природа» (Равенна, Италия). Энергия камней создавала прецедент скульптуры, мозаика была вторична, но позволяла создать разные планы времени.

Новый этап работы связан с опытом мозаики в церковном пространстве, которое имеет развитую архитектуру, идущую навстречу мозаике, выражает ту синтетическую реальность церковного искусства, которая существует на протяжении многих веков, оставаясь актуальной до сих пор. Первая из монументальных работ и, наверно, самая любимая – это надпортальная мозаика в тбилисском кафедральном соборе Св. Троицы, заказанная патриархом Грузии Илией II. Собор V в. был много раз обновлен за свою долгую историю, и последний слой XIX в. сильно исказил его первоначальный облик. В этой работе 1989 г. вместе с художником Ю. Яриным мы пытались выразить связь архитектуры кафедрального тбилисского собора с ранним этапом его истории, вспомнить древнюю пластику и одновременно не впадать в цитаты.

Много личных открытий принесла работа в криволинейном пространстве, на сводах. Перекрестие движения поверхности стен и организованного потока камней, их синтез (энергия, рельефность, вязкость) создают новую ситуацию для художника. Процесс работы приобретает характер строгой импровизации – как во фреске. Мне кажется, что формы купола, парусов, околооконные переходы как бы уже имеют свою тему, и художник только наследует ее в следующем слое. Известковая штукатурка является вторым компонентом мозаики, осуществляя переход из глубины стены к мозаичному материалу, а также – контрастным, вяжущим веществом, способным принять вмятину от камней, зафиксировать их сдвиги, выдавиться во шве. Если в масляной живописи есть красочные слои и художник с помощью подкладок, подмалевок и лессировок организует цветовые слои-энергии, то в мозаичной фреске композиция создается не только рисунком-эскизом, но и процессом реализации «из стены», а не «на стене». Такая практика требует напряженной обратной связи. Так, чувство фрески, импровизация заключаются в том, что только на стене находится реальный мотив будущей работы, зависящий от вещества, от адаптации к поверхности стены и от характера организации мозаичного материала. И при нахождении этого материала возникает такая энергия осуществления, что становишься уверенным в сотнях будущих вариантов – все они будут убедительны.

Работа начинает сама себя создавать. Итак, ответственность за целое нес не эскиз, не картон, а энергия воплощения, идея и поведение материала. Это тем более удивительно, что работа происходит день за днем и месяц за месяцем. Каждый день происходит срастание мозаичной ткани со стеной и реакции на новую ситуацию, и тогда даже изолированность поля зрения из-за лесов настилов не мешает чувству целого в ходе работы. Анализируя ход работ в церкви Преображения в Тушине, можно заметить, что некоторая ошибка в выборе масштаба восточной стены (фигуры очень крупны) вынудила найти еще более крупную форму в куполе (крест) и на западной стене (долгая арка «Лоно Авраамово»), а затем определить ритм масштабов для переходов между отдельными композициями. Параллельно прояснялись форма и размер модулей арок, камней, орнаментов.

Материальные средства мозаики связаны с очень древней эпохой – эпохой языческого мира, языческого магизма: в Древнем Египте, например, из эмалей инкрустировались брови, глаза в бронзовых, деревянных, мраморных статуях; ацтеки обкладывали черепа кусочками драгоценных камней; индусы пришивали камни к тканям. Поэтому, когда в начале работы в Преображенском храме на восточной стене появился образ головы Спасителя, то сразу вся стена наполнилась темой Преображения. Стало понятно, что можно обойтись без повествования, если композицию начинать с главного. Этот принцип был распространен и на небольшие участки поверхности «живого» грунта. Каждый лик начинался с движения глаз, переходил на разворот головы и шеи, затем на движение рук и одежды, пока не встречался со строем фоновых камней. Причем каждый этап был лимитирован временем схватывания раствора и не допускал сбивки ритма или измельчения формы. В чередовании модулей камней образовался строй переходов, проявилась аранжировка всех движений в фонах, симфонизм всей поверхности.

Процесс можно представить себе и так: художник применяет разные приемы в зависимости от значимости изображений и их места: места откровения (образы), места «прикровенные» (одежда, растения, архитектура), области закрытые (фоны, орнаменты) – везде материал живет по-разному. В ликах контрасты материала, глубокие цвета блестящих смальт чередуются с плоскостным развитием унисонно-нежного соединения камней и смальт. Одежда трактуется главным образом как пространство, подводящее к лику своим вертикальным строем, с учетом узнавания образа зрителем. Так проявляется язык, общий для художника и зрителя, на котором была построена культура византийской эпохи. Фоны могут быть густыми (крупный модуль камней).

Во внутреннем пространстве храма перспектива движения камней идет от физических архитектурных деталей, арок, цоколя, карнизов, капителей к месту стыков стен, парусов и далее – от главных образов и сцен в ракурсное пространство храма. Эту модель очень ясно изложил Отто Демус, назвав характер росписи в храме стереоскопичным, и определил место расположения мозаик – преимущественно на верхних уровнях, на криволинейных поверхностях. Фоны призваны также подтвердить единомоментность и единосущность мозаичных росписей и архитектурной конструкции храма – тот принцип, который был нарушен в эпоху Возрождения и заменен двухэтапным правилом (первый этап – строительство, второй – стадия декора). Таким образом, была оставлена средневековая схема, согласно которой иконографическая структура выстраивала «словесный храм», который затем приобретал зрительные и физические формы. Все это пришло на память перед моей работой в Ватикане. Исторически Папский дворец является детищем эпохи Возрождения – перекрестья культур, живой хроники Великих географических открытий, перехода к «универсальной цивилизации». Основная пластическая тема барокко, развившись, «остановилась» и не смогла быть продолжена в начале XX в. Отдельные попытки внедрить в архитектуру витражи, скульптуру и тому подобное не дали положительных результатов.

До начала мозаичных работ в капелле «Redemptoris Mater» на своде была роспись XVI в. и несколько бронзовых скульптур 60-х гг. XX в., а также два витража современных художников. Продолжить эту тему, тем более в контексте росписи самой лоджии с рафинированной трактовкой декоративных античных мотивов (фрески учеников Рафаэля), мне не представлялось возможным. Капеллу, обновление которой было приурочено к 2000-летнему юбилею Христианства, хотелось видеть в полноте пластического богатства, достигнутого ранней Церковью. За основу была взята тема «Новый Иерусалим». Основным материалом выбран камень, точнее родной Риму травертин из Тиволи, из которого со времен империи создавались фундаменты, стены, рельефы, колонны, лестницы. В мозаике этот материал вместе с бразильским голубым мрамором взял на себя тему неба, света, мандорлы; желтый травертин из Ирана вместе с сиенским желтым воплотили образы архитектуры, гор, престолов; красный травертин из Афганистана – нимбы, орнамент; зеленые мраморы – растительный мир и, наконец, система золотой и серебряной смальты завершала структуру, созданную специально под освещение зала. Также необходимо было адаптироваться к архитектуре ватиканского дворца с его резными дверями, порталами, мозаичными полами. Пришлось изменить оконные проемы, убрать карнизы, решить переходы от стен к полам, сформировать рельеф восточной и западной стен таким образом, чтобы рисунок архитектуры башен и стен, изображенный геометрически, попал на криволинейную часть, а плоскости были заняты круглыми формами столов, арок, мандорлы и нимбов. Все эти средства направлены были на взаимодополняемость рельефа стены и рисунка.

В наши дни можно говорить о мозаике только как о предмете археологическом, так как в настоящее время она находится в глубоком кризисе. Видимо, ее золотой век относится к античной эпохе и раннему Средневековью. Примечательно, что завершающим моментом в ее истории стало обращение к ней в надежде на ее возможности, когда в XVI в. был основан ватиканский мозаичный цех, чтобы перенести фрески гигантов эпохи Возрождения в вечную технику мозаики. Это «почетное задание» вывело ее окончательно из сферы искусства и погрузило в бесперспективность ремесла, призванного подражать масляной живописи. Аналогичный процесс в это же время можно наблюдать в гравировании (копировании) произведений живописи. Изменилась мозаичная кладка в наборе, смальта стала вариться с прихотливым рисунком «под камни» и выкладывалась механическими рядами по тональному принципу переходов, полностью подражая мазкам кисти и становясь, тем самым, «станковой» мозаикой. Еще немного – и появились наборные столешницы с видами, например вид на площадь Св. Петра, и, наконец, техника «мили фиори». Ее изобрел придворный художник, вытянув в длинные дротики (стеклянные палочки) смальту и составив из торцов этих дротиков пейзаж. Затем, приплавив их, вытянул на конус и, распилив по срезу, получил целый ряд «пейзажей», которые уменьшались от основания к вершине. За поднесенную табакерку с таким пей зажем художник получил звание ака демика при дворе императрицы. В XIX в. мозаика появляется в декоративных фасадах стиля модерн и ретро. Последний ее период – «расцвет» падает на советско-фашистские времена. Конечно, мозаикой интересовались знаменитый Гауди и Пауль Клее, но все это было эстетической реанимацией.

Обратимся к ее синтетическому периоду, периоду богатейших ее возможностей, не востребованных в позднее время. Камень много упоминается в Ветхом и Новом Заветах: от «не сооружай Мне жертвенника из тесаного камня», до «Камень, который отвергли строители, тот сделается главою угла». Поэтому камень можно рассматривать как образ наиболее полный бытием и как свидетельский материал, обладающий личностным началом. Подходя к нему таким образом, можно пережить процесс подготовки, раскола камня как судьбоносный по отношению к каждому камню. Действительно, раскалывая камень на два куска, получаем две новые «личности» со своими разными поверхностями, углами и со своим внутренним миром-веществом. При переносе камней в грунт участвует не только видимая верхняя плоскость кубика, но и постоянно воздействует на наше сознание сокрытая, утопленная, невидимая часть. Вспоминаются работы Клее, его опыты, где ряд камней, которые последовательно погружаются в грунт, оставляет под конец следы-колодцы на поверхности штукатурки. Этот опыт говорит о двойственной природе мозаики, о художественной значимости грунта, о «проявлении жизни» материала.

Если рассматривать характер средневековой архитектуры в целом, можно заметить, что мозаики и рельефы часто помещаются в самые напряженные части, в архитектурные узлы, в колонны, в основания арок, иногда как бы замещая собой регулярные блоки. Так, в Никорцминда, в Грузии, часть скульптурных блоков, предварительно вытесанных как будущий рельеф или горельеф, вставлялась в строй регулярных блоков. Далее строительная и изобразительная системы развиваются в «композиционном последовании», где части изображения постоянно влияют друг на друга и предмет постоянно жертвует пространству, преображаясь сам в пространство, сливаясь с ним в единстве. Для Средневековья характерно самородное происхождение архитектуры, связан ное всеми процессами работ и обликом с данным местом, обществом, климатом, технологией и обычаями, разделяемыми всеми здесь живущими. Примером может служить собор Св. Марка в Венеции. Если начать с купола, в котором находится образ «Семь дней творения» в виде семи концентрических окружностей, то, видимо, эти круги – самые конструктивные линии в храме. Модель обмена между материальным миром и духовным здесь дана в особенном контрасте, если учесть, что основание здания покоится на деревянных сваях на дне лагуны; затем следуют каменные блоки, положенные на торцы свай; гравий, песок, снова блоки, стены, своды, мозаика. Итак, внизу бездна, а наверху – реальность творения мира, упование и уверенность в нем.

Мозаика, по сути, «строительная» техника, которая пережила много веков, существуя то частью античного пола, то декором каминов Наполеона III в Лувре, то ностальгией по «добрым» векам в модерне (Гауди), то «мистикой» (у Клее), то «иллюзией» в руках ватиканских мастеров. Ее архитектурная контекстность неисчерпаема: достаточно вспомнить фараонов корабль с каменной архитектурой и мозаикой на борту (эта мозаика теперь хранится в городе Палестрина, недалеко от Рима). Юность мозаики приходится на эпический период античности (цикл «гигантов» в Таор-мине, Сицилия) и раннее Средневековье – необузданные мозаики мавзолея Галлы Плачидии в Равенне, мавзолея Констанцы в Риме, Софии Константинопольской и Киевской. И мне кажется, что эти юные силы, до конца не исчерпанные, так и не были востребованы поздними эпохами.

Мозаика мне представляется таинственной частью некоего целого – архитектуры, ландшафта, – живущей судьбою этого целого. От него зависит ее условность, ее роль, и через это целое она становится реальностью.

Архангел Михаил. Деталь Распятия

Андрей Давыдов, священник

Возможности применения энкаустики в современной церковной живописи

Что такое энкаустика?

Древнее греческое название техники – eykaiw, «энкаустика» – означает работу восковыми красками. В энкаустике используются сухие пигменты из растертых полудрагоценных камней и природных охр, а для связывания красок берется очищенный специальным образом так называемый пунический воск. Воск обладает способностью обволакивать пигмент, предохраняя его частицы от реакций с другими пигментами, от воздействия влаги и от коррозии.

В древнем церковном искусстве энкаустика использовалась очень широко. Древнейшие православные иконы Христа, Богоматери и святых, которые хранятся в собраниях крупнейших музеев и монастырей мира, в Киеве, Константинополе, Риме, на Синае, и благоговейно почитаются христианами, написаны в этой технике. Традиционная православная икона начиналась именно с энкаустики. Паломники, посещавшие монастырь Св. Екатерины на Синае, навсегда запоминают впечатление от самых древних иконных образов, дошедших до нас: энкаустических икон Спасителя, Богоматери, апостола Петра VI в. и многих других. Древние мастера обращались к энкаустике всякий раз, когда требовалось создать максимально выразительное и долговечное произведение. Художники-энкаусты занимали особое положение среди других художников, об их творениях складывались загадочные легенды.

Почему же произошло «идеологическое» забвение, отказ от энкаустики? Ею широко и успешно пользовались до X в. н. э., но постепенно, после VIII–IX вв. н. э., доминирующей становится техника различных, в первую очередь яичных, темпер. Это совсем не случайно – в серьезном искусстве материал неразрывно связан с результатом, и хороший художник всегда работает на выявление свойств используемого материала и подбирает тот материал, который наиболее адекватно выявляет самые важные свойства искомого образа.

С VII по IX в. в Церкви, т. е. в христианском мире, бушевала война, порой даже кровопролитная, по поводу того, что такое образ. Кстати, редко подчеркиваемый, хотя и очень показательный факт: война по поводу искусства шла в течение почти двухсот лет. В конце концов, как мы знаем, сложная история закончилась победой иконопочитания и признанием правильности и нужности поклонения иконному образу как средству общения с Первообразом. Иконопись продолжала развиваться; по сравнению с предыдущим, доиконоборческим периодом стиль несколько схематизируется, канонизируется и унифицируется, входит в более определенные рамки и границы. Прошедший иконоборческий кризис показал, сколь опасным может быть неправильное отношение к образу, который, по пониманию Церкви, без его соотнесенности с Первообразом есть «только доска и краски». Взаимосвязь образа и Первообраза осуществляется при участии третьего – верующего, молящегося перед образом человека, который, по выражению Иоанна Дамаскина, «взирая на образ, восходит к Первообразу».

В этой постиконоборческой ситуации Церкви важно было подчеркнуть условный, соотнесенный, подчиненный характер иконного образа. Эту «вторичность», зависимость образа от Первообраза было необходимо сделать наглядно-понятной для прихожан, склонных к магическому поклонению самому предмету и относящихся к иконе, как язычник относится к идолу, – что во многом послужило причиной появления иконоборческого движения. Важно это было и для недавних противников икон, вернувшихся в Церковь и согласившихся понять и принять поклонение иконе.

Если раньше иконные образы были немногочисленны и на фоне мозаик и фресок воспринимались как выделенная драгоценность, предполагающая особенное, частное поклонение, то в позднейший период икон в храмах стало появляться все больше и больше. Они заполняют интерколумнии алтарной преграды, которая, в свою очередь, развивается в иконостас, достигший впоследствии нескольких ярусов. Соответственно значение каждого образа в отдельности снижается. Теперь не все они предполагают отдельное отношение, но воспринимаются в первую очередь неделимым ансамблем.

В этот период в стилистике образов появляется больше схематизма, абстрактности. Мастера этого периода в решении своих творческих задач стали чаще обращаться к более плоскостной и локальной темпере. Широкие возможности энкаустики, простирающиеся от лаконичнейшей графичности до насыщенной, пастозной живописности, на этот период перестали быть необходимы. Я не хочу сказать, что схематизация иконного стиля, произошедшая в тот период, была неправильным или отрицательным явлением. В истории иконописи были разные периоды, и эта эпоха принесла свои высочайшие достижения. Неправильно понимать историю иконописи как прямолинейное движение вниз или вверх. Искусство каждого этапа было высокопрофессионально, искренне и адекватно взысканиям людей, для которых оно творилось. Поэтому-то это и было Искусство и Стиль с большой буквы. Главным оставалось одно – это всегда был живой разговор современника с современниками о вопросах, которые их всерьез волнуют. При каждом повороте истории и жизни Церкви находились и соответственные средства для художественного выражения и отображения ее духовных чаяний и высших ориентиров.

На описанный период свойства яичной темперы наиболее отвечали поставленным временем художественным задачам. При этом воск также постоянно употребляется художниками в работе, о чем свидетельствуют средневековые сборники художественных рецептов. Далее наступает эпоха масляной живописи, хотя и здесь мы можем констатировать, что мастера Возрождения частенько использовали воск как компонент масляных красок и лаков.

В XVII в. метод чистой энкаустики вновь привлекает внимание художников и знатоков своими уникальными возможностями, утраченными современной живописью. Особенно усиливается интерес к энкаустике после того, как в конце XIX в. при раскопках в Египте, в местечке Фаюм, было найдено много погребальных портретов на тонких деревянных дощечках, созданных в I–III вв. н. э. Археологи были поражены яркостью и удивительной сохранностью живописи. Найденные в раскопках портреты оказались в лучшей сохранности, чем некоторые работы мастеров XIX в.! Многие исследователи искали разгадку тайны найденных шедевров, выясняя, какой живописной техникой были написаны эти портреты, какими материалами пользовались авторы, почему так замечательно сохранились краски, несмотря на катастрофические условия содержания. Сейчас знаменитые «фаюмские портреты» бережно хранятся в лучших музейных коллекциях мира в Лувре, музее Метрополитен, Британском музее. У нас их можно увидеть в экспозиции Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве.

Достоинства энкаустической техники живописи были известны еще художникам Древнего Египта, Греции и Рима: легкость, «свечение», «драгоценность», эмалевидность цветовых поверхностей, несравненная пластичность отделки. Она отличается от темперной живописи большей глубиной, насыщенностью красок и прочностью. Энкаустика дает живописцу широчайшие художественные возможности – от почти реальной трехмерной передачи объемов и пространства, свойственной масляной живописи, до схематических, графических, плоскостных решений, напоминающих работу темперой, тушью или гуашью.

Преимущества энкаустики видны и при сравнении технологических тонкостей. Сейчас иконописцы обычно используют в своей работе яичную темперу. И, как показывает практика, такие иконы довольно быстро бледнеют, тускнеют и теряют свою выразительность. Весьма заметные изменения обычно происходят уже через восемь – десять лет. Даже при нормальных условиях хранения иконы темнеют. Это происходит еще и из-за покрытия их масляными лаками или олифой, которые со временем растрескиваются, усыхают и уменьшаются в объеме. Чтобы сохранить иконы, написанные этими красками, необходимо поддерживать особый режим. Помещение должно отапливаться постоянно, необходимо следить за освещением и влажностью, лаковое или олифное покрытие должно все время обновляться специалистами. Но даже соблюдение этих условий не гарантирует, что в красочном слое не начнутся необратимые изменения.

Иконы же, написанные энкаустическими красками, остаются замечательно яркими, праздничными, как бы светящимися изнутри. После написания иконы уже нет необходимости покрывать ее лаком или олифой. Поверхность иконы нагревают, чтобы краски сплавились вместе с воском и образовалась гладкая, монолитная блестящая поверхность. Со временем она не тускнеет, не темнеет и не трескается, производя впечатление только что покрытой свежим лаком. Большое количество энкаустических икон и фресок, написанных мной для храма Рождества Иоанна Предтечи во Пскове, в течение двенадцати лет находится в этом церковном помещении без отопления и при повышенной влажности. Тем не менее их состояние разительно отличается от любой темперной иконы, которая находилась бы в самых прекрасных условиях. С ними просто не произошло никаких изменений. Поэтому можно с уверенностью констатировать, что наши опыты однозначно привели к убедительному положительному результату.

Естественно, что все вышеописанные преимущества энкаустики вызвали живейший интерес среди художников и технологов живописи. В течение XX в. было написано несколько серьезных исследований по технологии энкаустики, были проведены многочисленные анализы и выдвинуто несколько различных концепций о методиках ее употребления. К сожалению, основные достижения были сделаны в области теории и мало использованы на практике. Возможно, по причине того, что результаты исследований были очень разноречивы и подчас запутанны, а исследователи были в основном теоретиками живописной технологии и не успевали доводить процесс исследования до создания общеупотребительной техники, среди художников об энкаустике сложился миф как о технологии хотя и замечательной по своим данным, но слишком сложной и громоздкой для практического применения. Во всяком случае, на настоящий момент мы знаем очень мало современных живописных работ, выполненных этим методом.

Опыт применения энкаустики в современной иконописи

Мои эксперименты с воском начались около пятнадцати лет назад. Я заинтересовался энкаустикой не ради отвлеченных поисков еще одной малоосвоенной, экзотической технологии. Эта находка явилась счастливым следствием моих поисков в области иконного образа. Меня стали привлекать те древние иконы, которые особо ориентировались на общение, диалог, встречу между молящимся, предстоящим иконе, и святым персонажем, изображенным на ней, или, как говорится в церковной традиции, «первообразом». Мне кажется, что этот момент возможности переживания личностной встречи актуален для человека нашего времени, и если я буду стараться понять, какими средствами древние иконописцы достигали такой открытости образа к молящемуся, стараться выразить и подчеркнуть этот момент взаимообщения и активного участия иконного первообраза в пространстве нашей жизни, то смогу писать образы, отвечающие нашим вопрошаниям. В поисках воплощения этой раскрытой личностной образности я обратился к исследованию энкаустики, в которой были написаны первые, древнейшие иконы нашей Церкви, и нашел ту технику, которая прекрасно соответствовала моим запросам. Параллельно с тем, что применение энкаустики помогло решить художественные задачи, оказалось, что мои продолжительные практические опыты работы в этой технике в иконах и стенописи дали убедительные технологические результаты.

Изыскания проводились не в лабораторных условиях, но в условиях художественной мастерской и непосредственной работы. Все рецепты были опробованы практически, почти без предварительных анализов и исследований. В этом и плюсы и минусы моей работы. Минусы очевидны: недостаток технической аппаратуры, химических и физических анализов, отсутствие достаточной научной подготовки для проведения таких опытов. Плюс заключается в том, что все опыты я провожу с расчетом использования восковой техники в каждодневной практической работе художника, чего часто не хватает многим теоретическим исследованиям.

Большое количество рецептов, описанных в литературе по технологии живописи, при проверке на практике оказались требующими столь сложной технической оснастки, что невозможно предположить, чтобы такая неудобоприменимая технология так широко использовалась живописцами на протяжении тысячелетий.

При этом ни один из рецептов, высказанных различными технологами живописи, прочитанных мной, не был бесполезным.

В процессе практической работы всё оказывалось гораздо проще теоретических описаний и всегда приводило к новому, лучшему пониманию воска и его возможностей в живописи. Оказалось, что есть много путей употребления воска, при этом важно, что при их употреблении его химические качества не изменяются и графики химических и физических исследований красочного слоя различных разновидностей энкаустики мало отличаются между собой.

Есть несколько путей использования воска как связующего для пигментов, начиная от различных темпер, где яично-масляное или клеевое связующее или различные камеди соединяются с воском. Например, желток яйца может принять половину своего объема воска без специального растворителя.

Хотя все результаты моих многолетних испытаний после долговременного хранения в самых некондиционных для живописи условиях чувствуют себя очень хорошо, у меня есть чисто теоретические претензии к этому методу, хотя и не подтвержденные моей личной практикой.

1. Теоретически такие произведения не следует «вжигать», т. е. нагревать красочный слой до расплавления воска для наиболее тесного объединения красочных слоев с грунтом и между собой и наилучшего обволакивания пигментов восковым связующим, так как органическое связующее может сгореть.

2. Насколько я усвоил из чтения трудов по технологии, общий технический закон – чем меньше связующего, тем лучше, т. к. в первую очередь изменениям подвергается связующее, особенно в толстом слое.

Для энкаустики этот закон прямо противоположен: чем больше воска – тем лучше для живописи. При употреблении метода соединения воска с другими клейкими веществами его общий объем меньше, чем в других разновидностях энкаустики. Добавление в связующее лаков и небольшого количества эфирных масел дает возможность еще несколько увеличить количество воска в общем его объеме.

3. Возможно, такое соединение воска с органическими связующими несколько разрыхляет красочный слой и отчасти лишает его монолитности, хотя воск способен достаточно тесно соединяться с этими веществами.

Другой метод использования воска как связующего известен под названием «холодного способа» растворения восковой массы эфирными маслами: уайт-спиритом, скипидаром (пиненом), бензином, лавандовым (пихтовым) маслом.

Для стенописи интересно попробовать еще один вариант холодного метода, когда воск растворяется большим количеством растительного масла (слышал, что есть пробы даже дешевого подсолнечного, но сам я использовал только оливковое и льняное).

Излишек масла всасывается в штукатурку, и живопись также может вжигаться.

Наиболее известен и окружен наибольшим количеством мифов так называемый метод «горячей энкаустики», когда, как описывается, краски подогреваются и работа ведется очень быстро, без лессировок, детальная, мелкая проработка и исправления невозможны.

Я видел в продаже весьма хитроумные и дорогостоящие приспособления для подогрева палитры, красок и даже кистей и мастихинов.

Мне кажется, что мифы, порожденные такой неправильной, усложненной интерпретацией процесса энкаустической живописи, нанесли наибольший вред широкому применению воска в современных работах художников и иконописцев. Буквальное использование такой сложной технологии приводит лишь к убеждению в неудобоприменимости этого пути и невозможности его использования в широком масштабе, и несостоявшийся «энкауст» после двух-трех опытов оставляет свои исследования.

К тому же трудно представить, чтобы столь большое количество памятников, дошедших до нас, были написаны таким сложным методом – древние энкаусты не имели возможности пользоваться электронагревательными приборами, но их живопись часто очень тонко проработана и многократно лессирована. Есть убедительные исследования специалистов по технологии живописи о широком использовании воска в Древнем Египте, античной и средневековой живописи, в частности стенописи.

Мои опыты в работе с расплавленными восковыми красками после различных поисков наиболее применимого в практической работе метода позволяют обходиться перевернутым утюгом старой конструкции и писать уже несколько лет многочисленные иконы как большого, так и самого малого размеров.

Если в чем-то технология работы энкаустикой сложнее по сравнению с другими техниками живописи, то в чем-то проще и быстрее, а главное – помогает найти именно ту выразительность образа, к которой я стремлюсь.

Немалое значение в горячем методе, как, впрочем, и во всех остальных разновидностях энкаустики, имеет верное дополнение масел и смол.

Интересен и метод суспензирования воска, которым я занялся в последние годы, – его неправильно называют «омылением», тогда как Киплик именует получаемую таким образом восковую субстанцию «эмульсией».

Суть этого метода заключается в том, что в результате сложного процесса разложения различными щелочами очищенный воск становится способным создавать раствор с водой не менее удобоприменимый в живописной работе, чем желтковая эмульсия. Авторитетные специалисты по технологии древней живописи из Каирского и Британского музеев, Лувра и Италии считают, что в известных трактатах Плиния и Диоскурида, на интерпретации которых основываются все современные попытки реконструкции энкаустической технологии, под загадочным пуническим воском подразумевается воск, приготовленный именно таким образом.

Существуют методы соединения этого воскового раствора с маслами, смолами и органическими связующими. Кроме вышеуказанных, существует также масса других рецептов, которые нет возможности перечислить здесь подробно, и не все опробованы мной в достаточной степени. Отдельные темы – восковые покрытия и грунты и применение воска в стенописи. Мои пробы в этой области дали многообещающие результаты. Чем больше я занимаюсь энкаустикой, тем больше убеждаюсь, что любое употребление воска в живописи благотворно сказывается на ее состоянии, сохранности и долговечности. Воск углубляет цвето– и светоносность красок, значительно расширяет возможности художника.

К тому же практическое знание всех этих методов позволяет свободно совмещать их друг с другом (особенно три последних), так как после воско-масляно-лакового покрытия при заключительном вжигании все восковые слои создают единый монолит, обладающий прекрасными художественно-техническими характеристиками. Мой опыт показал также, что в энкаустике можно делать не менее сложные и объемные работы, чем в других живописных техниках, причем за то же самое время.

Чтобы описать все опробованные мной методы использования воска в живописи подробно, необходимо составить объемную научную работу. Надеюсь, что когда-нибудь для этого у меня найдутся время и возможности, но главным критерием жизнеспособности художественной техники служат долговечность и качество работ, сделанных в этой технологии. Окончательный суд выносится не по технологическим графикам и таблицам, но по законченным произведениям художника.

Почему это важно сегодня?

С начала перестройки в России появилось много людей, занимающихся церковным искусством, много иконописных школ и иконописцев. Среди них есть некоторое число серьезных профессиональных мастеров, ищущих путей живого продолжения иконописной традиции и понимающих иконный образ во всей высоте и глубине его назначения. Однако в большинстве случаев, к сожалению, можно отметить в основном достаточно невысокий уровень творческой художественной работы и профессионализма. Специалисты подчеркивают наличие «ученического, ремесленного» подхода современных иконописцев, схематичность, пустоту и безжизненность многих произведений современной церковной живописи. Очевидно, проблема не столько в их техническом мастерстве, сколько в «нечувствовании» основной художественной и религиозной задачи иконописи. По этой причине современное церковное творчество чаще всего является лишь попыткой подделаться под стиль той или иной эпохи, не являясь искренним и органичным выражением внутреннего опыта и веры Церкви.

Альтернативой этой неестественной ситуации представляется возвращение к опыту древней Церкви, когда главной задачей иконописца было не сосредоточение внимания на живописных приемах, стиле и технике, но стремление передать через иконный образ присутствие Первообраза, т. е. Христа, Богоматери или святых. И древние иконы поражают нас в первую очередь не виртуозностью ремесленного мастерства, но особой проникновенностью и силой живого образа. Это действенная проповедь веры, обращенная непосредственно к молящемуся. Учась у великих мастеров прошлого, изучая различные эпохи и стили, сложившиеся в могучее и многоветвистое дерево традиции христианского искусства, нам должно выявить в этой традиции аспекты, наиболее соответствующие духовным поискам и запросам современного человека. Художественный опыт Церкви первого тысячелетия христианства оказывается не менее близок и востребован для нашего поколения, чем опыт позднего Средневековья. Выразительные, близкие образы энкаустических икон, фресок и мозаик первых веков оказываются очень созвучными внутренним интуициям нашей религиозности, ищущей христианства не как набора интеллектуальных убеждений, но как реального, действенного проявления Веры в пространстве нашей жизни.

Значительно расширяя диапазон художественных возможностей и обладая качествами особой экспрессивности, энкаустический метод дает иконописцу новые средства в поисках достижения выразительности образа, подчеркивающего эффект действенного, реального присутствия Первообраза. Применение энкаустики в иконописи может способствовать созданию иконописных работ, функционально соответствующих своему основному назначению. Это назначение мы обозначили в начале статьи как главную задачу сакрального образа – служить посредником между предстоящим (молящимся) и Святым Первообразом, быть пространством их реального, личностного общения. Специфические свойства энкаустической живописи: светоносность, мерцающий эмалевидный блеск красочного слоя, глубина и яркость цветов, особые средства выразительности и разнообразие художественных приемов – позволяют решать эти задачи наиболее плодотворно и убедительно.

К тому же использование иной техники так или иначе заставляет иконописца искать новые пути выражения и творчески подходить к восприятию церковной художественной традиции. Возрождение традиции не может произойти на основе механического воспроизводства и автоматического повторения какого-либо иконописного стиля прошлых веков. Необходимо живое, осмысленное, профессиональное восприятие, выяснение главного, отвечающего на вопрошания нашего поколения и вызовы нашего времени. Чего, мне кажется, подчас так не хватает процессу возрождения современного церковного искусства.

Назначение иконного образа

Энкаустика, одна из самых древних живописных технологий, оказывается сейчас, по моему мнению, и одной из самых актуальных и адекватно отвечающих нашим духовным и художественным поискам в области церковного изобразительного искусства. Метод энкаустики ценен не только своей древней традицией и замечательными техническими характеристиками. Мне кажется наиболее важным то, что эта живописная техника дает современному иконописцу огромные возможности в решении основной художественной задачи по созданию иконного образа. Поэтому, рассказывая о причинах моего обращения к энкаустической технике, необходимо хотя бы коротко сформулировать, в чем содержание иконного образа и цель его создания.

Очевидные для нас, привычные понятия и предметы, к которым мы обращаемся постоянно, как будто бы не нуждаются в объяснениях, как обиходные вещи нашей повседневности. Но, начиная задумываться об их сути, мы осознаем, что часто очень расплывчато понимаем, что это за вещи, в чем их настоящая ценность и зачем они присутствуют в нашей жизни. Пытаясь осознать, что такое икона, нам надо прежде всего понять: каково ее главное назначение, для чего она существует? Для приобщения человека к небесной красоте, потому что истина, добро и красота находятся в неразрывном единстве и, по словам блаженного Августина, «красота – это сверкание истины»? Или как иллюстрация «Священного Писания для неграмотных» (как иногда определялось церковными постановлениями), для проповеди христианства? Или для создания духовной, молитвенной настроенности человека, вошедшего в храм, окружая его напоминанием о чтимых святых и событиях Церкви? Конечно, все эти задачи в иконописи присутствуют и решаются, но есть главная и принципиальная предпосылка, породившая иконный образ, без которого икона не икона, но лишь одна из разновидностей искусства на религиозную тематику.

Нашей природе свойственно желание иметь реальное общение со Святым, и Церковь изначально верила, что через описуемый образ возможно общение с Первообразом, что написанная красками икона Господа Иисуса Христа, Богоматери или святого способна заключать в себе, сохранять и передавать их присутствие здесь и сейчас. И что икона, хотя и не во всесторонней полноте, но «имеет в себе и передает энергию Первообраза». Встреча со святым через его икону – это, в понимании Церкви, именно реальная встреча, диалог, общение. Не просто интеллектуальная, умозрительная конструкция «Я должен думать-представлять, что это означает то-то…». Присутствие святого в иконном образе – это, по пониманию Церкви, настоящее, живое присутствие, и наше общение с ним через его образ – это реальное личностное общение. Именно желание и возможность общения с вечным, Горним миром лежит в основе возникновения иконописи как сакрального, церковного искусства. Такое высокое, таинственное и, попросту говоря, страшное по своей дерзновенности понимание назначения иконного образа можно подтвердить огромным количеством святоотеческих и богослужебных текстов. Но лучше всего его подтверждают сами древние иконы, обладающие потрясающей выразительностью, активно взывающие к человеку и призывающие его к взаимообщению.

Иконы в жизни современного человека

Одна из функций религиозного искусства и, шире, вообще Церкви – передавать религиозный опыт предыдущих поколений верующих. И здесь молчаливые древние иконы не фальшивят, только гляди и учись. Там есть всё: и про веру, и про горение духа, и про борение, и про надежду Света. Поэтому, если встречаешь в современной иконе эту взволнованность и горение иконописца – это убедительное свидетельство того, что Церковь жива, что и в ней есть это горение и волнение, есть творчество. Мне кажется, что открытие для себя Веры не может не вызывать творческого ответа, не начать как-то воплощаться в твоей биографии.

При взгляде на наше нынешнее отношение к церковной живописи возникает ощущение, что современные люди во многом утратили способность к столь серьезному восприятию иконы. Интересы повседневности настолько ограничены бытовыми, житейскими ценностями, что сознание наше мало способно ощущать неразрывную, живую связь между символом и символизируемым, образом и Первообразом. Но если мы уберем эту связь – разрушится весь смысл иконного образа. Икона станет нужна только как «храмовая декорация», элемент создания определенной церковной атмосферы, что мы, к сожалению, очень часто и имеем сейчас в наших современных иконостасах и настенных росписях. Без возвращения к пониманию истинного, изначального назначения образа мы не сможем создать икон, подобных творениям древних иконописцев, искусство которых рассчитано на диалог, обращение, активное участие в физическом пространстве нашей жизни.

При этом приходится констатировать, что для многих церковных, верующих людей и священников и даже профессиональных иконописцев икона, построенная на таких основаниях, не нужна, они ожидают от нее другого. Сейчас иконы востребованы часто как второстепенная часть некоей общей «молитвенной атмосферы», которую мы привыкли встречать в церкви. Эта атмосфера определяется словами «тишина», «мир», «благолепие». В нее входят торжественность и величественность, создаваемые таинственным мерцанием и отблесками лампад и золота, многочисленные фигуры святых изображений, перевитых линиями замысловатых орнаментов. Необычное, чарующее, мистическое пространство. Разумеется, такие ощущения – необходимая часть религиозной жизни верующего. Храм должен быть для нас домом родным, своим, приветливым, знаемым, теплым и притягательным.

Но возникает чувство, что образ обращающийся, взывающий к тебе, ориентированный на живое общение, встречу, диалог, часто очень требовательный, непростой, «пронзительный», по прекрасному выражению замечательного нашего византиниста Ольги Поповой, не очень-то вписывается в такое пространство и даже способен разрушить уютный материнский покой описанной «молитвенной атмосферы». Приходится признать, что это чудо встречи с глубиной и тайной Первообраза, которое случается нам переживать при внимательном вглядывании-предстоянии пред древними иконами, звучит диссонансом в этом сложившемся мире привычной нам обстановки. Уместен ли здесь тревожный, «пронзительный», требовательный, взывающий взгляд, например, кремлевского Спаса «Ярое око» XIV в., испепеляющий все наше «слишком человеческое», дремлющее и инертное? Или столь «неспокойный» в обычном понимании образ Спасителя из монастыря Святой Екатерины на Синае – самая древняя из дошедших до нас икон Христа, относимая к VI в.? Могут ли быть соотнесены стремление хотя и к духовному, но уюту и огненное свидетельство веры в одном архитектурном пространстве? Хотим ли мы, готовы ли воспринимать в привычной нам атмосфере современного храма эти напряженные, мощные, пылающие духовным огнем образы средневековых иконописцев, взывающие к нам со стен древних храмов, в музейных собраниях? А может быть, мы сами создаем и организуем атмосферу нашего храма, исходя из доминант нашей религиозности? И что мы хотим возродить, возрождая древнее искусство иконописания: его стилистическую форму или его основное содержание? По-видимому, тут дело опять-таки в изменении нашего понимания задачи иконы. Догматически, на уровне интеллектуальной конструкции, преподаваемой во всех духовных школах, мы обозначаем икону, следуя традиции древней Церкви и постановлениям соборов, как образ, способный возвести, соединить нас с Первообразом. Но на повседневном уровне ощущается огромная разница между современным менталитетом и той системой мировосприятия, что породила молитву и поклонение иконному образу. Мы не рискуем быть последовательными и попробовать принять участие в отношениях «предстоящий (молящийся) – иконный образ – Первообраз» в их реальном значении, как его понимает традиция Церкви. По этим причинам сейчас наиболее востребованы иконы нейтральные, нивелированные, внешне подобные древним образцам, но имеющие от них огромное принципиальное отличие в задаче. Они изначально не претендуют и не ориентированы на диалог, выявление присутствия, действенное участие в пространстве нашей жизни. Их назначение ограничено служебной целью – создавать общий фон определенной атмосферы и настроения.

Думаю, что каждый сам ответственен за степень серьезности своего отношения к иконе, но если мы внутренне не согласны на такое снижение задачи иконного образа, есть необходимость вернуться к его изначальному церковному пониманию, как пространства, в котором видимо существует Первообраз. Для этого и нужно выявлять и акцентировать традиционные художественные средства, использовавшиеся для выражения этого богословского положения. Исходя из моего опыта работы, думается, что обращение к энкаустике способно очень помочь современному церковному искусству в решении этих задач.

Главное для иконописца не забывать, что иконы всегда писались и пишутся для живых людей. Каждое поколение по-своему заново переживает истины Евангелия и выделяет для себя те или иные моменты как самые близкие и насущные, убеждаясь на собственном опыте, что только там «Путь, Истина и Жизнь». Поэтому развивается и сакральное искусство, которое всегда есть актуальный, животрепещущий разговор современника с современниками на самые главные темы жизни.

Образ Христа Пантократора с иконой свв. Бориса и Глеба

Николай Чернышев, протоиерей

Размышления о технологии создания образа и о мастерстве Архимандрита Зинона

Посвящается памяти Андрея Георгиевича Жолондзя – технолога, реставратора, друга.

Достойно радости, что в среде искусствоведов появился заказ (а значит, есть и востребованность) на статью, посвященную технологии работы над иконой и отношению к технологии у виднейшего современного иконописца – архимандрита Зинона (Теодора). Этот факт заставляет вспомнить о том, что для искусствоведения важны не только собственно эстетические критерии и связанные с ними проблемы. Существует осознание того, что сила произведения соотносится, среди прочего, и с тем, как именно, какими средствами, в какой последовательности оно исполнено, каковы закономерности в применении тех или иных материалов и последовательности этапов создания произведения.

Архимандрит Зинон в предисловии к изданному по его инициативе «Трактату о живописи» Ченнино Ченнини пишет: «В течение последних десятилетий мы наблюдаем небывалый интерес к церковному искусству и, в частности, к иконе и к фреске. Многие художники предлагают свои услуги Церкви. Некоторые из них, не вникая в суть дела, за которое принимаются, и не имея должных знаний, идут легким и удобным путем: используют современные материалы (масло, акрилик, гуашь, акварель), нимало не заботясь ни о хорошей сохранности своих работ, ни о том, что сами формы иконы и фрески, манера письма во многом обусловлены особенностями темперной и фресковой живописи. Другие же, более вдумчивые и серьезно относящиеся к делу, пытаются выяснить все тонкости техники старых мастеров, так как их работы до сих пор поражают не только глубиной и силой образов, но и красотой колорита и прекрасной сохранностью. И первый вопрос, который возникает у начинающего иконописца: а как это сделано, как грунтовать доску, как накладывать золото, какими пользоваться красками, чем покрывать законченную работу? Ведь мы оказались оторванными от традиции, и именно для того, чтобы к ней приобщиться, чтобы соединить прерванные нити, требуется много времени, знаний и труда»[851]. Речь здесь, как видим, идет именно о необходимости изучения и соблюдения вполне определенной технологии, которая, по мысли отца Зинона, напрямую связана не только с сохранностью, но и с «глубиной образа», с качеством, силой произведения.

Следует с самого начала договориться о том, что в статье будет рассматриваться под понятиями «техника» и «технология».

Техникой, как правило, называют работу определенным материалом. Масло, темпера, акварель, фреска; холст, доска, бумага, штукатурка и т. п. – материалы, имеющие вполне определенные свойства, и работа с ними требует определенных знаний, определенного порядка. Можно говорить о владении или невладении техникой, о технике виртуозной, средней или слабой, когда автор в той или иной степени «владеет материалом», знает его свойства и пользуется им с той или иной степенью свободы. Необходимой подсобной дисциплиной для овладения техникой служит материаловедение, по определению призванное всесторонне изучать свойства материалов и их взаимосвязь между собой[852].

Владение техникой можно назвать составной частью технологичности.

Понятие «технология» более многогранно, более емко, чем «техника», имеет различные «уровни», различный контекст. Оно включает в себя и указанные выше знания о материалах, и тот порядок, что необходим для овладения техникой, – то есть порядок работы, связанный со свойствами самих материалов. Это в первую очередь их грамотное приготовление: соединение клея и наполнителя в левкасе, пигмента со связующим в краске и т. п.

Более распространенно понятие «технология» применяется при описании приемов работы и последовательности этапов создания произведения. В этом случае «технологичной» является такая система приемов, такая последовательность работы, которые обеспечивают наибольшую сохранность, устойчивость, долговечность жизни произведения, а также создают удобство при самом процессе работы. От удобства же в работе зависит, в свою очередь, расход материалов и во многом скорость создания произведения.

Максимально возможная сохранность, оптимальные условия для работы, минимальный расход материалов, экономия времени не единственные критерии технологичности. Нельзя забывать, что свободное владение техникой и технологией позволяет наилучшим образом выявить все свойства и возможности используемых материалов, что делает образ богаче и выразительнее.

Но есть и еще один уровень у понятия «технология». Из вышесказанного ясно, что освоение технологии напрямую влияет не только на все, что можно отнести к сторонам формальным, но и, как следствие, на сам результат работы художника, непосредственно на содержание образа, создаваемого им. Всегда есть некая органичная связь красоты, величия художественного произведения с технологичностью его исполнения. Всегда нетехнологично исполненное произведение оказывается слабее того, что выполнено технологично. И зависимость эта сущностная. При слабой технике и технологии страдает и сам образ. Его содержание не может быть выражено со всей возможной полнотой и глубиной, если автор «не владеет материалом», а в широком смысле – технологией.

Близкий отцу Зинону технолог-реставратор Андрей Георгиевич Жолондзь (1957–2005), памяти которого посвящена статья, считал технологичность одним из основных признаков мастерства художника, строителя, любого творца. Без технологичности, говорил он, и красота призрачная, не жизнестойкая, саморазрушающаяся. Достичь истинной красоты без технологичности не удастся.

Таким образом, поскольку красота – понятие и эстетическое, и философское, то технология, необходимая для ее достижения, в понимании Андрея Жолондзя, возводится из категории рабочей, подсобной, в категорию отчасти философскую. По технологии создания памятников различных эпох и культур (в том числе и икон) можно судить о философии и о мировоззрении их создателей, делать выводы о степенях их культурного развития и направлениях культурных движений[853]. Автор в согласии с А. Г. Жолондзем считает очевидной ущербность специалистов любого профиля, поверхностно, приблизительно знакомых с технологией в своем виде творчества.

Не рассматривая здесь все аспекты этой «технологической» стороны проблемы взаимозависимости формы и содержания образа и не подвергая анализу связанные с нею высказывания отца Павла Флоренского в его известной статье «Иконостас», его выводы о философии и даже богословии материалов и технологических систем, подтвердим пока лишь само наличие этой взаимосвязи и, стало быть, существенную важность технологии для образа как такового.

* * *

Специфика обучения иконописи отца Зинона в том, что для него с самого начала это было во многом обучением элементам технологического процесса, их органичной связи между собой и осмыслению взаимозависимости, единения технологии с содержанием образа.

Если спрашивать о технологии у самого отца Зинона, он отвечает, что у него нет никакой «особой», своей технологии. Мастер при этом имеет в виду то, что он не изобретает ничего нового, а старается изучать и применять в условиях нашего времени технологию древних. Он рекомендует вопрошающим в качестве источников «Ерминию» Дионисия из Фурны и «Трактат о живописи» Ченнино Ченнини.

Предлагаемая статья не является технологической инструкцией, но указывает на некоторые особенности отношения архимандрита Зинона к технологии и более подробно освещает те этапы создания иконы, которые отличают работу отца Зинона от работы многих других художников, в особенности его отношение к иконному рисунку.

Есть стадии создания иконы, которые достаточно легко поддаются описанию, и требуется лишь строгость и точность при практическом исполнении того, что изложено в текстах или на словах. Это наиболее устойчивая часть технологического процесса – выбор и изготовление основы, подготовка доски или стены, грунтовка, левкашение, золочение. Особенность работы отца Зинона на этих этапах в том, что вначале он долго изучает древние рецепты, советуется с современными опытными реставраторами, много лет изучавшими послойную структуру храмовых стен и иконных досок. Лишь после этого он приступает к работе и все эти подготовительные процессы предпочитает выполнять сам. Да, это отнимает много времени, но так много зависит от особенностей левкаса под позолоту или под краску с определенным, только автору присущим количеством связующего, что мастер не перекладывает эти и другие, кажущиеся «рутинными» стадии на подмастерьев. Сравнительно недавно, после долгих лет общения и обучения, его столяр стал делать иконные доски, которые в выборе древесины, ее просушке и хранении, в подготовке и обработке (склейка, шпонки, выборка ковчега, его глубина и толщина самой доски) во всем устраивают отца Зинона.

А есть и такие стадии художественного процесса, которые сущностному словесному описанию поддаются лишь отчасти: композиция, рисунок, живопись. Этим объясняется общая слабость многочисленных пособий по названным дисциплинам, которые чаще всего не достигают цели: применяя одни лишь эти инструкции, стать художником нельзя. Самое ценное в них – это главы, посвященные материаловедению, и главное – альбомы, репродукции работ старых мастеров, где иногда видны особенности процесса самой работы. Эти альбомы-приложения со всей очевидностью являют нам многообразие приемов и систем при создании образа, в том числе и иконного, и невозможность уложить эти системы в одну-единственную методологическую или технологическую инструкцию.

Процесс написания иконы подвижен, вариативен во всех отношениях, в том числе и в технологическом, при иногда кажущемся единообразии. Причина этого обманчивого единообразия – в рутинно-примитивном подходе к церковным традициям, а часто просто в незнании их богатства и многообразия. Следует вспомнить, что начиналось иконописание ХХ в. в советской России с одной-единственной и совсем поздней традиции – школы Палеха, которую постепенно, с большим трудом, монахиня Иулиания (Мария Николаевна Соколова, 1899–1981) возводила вглубь – к Дионисию и Рублеву. Художественное мышление иконописцев конца ХХ в. надолго остановилось на формах века XVI.

О сегодняшнем дне иконописи следует сказать, что никакого единообразия больше не существует. Благодаря прессе, «глобальной сети» и большей, чем ранее, свободе передвижения, художники увидели необычайное разнообразие Предания православного мира, который гораздо больше, богаче, чем казалось ранее. Но надо отметить, что возрастание теперь происходит более «вширь», чем «вглубь». Среди византийских образцов наиболее востребованными оказались подобные русским – те, что относятся, как и у нас, к периоду заката – «палеологовские» и те, что еще ближе к нам – позднегреческие. Они сохраннее, понятнее и духовно-психологически ближе. Впрочем, уже хорошо, что раздвинуты границы, замыкавшие то, что казалось единственно правильным. Теперь каждый волен выбирать, на каких именно образцах ему учиться.

Заговорить об этом в статье о технологии пришлось потому, что при безмерно возросшем ныне обилии материала для изучения иконы проблема отношения к материалу остается. Связана эта проблема в том числе и с технологией работы. Для постижения и усвоения богатейших традиций иконописного предания требуется начинать с элементарной грамотности в ремесле художника, с преодоления устойчивых мифов об обучении иконописанию, которых сейчас так много.

Среди мифов о «православно-правильном» иконописании есть миф о ненужности иконописцу умения рисовать, о достаточности линейной прориси или графьи, обязательно процарапанной на левкасе, которая и есть иконный рисунок, его начало и конец. Эта мифическая «аксиома» так устойчива потому, что графью и «проволочные» прориси легко, не напрягаясь и не думая, можно переводить на доску через кальку, многократно их тиражируя и даже не задумываясь о постижении иконного рисунка. Школ, кружков, курсов, студий, учебных пособий, пропагандирующих такие «переводы» вместо обучения рисунку, сейчас катастрофически много и в Европе, и в России. Часть из них в разной степени открыто или скрыто коммерческие и оттого внутренне пустые, в других же существует установка, что икона должна только следовать старым образцам, а все, что рисуется не по кальке, – самочиние и гордость. Оба они, при любой степени внешней благочестивости, профанируют труд постижения одной из важнейших составляющих образа – рисунка.

Чтобы пояснить сказанное, следует вернуться от технологических проблем к общедуховным истинам. Известно, что в христианской духовной жизни в целом бессмысленно и даже вредно слепое послушание без рассуждения, без осмысления того, что является предметом послушания; бессмысленная мантра, или набор звуков с неявным, закрытым для произносящего смыслом, не имеет ничего общего с умно-сердечной молитвой. Истинный старец учит послушника не безволию, а умению мыслить и, в совершенствовании любви к Богу и человеку, в постижении при этом красоты и гармонии, становиться свободнее и гармоничнее. Результатом станет умножение этих богоподобных свойств в его творениях. Именно это мы видим в церковном Предании, в следовании таким духовным традициям должна являться наша верность ему.

Поскольку иконописание – один из видов православного духовного делания, все сказанное выше полностью соотносится с процессом обучения иконописи и к самому созданию образа. Следствием исполнения этих известных законов духовной жизни христианина при труде иконописца является его творческое участие в создании образа на всех технологических этапах художественного процесса начиная с поиска композиции и рисунка. Послушание с рассуждением воплощается при этом в творческом глубинном постижении древних образцов. Воплощением самочиния и гордости здесь будет фантазирование, происходящее от поверхностного, невнимательного отношения к образцам, от нелюбви к ним, доходящей до пренебрежения, забвения. Другая крайность – безвольное, бессмысленное срисовывание; оно столь же далеко от православной традиции, ибо никак не развивает автора, но приводит его к тщеславию из-за создания, как ему кажется, «точной копии», которая всегда мертва. Это бессмысленно в принципе, так как современные технические средства справляются с задачей тиражирования неизмеримо лучше и быстрее человека.

Подготовительные рисунки ликов на картоне. Эскизы для росписи храма Свт. Николая в Вене. 2006

Следует указать и еще на один миф, который мешает верному отношению к иконному рисунку и технологии его создания. Это миф об абсолютной плоскостности иконных изображений. Он возникает при сравнении их с изображениями проторенессанса, Ренессанса и более поздних культур. Но уже начиная с Джотто мы видим то явление, которое в византийской культуре было бы расценено, как упадок и неспособность решить проблему связи настенных изображений с плоскостью стены. Необходимость такой связи для художников Византии была очевидной и обязательной, органично входила в их художественное мышление. У Джотто же изображения со стеной связывает только ровный синий фон, исполненный традиционным азуритом. На нем располагаются фигуры, пейзажи, архитектура, трактованные уже иллюзорно, тяготеющие к натуралистичности. Эта иллюзорность, пожалуй, достигает пика в Сикстинской капелле, где Микеланджело ставит задачу преобразовать реальную архитектуру, создавая живописными средствами, вполне реально, люнеты с объемными фигурами в них, которые буквально «валятся» вниз, на зрителя.

Ничего близкого к этому в иконных изображениях нет. Для иконописной культуры необходима связь изображения с плоскостью иконной доски. Стенописец доренессансной культуры не ставил себе задачу разрушать реальную архитектуру и создавать живописными средствами какую-то иную. Для него связь и взаимодействие с архитектурными формами были весьма важными условиями создания образа.

При этом задача передавать на плоскости доски или стены идею пространства и трехмерных форм оставалась в силе, а стало быть, необходимо было создать особый способ «мышления вглубь». И, чтобы не сочинять иллюзорных «обманок», которые стали одним из любимых «открытий» для Европы XIV в., православные художники используют систему приемов, которую принято называть обратной перспективой. Надо признать, что до конца эта система не изучена, но в ней есть несколько очевидных для нас положений. Целью ее служит построение трехмерных форм таким образом, чтобы они принадлежали иконной (стенной) плоскости. Но при этом изображения (особенно лики) не становятся условной, упрощенно вычерченной разверткой. Идея пространства и формы в них сохраняется. Вблизи детали могут казаться странными, но на том расстоянии, которое предназначено для обзора, эти странности незаметны. Детали здесь служат целому, и целое выглядит более внятно (включая выражение глаз персонажей на любом расстоянии), а оттого более выигрышно, чем увеличенные в десятки раз станковые картины, помещенные на стенах западных храмов. Для достижения этой цели владение рисунком, передающим форму и привязывающим ее к плос кости, необходимо.

* * *

Не будем недооценивать истинную ценность и разнообразие линейного рисунка, как и других его видов. Для нас сейчас важно остановиться на рисунке как таковом, чтобы от этого общего понятия перейти к рисунку иконному.

Рисунок вообще, в зависимости от выполняемых им задач, разделяется на вспомогательный, предшествующий созданию живописного произведения, и на самостоятельный вид графики. Рисунок иконный относится к первой из названных категорий. Впрочем, его роль в иконе не ограничивается только подготовкой. Икона очень часто и в завершенном виде графична, линеарна, что бывает не менее необходимо для образа, чем его живописность. «Опись» – один из существенных элементов, строящих образ. Более того, иконы, как и некоторые другие виды изображений (египетские фрески и рельефы, античная роспись керамики и стенопись той же эпохи), нередко воспринимаются завершенными именно благодаря «описи» – линиям контура и внутренних форм, строящим как основу образа, так и его завершение.

Вспомним при этом, что история искусств знает немало примеров поистине великих и очень длительных древних культурных эпох, по преимуществу развивавших мастерство линейного рисунка, нередко почти им одним ограничивавшихся. В самом деле, наскальным рисункам неолита и палеолита, рельефам и графике Египта, миниатюрам Китая, многим изображениям Индии, красно– и чернофигурным вазам Древней Греции никакие полутона не только не нужны, а были бы совершенно излишни – так глубоко чувство формы у этих древних художников! Внутренняя наполненность их изображений удивительным образом отчетливо читается, будучи часто ограниченной лишь верно и выразительно расположенными линиями силуэта и минимумом линий внутри него. Собственно, именно в этом разгадка красоты и кажущейся «самодостаточности» таких рисунков: линии как таковые не самодостаточны. Они воспринимаются нами, да и поистине становятся красивыми, сильными и выразительными ровно настолько, насколько глубоко их сопряжения выражают внутреннюю форму и следуют ей. Впечатление от линейной графики всегда усиливается ее лаконизмом – очевидной предельной завершенностью при минимуме средств для ее достижения.

Для современного человека, воспитанного большей частью на европейской культуре ренессансного и постренессансного времени, есть в этой архаичной графике и еще одно принципиальное отличие от изобразительного мышления более поздних эпох. Отличие, которое сознается не сразу. При явной внятности, ясности, простоте самого языка, системы приемов, непостижимое для нас качество древней графики заключается в совершенно ином, забытом нами, почти невозможном для нас художественном мышлении. В нем нередко отсутствует (или может отсутствовать) свет: художники названных культурных традиций при трактовке любых объектов легко и свободно могли обходиться без света. Форма у них может существовать «изображенной», трактованной сама по себе, без какого бы то ни было источника, освещающего объект и делающего его видимым! А ведь для нашего восприятия зрительных образов характерно именно наличие света и его источника[854]. Вот в чем еще не до конца разгаданная тайна мышления художников древних эпох начиная от графики первобытного человека.

Голова святого

Итак, начало таких «внесветовых» изображений обозначено: оно соответствует самому началу человеческой культуры. Отдельные попытки созвучного мышления известны и в искусстве Нового и новейшего времени: А. С. Пушкин, творящий удивительную и загадочную графику на полях своих черновиков, иногда Матисс и Пикассо, вторящая им Надежда Рушева, язык русского лубка… Но все же согласимся, что основным, наиболее распространенным языком графики давно, с дохристианских времен, стал язык, трактующий форму с помощью разнообразной светотеневой моделировки.

* * *

Этот обзор и связанные с ним отступления были необходимы для того, чтобы вспомнить факт, являющийся ключевым для нашей темы: иконные изображения с самого начала, с периода римских катакомб первых веков христианства, были «завязаны» именно на свет. По отношению к великим «внесветовым» изображениям прежних эпох икона сразу стала «светописью». Свет в иконе мог сиять в полную силу, мог быть явлен очень сдержанно, но, так или иначе, икона, по определению, стала явлением света Божия в человеке. «Аз есмь свет миру», «Тако да просветится свет ваш пред человеки…» и многие другие новозаветные образы света являет икона – не только конечным результатом завершенного образа, но и всем художественно-технологическим языком, на всех этапах ее создания.

Голова святого

Вот почему, изучая в инфракрасных лучах рисунок на левкасе подлинника Владимирской Божией Матери, обнажившиеся до первоначального рисунка фрагменты росписей в Кастельсеприо и многие другие памятники эпохи расцвета иконописания, на которых можно видеть процесс работы художника, отец Зинон обнаруживает в них не проволочные линейные контуры, к которым мы привыкли, глядя на поздние иконы, а законченный, проработанный с большей или меньшей степенью подробности тональный рисунок с вполне определенной моделировкой светом и тенью.

В арсенале средств древних художников был, конечно, не только линейный рисунок. Свет присутствовал и в произведениях изобразительного искусства дохристианских эпох. Иконописцы с самого начала пользовались именно этой изобразительной системой. Она принципиально более подходила для решения стоящей перед ними задачи. Художники первых веков христианства стали наследниками культуры фаюмских портретов, помпейских фресок и придали содержащемуся в них свету, подчас вполне живоподобно трактованному, новый смысл. Но, преображая его, восходя к смыслу поистине новозаветному, они воспользовались системой приемов, найденных ранее, позволяющих этот свет являть. В истории христианского искусства мы видим, как этот свет из «натуралистичного» становится структурным и символичным. Правда явленного света становится в иконе сущностной.

Последний экскурс подводит нас вплотную к технологии архимандрита Зинона на этапе создания иконного рисунка. Мастер уверен: поскольку рисунок – основа образа, то с самого начала облик его должен, по существу, служить и соответствовать результату, быть сродни ему, то есть средствами графики являть в образе свет.

Начиная с периода изучения им русской домонгольской иконописи (конец 80-х гг.) отец Зинон все активнее использует в работе над иконами и настенными росписями детально проработанный подготовительный тональный рисунок. Повторим, что это не его изобретение: такие примеры можно видеть на древних иконах и росписях, где время обнажило подготовительные и промежуточные стадии работы на иконном левкасе и на стенной штукатурке. Их обнаруживает и современная техника: инфракрасные, ультрафиолетовые и рентгеновские лучи. Эти подготовительные рисунки несколько похожи на то, что в Новое время стали называть термином «гризайль», в том смысле, что исполнены они различными оттенками, от полупрозрачных до взятых в полную силу одной-единственной краски. Это могут быть различные минеральные «земляные» пигменты: охры, сиены, умбры, глауконит, гораздо реже применяется черная. Интересно, что с самого начала работы на левкасе или на штукатурке отец Зинон для создания подготовительного рисунка пользуется теми же материалами и инструментами, какими будет впоследствии пользоваться при раскрытии цветом и окончательной разделке. Это кисть и краска, а не карандаш и уголь, как ныне привыкли многие. Этого же требует он от своих учеников. Рука, привыкающая к работе кистью, становится свободнее и точнее на последующих этапах работы. Карандаш, а иногда даже шариковую ручку отец Зинон применяет лишь изредка в своих учебных работах и эскизах, выполняемых им на бумаге. Но, все равно, это, как правило, полноценная работа тоном и всегда в иконной, а не натуралистичной трактовке.

Ангел. Подготовительный рисунок

Ангел (символ евангелиста Матфея). Подготовительный рисунок

Рисунок лика Спасителя на левкасе. Не позднее 1991 г.

На древних памятниках мы видим, что иногда «подслойный» рисунок, исполненный на левкасе до нанесения живописных слоев, достаточно лаконичен, а иногда им подробно прорабатывается вся икона. Такое же разнообразие в степенях подробности графической моделировки мы видим и у отца Зинона. Известно, что именно такой была система обучения в европейских академиях Нового времени и в Санкт-Петербургской академии художеств, предполагавшая до начала работы над цветом создание полноценного тонального решения. Но на этом – использовании монохромной гаммы на этапе поиска композиции и создания завершенного тонального рисунка – сходство с академической системой кончается.

Как и на древних иконных изображениях, подготовительный рисунок у отца Зинона трактует форму вовсе не по академической системе, не натуралистично. Он, конечно, исходно построен на «реализме»[855], т. е. на знании или интуитивном чувстве структуры человеческого тела (анатомии), пропорций, перспективы (в последнее время вместо интуитивного прочувствования мастер все больше использует математические закономерности). Иконные обобщения изначально, с самых первых этапов работы отца Зинона, присутствуют в его рисунке – это те особенности художественного языка, которые принципиально отличают икону от светских произведений. К этим особенностям относятся, например, использование характерной лишь для иконы освещенности и, как следствие, отказ от изображения одних подробностей форм в пользу выявления и обострения других, наиболее важных в контекте содержания образа. Характерное для иконы изменение пропорций тела и лика применяется не случайно, а для достижения большей выразительности. На нее же «работает» свободное и осознанное использование сочетаний прямой и обратной перспективы, необходимое для ухода от иллюзорных объемов и органичной увязанности изображения с иконной или стенной плоскостью. Необходимо это и для гармоничного восприятия ликов на плоскости иконы или стены издалека, при взгляде на иконостас или настенную роспись с большого расстояния. Это, наконец, более определенное, чем в светской живописи, ограничение плоскостей формы, по-разному обращенных к свету (система пробелов и притенений).

Схема построения фигуры

Принципиально важно, что все перечисленные особенности иконного языка становятся зримыми уже на этапе подготовительного рисунка при той древней технологии, которую возрождает отец Зинон.

Поскольку икона есть явление в человеке света – то и весь язык и вся технология ее на всех этапах должны быть направлены к выявлению света. Вот почему для отца Зинона так важен именно тональный рисунок, «лепящий» форму светом с самого начала построения тональной среды образа.

Это сторона сущностная, содержательная. В формальном же, чисто технологическом аспекте тональный рисунок, завершенный на левкасе, удобнее тем, что служит более полноценным, сравнительно с прорисью, подспорьем на этапе поиска композиции в целом и подробностей формы.

После того как форма полностью найдена, на рисунок в несколько слоев-лессировок наносится средний полупрозрачный тон личнóго – «мембрана». Этот средний тон участвует в колорите иконы. Но, в отличие от санкиря, мембрана являет собой не тень, а полутон, то есть мягкий рассеянный свет. Сквозь мембрану, едва заметным образом, часто воспринимаемый только самим автором, сквозит весь подготовительный рисунок, но в сильно смягченном виде. Найденная форма при этом не пропадает, а работает. В этом отличие от письма по санкирю, форма под которым не видна, так как ее поиск еще не начинался. Форме лика, рук, ступней, уже найденной на левкасе, лишь остается придать цветность и контрастность, необходимые для «строения» колорита всей иконы. Это и происходит на дальнейших стадиях работы, которые заключаются в постепенном (с помощью тонких прозрачных лессировок) «уконтращивании» и «оцветнении» световых и теневых плоскостей, места которых найдены заранее. Процесс поиска формы в этом случае завершен и не отвлекает от работы над колоритом. При трактовке света на личном отец Зинон наряду с охрами активно использует свинцовый сурик и киноварь, а в притенениях применяет глауконит различных оттенков и вместе с ним более теплые земляные пигменты. Белила он использует и в личном письме, и на пробелах одежд, только свинцовые, предпочитая готовить их самостоятельно. Но работа над колоритом может отчасти начаться и ранее, еще при поисках формы. В последнее время отец Зинон тональный подслойный рисунок одежд и антуража наносит теми же цветами, которые впоследствии станут носителями цветовой «роскрыши».

Завершается же работа описью – предельно четкими линиями различной толщины, которые выявляют плоскости формы, отвернутые от света и расположенные перпендикулярно иконной плоскости, а также последними светами, самыми яркими. Иногда света трактуются как движки, а иногда, в зависимости от стиля и общего колориста и мягкости освещения, – как максимальное, но постепенное высветление. Светам придаются холодные охристо-розовые оттенки, с максимумом красного на границах с тенью, а теням – оттенки тепло-оливковые, зеленоватые.

Важно, что при такой технологии предельно четкий рисунок, опись, становится результатом, итогом постижения формы. Вместе с завершающими светами глубинно понятый рисунок трактует форму с максимальной звонкостью, предельной выразительностью.

* * *

Многое в творчестве отца Зинона помимо его воли воспринимается учениками в качестве некоего учебного пособия. Ибо каждый штрих, каждый пробел, не говоря о положении фигур и общей композиции, у него тщательно выверены (иногда, особенно в последнее время, буквально с математической точностью, с применением пропорциональных отношений золотого сечения). При этом и детали, и целое производят впечатление написанных легко и свободно, без усилий, в чем видится большой талант мастера.

Эта свобода и простота, эта легкость исполнения на завершающих этапах создания образа – результат долгой, кропотливой работы над подслойным рисунком на левкасе. Но художник не имеет права показывать в произведении «муки творчества». Применяемая отцом Зиноном технология многочисленных смягчающих лессировок, при которой мучительный процесс поиска скрыт под слоем мембраны на личном и роскрышью на доличном, позволяет зрителю воспринимать работы целостно, не фиксируя внимание на подготовительном этапе их создания.

Различные художники отводят рисунку от 50 до 90 % успеха при работе над образом. Думается, что у отца Зинона значимость рисунка приближается к максимальной степени. За этим видится все более глубокое постижение формы и свободное владение ею, что, в свою очередь, служит выявлению глубинного содержания Образа[856]. В результате все большего постижения иконописного Пре дания и языка, на котором оно говорит, творения отца Зинона становятся, при своей традиционности, все свободнее[857].

Надо признать, что статья эта довольно сильно запоздала. То, чему она в основном посвящена – напоминанию о важности изучения и соблюдения технологии, подготовительному рисунку как таковому, выявлению значимости в иконе рисунка тонального, – не секрет. Именно тональный рисунок на левкасе и последующую работу по мембране в последние годы осваивают многие. Но нельзя забывать, что начало этому явлению – более внимательному и глубокому во всех смыслах изучению древних памятников и все более сущностному овладению языком иконы – в наши дни положил именно архимандрит Зинон.

Сентябрь-октябрь 2009 г.

Зураб Церетели за работой над эмалями

Н. Н. Мухина

Эмалевые иконы Зураба Церетели

Художники – междисциплинарные творцы, организаторы больших массивов данных, люди, которые открывают необычные взаимосвязи между событиями и образами.

Вибека Соренсен. «Вклад художников в визуализацию науки»

Для того чтобы достичь определенных успехов и в науке, и в искусстве, важно владение техникой. Без освоения определенных технических приемов невозможно освоить в совершенстве ни то ни другое. Художник всегда ищет новое для обогащения образно-выразительного языка своих произведений. Его творческая мастерская – своего рода лаборатория, в которой совершаются поиски и проводятся эксперименты. Открытиям предшествует многолетняя профессиональная школа, впечатления мастера и озарения, которые получают знаковые обобщения в формах и воплощаются в его творениях.

Зураб Церетели принадлежит к тем современным мастерам, для которых художественный образ имеет большую ценность как средство духовного совершенствования людей. В этом прослеживается глубокая преемственная связь художника с многовековой православной культурой. Работа в этнографических экспедициях Академии наук в 1970-х гг. дала Церетели уникальную возможность изучения, копирования лучших образцов средневекового искусства Грузии. «С Гелати началось мое творчество», – говорит сам мастер. Создание произведений религиозного искусства сопровождают многолетние эксперименты художника с техниками и технологиями, сочетание традиционных и новаторских приемов и материалов.

Библейский цикл работ Зураба Церетели берет начало еще в 80-х гг. с графики. Черно-белые листы этой серии напоминают «прориси» русских иконописных подлинников. Красота и благородство выбранного художником материала – тонированной под древние книжные листы, вручную сделанной бумаги – сообщают всей монохромной серии особое настроение, ощущение подлинности, «археологической» ценности. Следующим этапом становится цветная графика – своеобразная темперная «роскрышь» (от слова «раскрывать»). Церетели как иконописец раскрывает цвет, стремясь постигнуть его символику. Золотофонные композиции, пластический язык и цветовой строй цветной графики заимствованы художником из орнаментов и миниатюр знаменитого Гелатского Четвероевангелия. Однако в своих поисках мастер идет дальше, перенося яркую, свободную, экспрессивную манеру грузинской миниатюры в контекст икон в технике эмали.

Средневековые иконописцы всегда уделяли большое внимание прочности и долговечности материала, на котором они создавали образы Священного Писания: мозаичная смальта, древесина особых пород для иконных досок и рельефов, использование для составления красок перетертых в порошок драгоценных камней и т. д. В поисках света и цвета, выявляющих значительность событий библейского повествования, Зураб Церетели избирает особый материал для создания произведений церковного искусства, почти не подвластный столетиям. «Преимущество скульптур – это устойчивость во времени. Однако если живопись выполняется эмалевыми красками, а затем помещается в огонь и там обжигается, то она превзойдет в вечности даже скульптуру. Если бронзовая скульптура долговечна, то живопись на эмали вечна», – так писал великий экспериментатор, ученый и художник Леонардо да Винчи. Действительно, кроме декоративного эффекта, эмаль обладает уникальным защитным, антикоррозионным свойством, что вдохновляет Церетели на использование ее в монументальном искусстве. Суть его новых поисков заключается не только в возрождении, но и в переработке стилистических и технологических особенностей древнего искусства с позиций современности.

Начиная с 70-х гг. художник кропотливо работает над восстановлением технологии перегородчатых эмалей. Многолетние экспериментальные работы позволяют ему расширить палитру до 78 цветов: прозрачные поливы, густые, глубокие, пастозные эмали. Введение золотых поливов в сочетании с медной основой обеспечивает создание мерцающего золотистого фона. Выбрав технику эмали для работы над религиозной темой, художник не только придает по своим произведениям «вещественность» и долговечность, но и наполняет цвет необыкновенной светоносностью. Церетели создает как эмалевые иконы аналойного размера, так и уникальные монументальные «полотна». Отдельные «листы» крупных композиций где-то почти неуловимо, а где-то нарочито архаично соединяются в общую содержательную программу.

Каждый художник воплощает темы, волнующие его, созвучные размышлениям о мироздании, истории и творчестве. В выборе библейских сюжетов Церетели очень последователен. Эмалевый цикл из 67 работ начинается с протобиблейского рассказа о Сотворении мира. Эта тема близка ему в первую очередь как творцу. Из ветхозаветной истории художник неоднократно обращается к образам Ноя и Моисея. Необыкновенно лирична и в то же время торжественна эмаль «Погребение Моисея ангелами в пустыне», с символической четкостью выстроенная в перспективе и вместе с тем гармонично уравновешенная композиция «Суд царя Соломона». Однако основное внимание и особое напряжение творческих сил мастера сконцентроривано на создании композиций на новозаветные темы. Особенно многочисленными изображениями чудесных исцелений, что логично укладывается в его концепцию о целительной, «исправляющей душу» задаче искусства – особенно важной в наши дни. «Гениальная сила Евангельских историй», по словам Зураба Церетели, заключается в том, что «они переводят очевидное из одного регистра в другой, заменяя критерий, определяющий предписания Закона, как обязательного правила жизни любого человека, на Любовь и Милосердие».

Для эмалей художника в рамках единого сюжета характерно разнообразие пластических и стилевых решений. В одном пласте очевидно обращение мастера к византийским, грузинским и испанским традициям эмали и миниатюры. Здесь цвет одновременно и нежен, и активен, а перегородки между тонами то деликатно графичны, то активно экспрессивны в зависимости от образцов. Обилие интенсивных красно-зеленых вариантов выдает приверженность автора к грузинским эмалевым оригиналам. Другая группа эмалей, с их изощренным линейным и композиционным строем, «населенная» преувеличенно длинными, как бы «танцующими» фигурами, явно навеяна искусством модерна.

Уникальной работой, соединяющей многообразные технологические, стилистические и пластические поиски художника, становится эмалевый иконостас в бывшей домовой церкви князей Долгоруких (Пречистенка, 19). В алтарной преграде иконостаса появляются изображения ангелов и святых, выполненные в технике объемной эмали. Статичностью и фронтальностью выбитых в медном листе форм они напоминают средневековую храмовую скульптуру, но лаконичный цвет здесь сменили эмалевые изыски. Тончайшие переливы и полутона зеленых, розовых, голубых, желтых тонов в трактовке одежд в сочетании с золотисто-красным медным фоном, просвечивающим в орнаменте, создают на редкость богатую живописную палитру.

В алтарном пространстве за иконостасом, в размер стены, расположена монументальная «Тайная вечеря». В цветовом решении здесь доминирует глубокий темно-синий фон, который подчеркивает символический смысл ключевого события Нового Завета. Живая пластика изображения и локальные цветовые заливки сочетают в себе традиции средневековой грузинской монументальной живописи, миниатюры и эмальерного искусства. Тот же образно-выразительный язык характерен и для другого памятника, где эмаль использована в качестве монументальной декорации интерьера храма (церковь Святой Троицы из архитектурного ансамбля памятника «История Грузии», под Тбилиси). Небольшое внутреннее пространство базилики напоминает драгоценный ларец, на стенах которого свечением эмали «написаны» образы местночтимых святых, сцены Сотворения мира, Лествица Иакова и основные евангельские события. Здесь мастеру удалось, используя весь свой творческий опыт и потенциал новейших технологий, в «земном» памятнике передать неземной свет и сакральное ощущение Небесного Иерусалима.

Для создания станковых и монументальных произведений религиозного искусства Зураб Церетели применяет технологию, в основе которой лежит традиционная техника перегородчатой эмали. Эмалевые шликеры локального цвета (двух разновидностей – прозрачные и глухие) наносятся на медную основу и затем подвергаются обжигу. При этом эффект полутонов достигается за счет наложения слоев прозрачной эмали на глухой слой. Автор учитывает и использует художественные возможности двойного свечения эмали: «внутреннего», возникающего при просвечивании медных пластин сквозь цветные слои и преломлении света в этих слоях, и «внешнего», который создают бесчисленные отблески стекловидной поверхности. Эмалевые слои могут быть многократно дополнены, на промежуточных стадиях подвергаясь обжигу (всего эмалевая композиция претерпевает до 40 обжигов). В этом смысле эмаль аналогична многослойной темперной живописи иконы, в которой форма строится постепенно, от санкиря до пробелов.

Подход Церетели к фактуре своих эмалевых произведений творчески свободен. Порой он не устраняет технические дефекты, которые в работах «ведут» свою особую тему живописных и пластических изысков. Каждое произведение с эмалированием и обжигом уникально по своей сути – подчас даже невидимые факторы, такие как примеси, незначительные изменения в температурном режиме и обработке поверхности, химическом составе поливов и фондона, неожиданно создают редкие по цвету и фактуре эффекты, делая произведение уникально неповторимым.

В сложноразработанную технику перегородчатой эмали Зураб Церетели привносит свои приемы, повлекшие за собой новации в системе выразительных средств. Технику перегородчатой эмали художник сочетает с ее редкой разновидностью – эмалью с гальваникой. Метод гальванопластики состоит в том, что на медную основу специальным составом наносится рисунок, затем состав этот как бы «въедается» в поверхность меди и при последующей обработке на этих участках вырастают «гальванические» перегородки, своими очертаниями повторяющие контуры предварительного наброска. На последующих этапах наносятся слои эмалевых шликеров и затем могут быть добавлены обычные проволочные перегородки, а также накладные элементы различных конфигураций. Внедрение новых приемов еще более усложняет и без того трудоемкую технику, однако арсенал художественных средств при этом значительно обогащается, расширяются возможности пластической выразительности и графической проработки формы. Виртуозное владение техникой и глубокое знание исходных технологических приемов дают возможность таланту художника раскрываться во всей своей полноте как в станковых эмалевых произведениях, так и при создании монументальных религиозных комплексов.

Приложение

Технология изготовления горячей эмали Зураба Церетели [858]

1. Изготовление заготовки:

– резка металла в определенный размер;

– химическое травление, пассивация и шлифовка.

2. Перевод эскиза на металл.

3. Нанесение рисунка бочком (лаком) на базе битума, сушка.

4. Электрохимическая травка (травка производится в течение 8–10 часов, в зависимости от размера), вольтаж выпрямителя – 12 V.

5. После электрохимического травления происходит резка припусков и химическое травление.

6. Нанесение контрэмали на противоположную сторону изделия и обжиг. Температура обжига 850°.

1 Подробнее о технологических процессах эмалирования см. на сайте: http://emaliruem.ru/

7. После обжига контрэмали происходит химическая травка и пассивация. Изделие уже готово для основного изготовления рисунка.

8. Нанесение эмали кистью в виде влажной кашицы.

9. Обжиг изделия в муфельной печи при температуре 800–900°.

1 0. За первым обжигом следует шлифовка изделия. В зависимости от состояния эмали происходит последующее выравнивание, обжиг или шлифовка.

1 1. Когда изделие у же готово, на нег о наносят последний слой прозрачной эмали (фондон) и обжигают при 850°.

Состав эмалей очень неодинаков и изменяется в широких пределах в зависимости от назначения. По составу эмали разделяют на прозрачные и глухие (непрозрачные). Глушение осуществляется с добавкой в шихту окиси олова или трехокиси мышьяка в малых количествах.

Эмали варятся в муфельной печи при температуре 1250°. Для получения цветных эмалей сначала готовят основной сплав, а затем к этому бесцветному сплаву добавляют красители (окиси разных металлов) и вновь переплавляют.

Основной сплав:

1. Свинец – 61,5

2. Кремний – 21,8

3. Натрий – 8,8

4. Титан – 2,4

5. Барий – 5,5

Портрет архимандрита Рафаила с духовными чадами. Лицевое шитье

Михаил Мчедлишвили

«Лекарство для души»: иконы-портреты святых и подвижников церкви в технике лицевого шитья

С детства я любил рисовать людей. После окончания художественного училища работал художником-ювелиром. С начала 1980-х гг. стал посещать церковь. Жизнь, который я жил, не нравилась, возникало много проблем духовного характера, начались поиски человека, которому можно было бы полностью довериться. Божьей милостью я встретил архимандрита Рафаила (Карелина), который и по сей день окормляет нашу многочисленную семью. Однажды, находясь в приемной Патриархии, увидел на стене небольшой вышитый Болнийский крест и был просто ошеломлен: неужели нить может такое? С того дня приобрел нитки, иглы и по сей день вышиваю. Первыми работами стали лики древних грузинских подвижников IV в. и сирийских старцев. Архимандрит Рафаил, увидев образ преподобного Шио, благословил мое начинание и сказал: «Запомни, это есть лекарство для твоей души».

До этого времени я уже делал некоторые заказы для Грузинской патриархии – кресты, панагии. Вышивая икону, вспомнил опыт ювелирного дела, гравюры и чеканки. В частности, работая над иконой св. Николая Чудотворца, вышитый лик решил оправить резным серебряным нимбом, украшенным полудрагоценными камнями. Для исполнения замысла использовал шесть солдатских медалей «За отвагу»[859]. Медали были провальцованы и припаяны друг к другу в форме полукруга. Предварительно понадобилось приготовить тщательный карандашный эскиз венца в натуральную величину. Этот эскиз приклеил к серебряной заготовке и по контурам аккуратно вырезал лобзиком. В местах, предварительно обозначенных, были напаяны касты (гнезда) для уже обработанных камней. Отшлифованный и отполированный нимб был завершен гравировкой, оживившей лиственный орнамент.

Еще несколько раз я использовал металл в качестве декора, в частности на иконе Богоматери Владимирской, где лиственный орнамент вырезался и обрабатывался так же, как у Николая Чудотворца. Иначе эта деталь исполнена в оформлении образа Неупиваемой Чаши. Нимб здесь вышит голубым цветом, а сверху прикреплен серебряный, украшенный синими сапфирами венец, который снизу подсвечивается также голубым шитьем. Завершает убор позолоченная корона с жемчугами, аметистами и рубинами. Младенец помещен в золоченую резную, украшенную аметистом чашу.

Среди ювелирных работ мне представляется наиболее удачной панагия в честь архангела Михаила, где были использованы любимые камни духовенства: аметисты, рубины, бирюза, цирконии (всего около двухсот). Нимб на иконе Ильи Пророка – серебряный, с большими полудрагоценными кабошонами из рубинов и аметистов – замыслен в соответствии с «огненной» символикой образа.

Настал момент, когда я отказался от практики украшать образы эффектными деталями, в связи с чем прибавилось ответственности. Перестав пользоваться пяльцами, я стал натягивать холст на подрамник до упругости. Эскиз отныне стал исполняться именно для вышивки, что требовало особой тщательности. Холст желательно иметь мелкозернистой фактуры. Эскиз должен быть на 8–10 % больше, чем задуманная работа, поскольку по причине натяжения нити она будет чуть сжиматься.

Нанеся главные контуры на холст через копировальную бумагу и начав вышивать, я все время корректирую линии, потому что при вышивании отдельных деталей схема может нарушаться и в процессе работы придется что-то менять.

Придерживаюсь определенной схемы: сначала вышивается центральная часть головы, затем заполняются по кругу и другие части лика – тогда почти исключается деформация деталей. Вышитые части желательно закрывать, чтобы, касаясь их рабочей рукой, не запачкать и не свалять уже вышитое. Хорошо, если не придётся работу стирать. Качество ниток желательно предварительно проверить, чтобы при стирке они не полиняли.

Нитки я использую разные. Раньше, в советские времена, когда из-за рубежа ничего не поступало, на Юге можно было достать только отечественное мулине – вот ими и вышивал. Сейчас возможностей больше – лики и руки вышиваю шелком № 65. Орнаменты и цветы выполняю вместе со всей вышивкой. К фону перехожу в конце, техника его вышивания ничем не отличается от основной работы. Если он изобилует деталями, то выполняю сначала его, оставляя по контуру свободные места для деталей, чтобы не случилось перетяжки. Что касается фактуры лика, то мелкие стежки нельзя сильно затягивать, чтобы его не деформировать. Если после окончания работы есть некоторые выпуклости в деталях, то их достаточно просто смочить и выровнять горячим утюгом, при условии, если нитки качественные.

Что касается светового эффекта, то он частично зависит от эскиза и композиции. Желательно, чтобы контуры и основные линии не «ломались», а закруглялись мягко и потом зашивались нитью по форме – таким образом вышитый объем будет обладать световым эффектом. К сожалению, работу после завершения приходится помещать под стекло, что несколько ослабляет достигнутый «световой» эффект.

Все это касается технической стороны. По ходу работы случаются некоторые курьезы, которые со временем преодолеваются, но все же считаю: в работе над иконой главное – благоговейное отношение к той личности, над образом которой трудишься. Святой должен быть все это время в твоем сердце, подвиги его должны удивлять, надо дышать с ним одним воздухом. Я знал и знаю известных художников, так и не сумевших написать ни одной иконы, потому что святой для них – такой же человек, как они сами. Им кажется, что достаточно профессионального опыта. Я знаком с одной известной вышивальщицей, у которой очень неплохо получались натюрморты, а святые образы – не слишком, хотя техника ее была высшего класса. В конце концов она перестала исполнять иконы, думая, что это ее собственное решение, а не проявление высшей воли, ибо главное условие в работе над ними – «общение» художника с небожителями. Каждый образ прежде всего должен быть «вышит» художником в своем сердце. Не случайно Архимандрит Рафаил считает, что мои «соавторы» – это сами святые, которых я вышиваю. Ведь икона создается не для рассматривания, а для молитвенного созерцания, ибо она – встреча с тайной бытия.

Творчество полностью захватило меня. Частое посещение храмов, богослужений, чтение духовной литературы изменили мою жизнь. Святые вошли в нее и навсегда стали мне близкими. Недаром Архимандрит Рафаил говорил: «Будешь работать над образами святых – и они мало-помалу будут преображать твою душу».

В середине 90-х гг. посольство Грузии в России пригласило меня в Москву для проведения выставки, где мы с семьей и задержались на целых 12 лет. В творческом плане московский период стал для меня особым. Изобилие духовной литературы, участие в выставках дали новые идеи. Сегодня я точно могу сказать, что выдержать московский ритм жизни с ее сложными ситуациями помогли мне те святые, над образами которых работал. После нескольких посещений храма Николы в Клёниках, где покоятся мощи св. Алексия Мечева, возникло непреодолимое желание воплотить его образ на фоне Маросейки революционных дней.

Помню, как в храме Троицы в Голенищеве приобрел книжку о житии недавно прославленной Матроны Анемнясевской (Рязанской). Там же в храме была и икона с ее изображением. Ознакомившись с житием блаженной, я был потрясен удивительной жизнью святой, вернее, сплошным подвигом духа. Как можно было, пострадав от родни, потом от власти, остаться на такой духовной высоте. Видно жизнь Божьих угодников непроста, но в искушениях закаляется дух и приобретается смирение. Тогда посещает их благодать Божья. В работе над ее образом я допустил ошибку – страдания, которые ей пришлось пережить, оказались отображенными на лике. Отец Рафаил, увидев работу, сказал, что Матрона всех простила, а у меня этого не видно. Дважды мне пришлось возвращаться к ее образу.

В московский период освоил я и золотное шитье, выполнив образ Спаса Вседержителя. Но сердце мое все-таки лежало к работе обыкновенной гладью – в самой нити достаточно декоративности.

В те же годы возникло желание сделать несколько духовных портретов людей, которых я знаю или знал, потому что жизнь их была удивительна, вызывая во мне чувство благоговения. Не случайно афонский старец Паисий рекомендовал мне работать над образами современных подвижников. Первым в этом ряду стал портрет самого Паисия, который своим духовным опытом и замечательными книгами помогает православным укрепляться в вере и надежде.

Потом я создал портрет блаженной Агриппины, удивительной подвижницы, которую знал долгие годы, полностью исполнившей заповеди любви к Богу и всем людям. Он участвовал в нескольких московских выставках. Не знавшие ее, подходили и спрашивали: кто эта удивительная женщина? В чём успех этой работы, трудно сказать – знаю только, что очень люблю ее и для меня она истинно духовный герой. Затем появился образ схимонахини Александры, долгожительницы, за которой ухаживала Агриппина, – женщины замечательного нравственного благородства – и портрет иеромонаха Василия, основавшего недалеко от Тбилиси монастырь в честь Василия Великого, в котором он без помощника еженощно служит литургию. С благодарностью и душевным трепетом исполнил я два портрета всеми любимого и уважаемого архимандрита Рафаила, истинного соавтора моих работ.

Что касается святых, то иконописец должен помнить, что нимб, который обрамляет их лики, есть символ фаворского света, ибо святой смотрит в наш мир из вечности. Конечно, большая победа для художника, если удается в работе над иконой достичь главной цели – через земное «приоткрыть» небесное, через вещественное – духовное, ведь настоящая икона дает человеку возможность соприкоснуться с вечностью в своем духовном и религиозном опыте.

Иллюстрации

Преображение. Фрагмент. Преображенский храм в Холщевниках. Истринский район Московской области. 2009

Преображение. Фрагмент: фигура апостола Петра. Преображенский храм в Холщевниках. Истринский район Московской области. 2009

Преображение. Фрагмент: голова пророка Иоанна. Преображенский храм в Холщевниках. Истринский район Московской области. 2009

Богородица с предстоящими ангелами. Тимпан. Сионский кафедральный собор. Тбилиси. Грузия. 1989

Апостолы. Фрагмент мозаики «Успение». Храм Трех Святителей в пос. Архангелском. Московская обл. 2006

Вход Господень в Иерусалим. Храм Трех Святителей в пос. Архангельском. 2006

Евангелист Марк. Фрагмент. Снетогорский монастырь. Украина. 2005

Пророк Иеремия. Трехсвятительская церковь. 2006

Встреча Марии и Елизаветы. Горненский монастырь в Иерусалиме. 2006

Воскресение. Сошествие во ад. Церковь свт. Николая на Николиной горе. Московская обл. 2004

Иоанн Предтеча. Горненский монастырь в Иерусалиме. 2006

Благовещение

Преображение

Апостол Петр. Фрагмент из алтарной преграды церкви Рождества Иоанна Предтечи во Пскове

Спаситель. Фрагмент из алтарной преграды церкви Рождества Иоанна Предтечи во Пскове

Распятие

Распятие. Голова Христа

Оплакивание. Плащаница

Богоматерь «Петровская»

Иоанн Предтеча

Святой Николай

Богоматерь с младенцем

Святой Афанасий Ковровский

Начальные стадии написания лика старца. Стенопись. 2008

Завершающие стадии написания лика старца. Стенопись. 2008

Начальные стадии написания образа Спасителя. Конха храма свт. Николая в Вене. 2007

Завершающие стадии написания образа Спасителя. Конха храма свт. Николая в Вене. 2007

Примеры стадий работы над ликом в иконе. 2004-2005 г.

Примеры стадий работы над настенной росписью (вверху-Афон, мон. Симона Петра, 2007-2008 гг.) и иконой (внизу).

Начальные стадии написания лика Богородицы. Учебное пособие. 2005

Завершающие стадии написания лика Богородицы. Учебное пособие. 2005

Начальные стадии изображения ангела (символ евангелиста Матфея). Роспись конхи храма свт. Николая в Вене. 2007

Завершающие стадии изображения ангела (символ евангелиста Матфея). Роспись конхи храма свт. Николая в Вене. 2007

Подготовительные рисунки ликов на картоне. Эскизы для росписи храма свт. Николая в Вене. 2006

Стадия нанесения послойного рисунка на лики пророков и завершающие стадии. 2007

Благовещение. Церковь Святой Троицы в Тбилиси. 2007–2009

Рождество Богородицы с Деисусом. Церковь Святой Троицы в Тбилиси. 2007–2009

Евангельский цикл. Фрагмент интерьера церкви Святой Троицы в Тбилиси. 2007–2009

Иисус Христос укрощает бурю

Вход Господень в Иерусалим

Успение Пресвятой Богородицы

Оплакивание

Нагорная проповедь

Поругание Христа

Жены-мироносицы у Гроба Господня

Св. равноапостольная Нина. Домовая церковь в Галерее Церетели

Распятие

Свт. Василий Великий. 2003

Св. Илья Пророк. 1987

Архангел Гавриил. 1985

Свт. Спиридон Тримифунтский. 2000

Св. Симеон Столпник. 1993

Схиигумен Савва. 2009

Св. Ксения Петербургская. 1999

Св. Григорий Хандзийский. 2005

Свмч. Алексей Мечев. 2008

Схимонахиня Александра. 2009

Послушница Агриппина. 2008

Иеромонах Василий (Антадзе). Фрагмент: храм

Иеромонах Василий (Антадзе). 2009

Архимандрит Рафаил Карелин. 2008–2009

Св. Иоанн Кронштадский. 2008–2009

Блаженный старец Гавриил. 2009

Схимонах Георгий. 2011

Сноски

1

Кай Плиний Секунд. Естественная история ископаемых тел, переложенная на Российский язык в азбучном порядке, примечаниями дополненная трудами В. Севергина. СПб., 1819.

2

Вопросы техники в naturaius historia Плиния Старшего // Вестник древней истории / Пер. с лат. Г. Тараняна. 1946. № 3. С. 267–339.

3

Витрувий. Десять книг об архитектуре / Пер. Ф. А. Петровского. М., 1936. Т. I. С. 139, 190–209.

4

Ерминия или Наставление в живописном искусстве, составленное иеромонахом и живописцем Дионисием Фурнаграфиотом, 170I–1733 гг. // Труды Киевской духовной академии / Пер. с греч. Порфирия Успенского. 1868. Т. 1. № 2. С. 269–315.

5

Агеев П. Я. Старинные руководства по технике живописи // Вестник изящных искусств. 1887. Т. 5. С. 509–574; 1888. Т. 6. С. 407–432; 1889. Т. 7. С. 159–193; 1890. Т. 8. С. 182–210, 241–266, 487–501.

6

Манускрипт Ираклия «Об искусствах и красках римлян VIII–IX вв.» // Сообщения ВЦНИЛКР / Пер. А. В. Виннера и Н. Е. Елисеевой. 1961. № 4. С. 23–59.

7

Манускрипт Теофила «Записка о разных искусствах» // Сообщения ВЦНИЛКР / Пер. А. А. Морозова и С. Е. Октябревой. 1963. № 7. С. 66–185.

8

Skovran A. Uvod u istoriju slikarekih prirucnika // Зборник заштите споменика културе. Београд, 1958. Т. 9. С. 39–48.

9

Ченнини Ченнино. Книга об искусстве или Трактат о живописи / Пер. с итал. А. Н. Лу жец к о й. М., 1933.

10

Альберти Леон Батист. Десять книг о зодчестве / Пер. Б. П. Зубова. M., 1935. T. I. С. 6 3 – 6 7, 19 6 – 19 8.

11

Бергер Э. Техника фрески и техника сграффито / Пер. с нем. П. 3. М., 1930.

12

Филимонов Г. Д. Иконописный подлинник новгородской редакции по софийскому списку конца XVI века с вариантами из списков Забелина и Филимонова // Сборник Общества древнерусского искусства на 1873 г. М., 1873. Разд. «Материалы». С. 1–33.

13

Петров Н. И. Типик о церковном и о настенном письме епископа Нектария из сербского града Велеса 1599 года и значение его в истории русской иконописи // Записки имп. Русского археологического общества. Новая серия. СПб., 1899.

14

Калайдович К., Строев П. Обстоятельное описание славяно-российских рукописей, хранящихся в Москве, в библиотеке… гр. Ф. А. Толстова. М., 1825. С. 140–142, 247.

15

Забелин И. Материалы для истории русской иконописи // Временник имп. Московского общества истории и древностей российских. М., 1850. Кн. 7. С. 1–128.

16

Григоров Д. А. Техника фресковой живописи по русскому иконописному подлиннику // Записки имп. Русского археологического общества. Новая серия. СПб., 1888. Т. 3. Вып. 3/4. С. 414–423.

17

Симони П. К истории обихода книгописца, переплетчика и иконного писца при книжном и иконном строении. СПб., 1906. Вып. 1. (Памятники древней письменности и искусства; Т. 161).

18

Фигуровский Н. А. Об одном старинном русском сборнике химических рецептов // Труды Института истории естествознания. М.; Л., 1948. Т. 2. С. 247.

19

Забелин И. Домашний быт русских царей прежнего времени // Отечественные записки. М., 1854. // Т. 97. Отд. 2. С. 94–136.

20

Успенск ий А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII в. М., 1914. Т. 3.

21

Успенский A.И. Царские иконописцы и живописцы XVII в.: Словарь // Вестник археологии и истории. М., 1906. Вып. 17. С. 1–83; 1909; Вып. 18. Отд. 2. С. 48–128; Записки Московского археологического института. М., 1910. Т. 2. С. 402.

22

Успенский А. И. Словарь патриарших иконописцев // Записки Московского археологического института. М., 1917. Т. 30.

23

Викторов А. А. Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов. М., 1883. Вып. 2.

24

Оглоблин Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1692–1768 гг.). М., 1897. Ч. 2. С. 121.

25

Довнар-Запольский М. Торговля и промышленность Москвы XVI–XVIII вв. М., 1910. С. 25, 65, 67.

26

Таможенные книги Московского государства XVII в. М.; Л., 1950. Т. 1; 1951. Т. 2; 1951. Т. 3.

27

Памятники дипломатических сношений Древней России с державами иностранными. 2-е изд. СПб., 1867. Т. 8.

28

Кильбургер И. Краткое известие о русской торговле, каким образом оная производилась через всю Россию в 1674 г. СПб., 1820.

29

Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алепским (пер. с араб. Г. Муркоса) // Чтения в имп. Обществе истории и древностей российских при Московском Университете. М., 1898. Кн. 3. Разд. 3. Материалы иностранные. С. 33.

30

Повесть о Евфимии // Памятники старинной русской литературы. СПб., 1862. Вып. 4. С. 21.

31

Эпифаний Премудрый. Послание Кириллу (ок. 1415 г.) // Мастера искусств об искусстве. М., 1969. Т. 6. С. 28.

32

Сахаров И. П. Исследования о русском иконописании. СПб., 1849. Кн.1–2.

33

Дурново Л. А. Техника древнерусской живописи // Материалы по технике и методам реставрации древнерусской живописи. Л., 1926. С. 13.

34

Киплик Д. И. Техника живописи. 5-е изд. М.; Л., 1948.

35

Киплик Д. И. К вопросу об установлении правильной терминологии в живописном деле // Малярное дело. 1931. № 3. С. 39–41.

36

Щавинский B. A. Очерки по истории техники живописи и технологии красок в древней Руси. М.; Л., 1935. (Известия Гос. Академии истории материальной культуры).

37

Гапоненко Т. Г. Монументальная живопись в ее прошлом и настоящем. М.; Л., 1931.

38

Чернышев Н. М. Техника стенных росписей. М., 1930.

39

Чернышев Н. М. Искусство фрески в древней Руси: Материалы к изучению древнерусских фресок. М., 1954.

40

Толмачевская Н. М. О живописно-технических методах древней фрески // Архитектура и строительство. 1947. № 8. С. 18.

41

Крестов М. А., Пшеницын П. Л., Толстихина К. И. Техника фрески: Материалы по технической подготовке стенной росписи фреской: Штукатурка и краски. М., 1941.

42

Чернов В. В. Лакокрасочная техника в архитектуре: Справочное пособие для архитекторов и строителей. М., 1941.

43

Домбровская E.А. О заболеваниях древней фресковой живописи и методах ее реставрации // Практика реставрационных работ. Сб. 1. М., 1950. С. 193–208.

44

Дмитриев Ю.Н. Заметки по технике русских стенных росписей Х – XII вв. (живопись, мозаика) // Ежегодник Института истории искусств. М., 1954. С. 238–278.

45

Виннер А. В. Фресковая и темперная живопись: Материалы и техника древнерусской стенной живописи XI–XVII вв. М.; Л., 1948. Вып. 2.

46

Виннер А. В. Материалы и техника монументально-декоративной живописи. М., 1953.

47

Фармаковский М. В. Консервация и реставрация музейных коллекций. М., 1947. С. 113 –115. (Научно-исследовательский институт краеведческой и музейной работы).

48

Тютюнник В.В. Материалы и техника живописи. М., 1962.

49

Филатов В.B. Techniques de la peinture mural en Russie. Седьмая Генеральная конференция Комитета по лабораториям музеев и Подкомитета по реставрации живописи Международного совета музеев. США, 16/IX–3/X1965.

50

Филатов В. В. Техника стенной живописи в России: (Реферат доклада) // Сообщения ВЦНИЛКР. Приложение 4. М., 1969. С. 129–135.

51

Филатов В. В. К истории техники стенной живописи в России // Древнерусское искусство: Художественная культура Пскова. М., 1968. С. 51–84.

52

Бодуэн П. Техника фресковой живописи / Пер. А. Н. Тихомировой. М., 1938.

53

Сланский Б. Техника живописи / Пер. с чеш. М. С. Гольдштейна. М., 1962.

54

Филиппо П. Основные исторические этапы техники стенной живописи // Сообщения ВЦНИЛКР. Приложение 3. М., 1963. Вып.3. С. 3–38.

55

Прашков Л. П. Техника и материали на стенната живопис от XI в. в костицата при Бачковския монастир // Изкуство. 1965. К н. 5. С. 24 – 32.

56

Прашков Л. П. Нови данни за стенописита в църквата «св. Георги» в София // Изкуство. 1966. Кн. 10. С. 32–35.

57

Прашков Л. П. Техника и материалы Болгарской монументальной живописи XIII в. // Association international d'etudes des sud-est Europen, I-е congrees international dee etudes Balkaniques et Sud-est Europeenes. Sofi a, 28/VIII–11/X, 1966. Resumes des communications, IX, Etnographie; X. Arts (Supplement). Sofi a. P. 15–19.

58

Прашков Л.П. Техника и материали на стенната живопиc в църквата св. Четыредеcет мъченици в гр. Велико Търново // Музеи и памятници на културата. 1966. К н. 2. С. 6 –13.

59

Прашков Л. П. Изследване на материалите и техниката на произведения на изкуство // Музеи и паметници на културата. 1965. Кн. 4. С. 39–49.

60

Прашков Л., Желнинская З. Исследование пигментов некоторых памятников средневековой болгарской монументальной живописи // Сообщения ВЦНИЛКР. М., 1970. № 26. С. 141–154.

61

Прашков Л. П. Материалы и техника болгарской монументальной живописи с конца XII по конец XIV века: Автореф. дис. … канд. искусствоведения. М., 1967 (МГУ. Исторический факультет. Кафедра истории зарубежного искусства).

62

Petr F. Nastenne mal’by. Bratislava, 1954.

63

Rosa L. La tecnica della pittura dai tempi preistoriсi ad oggi. 1-a edizione, Milano, 1937. Z-a edizione. 1949. C. 59–63.

64

Plesters J. Mall painting materials. Ch. IX // The Church of Hagia Sophia at Trabizond. Edinburg, 1968.

65

Wehlte K. Wandmalerei. Ravensburg, 1962.

66

Mole W. Sztuka bizantyjsko-rusko. Historia setuk polskiej. Krakow, 1962. T. 1.

67

Lebiedzianska L. Freski z Suprasla. Biazystok., 1968.

68

Rudniewski P., Samborski M. Problemy ewuzane z pracami Konserwatorskimi prozy kaplicy Sw.Trojcy na zamku w Lubline // Qchrona zabytkow. 1968. N. 3. S. 17.

69

Zalewski W. Koncerwacja freskow w prezbiterium Kolegiaty wislickiej // Ochrona zabitkow. 1968. N. 3. S. 46.

70

Suder J. Badania technik malowide sciennych z XIV i XV wieku na terenie Malopolski historycznej // Ochona zabytkow. 1962. N. 1.

71

Rudniewski P. Technika malowiede bizantyjsko-ruskich na przykadzie polichromii sciennych w Lublinie i Supraslu // Biblioteka muzealnictwa i Ochrona Zabitkow. Ser. B. T. 11. Warczawa, 1965. S. 96–102.

72

Stawicki St. Technika sciennych malowidel bizantyjsko-ruskich // Ochnona Zabitkow. 1970. N. 4. С. 267–278; 1971, N. 1. S. 9–24.

73

Augusti S.J. Colori Pompeiani. Roma, 1967.

74

Wohlfart H. Mittelalterliche Pigmente // Maltechnik. 1966. N. 3. С. 65–71.

75

Raft A. About Theophilus blue colour «lazure» // Conservation. 1968. Vol. 13. N. 1. P. 1–6.

76

Соловьев М. Обновление кремлевских святынь // Живописное обозрение. 1882. № 46. С. 736–739.

77

Суслов В. В. Краткое изложение исследований Новгородского Софийского собора за время работ по реставрации его c 1-го июня 1893 по 4-е марта 1894 года // Зодчий. 1894. № 11. С. 85–89.

78

Штендер Г. М. К вопросу об архитектуре малых форм Софии новгородской // Древнерусское искусство: Художественная культура Новгорода. М., 1968. С. 83–107.

79

Филатов В. В. Манера живописи и первоначальный колорит росписи в барабане Софийского собора // Византи я. Южные славяне и древняя Русь. Западная Европа: Искусство и культура. М., 1973. С. 211–215.

80

Брюсова В.Г. К истории стенописи Софийского собора Новгорода, фрески Мартирьевской паперти // Древнерусское искусство: Художественная культура Новгорода. М., 1968. С. 108–124.

81

Монгайт А. Л. Раскопки в Мартирьевской паперти Софийского собора в Новгороде // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. М.; Л., 1949. Вып. 24. С. 92–104.

82

Макаренко М. Найданiшна стiнопись княжоi Украiни // Украiна: Науковий трьохмiсячник. Киiв, 1924. Кн. ½. С. 12.

83

Юкин П., Некрасов К. Фреск и и мозаики Софийского собора в Киеве и их расчистка // Советское искусство. 1937, 5 апреля, 5 мая.

84

Логвин Г. Н. София киевская. Киев, 1971. С. 31–45.

85

Грабарь И. Э. Роспись Дмитриевского собора во Владимире // Русское искусство. 1923. № 2/3. С. 41–47.

86

И. Э. Грабарь о древнерусском искусстве. М., 1966. С.47–67.

87

Анисимов А. И. Домонгольский период древнерусской живописи // Вопросы реставрации. М., 1928. Т. 2. С. 102–180.

88

Лазарев В. Н. Живопись Владимиро-Суздальской Руси // История русского искусства. М., 1953. Т. 1. С. 450–456.

89

Лазарев В. Н. История византийской живописи. М., 1947. Т. 1. С. 123–124.

90

Сычев Н. П. К истории росписи Дмитриевского собора во Владимире // Памятники культуры. Исследование и реставрация. М., 1959. Вып. 1. С. 143–177.

91

Артамонов М. И. Мастера Нередицы // Новгородский исторический сборник. Новгород, 1939. Вып. 5. С. 33–47.

92

Артамонов М. И. Один из стилей монументальной живописи XII – XIII вв. // Гос. Академия истории материальной культуры. Бюро по делам аспирантов. Сб. 1. Л., 1929. С. 53.

93

Бетин А. В. Реставрация настенных росписей Успенской церкви в селе Милётово // Древнерусское искусство: Художественная культура Пскова. М., 1968. С. 220–223.

94

Филатов B.B., Шептюков А. П. Фрагмент наружной росписи стен Успенского собора Киево-Печерской лавры // Сообщени я ВЦНИ ЛК Р. М., 1971. № 27. С. 202–206.

95

Мон гайт А.Л. Фреск и Спасо-Евфросиниевского монастыря в Полоцке // Культура древней Руси. М., 1966. С. 137–140.

96

Сычев Н. П. Предполагаемое изображение жены Юрия Долгорукого // Сообщения Института истории искусств. М.; Л., 1951. T. 1. С. 51–62.

97

Варганов А. Д. Фрески XI – XIII вв. в суздальском соборе // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. М.; Л., 1940. Вып. 5. С. 40.

98

Воронин Н. Н. Памятники смоленского искусства XII в. // Краткие сообщения Института археологии. М., 1965. Вып. 104. С. 34.

99

Воронин Н. Н. Смоленская живопись XII в. // Творчество. 1963. № 9. С. 16–17.

100

Шейнина Е. Г. Методика снятия стенных росписей храма XII в. в Смоленске // Краткие сообщения Института археологии. М., 1965. Вып. 104. С. 32–37.

101

Брюсова В. Г. Вновь открытые фрески церкви архангела Михаила в Смоленске // Культура и искусство древней Руси. Л., 1967. С. 82–89.

102

Чураков С. С. Андрей Рублев и Даниил Черны й // Искусство. 1964. № 9. С. 61.

103

Лазарев В. Н. Древнерусские художники и методы их работы // Древнерусское искусство XV – начала XVI в. М., 1963. C. 7–21.

104

Гусев H.B. Некоторые приемы построения композиций в древнерусской живописи XI – XVII вв. // Древнерусское искусство: Художественная культура Новгорода. М., 1968. С. 126–139.

105

Филатов В. В. Художественно-технологические особенности росписи Дмитриевского собора во Владимире // Древнерусское искусство: Художественная культура домонгольской Руси. М., 1972. С. 141–161.

106

Коротков Н. П. Химический анализ грунтов древнерусских фресок XI – XVII веков. М., 1929.

107

Лукьянов П. М. История химических промыслов и химической промышленности в России до конца XIX века. М., 1955. Т. 4.

108

Георгиевский В. Фрески Ферапонтова монастыря. СПб., 1911.

109

Лукьянов П. М. Краски древней Руси // Природа. 1956. № 11. С. 77–82.

110

Филатов В. В. Технико-технологические особенности росписи диаконника московского Архангельского собора // Сообщения ВЦНИЛКР. М., 1972. № 28. С. 174–182.

111

Филатов В. В. Применение физических методов исследования при изучении стенной живописи // Сообщени я ВЦНИЛК Р. М., 1969. № 24/25. С. 50 –58.

112

Филатов В. В. Аналитические методы исследования красок монументальной живописи // Сообщения Научно-методического совета по охране памятников Министерства культуры СССР. М., 1970. Вып. 6. С. 10–19.

113

Гильгендорф И. Н. Выявление невидимых фресковых надписей ультрафиолетовыми и инфракрасными лучами // Сообщения ВЦНИ ЛК Р. М., 1975. № 29. С. 12–21.

114

Филатов В. В. Особенности техники и состояния снетогорских росписей // Сообщения Института истории искусств. М., 1957. Вып. 8. С. 78–112.

115

Филатов В. В. Фрагмент фрески ц. Рождества Богородицы в селе Городня // Древнерусское искусство: Художественна я культура Москвы и примыкающих к ней княжеств XIV – XVI вв. М., 1970. С. 359–363.

116

Филатов В. В. Применение микроскопии для исследования штукатурок стенных росписей // Сообщения ВЦНИЛКР. М., 1975. № 1 (31). Художественное наследие. Хранение, исследование, реставрация. С. 26–33.

117

Юнг В. Н., Пантелеев А. С., Бубенин И. Г. Карбонатна я известь как вяжущее вещество // Сборник статей по строительным материалам. М., 1955. С. 39–46.

118

Юнг В. Н. О древнерусских строительных растворах // Сборник научных работ по вяжущим материалам. М., 1949. С. 226–257.

119

Юнг В. Н. Основы технологии вяжущих веществ. М., 1951.

120

Лысин Б.C., Корни лович Ю.Е. Исследование древних киевских строительных растворов // Сборник научных работ по химии и технологии силикатов. М., 1956. С. 83–94.

121

Генцы Ю., Левина Т. Строительные материалы, применяемые в некоторых памятниках архитектуры древнего Новгорода // Научные работы студентов. Л.; М., 1958. С. 14–19. (Ленингр. ин-т строит. индустрии).

122

Значко-Яворский И. Л., Белик Я. Г., Иллиминская В.Т. Экспериментальное исследование древних строительных растворов и вяжущих веществ // Советская археология. 1959. № 4. С. 140–152.

123

Значко-Яворский И. Л. Очерки истории вяжущих веществ от древнейших времен до середины XIX века. М.; Л., 1963.

124

Варганов А. Д. Обжигательные печи XI – XII вв. в Суздале // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. М.; Л., 1956. Вып. 65. С. 49–54.

125

Пантелеев А. С. Карбонатные вяжущие вещества // Сборник трудов по химии и технологии силикатов. М., 1957. С. 220.

126

Кул ьметов B.M. Свойства и твердение доломитовой извести неполногообжига // Труды Горьковского индустриального института. 1948. Т. 4. Вып. 9.

127

Прим. редактора – имеются в виду работы 1967–1976 гг.

128

Толстихина К. И. Природные пигменты Советского Союза, их обогащение и применение. М., 1963.

129

Розанов Ю. А., Толстихина К. И. Природные пигменты РСФСР. М., 1947.

130

Левашова В. П. Добывание и использование вспомогательных производственных материалов // Труды Гос. исторического музея. М., 1959. Вып. 33. С. 94 –104.

131

Чернышев Н. М. Искусство фрески в древней Руси: Материалы к изучению древнерусских фресок. М., 1954. С. 30.

132

Симони П. К истории обихода книгописца, переплетчика и иконного писца при книжном и иконном с троении // Памятники древней письменнос ти и иск усства. CLXI. 1906.

133

Киплик Д. И. Техника живописи. М.; Л., 1950. С. 419–421.

134

Осташенко Е. Я. Андрей Рублев. Палеологовские традиции в московской живописи конца XIV – первой трети XV века. М., 2005. С. 38.

135

Приведем лишь некоторые самые общие сравнения, буквально «лежащие на поверхности». Выбранные нами произведения, как нам представляется, легко сопоставимы по композиционным, типологическим, физиогномическим и художественным параметрам. Например, центральный образ Спаса из икон Звенигородского чина, его типология и образный строй, в полной мере сопоставим с образом Праотца Авраама из композиции «Лоно Авраамово» на малом своде; а лик архангела из того же чина – с ликом Святителя Льва, Папы Римского из стенописи жертвенника. Возьмем другой пример: композиция иконы «Троица» идентична трехфигурной композиции из люнеты южного нефа с изображением Богоматери на престоле и двух поклоняющихся Ей ангелов, а типология центрального ангела Троицы сравнима с ликом ангела из композиции Страшного суда, изображенного между евангелистами Лукой и Марком. Далее, отметим типологические совпадения центрального образа архангела Михаила на храмовой иконе из московского Архангельского собора с ликом «Ангела, трубящего вниз», находящегося на склоне западной арки. Лик младенца Христа на иконе Владимирской Богоматери сродни образам ангелов из композиции Страшного суда (например, лик ангела, стоящего между ап. Матфеем и Лукой). Кроме того, с образами владимирских стенописей перекликаются не только иконы левой, традиционно «рублевской» половины праздников Благовещенского собора Кремля, например: толпа фарисеев и саддукеев в иконе «Воскрешение Лазаря» и композиция «Шествие праведников» (епископы и преподобные) на стене под малым сводом или образы иконы «Сретение» и композиция «Шествие св. жен» на южном столбе центрального нефа, но также иконы правой части того же праздничного чина. Например, ветхозаветные праведники в иконе «Сошествие во ад» и композиция «Идут святые в рай», расположенная в южном нефе (недаром И. Э. Грабарь не исключал участие Даниила в совместной работе обоих мастеров над иконами благовещенских Праздников, поскольку, согласно его атрибуции, живопись малого свода в южном нефе была исполнена этим старшим мастером (см.: Грабарь И.Э. Андрей Рублев // Вопросы реставрации. М., 1926. Вып. I.; переиздание: Грабарь И. Э. Андрей Рублев: Очерк творчества художника по данным реставрационных работ 1918–1925 гг. // Грабарь И. О древнерусском искусстве: [Сб. ст.]./ Сост. О. И. Подобедова. М., 1966. С. 112–208). С образами стенописей особенно сопоставимы миниатюры выдающихся московских рукописей группы Евангелия Хитрово, созданные, по-видимому, в Москве около 140 0 г. для известных храмов, в том числе, возможно, кремлевских. Это в первую очередь выходная миниатюра Евангелия из Андроникова монастыря с образом Христа во Славе, тождественная образу Спаса в Силах из композиции Страшного суда росписи. То же самое можно сказать о миниатюрах самого Евангелия Хитрово. Так, образы четырех евангелистов: Иоанна, Матфея, Марка и Луки – сопоставимы с одноименными образами апостолов, расположенными по обеим сторонам большого свода.

136

Сжатая, но емкая оценка этого явления, а также исчерпывающая библиография научной литературы даны О. С. Поповой в ее статье: Попова О. С. Некоторые проблемы позднего византийского искусства: Образы святых жен, Марины и Анастасии // Древнерусское искусство: Византия и Древняя Русь: К 100-летию А. Н. Грабара. СПб., 1999. С. 348–358 (далее ДРИ).

137

Это в первую очередь росписи новгородской церкви Рождества Христова «на Красном поле» («на кладбище»), исполненные, вероятно, балканскими мастерами после 1380 г.; погибшие росписи другой новгородской церкви – Михаила Архангела, созданные в начале XV в. также, вероятно, приезжими греческими мастерами; росписи ц. Св. Троицы в сербском монастыре Манасия (Ресава), исполненные солунскими мастерами во втором десятилетии XV в.; росписи греческой церкви Св. Троицы в монастыре Пантанассы Мистра, 1428 г., и мн. др.

138

Источниковедческий подход, нередко вопреки очевидным результатам стилистического анализа, полученным при исследовании памятника многими поколениями ученых, оказывается предпочтительнее, например, для Л. А. Щенниковой при отборе собственно «авторских» произведений из всего, что собрано отечественной наукой прошлого столетия в качестве творческого наследия Андрея Рублева, провоцируя квазиобъективное стремление «научно» обосновать подлинность произведений средневекового художника (имперсональных по сути) на основании сохранившихся летописных документов, нередко легендарных (см.: Щенникова Л. А. Творения преподобного Андрея Рублева и иконописцев великокняжеской Москвы. М., 2006).

139

Троицкая летопись. М., 1950. С. 466: «В лето 6916/1408… мая 25 начаша подписывати церковь каменую великую съборную святая Богородица иже во Владимире повелением князя великаго, а мастеры Данило иконник да Андрей Рублев».

140

Систематическое раскрытие росписей 1408 г. началось еще в 1882 г., первая научная реставрация была осуществлена в 1918 г.; второй этап проводился в 1950–1952 гг.; третий цикл реставрационных работ приходится на 1974–1983 гг.

141

Чураков С. С. Андрей Рублев и Даниил Черный // Искусство. М., 1964. № 9. С. 61–69; Советская археология. М., 1966. № 1. С. 92–107.

142

Лазарев В. Н. Андрей Рублев и его школа. М., 1966. С. 27.

143

Смирнова Э. С. Миниатюристы Евангелия Хитрово // Хризограф: Сб. статей кюбилею Г. З. Быковой. М., 2003. С. 107–128.

144

См. ссылку на их труды в монографии Е. Я. Осташенко: Осташенко Е. Я. Андрей Рублев: Палеологовские традиции в московской живописи конца XVI – первой трети XV века. М., 2005. С. 103.

145

Яковлева А. И. «Ерминия» Дионисия из Фурны и техника икон Феофана Грека // Древнерусское искусство. XIV–XV вв. М., 1984. С. 7–25; Она же. Техника живописи иконы «Эммануил с архангелами» второй половины XII в. из собрания ГТГ // Музей № 8. М., 1987.; Лелекова О.В. Иконостас Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря 1947 г.: Исследование и реставрация. М., 1988. С. 72; Наумова М. М. Исследование красочного слоя икон из иконостаса Благовещенского собора Московского Кремля // Древнерусское искусство XIV–XV вв. М., 1984. С. 26–29; перепечатано: Наумова М.М. Техника средневековой живописи. Современное представление по результатам исследования. М., 1998. С. 31–36; Мокрецова И. П., Наумова М. М., Киреева В. Н., Добрынина Э. Н., Фонкич Б. Л. Материалы и техника византийской рукописной книги. М., 2003. С. 49–53.

146

Сарабьянов В. Д. Мастера фресок Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря и методы их работы // Хризограф: Сб. статей к юбилею Г. З. Быковой. М., 20 03. С. 57–69.

147

Лелекова О. В., Наумова М. М. Состояние и проблема реставрации росписи 1408 г. в Успенском соборе Владимира // Проблемы реставрации памятников монументальной живописи. М., 1987. С. 67–87.

148

Там же. С. 72.

149

Плугин В. А. Мировоззрение Андрея Рублева: (Некоторые проблемы): Древнерусская живопись как исторический источник. М., 1974. С. 47–78.

150

Осташенко Е.Я. Указ. соч. С. 103.

151

Лелекова О. В., Наумова М. М. Указ. соч. С. 72.

152

Там же.

153

Она сложилась в результате многолетнего опыта наблюдения красочной поверхности различных образцов древнерусской и византийской живописи и сопоставления этих данных с описаниями приемов личного письма, сохранившимися в различных средневековых трактатах по технике живописи, особенно в греческой «Ерминии». См.: Яковлева А. И. «Ермини я» Диониси я из Фурны и техника икон Феофа на Грека // ДРИ: XIV–X V вв. М., 1984. С. 7–25; Она же. Приемы письма древнерусской живописи (домонгольский период): Дис. … канд. искусствовед. М., 1987. Т. I; II (Приложение); Она же. Методика наблюдения приемов личного письма в средневековой живописи // Сборник трудов отдела научной реставрации и консервации Государственного музея-заповедника «Московский Кремль». М., 2004. Вып. I. С. 52.

154

Лелекова О. В., Наумова М. М. Указ. соч. С. 73–74.

155

Там же. С. 75.

156

Перцев Н. В. О некоторых приемах изображения лица в древнерусской станковой живописи XII–XIII вв. // Сообщения Государственного Русского музея. Л., 1964. Вып. VIII. С. 89–92.

157

Яковлева А. И. Приемы личного письма в русской живописи XII–XIII вв. // ДРИ: XI–XVII вв. М., 1980. С. 34–44; Она же. Приемы письма древнерусской живописи (домонгольский период): Автореф. дис. … канд. искусствовед. М., 1986.

158

Яковлева А. И. «Ерминия» Дионисия из Фурны и техника икон Феофана Грека // ДРИ: XIV–XV вв. М., 1984. С. 7–25.

159

Demus O. Romanesque mural painting. London, 1968. P. 38–40.

160

Лазарев В. Н. О методе сотрудничества византийских и русских мастеров // Лазарев В. Н. Русская средневековая живопись. М., 1970. С. 140–149; Филатов В.В. К истории техники стенной живописи в России // ДРИ: Художественная культура Пскова. М., 1968. С. 51–84.

161

«Великий мастер линии» называл его С. С. Чураков. См.: Советская археология. М., 1966. № 1. С. 98.

162

Никифораки Н. А. «Троица» Андрея Рублева в свете новейших исследований // Искусство. М., 1976. № 3. С. 57–61.

163

Например, мы видим одинаковую форму бровей, представляющих собой две тонкие дуги, похожую форму миндалины – продолговатой и асимметричной, разомкнутой около слезника. Правда, в росписи это последнее свойство проявляется более четко и последовательно, в то время как в иконе оно читается только в одной правой глазнице. Отметим также идентичное взаимоотношение двух типов рисунка (нижнего и верхнего), их игру, что может восприниматься как небольшое несовпадение в очерке глазной миндалины, но, как показывает анализ лика архангела на кремлевской иконе, является своеобразным приемом, при котором в художественном целом учитывается оптическое смешение слоев, что дает определенный пространственный эффект, поскольку линии внутреннего черного рисунка просвечивают зеленоватыми размытыми линиями изнутри из-под полупрозрачных красочных слоев желтых охр и работают как легкая живописная тень. В росписи нет оптической игры линий на просвет, глазница моделирована при помощи двух стадий верхнего рисунка, но аналогичная пространственная игра формы создается за счет разницы фактуры – размытого красно-коричневого и графичного темно-коричневого. Отметим еще одну похожую деталь: рисунок вилки переносицы, переходящий в вертикаль линии носа, в котором можно отметить похожий принцип изменения ритма в прорисовке линии. В иконе, как и в росписи, практически в одном и том же месте, у конца переносицы, мы видим утолщение штриха. В иконе – с капелькой краски на конце, что говорит о приостановке движения кисти; далее идет волнистый и колеблющийся штрих, который связан с волнением руки, с попыткой художника отрегулировать и ввести линию этой сложной формы в нужное русло. Возможно, в дальнейшем он перекрывался контуром, который выправлял и скрывал эти микроколебания, но описи в этом лике сохранились не полностью. Отметим, что рисунок стенописи композиции жертвенника в данном случае более идеален. Если построить мысленную шкалу идеальности рисунка, т. е. рисунка, в котором зрительно не чувствуется никакой форсированности темпа работы, проявляющейся, как правило, в энергичном нажиме, в вариациях толщины штриха, в прерывистости линии, но в котором на редкость все плавно, идеально ровно и тонко и нет исправлений, перебивов ритма, а также практически отсутствуют капли на конце мазка, что говорит об идеальном расчете объема краски, взятой на кисть, то на первом месте среди памятников рублевского круга должны стоять иконы Звенигородского чина, затем близкие им росписи 14 08 г.

164

Опыт технологического изучения византийской миниатюры, исключительное сходство приемов которой с приемами стенописи, не раз подчеркивалось специалистами, подсказывает, что элементарность, даже небрежность предварительного рисунка в этих техниках практически никак не влияет на качество живописного образа. Законченный художественный образ может без всякого ущерба предстать классическим, подробно выписанным, с аккуратными, почти каллиграфическими внешними контурами и отличаться отменным мастерством. См.: Мокрецова И. П., Наумова М. М. и др. Указ. соч. С. 53.

165

См.: Дмитриев Ю. Н. Заметки по технике русских стенных росписей XI–XII веков // Ежегодник Института истории искусства: Живопись и архитектура. М., 1954. С. 238–279.

166

Winfi eld D. C. Middle and Later Byzantine wall Painting Methods (a comparative study) // DOP. Cambridge, Mass., 1968. Vol. 22. P. 80–99.

167

Мокрецова И. П., Наумова М. М. и др. Указ. соч. С. 49.

168

Так, в одной части росписей, например в композиции Страшного суда, мы встречаем лица и с круглым разрезом глаз, и с продолговатым рисунком глазной миндалины. Круглая глазница может сочетаться и с загнутым крупным носом, и с острым тоненьким, и с рельефно выписанным завершением носа; то же относится и к миндалевидной глазнице; далее, одновременно встречаются и мягко скругленный изящный подбородок, и массивно утяжеленный; симметричные и асимметричные глазницы, подробно выписанная ушная раковина и обобщенная условная форма. Бывает, что в рисунке глазницы цветной ирис то прикреплен к верхнему веку, то распространяется на всю высоту миндалины, и т. д. Можно насчитать несколько вариантов в рисунке бровей, уст, кистей рук, кончиков пальцев, стоп ног. Когда начинаешь задумываться о таком разнообразии форм и свободе их варьирования мастерами владимирских росписей, то понимаешь, что перед нами очень живое искусство, не застывшее, но постоянно меняющееся, ищущее разнообразные способы воплощения своих задач. Возможно, многообразие физиогномики – это тонко дифференцированное знание иконографии, прекрасное владение материалом, смолоду заученные наизусть образы из той средневековой сокровищницы, что хранила запасы форм для многостенных росписей, веками используемые разными поколениями мастеров. Однако невозможно не признать, что по своей сути, по своему внутреннему содержанию типы лиц росписи 1408 г. очень сближены, что бывает характерно для искусства крупного классического стиля, достигшего высот гармонии при воплощении идеала. Не оставляет ощущение, что росписи исполнены на одном дыхании, они – воплощение потрясающего творческого единомыслия. Действительно, многое в ансамбле росписи определяется единством замысла, крупной богословской идеей, лежащей в ее основе, сформулированной, вероятно, заказчиком. Конечно, хочется думать, что каждый из ликов стенописи отражает тонкие грани восприятия мистического идеала, близкие тому или иному мастеру. Но возможно ли их такое уж строгое разграничение? В то же время очевидно, что рядом с классически выверенными, нейтральными, идеальными по своей сути образами в росписи соседствуют индивидуально окрашенные, по-человечески утонченные, «сострадательные», как будто несущие в себе черты не изжитого и не вполне скрытого «автопортрета».

169

В последней, помимо фонового слоя, охрения и подрумянки, в качестве моделирующих слоев присутствуют разноцветные теневые растушевки и разбеленные плави. Эта система чаще, но не исключительно, встречается в иконописи, и она может расширяться за счет нескольких дополнительных стадий, как моделирующих, так и графических. Так, например, может появляться еще одна стадия «холодных» по тону притенений, как правило, зеленоватых (на лики росписи 1408 г. ее нередко наносили реставраторы, реконструируя из остатков копоти и записей, желая сохранить художественную цельность образа). Далее, под чистыми белильными мазками светов может лежать еще один насыщенный белилами слой, либо смесевой, либо беспримесно белый, наносимый поверх прежде положенного разбеленного слоя охрения. И, наконец, еще один графический этап, необходимый для уточнения рисунка – это либо умбристый рисунок, либо черный, но может быть и вишневый, и киноварный.

170

Мейендорф И. Ф. Святой Григорий Палама и православная мистика // История церкви и восточно-христианская мистика. М., 2000. С. 292–293.

171

Яковлева А. И. Техника византийских икон: Поиски соответствий с художественным стилем // Лазаревские чтения: Искусство Византии, Древней Руси, Западной Европы: Материалы научной конференции, 2008. М., 2008. С. 71–97. В своей более ранней статье, посвященной иконам архангела Михаила и апостола Петра из Деисуса Благовещенского собора Московского Кремля, написанным приемом с охристыми прокладками и дополнительными притенениями, мы связывали его появление с искусством «раваницкого типа», актуальным в славянской среде и поэтому наиболее популярным для древнерусских художников, в отличие от санкирных приемов греческих мастеров. См.: Яковлева А. И. Исследование живописных приемов икон «Апостол Петр» и «Архангел Михаил» из деисусного ряда иконостаса Благовещенского собора // Благовещенский собор Московского Кремля: Сб., посвященный 500-летию памятника: Материалы и исследования. М., 1999. С. 110–121. Однако в настоящее время мы склонны к более широкой интерпретации этого приема, который, как выясняется, был широко распространен в поздневизантийской живописи (см.: Яковлева А. И. Техника и приемы письма икон деисусного чина Благовещенского собора Московского Кремл я // Труды отдела научной реставрации и консервации Государс твен ног о ис торико-культурного музея-заповедника «Московский Кремль». М., 2004. С. 72–99. Вып. I.

172

Мейендорф И. Ф. Святой Григорий Палама и православная мистика // История церкви и восточно-христианская мистика. М., 2000. С. 297.

173

Цит. по: Там же. С. 295.

174

Цит. по: Там же. С. 296–297.

175

Цит. по: Мейендорф И.Ф. Указ. соч. С. 297.

176

Попова О. С. Некоторые проблемы позднего византийского искусства: Образы святых жен, Марины и Анастасии // ДРИ: Византия и Древняя Русь: К 100-летию А. Н. Грабара. СПб., 1999. С. 348–358.

177

Цит. по: Мейендорф И.Ф. Указ. соч. С. 312.

178

Там же. С. 285.

179

Цит. по: Там же.

180

Эти летописные свидетельства хорошо известны: помимо уже упомянутой записи 1408 г., это запись Троицкой летописи под 14 05 г. о «подписании» Благовещенского собора и текст «Сказания о преложении мощей Сергия Радонежского» о «подписании» Троицкого собора, завершившемся до смерти Никона, т. е. до 142 8 г.

181

Лившиц Л.И. Монументальная живопись Новгорода. М., 1987. С. 37.

182

Чураков С. С. Андрей Рублев и Даниил Черный // Советская археология. М., 1966. № 1. С. 101–102.

183

Winfi eld D. C. Middle and Later Byzantine wall Painting Methods (a comparative study) // DOP. Cambridge Mass, 1968. Vol. 22. P. 80–99.

184

Никифораки Н.А. Опыт атрибуции иконостаса Благовещенского собора при помощи физических методов исследования // Культура Древней Руси: Сб. статей к 40-летию научной деятельности Н. Н. Воронина. М., 1966. С. 172 –176.

185

Андреева И. Д., Лукьянов Б. Б., Музеус Л.А. Исследование подготовительного рисунка памятников станковой живописи XIV–XV вв. // ДРИ: XIV–XV вв. М., 1984. С. 30–34; Яковлева А. И. Техника и приемы письма икон деисусного чина Благовещенского собора Московского Кремля // Труды Отдела научной реставрации и консервации. ФГУ «Государственный историко-культурный музей-заповедник Московский Кремль». М., 2004. С. 72–99.

186

Лукьянов Б. Б. Промежуточный отчет «Исследование технологических особенностей произведений древнерусской живописи из собрания Музеев Московского Кремля» / ВНИИР. М., 1982. Основные положения «Промежуточного отчета» Б. Б. Лукьянова, подтвердившего традиционное деление чина на две «руки», представляют несомненный интерес. Они выделены нами в особый раздел в качестве «Приложения» и всецело учтены при анализе икон Праздников.

187

Щенникова Л. А. К вопросу об атрибуции праздников из иконостаса Благовещенского собора в Московском Кремле // Советское искусствознание. М., 1987. Вып. 21. С. 89–92; Она же. Из истории изучения Московской школы иконописи XIV – начала XV века // Советское искусствознание. М., 1988. Вып. 24. С. 58–96; Она же. Станковая живопись // Качалова И. Я., Маясова Н. А., Щенникова Л. А. Благовещенский собор Московского Кремля. М., 1990. С. 45; Она же. Искусство преподобного Андрея Рублева и иконописцев великокняжеской Москвы. М., 2006.

188

Обзор мнений исследователей представлен в вышеупомянутых работах Л. А. Щенниковой. Полную библиографию по вопросам изучения творческого наследия Андрея Рублева содержит словарная статья: Рублев Андрей [автор статьи Дудочкин Б. Н.] // Словарь русских иконописцев XI–XVII веков / Ред. – сост. И. А. Кочетков. М., 2003. С. 539–558.

189

Наиболее объективно эта позиция высказана в монографии: Осташенко Е. Я. Андрей Рублев: Палеологовские традиции в московской живописи конца XIV – первой трети XV века. М., 2005.

190

Попов Г. В. Андрей Рублев. М., 2002. С. 12.

191

Лазарев В. Н. Андрей Рублев. М., 1961. С. 32–33; Смирнова Э. С. Московская икона XIV–XVII веков. Л., 1988. С. 277; Осташенко Е. Я. Указ. соч. С. 131.

192

Клосс Б. М. Троицкий монастырь при преемниках Сергия // Клосс Б. М. Избранные труды. М., 1998. Т. I. С. 87.

193

Яковлева А. И. Приемы письма древнерусской живописи (домонгольский период). Дис. … канд. искусствоведения. М., 1987. Т. 1 (основной текст). С. 50; Т. 2 (приложения I, II, библиография). С. 16–39; Она же. Приемы письма древнерусской живописи (домонгольский период): Автореф. дис. … канд. М., 1987. С. 8.

194

Иконы особенно пострадали от варварской «реставрации» иконописцев палешан в 30-е гг. XIX в., предпринятой с целью их «обновить», а фактически – заново переписать, которая проводилась в ходе ремонтных работ в Кремлевских соборах после десятилетий их запустения в результате Московского пожара 1812 г.

195

Ильин М.А. Искусство Московской Руси эпохи Феофана Грека и Андрея Рублева. М., 1976. С. 65–66, 73; Бетин Л. В. Иконостас Благовещенского собора и московская иконопись начала XV в. // Реставрация и исследования памятников культуры. М., 1982. Вып. 2. С. 31–44.

196

Архив ГТГ. Ф. 67. Д. 17–33.

197

Попова О. С. Вступительная статья // Византия. Балканы. Русь: Иконы конца XIII – первой половины XV века: Ката лог выставки к X V III Конгрессу византинис тов. М., 19 91. С. 24, примеч. 30 на с. 39.

198

Никифораки Н. А. «Троица» Андрея Рублева в свете новейших исследований // Искусство. 1976. № 3. С. 57–61; Малков Ю. Г. К изучению «Троицы» Андрея Рублева // Музей. М., 1987. № 8. С. 238–258.

199

Papamastorakis T. Icons of The Holy Monastery of Pantokrator. Mount Athos, 1998. Р. 48–70.

200

Ibid. P. 44–48; ΤΣІΓΑΡΙΔΑΣ Ε.Ν. ΤΟΙΧΟΓΡΑΦΙΕΣ ΤΕΣ ΠΕΡΙΟΔΟΥ ΤΩΝ ΠΑΛΑΙΟΛΟΓΩΝ ΣΕ ΝΑΟΥΣ ΤΗΣ ΜΑΚΕΔΟΝΙΑΣ. ΘΕΣΣΑΛΟΝΙΚΗ, 1999. С. 55–80. ΙΛ. 28–40.

201

Епифаний Премудрый. Письмо Епифания Премудрого к Кириллу Тверскому // ПЛ ДР (X IV – середина XV века). М., 1981. С. 444–447.

202

Winfi eld D.C. Op. cit. P. 80–99.

203

Виппер Б. Р. Из «Введения в историческое изучение искусства» // Виппер Б. Р. Статьи об искусстве. М., 1970. С. 72.

204

Winfi eld D.C. Op. cit. P. 82.

205

Ченнино Ченнини. Книга об искусстве или Трактат о живописи / Пер. с ит. А. Лу жнецкой. М., 1933. С. 29–32.

206

Особую графическую проработанность формы, ее уточнение множеством штрихов можно встретить в образцах византийской живописи, относящихся к позднепалеологовской эпохе, например в константинопольской иконе «Богоматерь Одигитрия Пименовская», ок. 1380 г. (ГТГ), и к упомянутых нами выше афонских иконах. Так, в иконе Пименовской Богоматери из-за прозрачности слоев зеленого санкиря в «личном письме» хорошо видны частые линии серого предварительного наброска. Это очень живой, свободный, даже небрежный по характеру рисунок с множеством уточняющих форму мелких штрихов и растушевок. Мастер не стремится быть предельно точным, завершающая стадия прорисовки черт лика с внутренними линиями не всегда совпадает, хотя характер образа идентичен на обоих уровнях. Это один из самых ярких примеров, передающих ощущение живописной свободы в рисунке. // Пожалуй, наиболее близкой к этой константинопольской иконе по стилю рисунка является икона «Преображение» из Переславля-Залесского, нач. XV в., ГТГ. Но она дает свой вариант рисунка: он нанесен свободно, быстрой и «вдохновенной» кистью черной, более густой, чем в иконах Праздников, краской. Рисунок часто не совпадает с завершающим авторским контуром, иногда выступая за края формы, а линия не всегда тонкая и ровная, но, напротив, она нередко сбивается, дублируется короткими, уточняющими графический образ штрихами. Активный размашистый штрих, выполненный в стиле наброска, напоминает один из типов рисунка в храмовой иконе из Архангельского собора, например обобщенный рисунок в клейме «Видение пророка Даниила» или абрис фигуры пророка Даниила в росписях ц. Успения на Городке в Звенигороде. Мастер иконы из Переславля усиливает подробность линейных разделок в определенных частях графического образа, как правило, по краю формы, в то время как центральная часть остается незаполненной (нечто подобное встречается в розовых одеждах левого ангела «Троицы»). В иконе из Переславля линий, членящих форму внутри каждой фигуры, немного и в основном они состоят из коротких отрезков, отходящих от одной длинной линии, а не в виде ряда параллелей. На этой стадии первоначальной графической проработки можно видеть и веерообразные линии будущих складок, и многократные прорисовки линий у края формы. Причем внешние, завершающие форму пробела с внутренними линиями рисунка не совпадают и не повторяют их форму. Они свободно скользят поверх нее без всякой графической «поддержки», даже независимо от нее, именно в тех местах формы, где линий рисунка нет, а нанесены широкие цветовые поля. Можно сказать, что, по сравнению с благовещенскими Праздниками, в этой иконе нет связной графической системы, хотя линейная структура достаточно ярко выражена. Так, например, на голубом хитоне Петра после стадий предварительного рисунка, поверх серовато-голубой рефти, но до стадии нанесения основного голубого колера были прорисованы живые и беспорядочные, пересекающие друг друга темно-синие линии складок. Темпераментность и экспрессивность манеры мастера переславского «Преображения» контрастирует со стилем урегулированного графического образа в благовещенских иконах и «Троицы», но особенно икон Звенигородского чина.

207

Мы получили доступ к анализу внутреннего рисунка благодаря экспериментальной фотографии «на просвет», сделанной по нашей просьбе реставратором рукописи Г. З. Быковой, за что приносим ей бесконечную благодарность.

208

Яковлева А. И. Исследование живописных приемов икон «Апостол Петр» и «Архангел Михаил» из деисусного ряда иконостаса Благовещенского собора // Благовещенский собор Московского Кремля: Материалы и исследования. М., 1999. С. 110–121.

209

Осташенко Е. Я. Пространственные решения в некоторых памятниках московской живописи как отражение развития стиля в конце XIV – первой трети XV в. // ДРИ: XIV–XV вв. М., 1984. С. 68–76; Смирнова Э. С. Московская икона XIV–XVII веков. Л., 1988. С. 25; Щенникова Л. А. Станковая живопись // Качалова И.Я., Маясова Н.А., Щенникова Л. А. Благовещенский собор Московского Кремля. М., 1990. С. 45–80.

210

Яковлева А. И. Византийский додекаортон и праздничные чины рублевской эпохи // Искусство Христианского мира: Сб. статей. М., 2005. Вып. IX. С. 74–87; Она же. Праздничный ряд иконостаса Благовещенского собора: состав и происхождение // Царский храм: Благовещенский собор Московского Кремля в истории русской культуры: Материалы и исследования. М., 2008. Т. XIX. С. 144–179.

211

Осташенко Е. Я. Византийская икона «Распятие» из Успенского собора Московского Кремля // Русско-балканские культурные связи в эпоху средневековья. София, 1982. С. 313–328.

212

Buchthal H., Belting H. Patronage in Thirteenth-century Constantinople. An Atelier of Late Byzantine Book Illumination and Calligraphy. Washington, 1978. P. 17–55.

213

Особое богатство декоративных мотивов «изрезанных» пробелов, отличающихся необычайным многообразием, можно отметить в стенописи церкви Богородицы Пантанассы в Мистре, 1428 г. См.: ΑΣΠΡΑ-ΒΑΡΔΒΑΚΗ, ΜΑΤΡΗ – ΕΜΜΑΝΟΥΗΛ, ΜΕΛΙΤΑ. Η ΜΟΝΗ ΤΗΣ ΠΑΝΤΑΝΑΣΣΑΣ ΣΤΟΝ ΜΥΣΤΡΑ οι τοιχογραφιές του 15ου αιώνα. ΑΘΗΝΑ, 2005. ΙΛ. 118–191.

214

Никифораки Н. А. «Троица» Андрея Рублева в свете новейших исследований // Искусство. 19 7 6. № 3. С. 57–61; Ма лков Ю.Г. К изучению «Троиц ы» Андрея Рублева // Музей. М., 1987. № 8. С. 238–258. К сожалению, не многие произведения такого уровня прошли подобные исследования, еще меньше материалов опубликовано. Первооткрывателем в этой области, по праву является Н. А. Никифораки, работавшая в стенах ВЦНИЛКР (ныне Институт реставрации – ВНИИР). В своей публикации, помимо «Троицы», она привлекала данные о рисунке иконы архангела из Звенигородского чина, правда, без какого-либо иллюстративного материала. В настоящее время, благодаря архивным изысканиям сотрудника Музея им. Андрея Рублева Б. Н. Дудочкина, найдены неопубликованные Н. А. Никифораки фотоматериалы по иконам Звенигородского чина и «Троице», которые Б.Н. любезно предоставил нам, за что мы приносим ему сердечную благодарность. Правда, в этих материалах сохранились только общие виды икон в ИКА, без деталей, а главное, что особенно удручает, без деталей ликов звенигородских икон.

215

Никифораки Н. А. «Троица» Андрея Рублева… С. 57.

216

Правда, в некоторых, исключительных по качеству, изданиях в лике архангела можно разглядеть легкие, тонкие, очень аккуратные линии, действительно с очень подробным рисунком глазной миндалины. См.: Алпатов М. В. Древнерусское искусство. М., 1978. Ил. 10.

217

О делении всех 14 икон Праздников между двумя мастерами согласно анализу пигментного состава см.: Наумова М. М. Исследование красочного слоя иконостасных комплексов // Проблемы реставрации музейных памятников. М., 2001. С. 21–25.

218

Николаев Е. В. По Калужской земле. М., 1970. С. 41; Мерзлютина Н. А., Седов В. В. Тема раковины в русской архитектуре конца XVII века (о судьбе знака царской власти) // Архитектура в истории русской культуры / Отв. ред. И. А. Бондаренко. М., 1999. Вып. 4. С. 90. Л. Б. Сорокина считает, что храм мог быть построен в 70–80-е гг. XVII в.: Сорокина Л. Б. К истории храма Преображения Господня в селе Спас-Загорье // Обнинский краеведческий сборник. Обнинск, 1996. С. 45.

219

Хол могоров Г.И. Материалы для истории церк вей Калужской епархии // Калужская старина. Калуга, 1911. Т. 6. С. 12.

220

Эти иконы поступили на реставрацию как «Преподобный Пафнутий Боровский» и «Неизвестная мученица». Образы многократно поновлялись, надписи в верхнем слое записи отсутствовали. Предполагалось, что первая икона является изображением особо почитаемого в калужских землях преподобного Пафнутия.

221

Доски икон, изображающих преподобного Михаила Малеина и мученицу Евфимию, являются крайними справа и слева в местном ряду и гораздо ýже остальных образов иконостаса.

222

М. И. Лыков (1640–1701) был одним из приближенных Петра Первого. Он участвовал в пленении князя И. А. Хованского (1682), за что получил боярство. М. И. Лыков был воеводой в Смоленске, в Новом Осколе, в Вятке и на Двине. Управлял Разбойным и Сыскным приказами. Князь был женат дважды: первый раз на Анне Григорьевне Вердеревской, а второй – на Евфимии Михайловне, урожденной Волынской. Известно, что Михаил Иванович обладал значительными средствами. Подробнее о заказчиках иконостаса: Сорокина Л. Б. К истории храма Преображения Господня в селе Спас-Загорье. С. 51–52; Она же. Святыни окрестностей Обнинска. Обнинск, 2006. С. 120–121; Головкова Д. С. К вопросу о заказчике гл авного иконос таса Пре обра женског о храма в селе Спас-Загорье Ка лужской области // Искусство христианского мира. М., 2009. Вып. XI. С. 427–432.

223

Древняя Российская Вивлиофика. Ч. XIX. М., 1791. С. 356 – приведены надписи на надгробиях М. И. Лыкова и Е. М. Лыковой, находившихся в усыпальнице князей Лыковых-Оболенских в Пафнутьевом Боровском монастыре. Они перепечатаны: Леонид (Кавелин), архим. Историко-археологическое и статистическое описание Боровского Пафнутиева монастыря (Калужской губернии). Калуга, 1894. С. 195.

224

Меняйло В. А. Иконы из Вознесенского монастыря Московского Кремля: Каталог. М., 2005. С. 150, 233 (см. библиографию); Колпакова Г. С. Иконография «Традицио легис» и апостольский чин в русских иконостасах XVII–XVIII вв.: Попытка нового осмысления // Русское искусство Нового времени / Отв. ред. А. В. Рындина. М., 2004. С. 29–54. Первый самостоятельный Страстной ряд, известный нам, был создан для Смоленского собора Новодевичьего монастыря в 16 8 5 г.

225

Возможно, существующая сейчас рама иконостаса не является первоначальной. По мнению К. В. Постернака, она могла быть создана в первые десятилетия XIX в., вскоре после Отечественной войны 1812 г. (в данной местности проходили боевые действия). Близкой аналогией этот исследователь считает раму иконостаса Архангельского собора Московского Кремля, также поновленную после наполеоновского вторжения.

226

Раскрытие лика преподобного было выполнено несколько лет назад неизвестным реставратором.

227

Сорокина Л. Б. Святыни окрестностей Обнинска. С. 126.

228

Исследование материалов икон, реставрация которых выполняется в ГосНИИР, проводится кандидатом физико-математических наук М. М. Наумовой. Анализы авторских и поновительских слоев на иконах, раскрытие которых осуществляется в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, проводятся в Российском научно-исследовательском институте культурного и природного наследия имени Д. С. Лихачева кандидатом химических наук В. Н. Ярош. Автор приносит искреннюю благодарность этим специалистам, принимающим участие в проведении данного исследования.

229

В целом, и по стилю, и по некоторым иконографическим деталям близким к «Преображению» произведением может считаться одноименный образ из Успенского собора Иосифо-Волоколамского монастыря, написанный в 1698 г. братьями Потаповыми (ЦМиАР). Воспр.: Бусева-Давыдова И. Л. Культура и искусство в эпоху перемен: Россия семнадцатого столетия. М., 2008. Ил. на цветной вклейке.

230

См. такие произведения, как: «Богоматерь Гора Нерукосечная» второй половины XVII в. из храма Вознесения в Кадашах (ГИМ), воспр.: София Премудрость Божия: Выставка русской иконописи XIII–XIX веков из собраний музеев России. М., 2000. Кат. № 137. С. 363; деисусные образы Григория Богослова и патриарха Никифора, написанные в 1695 г. для Богоявленской церкви угличского Покровского монастыря (УГИАХМ) – Горстка А. Н. Иконы Углича. М., 2006. Кат. 63, 64. С. 84, 85; икона «Предстацарица», выполненная в 1696 г. Максимом Репьевым для Николо-Песношского монастыря (Шесть веков русской иконы: Новые открытия: Выставка из частных собраний к 60-летию музея имени Андрея Рублева. М., 2006. Кат. № 75. С. 92. Икона из собрания А. Е. Литвинова).

231

Возможно, в данной иконе преподобный Сергий представлен прежде всего как игумен: отсюда и развернутый текст поучения, и изображение игуменского посоха.

232

На диаконских дверях авторский левкас отсутствует, по доске нанесен тонкий слой тонированного грунта, на котором находятся два слоя масляной живописи XIX в., перекрытые во второй половине X X в. грубой записью. Поскольку характер обработки деревянной основы и форма шпонок идентичны другим иконам местного ряда, то можно предположить, что обветшавшая первоначальная живопись была счищена и заменена новой.

233

Рисунок на куколе святителя Алексия в упомянутых иконах, а также образе из музея «Коломенское», возможно, обозначает эффект плетения: Антонова В. И., Мнева Н.Е. Каталог древнерусской живописи. М., 1963. Т. 2. Кат. № 884. С. 384, примеч. 2, ил. 131.

234

Например, на царских вратах 1672 г. из Чудова монастыря Московского Кремля Симона Ушакова (сейчас в Патриарших палатах) или царских вратах Преображенского собора в Угличском кремле, выполненных артелью Федора Рожнова около 1706 г. (УГИАХМ).

235

Описание конструкции и обработки иконных досок, а также происшедших с ним изменений выполнено сотрудником Темперного отдела ГосНИИР Д. С. Першиным.

236

Доски в щитах имеют ширину от 20 до 32 см.

237

Размеры местных икон (современное состояние): «Преображение» 138 × 98,5 × 3,5 см, «Одигитрия» 139 × 98,5 × 3,5 см, «Николай Чудотворец» 137,6 × 73,1 × 3,4 см, «Сергий Радонежский» 138,8 × 73,9 × 3,5 см, «Михаил Малеин» 145 × 37,2 × 3,3 см, «Мученица Евфимия» 139,5 × 36,4 × 3,5 см, «Митрополит Алексий» 138,5 × 74 × 3,6 см.

238

Реставрация икон: методические рекомендации / Под ред. М. В. Наумовой. М., 1993. С. 5.

239

Подобный способ тесания и колунообразная форма лезвия топора характерны для обработки XVII–XVIII века: Попов А. В. Конструкции русских деревянных сооружений XVII–XVIII веков: Материалы выставки / Сост. М. Н. Шаромазов. Ферапонтово, 2007. С. 52.

240

Для главных храмовых икон использованы бруски сечением 5,8 × 5 см, для образов среднего формата – 5,4 × 4,7 см и 4,5 × 3,5 см – для икон патрональных святых.

241

Баранов В. В. Сравнительное изучение техники и технологии древней и поздней иконописи // Художественное наследие. М., 2003. № 20. С. 85–86.

242

Розовая кайма мафория Богоматери написана киноварью с белилами. Затем изображены драгоценные камни: искусственным азуритом – сине-зеленые и красной органикой – розовые. Красной органикой прорисован также орнамент каймы. Затем твореным золотом обведены изображения драгоценных камней и заштрихованы свободные участки розового фона. На отворотах мафория орнамент каймы иной и выполнен серебром. Жемчужины, украшающие кайму, не просто белильные точки, как на других иконах местного ряда, а написаны сложнее. Сначала наносилось серое пятнышко, затем по нему со смещением белильная точка. Если жемчужина крупная, то и пятнышко, и точка подчеркивались двумя черными штрихами, а если мелкая – то одним. Описанными приемами, широко применявшимися в конце XVII – начале XVIII в., создавалось впечатление объемности жемчужин.

243

Сажей также намечены складки ткани на убрусе, изображенном над Николаем Чудотворцем.

244

Особенно наглядно сравнение изображений схимы.

245

Автор благодарит зав. темперным отделом ГосНИИР В. В. Баранова за консультации при исследовании приемов письма икон.

246

На лике святителя Николая под изображением верхних век обнаружены мазки, выполненные смесью белил, киновари и оранжевого сурика, лежащие непосредственно по санкирю. Слой такого же состава обнаружен также на лике Богоматери Смоленской, он положен по «первой охре». Отдельные крупные частицы оранжевого сурика (реже – киновари), проступающие сквозь вышележащие красочные слои на ликах, вероятно, относятся к этой смеси.

247

Движками обычно называются короткие белильные штрихи в личном. См.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. М., 1997. С. 55. В данном случае мы называем движками все тонкие белильные линии, намечающие выпуклые участки ликов, даже если они не относятся к завершающему этапу моделировки.

248

Лик мученицы кажется юным, почти детским. Он напоминает такие произведения, как мерная икона с изображением преподобной Феодосии, написанная Кириллом Ула нов ым в 1690 г. (ГТГ), происходящая из Вознесенского монастыря Московского Кремля, а также лик Богоматери в уже упоминавшемся образе Максима Репьева «Предста Царица», 1696 г., из коллекции А. Е. Литвинова.

249

Из-за повреждений живописи личного потертые участки изображений глаз прописаны. Не исключено, что подобным образом радужка была нарисована и на некоторых других иконах местного ряда.

250

Что подтверждает и характер рисунка черт лика, особенно глаз. В пользу того же предположения говорит прием изображения двух морщинок над внешними уголками глаз, который присутствует на мужских ликах рассматриваемых икон. Хотя он и является типичным для иконописи этого периода, совершенно не характерен для молодых женских ликов и образов Богоматери.

251

Мы имеем в виду такие работы из иконостаса церкви Воскресения в Кадашах (1694 г.), как северная и южная двери, написанные соответственно Иваном Максимовым и Петром Билиндиным: Произведения иконописцев Оружейной палаты Московского Кремля из собрания Останкинского дворца-музея: Каталог. М., 1992. С. 18–19; Словарь русских иконописцев XI–XVII веков / Ред. – сост. И. А. Кочетков. М., 2009. С. 93–97, 281–282, и др.

252

Мы полагаем, что близкой аналогией к рассматриваемым местным образам является икона Якова Рокитина «Федор Стратилат и преподобная Марфа», написанная в 1693 г. (ГМИР): Русское искусство из собрания Государственного музея истории религии М., 2006. С. 36, ил. 30; Словарь русских иконописцев… С. 538.

253

Гренберг Ю. И. От фаюмского портрета до постимпрессионизма: История технологии станковой живописи: две тысячи лет эволюции. М., 2004. С.64–68; Сланский Б. Техника живописи: Живописные материалы / Пер. с чешского. М., 1962. С. 301.

254

Сланский Б. С. Указ. соч. С. 361–363. Принимая во внимание современный уровень атрибуции, возможно, авторство многих художников, перечисленных в примечаниях к книге Б. Сланского, будет пересмотрено и уточнено. Тем не менее опыт А. Б. Зерновой и М. М. Гольдберг – составителей примечаний – едва ли не первая попытка систематизации памятников ГЭ по типам основы, в данном случае – металла.

255

Описание Голицынского музея. М., 1866.

256

Catalogue sommair illustré des peintures du museé du Louvre Italie, Espagne, Allemagne, GrandeBretagne et divers. Ministére de la Culture / Editions de la Réunion des musées nationaux. Paris, 1981.

257

Успенский А.И. Царский живописец дворянин Иван Иевлевич Салтанов // Старые годы. 1907. Март. С. 76.

258

Сланский Б. Указ. соч. С. 302. Автор сообщает, что совершенно чистая медь – 99,9 % – вырабатывается электролитически с 1861 г. В книге Ю. И. Гренберга в разделе «Исследование основ из металла» в результате опечатки приводится ошибочная дата: Гренберг Ю. И. Указ. соч. С. 67.

259

Зеленская Г. М. Святыни Нового Иерусалима. М., 2002. С. 242–248.

260

Михайлова Н. М. Н. С. Зертис-Каменский – неизвестный художник середины XVIII в., создатель живописного убранс тва Воскресенского собора Ново-Иерусалимского монастыря // Памятники культуры. Новые открытия. 1990. М., 1992. С. 263–272.

261

Зеленская Г. М. Указ соч. С. 224.

262

Алешин А. Б. Реставрация станковой живописи в России: Развитие принципов и методов. Л., 1989. С. 24–26; Он же. История реставрации станковой живописи в России в XIX–XX вв.// Реставрация памятников истории и искусства в России в XIX–XX веках: История, проблемы. М., 2008. С. 185–187.

263

Алексеева Т. В. Владимир Лукич Боровиковский и художественная культура на рубеже 18–19 веков. М., 1975 С. 58. Автор сообщает, что из 37 образов, выполненных Боровиковским для храма в Торжке в 1890–1892 гг., сохранился в Калининской (ныне Тверской) картинной галерее только один образ.

264

Письмо А. А. Безбордко Могилевской казенной палате // Алексеева Т. В. Указ. соч. С. 88.

265

Боровиковский В. Л. Портрет Димитрия Ростовского. 1790-е гг. Медная доска, м. Инв. № Ж-510 // Русская живопись XVIII – начала XX века из собрания Ростовского музея-заповедника: Каталог экспозиции / Авт. – сост. Т. В. Колбасова. М., 1991. № 1. С. 9; Шебуев В.К. «Портрет Димитрия Ростовского» // Государственный музей-заповедник Ростовский кремль / Авт. сост. Е. В. Ким, Т. В. Колбасова. М., 2003. С. 10.

266

Шемаханская М. С. Заметки по истории медных сплавов в России // Художественный металл России: материалы конференции памяти Г. Н. Бочарова. М., 2001. С. 350–357.

267

Шакинко И. Демидовы. Екатеринбург, 2000. С. 193–194. К сожалению, автор не указывает источники.

268

Религиозный Петербург. СПб., 2004. С. 163. Ил. 242.

269

Белановский В. Е. Цинковое художественное литье // Художественный металл в России: Материалы конференции памяти Г. Н. Бочарова. С. 318–323.

270

Черепенина Н. Ю., Шкаровский М. В. Православные храмы Санкт-Петербурга 1917–1945 гг.: Справочник. СПб., 1999. С. 159–160.

271

Забелин И. Историческое описание московского ставропигиального Донского монастыря. М., 1893. С. 63–64.

272

Сведения о переводе «Мадонны Альба» на новое основание Ф. А. Митрохиным отсутствуют в реставрационной литературе. Они приведены итальянскими исследователями: картина переведена с круглой доски на квадратный холст А. Митрохиным ок. 1837 г. в Санкт-Петербурге. Смена формата была продиктована, вероятно, удобством натяжки на подрамник: Pagden S.F., Zancan M.A. Rafaello. Catalogo complete dei dipinti. Firenze, 1989. N. 66.

273

Верещагина А.Г. Ф. А. Бруни. М., 1985. С. 237.

274

Цит. по: Михаил Врубель / Авт. – сост. М. Ю. Герман. Л., 1989. С. 17.

275

Тарабукин Н. М. М. Врубель. М., 1974. С. 167.

276

Рерберг Ф. И. Художник о красках. М.; Л., 1932. С. 14 3 –14 4.

277

Филатов В. В. Реставрация настенной масляной живописи. М., 1995. С. 27–30.

278

Письмо смотрителя храма Христа Спасителя народному комиссару П. П. Малиновскому // Из истории строительства советской культуры 1917–1918. М., 1964. С. 257.

279

Прендель Ф. И., Владимирова О. Ф. Реставрация живописи на металле. Из опыта работы реставраторов Государственного Исторического музея // Грабаревские чтения М., 2003. Вып. 5. С. 229–231.

280

Винер А. В. Материалы масляной живописи. М., 2000. С. 24.

281

Рерберг Ф. И. Указ. соч. С. 143.

282

Бергер Э. История развития техники масляной живописи. М., 1961. С. 215.

283

Там же. С. 450.

284

Винер А. В. Указ. соч. С. 25.

285

Рерберг Ф. И. Указ. соч. С. 143.

286

ГМИИ им. А. С. Пушкина. Французская живопись XVI – первой половины XIX века: Каталог / Авт. – сост. И. А. Кузнецова. М., 1982. № 982. С. 134. Как говорилось выше, исследования в XR (рентгеновских лучах) на металле не дают положительного результата, но можно попытаться провести исследование в IF (инфракрасных лучах) для определения наличия гравированного изображения.

287

Вессели И. Э. О распознавании и собирании гравюр: Пособие для любителей. М., 1882. Репринт: М., 2003. С. 59.

288

Там же.

289

Исследование, фотофиксация и реставрация принадлежащих храму Св. царевича Димитрия икон выполнены по благословению настоятеля храма протоиерея Аркадия (Шатова).

290

Сейделер И. Московская Голицынская больница в ряду европейских больниц. М., 1865. Приложение VI. С. 22. Автор приносит благодарность С. М. Соркиной, обратившей наше внимание на данную книгу.

291

Азбучный указатель имен русских деятелей, имеющих быть помещенными в «Биографический словарь», издаваемый Императорским Русским Историческим Обществом. Ч.II // Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1888. Т. 62. С. 279.

292

Архитектурные школы Москвы. Сб. 1: Исторические данные 1749 – 1990-е гг. М., 1995. С. 27–29.

293

Архитектурные школы Москвы. Сб. 2: Учителя и ученики 1749 – 1918. М., 1999. С. 36. Благодарю научного сотрудника Музея архитектуры К. В. Постернака, указавшего данные издания.

294

Бакарев В. А. Мои записки (писано в 1850–1871 г). ЦМАМЛС. Ф. 214. Оп. 1. Д. 2. Выражаю глубокую признательность за любезно предоставленные сведения главному специалисту архива Музея личных собраний Главного архивного управления Москвы В. А. Устинову.

295

Снегирев И. М. Новоспасский монастырь. М., 1843. С. 80.

296

Морозов К. К. Памятник архитектуры – Новоспасский монастырь в Москве. М., 1982. С. 39.

297

Там же.

298

Сто лет Голицынской больницы в Москве. М., 1902.

299

Паламарчук П. Г. Сорок сороков: Краткая иллюстрированная история всех московских храмов. М., 1995. Т. 3. С. 130.

300

Автор благодарит реставратора высшей квалификации П. И. Баранова, обратившего наше внимание на данное явление.

301

Н.Х. «Портрет неизвестного молодого человека». Медь, масло. 6,5 × 5,5(овал). 1820-е гг. ГМП. ОР 1814.

302

Рерберг Ф. И. Указ. соч. С. 142.

303

Род князей Голицыных. СПб., 1892. С. 541.

304

Дочь художника Тяжелова Анна Мемноновна, ск. 19 марта 18 7 7 (Саитов В. И., Модзалевский Б.Л. Московский некрополь. Изд. Вел. Кн. Николая Михайловича. СПб., 1908. Т. 3. С. 237).

305

Шестопалова Л. В., Фирсова О. Л. Московские мастера церковно-художественных ремесел в XIX веке // Искусство христианского мира: Сборник с татей. М., 2004. Вы п. 8. С. 336 – 337.

306

Московский некрополь. Изд. Вел. Кн. Николая Михайловича // Саитов В. И., Модзалевский Б. Л. Указ. соч. С. 112. Дата кончины художника, указанная в «Некрополе», – 19 декабря 1843 г.

307

Святыни древней Москвы. М., 1993. С. 10.

308

Иконописный подлинник Ундольского. Середина XVIII в. // Свод письменных источников по технике древнерусской живописи, книжного дела и художественного ремесла в списках // XV–XIX вв. СПб., 1995. Т. I. Кн. 2. С. 108–109.

309

На кафедре реставрации Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета В. Н. Ярош в последние пять лет систематически выполняются анализы на определение наполнителя в левкасе и состав пигментов, использовавшихся для написания поздних икон. Архив кафедры реставрации.

310

Гренберг Ю. И. История технологии станковой живописи. М., 2003. С. 30–31.

311

Ерминия или наставление в живописном искусстве, составленное иеромонахом и живописцем Дионисием Фурноаграфиотом. 1701–1733 гг. // Труды Киевской Духовной академии. 1867. № 7. С. 269–315.

312

Рекомендация процарапывать доски перед наклейкой паволоки имеется у С. М. Прохорова: Прохоров С. М. Об иконописи и ее технике // Светильник. 1914. № 1. С. 33 –38.

313

Сахаров И. Техническое учение иконописания. Приводится по изданию: Свод письменных источников по технике древнерусской живописи, книжного дела и художественного ремесла в списках XV–XIX вв. СПб., 1995. Т. I. Кн. 2. С. 429.

314

Прохоров С. М. Указ. соч. С. 443.

315

Сахаров И. Указ. соч. С. 39–47.

316

Протоиерей Николай Чернышёв. Церковное и нецерковное в современном облике православных храмов // EIK N KAI TEXNH. Церковное искусство и реставрация памятников истории и культуры: Памяти Андрея Георгиевича Жолондзя. М., 2007. С. 75.

317

Иулиания (М. Н. Соколова), монахиня. Смысл и содержание иконы. М., 2005.

318

Автор статьи Н. Е. Алдошина – руководитель реставрационных мастерских Свято-Троицкой Сергиевой лавры.

319

Мосунова Т. М. Деисусный поясной чин («Облачный») из собрания Государственной Третьяковской галереи // Экспертиза и атрибуция. М., 2004. Вып. 8. С. 27–28.

320

Анализ научного сотрудника ВХНРЦ им. И. Э. Грабаря Г. Н. Гороховой.

321

Фотография научного сотрудника ВХНРЦ им. И. Э. Грабаря, кандидата химических наук М. К. Капустиной.

322

Иванов Е. П. Меткое московское слово. М., 1989. С. 108–109.

323

Реставраторы до середины ХХ в. пользовались «старой олифкой», чтобы пригасить новое золото и свои тонировки. См.: Филатов В. В. Реставрация произведений русской иконописи. М., 2007. С. 155.

324

Все шлифы выполнены научным сотрудником ВХНРЦ им. И. Э. Грабаря В. И. Барсуковой.

325

Анализы научного сотрудника ВХНРЦ им. И. Э. Грабаря, кандидата химических наук М. К. Капустиной.

326

Консультация П. А. Резцова, реставратора по дереву, Государственная Третьяковская галерея.

327

Смирнова Е. «Облачный» чин из Никольского Единоверческого монастыря: Легендарность и дос товернос ть // Золотой рожок. М., 1999. Вы п. 2. С. 108–109.

328

Баранов В. В. К вопросу о копировании икон в XIX – начале ХХ веков // Экспертиза и атрибуция. М., 2002. Вып. 1. С. 44–45.

329

Лаурина В. К. Об одной группе новгородских провинциальных Царских врат // Древнерусское искусство: Художественная культура Новгорода. М., 1968. С. 147–178.

330

Гусева Э. К., Клокова Г. С., Мосунова Т. М. О Царских вратах из собрания Н. М. Постникова // Искусство христианского мира. М., 2004. Вып. 8. С. 245–252.

331

Близость авторской живописи на створках врат из собрания Н. М. Постникова (ГТГ) и из собрания князя А. А. Ширинского-Шихматова (ЦМиАР) отметила реставратор ГТГ Е. А. Гра. См.: Гра Е. А. О раскрытии правой створки Царских врат XV в. из собрания Н. М. Постникова в Государственной Третьяковской галерее // IV Грабаревские чтения. М., 1999. С. 31.

332

Goldschmidt W., Weitzmann K. Die Byzantinischen Elfenbeinskulpturen des X–XIII Jahrhunderts. Berlin, 1934. Bd. II.

333

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 79. Taf. XXXII. S. 49.

334

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 6. Taf. II. S. 25.

335

Cutler A. The craft of ivory. Sources, Techniques, and Uses in the Mediterranean: a.d. 200–1400. Dumbarton Oaks research library and collection. Washington, 1995. P. 44.

336

Cutler A. The Hand of the Master. Craftsmanship, Ivory, and Society in Byzantium (9th–11th centuries). Princeton University Press; Chichester; West Sussex, 1994. P. 98.

337

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 15-b. Taf. IV. S. 28.

338

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 164. Taf. LVI. S. 68.

339

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 79. Taf. XXXII. S. 49.

340

Cutler A. 1994. The hand of the Waster. P. 100.

341

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 5. Taf. II. S. 25.

342

Ibid. N 203. Taf. LXVII. S. 74.

343

Ibid. N 197. Taf. LXV S. 73.

344

Ibid. N 41-а, b. Taf. XVII. S. 37.

345

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 3. Taf. II. S. 25.

346

Ibid. N 5. Taf. II. S. 26.

347

Ibid. N 1. Taf. I. S. 25.

348

Ibid. N 3. Taf. II. S. 25.

349

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 4. Taf. VIII. S. 25.

350

Ibid. N 5. Taf. VIII. S. 25.

351

Ibid. N 198. Taf. LXVI. S. 73.

352

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 35. Taf. XIV. S. 35.

353

Мишакова И.А. Рельеф «Коронование Константина» в ГМИИ и византийская резная кость Группы императора Константина // Искусство Западной Европы и Византии. М., 1978. С. 234.

354

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 79. Taf. XXXII. S. 49.

355

Ibid. N 35. Taf. XIV. S. 35.

356

Ibid. N 3. Taf. II. S. 25.

357

Ibid. N 14. Taf. IV. S. 28.

358

Cutler A. The hand of the Master. 1994. P. 143.

359

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 9. Taf. III. S. 27.

360

Connor C.Z. The color of Ivories. Princeton; N.J., 1998.

361

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. S. 12.

362

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 72-а. Taf. XXVIII. S. 46.

363

Ibid. N 4. Taf. VIII. S. 25.

364

Мишакова И.А. Рельеф «Коронование Константина». М., 1978. С. 232.

365

Goldschmidt W. Op. cit. 1934. Bd. II. N 3. Taf. II. S. 25.

366

The Glory of Byzantium. Art and Culture of the Middle Byzantine Era. A.D. 843–1261. N.Y., 1997. P. 154.

367

Cutler A. The hand of the Master. 1994. P. 40.

368

Ibid. P. 220.

369

Лосский В. Мистическое богословие Восточной церкви // Мистическое богословие. Киев, 1991. С. 190.

370

Цит. по: Мейендорф И. Введение в святоотеческое богословие. Вильнюс; М., 1992. С. 367.

371

Творения Иоа нна Дамаскина: Точное изложение православной веры. М.; Ростов-на-Дон у, 1992. С. 198.

372

Там же. С. 214.

373

Мейендорф. И. Указ. соч. С. 317.

374

Там же. С. 341.

375

Лосский В. Указ. соч. С. 243.

376

Там же.

377

Цит. по кн.: Успенский Л.А. Богословие иконы православной церкви. М., 1989. С. 137.

378

Мейендорф И. Указ. соч. С. 172, 173.

379

Творения Иоанна Дамаскина. С. 236.

380

Евсей Кесарийский. Церковная история. Кн. VII. Гл. XVIII.

381

Kazdan A., Maguire H. Bezantine Hagiographical Texts as Sources of Art // Dumbarton Oaks Papers. N 45. Washington, 1991. P. 18.

382

Ibid.

383

Ibid.

384

Ibid. P. 18, 19.

385

Книга правил св. Апостолов, св. Соборов Вселенских и поместных и святых Отец. Троице-Сергиева лавра, 1992 (репринтное воспроизведение издания 1893 г.). С. 6.

386

Lange R. Die Bizantinische Reliefi kone. Recklinghausen, 1964.

387

Мурьянов М. Ф. Золотой пояс Шимона // Византия, южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа. М., 1973. С. 190; Бельтинг Х. Образ и культ: История образа до эпохи искусства. М., 2002. С. 349.

388

Мурьянов М. Ф. Указ. соч. С. 195.

389

Durliat M. La signifi cation des Majestes catalanes // Cahiers archeologiques. Paris, 1989. Vol. 37. P. 69 –93.

390

Карташев А. В. Вселенские соборы. М., 1994. С. 458.

391

Преподобный Иоанн Дамаскин. Три защитительных слова против порицающих святые иконы или изображения. Свято Троицкая-Сергиева Лавра, 1993. С. 138 (св. Леонтий Неаполитанский против иудеев).

392

Там же. С. 12–13.

393

Там же. С. 158.

394

Карташев А. В. Указ. соч. С. 464.

395

Диль Ш. Византийские портреты. М., 1994. С. 117.

396

Иванов С. А. Благочестивое расчленение: Парадокс почитания мощей в византийской агиографии // Восточно-христианские реликвии / Ред. – сос т. А. М. Лидов. М., 2003. С. 129.

397

Шаханова В. М. Иконографический репертуар церковной скульптуры Арзамасского уезда середины XIX века: Опыт систематизации // Древнерусская скульптура: Сборник статей / Ред. – сост. А. В. Рындина. М., 1993. Вып. 2. Ч. II. С. 3–198.

398

К локова Г.С. Способы изготовления русской деревянной скульптуры: Дерево и мастер // Животворящее Древо: Русская деревянная скульптура с древнейших времен до ХХ века: Каталог выставки. Милан, 2006. С. 64–74.

399

Симонов В. Г. К вопросу о технологических особенностях древнерусской деревянной полихромной скульптуры // Древнерусская скульптура: Запад – Россия – Восток: Диалог культур: Сборник статей / Сост. (вместе с М. Бургановой) и науч. ред. А. В. Рындиной. М., 2008. Вып. V. С. 185–192.

400

Трофимов О. Н. Реставрация полихромной скульптуры «Николы Можайского» XVII в. из Каргопольского краеведческого музея // Реставрация и исследование темперной живописи и деревянной скульптуры: Сборник статей. М., 1990.

401

Рындина А. В. Основы типологии русской деревянной скульптуры: «Никола Можайский». Икона и святые мощи // Искусство христианского мира: Сборник статей. М., 2002. Вып. VI. С. 99–114; Она же. Барийские мотивы и интерпретации образа Николы Чудотворца в России // Иск усствознание. М., 20 02. № 2; Она же. Юго-западные контакты Руси в XVI в. и деревянные киотные статуи Николая Чудотворца // Искусство христианского мира: Сборник статей. М., 2004. Вып. VIII. С. 127–143; Она же. Символические и иконографические аспекты древней статуи Николы Можайского // Искусство христианского мира: Сборник статей. М., 2006. Вып. IX. С. 133–150.

402

Бельтинг Х. Указ. соч. С. 341–352.

403

Пеллиццы Франческо. Антропологические аспекты иеротопии: Архаические и современные места священного Иеротопия: Сравнительные исследования сакральных пространств / Ред. – сост. А. М. Лидов. М., 2009. С. 223.

404

Рындина А. В. Основы типологии русской деревянной скульптуры. С. 100.

405

Бельтинг Х. Указ. соч. С. 432–433

406

Бельтинг Х. Указ. соч. С. 340.

407

Вознесенский А., Гусев Ф. Житие и чудеса св. Николая Чудотворца архиепископа Мирликийского и слава его в России. СПб., 1899. С. 109.

408

Бусева-Давыдова И. А. Культура и искусство в эпоху перемен: Россия семнадцатого столетия. М., 2008. С. 117.

409

Бельтинг Х. Указ. соч. Приложение. С. 597.

410

Gerevich L. The Art of Buda and Pest in the Middle Ages. Budapest, 1971. P. l. LXXVIII. N 196. P. 94–95.

411

Василик B.B. О неизвестной службе св. Николаю // Правило веры и образ кротости… Образ свт. Николая, архиепископа Мирликийского, в византийской и славянской агиографии, гимнографии и иконографии. М., 2004. С. 289.

412

Čurčič S. Proskinetaria icons and the development of the iconostasis // Иконостас: Происхождение-развитие-символика / Ред. – сост. А. М. Лидов. М., 2000. С. 134–160.

413

Хан В. Проблемы стила и датираньа рельефне иконе св. Климента Охридского // Зборник Музеĵ применьене уметности. Београд, 1962. С. 19. Ил. 8; Licenoska Z. Zes infl uences Byzantines dans l`art Medieval en Macedonie // Byzantinoslavica. Prague, 1988. T. XLIX. F. I. P. 38–45; Basilica of Saints Maria and Donato on Murano. History and Art. Padua, [s. d.]. P. 44–45, ill. P. 45.

414

Сидоренко Г. В. Скульптура «Никола Можайский» в собрании Гос. Третьяковской галереи: Опыт музейной каталогизации // Древнерусская скульптура: Проблемы и атрибуции: Сборник статей / Ред. – сост. А. В. Рындина. М., 1993. Вып. 2. Ч. I. С. 71.

415

Аверинцев С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. С. 212.

416

Там же. С. 291, примеч. 36.

417

Цафир И. Loca Sancta и обретение реликвий в Палестине IV–VII веков: Их роль в сакральной топографиии церковной архитектуре Святой Земли // Восточнохристианские реликвии / Ред. – сост. А. М. Лидов. М., 2003. С. 63.

418

Grabar A. Sculptures Byzantines du Moyen Age. II (XI–XIV siecle). Paris, 1976. P. 5, 18–24.

419

Durliat M. L’art Catalan. Paris, 1963. P. 164. Tabl. 130, 133.

420

Симонов В. Г. Указ. соч. С. 185.

421

Denkstein V., Matous F. Südböhmische Gotik. Prag, 1955. Tabl. 78. Мадонна из Каmenny И′ jezd начала XV в. При утратах «отделился» именно лик Марии.

422

Цит. по: Беляев Л.А. Христианские древности: Введение в сравнительное изучение. СПб., 2000. С. 189.

423

Либман М. Я. Немецкая скульптура. 1350–1550. М., 1980. С. 32.

424

Аверинцев С. Указ. соч. С. 66–67.

425

Рындина А. В. Юго-западные контакты… С. 131–133.

426

Рындина А. В. Юго-западные контакты…; Царица Небесная. Древние иконы Южной Италии: Книга-календарь 2009 г. / Сост. В. Паче, Д. Поллио. Бергамо. 2009. Февраль. Нерукотворная икона Богоматери и образ «Спасение римского народа». С. 4.

427

Мордвинова А.И. Николай Можайский (памятник церковной скульптуры XVI века в Чебоксарах) // Этнология религии в Чувашии. Чебоксары, 2003. Вып. I. С. 140–154.

428

Клокова Г. С. Указ. соч. С. 62. Рис. 10 на с. 60; Трофимов О. Н. Указ. соч.

429

Святой Николай Мирликийский в произведениях XII–XIX столетий из собрания Русского музея. СПб., 2006. № 121. С. 221.

430

Соколова И. М. Русская деревянная скульптура XV–XVIII веков: Каталог. М., 2003. Кат. № 24. С. 142 –147; Кат. № 69. С. 264–266. Ил. на с. 143 и 265.

431

Там же. С. 144.

432

Некрасов А. И. Статуя Николы Можайского. (Бумага, машинопись). 1950 // ЦГАЛИ. Ф. 2039. А. И. Некрасов. Оп. I. Ед. хр. 21–22. С. 62–70.

433

Федоринова И. Л. Скульптура «Никола Можайский» XVII века, в киоте, из собрания Каргопольского историко-архитектурного музея-заповедника // Резные иконы Русского Севера: Материалы конференции. 13–17 июня 1995 г. Архангельск, 1995. С. 134.

434

Начало служения Макария связано с Лужецким монастырем близ Можайска, и, конечно, статуя Николы была хорошо ему известна.

435

Коржавкина Л. Ф. Деревянные скульптуры из верхнекамских храмов в собрании Березниковского историко-художественного музея им. Н. Ф. Коновалова // Проблемы изучения, сохранения и использования наследия христианской деревянной скульптуры: Материалы межрегионального симпозиума 3–4 декабря 2003 г. Пермь, 2007. С. 223, рис. 1.

436

Власова О. М. Иконографический состав пермской храмовой пластики (на материале ПГХГ) // Древнерусская скульптура: Проблемы иконографии: Научный сборник / Науч. ред. А. В. Рындина. М., 2009. Вып. VI. С. 78. Ил. 28.

437

Вознесенский А., Гусев Ф. Указ. соч. С. 535.

438

Искусство Прикамья: Пермская деревянная скульптура / Сост. О. М. Власова. Пермь, 1985. № 71–72. С. 106 –107.

439

Искусство Рязанских земель: Альбом-каталог подготовлен ВХНРЦ им. Н. Э. Грабаря / Авт-сост. Н. В. Дмитриева, Г. С. Клокова, А. В. Силкин. М., 1993. Кат. № 3. С. 68.

440

Либман М. Я. Указ. соч. С. 27–29; Бельтинг Х. Указ. соч. С. 464–466.

441

Völavka V, Soše О. Úvod do Ristor icke technologie a teorie sochaŕ stvi. Praga, 1959. S. 312-314. Tab. 247.

442

Либман М. Я. Указ. соч. С. 36.

443

ПСРЛ. Т. IV. СПб., 1848. С. 303–304.

444

Клокова Г. С. Указ. соч. С. 62. Ил. 10 на с. 60; Симонов В. Г. Указ. соч. С. 185.

445

Сокровища Базилики Свт. Николая в Бари: Каталог выставки / Под общ. ред. От. Д. Чоффари и М. Милела. М., ГИМ, 22 июня – 28 августа 2005 г. Рим, 2005. Кат. № 20. С. 16 4 –16 6.

446

Иконы Твери, Новгорода и Пскова: Каталог собрания. Серия иконы / Ред. – сост. Л. М. Евсеева и В. М. Сорокатый. М., 2000. Вып. I. Кат. № 51. С. 218–221.

447

Костромская икона XIII–XIX веков. М., 2004. Кат. № 251. С. 604. Цв. ил. 380.

448

Животворящее Древо. С. 156. ЦМиАР, инв. КП. 1523. 129×84×10 см.

449

Пермская деревянная скульптура: Альбом. С. 150.

450

Федоринова И. Л. Указ. соч. С. 128–136. Ил. на с. 138; Резные иконостасы и деревянная скульптура Русского Севера: Каталог выставки: Архангельск – Москва / Авт. – сост. Т. М. Кольцова. М., 1995. Кат. № 4. С. 128–129. Цв. ил. на с. 36.

451

Сидоренко Г. В. Указ. соч. С. 72.

452

Бельтинг Х. Указ. соч. С. 80.

453

Там же. С. 432.

454

Масленицин С. И. Памятный крест дьяка Бородатого. 1458 год // Новые открытия советских реставраторов: Живопись, графика, скульптура, прикладное искусство / Сост. Р. Ямщиков. М., 1973.

455

См. воспроизведение в кн.: Бурганова М. Русская сакральная скульптура. М., 2003. Ил. на с. 130.

456

Соколова И. М. Указ. соч. Кат. № 1. С. 21–25.

457

Шаханова В. М. Указ. соч. С. 42.

458

Искусство Рязанских земель… Кат. № 7. С. 69.

459

Клокова Г. С. Способы изготовления русской деревянной скульптуры… С. 62.

460

Там же. С. 63. Ил. 12 на с. 61; Резные иконостасы… Кат. № 39. Ил. на с. 57. Интересно, что отверстие с оборота здесь не просто повторение традиционного «вынутого ядра», а попытка имитировать наличие накладных пол фелони.

461

Черкасова С. А. Гимнография святителю Николаю: к вопросу о традиции пения на подобен // Святитель Николай Мирликийский в памятниках письменности и иконографии. М., 2006. С. 133.

462

Вознесенский А., Гусев Ф. Указ. соч. Ил. 15 на с. 209.

463

Клюканова О. В. Новгородский амвон 1522 г. // Древнерусское искусство. Русское искусство позднего средневековья: XVI век. СПб., 2003. С. 377–379. Ил. на с. 376, 378.

464

Шаханова В. М. Указ. соч. С. 26.

465

Там же. С. 27.

466

Там же.

467

Рындина А. В. Святая двоица – Никола и Параскева в древнерусском искусстве // Искусствознание: Журнал по истории и теории искусства. М., 2002. № 1. С. 198.

468

Черкасова С. А. Указ. соч. С. 126.

469

Полывянный Д. И. К истории русско-болгарских связей конца XVI в. // Русско-български връзки пред вековене. София, 1986. С. 120–125.

470

Бельтинг Х. Указ. соч. С. 343. Цв. ил. III.

471

Полывянный Д. И. Кул ьт у рное своеобразие средневековой Болгарии в контексте византийско-славянской общности IX–XV веков. Иваново, 2000. С. 136–137.

472

Христианское искусство Болгарии. ГИМ. Выставка 1 октября – 8 декабря 2003 г. М.; София, 2003. Кат. № 54. С. 52–53.

473

Русская деревянная скульптура / Сост. Н. Н. Померанцев и С. Н. Масленицин. М., 1994. С. 277. Ил. на с. 226.

474

Полывянный Д. И. Указ. соч. С. 216.

475

Костромская икона XIII–XIX веков. М., 2004. Кат. № 6. С. 465–466.

476

Sϋdböhmische Gotik… Abb. 54–55.

477

Василик В. В. Лиддская икона Богоматери и нерукотворное изображение Христа // Чудотворная икона Тихвинской Богоматери: иконография – история – почитание: Научная конференция. Санкт-Петербург – Тихвин. 24–27 октября 2001 г.: Тезисы докладов. СПб., 2001. С. 3.

478

Костромская икона… С. 465–466.

479

Искусство рязанских земель. Кат. № 10. С. 70.

480

Животворящее Древо… С. 33. Ил. 8 на с. 34. К иной художественной и типологической традиции принадлежала монументальная киотная статуя Николы Верейского XVII в., погибшая в 40-х гг. ХХ в. По заключению А. И. Некрасова, она копировала древний Можайский оригинал, что хорошо просматривается в его издании 1937 г. (см.: Некрасов А. И. Древнерусское изобразительное искусство. М., 1937. С. 365–366. Ил. на с. 363). Последнее вполне закономерно, учитывая близость Вереи к Можайску.

481

Померанцев Н. Н., Масленицин С. И. Указ. соч. С. 212.

482

Arte e Sacro Mistero. Tesori dal Museo Russo di San Pietroburgo. Vicenza, Gallerie di Palazzo Leoni Montanari aprile – 25 giugno 2000. Cat. N 15. P. 102, 103.

483

Мордвинова А. И. Церковная скульптура Чувашии (по архивным материалам) // Древнерусская скульптура: Научный сборник. Вып. V. М., 2008. Ил. 142. С. 221.

484

Artee Sacro Mistero… Cat. N 16. P. 104, 105.

485

Бурганова М. Русская сакральная скульптура… Цв. ил. № 4 (альбом).

486

Трофимов О. Н. Указ. соч.; Симонов В. Г. Указ. соч. С. 185–187.

487

Архиепископ Киприан (Керн). Антропология св. Григория Паламы. М., 1996. С. 360–361.

488

Соколова И. М. Указ. соч. Кат. № 1. С. 21–25. Ил. 1–2.

489

Там же. Кат. № 23. С. 137–142. Ил. 23 на с. 139.

490

Там же. С. 22–23.

491

См.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. М.; Л., 1934. С. 168; Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века: генезис типа и итоги эволюции // Иконостас: Происхождение. Развитие. Символика. М., 2000. С. 634.

492

Тябло (темплон) – «прямой горизонтальный брус, заделанный концами в северные и южные стены церкви или прибитый к ее восточной стене»; в верхних и нижних гранях таких брусьев вынимали пазы, которые охватывали низ и верх вдвигавшихся в них икон (см.: Красовский М. В. Курс истории русской архитектуры. Ч. 1: Деревянное зодчество. Пг., 1916. С. 328). На единой деревянной панели с пазами (тябле) монтировали и закрепляли один ряд икон, на вышестоящей панели – другой и т. д. (см.: Яснова Л. Ю. Тябла конца XVI в. центрального иконостаса Смоленского собора // Новодевичий монастырь в русской к ул ьт у ре. Труды Гос. исторического музея. Материалы научной конференции 1995 г. М., 1998. Вып. 99. С. 243). Например, от иконостаса кремлевского Архангельского собора, предшествовавшего конструкции 1679–1681 гг., остались «сосновыя, четырехсторонния тяблы с пазами для вставления икон» (см.: Лебедев А. Московский кафедральный Архангельский собор. М., 1880. С. 155).

493

«Иконы не стоят в них вплотную друг к другу, а разделяются тоненькими штабиками или росписными брусками, которые значительно тоньше тябл» (см.: Красовский М. В. Указ. соч. С. 328).

494

См.: Красовский М. В. Указ. соч. С. 330.

495

См.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 627.

496

См.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 169.

497

См.: Сперовский Н. Н. Старинные русские иконостасы // Христианское чтение. СПб., 189 3. Ч. 2. С. 36; Соболев Н. Н. Указ. соч. С. 88, 91–92, 169; Бусева-Давыдова И. Л. Указ. соч… С. 631.

498

Дорожники – багеты, украшенные поперечными неглубокими желобками, расположенными один возле другого, которые придавали архитектурным линиям вид, ассоциирующийся с извивающимися языками пламени (Соболев Н. Н. Указ. соч. С. 92).

499

По мнению Н. Н. Соболева, словосочетание «флемованный иконостас» этимологически происходит от немецкого слова «пламя» (Соболев Н. Н. Указ. соч. С. 92); И. Л. Бусева-Давыдова считает более вероятным, что прилагательное «флемский» образовано по типу прилагательного «фряжский» и подобных ему и произошло от слова «фламандец» или «фламандский» (Бусева-Давыдова И. Л. Указ. соч. С. 627).

500

См.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 168.

501

См.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 634.

502

Исследования, посвященные перечисленным памятникам, предполагается издать в полном объеме в будущем.

503

Лебедев А. Московский кафедральный Архангельский собор.

504

Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора // ГММК: Материалы и исследования. Вып. VI: История и реставрация памятников Московского Кремля. М., 1989. С. 84–89.

505

Петухова А. В. К вопросу о цветовом решении декоративного убранства иконостаса Архангельского собора // ГММК: Материалы и исследова ни я. Вып. VI.. С. 90–94.

506

Павленко А. А. Карп Иванович Золотарев – московский живописец конца XVII века: (Материалы творческой биографии) // Произведения русского и зарубежного искусства XVI – начала XVIII века: Материалы и исследования. М., 1984. С. 133–146. (Гос. музеи Московского Кремля; Вып. IV).

507

Успенск ий А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. М., 1910–1916. Т. I–IV.

508

В статье ссылки на архивные дела даны по современной валовой нумерации; А. И. Успенский в своих публикациях использовал старую погодную нумерацию столбцов.

509

О времени создания дворцовых церквей свидетельствуют медные доски, найденные под престолами; верхняя церковь Иоасафа была заложена на храме во имя Всех Святых в июне 1678 г. (Снегирев И. Подмосковное дворцовое село Измайлово. [Б.м.; б.г.] С. 9) и снесена в 1936–1937 гг. (Чиняков А. Архитектурные памятники Измайлова// Архитектурное наследство. М., 1952. № 2. С. 207).

510

Ряды иконостаса перечислены именно в такой последовательности (Успен ский А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 224).

511

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 460об. – 461; Оп. 1. Д. 18444. Л. 6 (в документах не содержится уточнений о том, что именно в иконостасе предполагали «расписать цветными красками»).

512

С 1654 г. и вплоть до самой смерти в марте 1680 г. деятельностью Оружейной палаты руководил окольничий и оружейничий Богдан Матвеевич Хитрово.

513

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 385–385об.; Оп. 1. Д. 18326. Л. 1–1об. В феврале 1693 г. К. Михайлов с товарищами выполнял подобную работу в Даниловом монастыре – «розмерял и сметил» иконостас церкви Семи соборов (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 21086. Л. 27).

514

См.: Шаханова В. М. Иконографический репертуар храмовой деревянной скульптуры Арзамасского уезда по описи середины XIX в. (опыт систематизации) // Древнерусская скульптура: Проблемы и атрибуции: Сборник статей. М., 1993. Вып. 2. Ч. II. С. 15.

515

Станочники – специалисты, изготавливавшие деревянные станки – ложе для ручного огнестрельного оружия и т. п.

516

Дворец, построенный в 1651 г. для тестя царя И. Д. Милославского в Кремле, после его смерти в 1668 г. был приспособлен для театральных зрелищ и получил название Потешный (см.: Сытин П. В. История планировки и застройки Москвы: Материалы и исследования. М., 1950. Т. 1. С. 113).

517

Тесать – «обрубать дерево вдоль или накось (не поперек) слоев, снимая лишек или ровняя»; рубить плашмя, вдоль кромки, поверхности, плоскости, выравнивая или высекая по надобности; тешут топором (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. 4. С. 402).

518

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 430–430об. В документе не расшифрован характер занятий И. Иванова с товарищами, но в дальнейшем, при установке местного и деисусного рядов в храме, они были заняты тем, что работали топорами.

519

Струг – общее название столярного снаряда для строганья: «накось установленное железко в колодке, нажимаемое клином» (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. С. 340).

520

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 4. Д. 18595. Л. 53; Д. 18731. Л. 1–1об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 403об. – 404, 429об. – 430об.; 459–459об.

521

31 В росписи впервые представлены поименно все члены коллектива. // 32 В квадратных скобках указано количество дней для тех мастеров, «товарищей», которые в росписях не представлены поименно, но неоднократно участвовали в совместных работах и были устойчивыми членами коллектива.

522

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 545об. – 546об.

523

40 рублей за лесные припасы были выплачены торговцу из Лесного ряда после 1 января 1680 г. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18910. Л. 1).

524

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18357. Л. 1–1об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 458об. – 460.

525

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18595. Л. 54, 59; Д. 18731. Л. 1; Оп. 2. Д. 960. Л. 413 – 413 об., 441об. – 442, 495об. – 496.

526

Облое – круглое нерасколотое бревно (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 12: О – Опарный. М., 1987. С. 89).

527

Деньги за покупку С. Максимов получил 21 ноября 1679 г. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 2, 9; Оп. 2. Д. 960. Л. 444об. – 445, 461об. – 462). О мастере Степане Максимове известно, что до 1679 г. он и его товарищ по профессии Лука Афонасьев получали по 8 кормовых денег в день и числились плотничных дел учениками. Однако в 1679 г. им учинили оклады «из убылых мастерских окладов» по 7 рублей денег, хлеба – ржи и овса – по 20 четей в год и поденный денежный корм – по 8 денег (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 206).

528

В архитектуре царских врат М. В. Красовский выделял следующие составные части: столпцы, тело, или сень, коруна и створки («полотна» или «полотнища»); «столпцы» ставили по сторонам створок врат в виде парных колонок или столбов, поддерживающих импост архивольта над створами врат, к столпцам прикрепляли царские двери; тело, или сень, находилось в одной плоскости со створами царских врат, на сени размещались клейма, из которых центральное служило для помещения в нем иконы Святой Троицы или Тайной вечери; над сенью возвышалась венчающая часть царских врат, именовавшаяся «коруной» (Красовский М. В. Курс истории русской архитектуры. С. 331–336).

529

Оснований идентифицировать торгового человека Симона Федорова, неоднократно встречающегося в документах последней трети XVII в., и иконописца Симона Федорова сына Ушакова не просматривается.

530

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18827. Л. 13; 18846. Л. 1–1об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 658об. – 659; Успенский А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. М., 1913. Т. 1. С. 224.

531

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 402; Оп. 1. Д. 18602. Л. 29.

532

М. В. Красовский, рассматривая эволюцию иконостасов русских храмов, указывал, что «обыкновенно» на северных дьяконских дверях изображали архангела Гавриила или архидьякона Стефана, а на южных – архистратига Михаила (см.: Красовский М. В. Курс истории русской архитектуры. С. 326, 328); пару к архидьякону Стефану М. В. Красовский не указал.

533

Наблюдение по полному варианту текста статьи сделано В. М. Шахановой.

534

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18594. Л. 70; Оп. 2. Д. 960. Л. 400об. – 401. Практика «промена» царских врат и покупки некоторых других частей иконостаса в Иконном ряду была довольно распространенной, например: 30 сентября 1684 г. для иконостаса новопостроенной каменной церкви Апостола Петра у в.г. вверху выменяли у жалованного иконописца Никифора Бовыкина за 12 рублей царские двери с написанными на створах образами Богородицы, архангела Гавриила и евангелистов, с сенью и столпцами – «писаны по золоту и по серебру розными краски», а также приобрели северную дверь с архидьяконом Стефаном и южную с дьяконом Филиппом – по 4 рубля за каждую (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 22717. Л. 1–1об.).

535

И. Е. Забелин писал: палаты столярного и резного дела в 1670-е гг. располагались в двух местах, одно отделение помещалось в Кремле, недалеко от Старого Денежного двора, стоявшего между Сретенским собором и Боровицкими воротами, второе – для производства более крупных работ – в Большом Шереметевском переулке на бывшем дворе боярина Н. И. Романова (см.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 75–76; Шереметевский переулок (совр. Романов переулок) соединяет Воздвиженку с Большой Никитской улицей – двор боярина Н. И. Романова стоял по правой стороне переулка).

536

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 441об. – 442; Оп. 1. Д. 19631. Л. 1–1об. Такого рода «переезд» произошел и 12 августа 1682 г., когда указом было предписано перевезти для нужд Оружейной палаты лес из кремлевских «палат на дворе боярина Ильи Даниловича Милославского» на двор боярина Никиты Ивановича Романова «в прежние столярные полаты, в которых преж сего резного и столярного дела мастеры делали всякие их в.г. дела» (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20773. Л. 1–2). 15 января 1683 г. на дворе боярина Н. И. Романова было поручено «в трех полатах, в которых преж сего был Судной дворцовой приказ, намостить мосты досками и зделать в них лавки, и двери вновь, и печи починить, и трубы и печи вычистить, а в тех полатах быть живописного писма Ивана Безмина учеником писма всяких их, в.г., верховых и приказных дел» (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 21086. Л. 8).

537

В документе, датированном октябрем 1680 г., сказано, что на Троицком подворье были «новопостроенные» мастерские резные и столярские палаты, в которых работали старец Ипполит с учениками (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19718. Л. 2). В первой половине XVII в. Троицкое подворье располагалось недалеко от Троицких ворот Кремля (см.: Забелин И. Е. История города Москвы. Репринтное воспроизведение издания 1905 года с дополнениями. М., 1995. С. 422, 424). Н. Н. Соболев писал, что палаты резного и столярного дела были переведены в Троицкое подворье в конце XVII в. (1676–1682), когда понадобилось место для царской аптеки (см.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 77).

538

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 444–444об., 446об. – 447. Дворцовая Станочная или Ружейная слобода была в Ружейном переулке рядом с Благовещенской слободой Ростовского митрополита (см.: Сытин П. В. История планировки и застройки Москвы. С. 103; Ростовские переулки в совр. топографии идут от улицы Плющихи к Ростовской набережной Москвы-реки, а Ружейный переулок соединяет ул. Плющиху и Смоленский бульвар).

539

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18775. Л. 1.

540

Выплата извозчикам была произведена 21 ноября 16 7 9 г.(РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 468об. – // 469; Оп. 1. Д. 18444. Л. 16).

541

Деньги на провоз К. Путилов получил 18 ноября (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 450–450об.).

542

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 15; Деньги на провоз Н. Бовыкин и К. Михайлов получили 18 ноября 1679 г. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 451 об. – 452об.).

543

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 21; Оп. 2. Д. 960. Л. 471–471об.).

544

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 461–461об.; Оп. 1. Д. 18444. Л. 6–7; Успенск ий А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 223.

545

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18602. Л. 40.

546

Ярь веницейская – искусственная медная краска, уксусно-кислая соль меди, привозная, отличается голубоватым оттенком и лучшим качеством (см.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 191).

547

Киноварь – минеральная ядовитая краска насыщенного малиново-красного цвета из минерала киновари – сернистой ртути (см.: Там же. С. 77–78).

548

Сурик – искусственная красная с желтоватым оттенком краска, закись-окись свинца (см.: Там же. С. 161).

549

Терпентин – прибавляется в скипидар для цвечения золота баканом; кладется в гульфарбу (см.: Равинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века. СПб., 1903. С. 118).

550

Клей мездринный – клей животных, мездровой, приготовленный путем варки мездры (внутренней части кож), костей и потрохов (см.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 81).

551

Ветошь – старая ткань, тонкая, редкого переплетения (см.: Там же. С. 39).

552

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19444. Л. 8; Оп. 2. Д. 960. Л. 455об. – 456.

553

Практика «постановки икон и иконостаса», сделанного по «укороченной программе», к освящению храма просматривается и на примере церкви Всех Святых в Измайлове: 20 июня 1680 г., задолго до полного окончания работ, туда возили из Оружейной палаты к освящению местные, деисусные и праздничные иконы (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18827. Л. 12).

554

Можно предположить, что этот же коллектив работал и в Архангельском соборе Кремля и там его состав полностью расшифрован (см. ниже).

555

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 451; Оп. 1. Д. 18444. Л. 11, 14, Д. 18892. Л. 1.

556

«Поклейкой» называли сочленение декоративных деталей иконостаса в ходе сборки и монтажа.

557

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18827. Л. 4–6.

558

Аспидить – расписывать под аспид (яшму) (Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1975. Вып. 1. С. 55); деньги за закупки и на проезд в Измайлово А. Павлову были выданы 17 ноября 1679 г. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 10).

559

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 18; Оп. 2. Д. 960. Л. 453–453об.

560

«Налишни», вероятно, могут ассоциироваться с «наличниками».

561

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 23–24. В делах, посвященных иконостасу церкви Покрова в Измайлове, содержатся дополнительные сведения о том, как происходил монтаж деисусного ряда, а также праздников, пророков и праотцев к освящению храма 1 октября 1679 г.: иконы поднимали и ставили на тябла, которые носили, наряду с подвязным лесом, специально привлеченные для этих целей работники (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18594. Л. 10).

562

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 12; Оп. 2. Д. 960. Л. 450.

563

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 474–474об.

564

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 18 (в 188-м г. кормовые за день К. Михайлова составляли 10 денег).

565

Однотесные и двоетесные гвозди – гвозди, прошивающие один или два ряда теса (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 4: Г – Д. М., 1977. С. 15).

566

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 13–14, 18; Оп. 2. Д. 960. Л. 450–451об., 465об. – 466.

567

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 19; Д. 18775. Л. 1.

568

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 28; Оп. 2. Д. 960. Л. 475об. – 476.

569

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 25–26.

570

5 декабря 1679 г. дали за 2 дня (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 488об. – 489).

571

Конюшенный двор располагался от Боровицких ворот влево «по линии здания теперешней Оружейной палаты» (см.: Забелин И. Е. История города Москвы. Репринтное воспроизведение издания 1905 года с дополнениями. М., 1995. С. 605).

572

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 28, 31–33; Оп. 2. Д. 960. Л. 478 об. – 479 об.

573

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 35; Оп. 2. Д. 960. Л. 480–480об., 493–493об. Практика работы на дому была применена при изготовлении сени к царским дверям церкви Покрова в селе Измайлове – в сентябре 1679 г. ее возили из Оружейной палаты в Огородную слободу иконописцу Климу Макарову, которому поручено было «написать [ее] вновь» (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18594. Л. 15).

574

Гульфарба – клеящий цветной состав под позолоту, основа под листовое золочение в виде желтой массы (см.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 54; Словарь русского языка XI–XVII вв.: Вып. 4. С. 156).

575

Скляница – бутылка, полуштоф (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. // Т. 4. С. 199).

576

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 29–30, 37; Оп. 2. Д. 960. Л. 478–478об., 483об. Н. Н. Сперовский писал о том, что херувимов и серафимов изображали живописным письмом на верху иконостаса на прямых гладких поверхностях, резных делали на рамах, украшенных резьбой (см.: Сперовский Н.Н. Старинные русские иконостасы. С. 23).

577

Деньги за закупки С. Арап получил 2 декабря 1679 г. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18827. Л. 4, 5; Д. 18444. Л. 34; Оп. 2. Д. 960. Л. 483–483об.).

578

22 декабря 1679 г. В. Колмогору были выданы за купленную для этих целей олифу деньги (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 42; Оп. 2. Д. 960. Л. 510–510об.).

579

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 36; Оп. 2. Д. 960. Л. 488об. – 489, 508об.

580

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19073. Л. 1, 4.

581

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 39; Оп. 2. Д. 960. Л. 492–492об.

582

Мел – применялся как составляющая левкаса, а также в виде порошка при нанесении контуров на позолоченную или темную поверхность; мел грецкой – сорт привозного мела (см.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 100–101).

583

Хвощ – многолетнее растение с отложением кремнезема в стеблях, которым кремний придает жесткость; хвощом производили окончательную отделку поверхности сухого левкаса при шлифовке (см.: Там же. С. 172 –173).

584

Левкас – белый грунт – мел или алебастр, накладываемый на доску в несколько слоев, под краску, позолоту и др. (см.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 98; Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1981. Вып. 8. С. 185; Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 94).

585

Чернило – черная краска из природного пигмента сажи (см.: Там же. С. 180).

586

Золотник – старинная русская мера веса, равная примерно 1,3 г.

587

Голубец – минеральная ярко-голубая медная краска из лазурита (водная углекислая соль меди, карбонат меди), со временем на воздухе зеленеет, так как лазурит превращается в малахит; названа по цвету (см.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 50).

588

Вдобавок к перечисленным припасам для золочения иконостаса Д. Ермолаеву были приобретены у московского кормового иконописца Никиты Антипьева хорьковые кисти – 200 штук по цене 2 деньги за кисть (Ф. 396. Оп. 1. Д. 18827. Л. 2; Д. 18891. Л. 1–3. Оп. 2. Д. 960. Л. 634–634об.).

589

РГАДА. Ф. 196. Оп. 3. Д. 301. Л. 7, 14.

590

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19926. Л. 1; Ф. 196. Оп. 3. Д. 301. Л. 8, 16; Ф. 125. Оп. 2. Д. 197. Л. 5.

591

РГАДА. Ф. 196. Оп. 3. Д. 301. Л. 6–8, 31.

592

Басемная мера – о серебряных церковных вещах: тонкий, листовой, маловесный (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. С. 52).

593

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 47261; Д. 19926. Л. 1; Ф. 196. Оп. 3. Д. 301. Л. 6, 9–10.

594

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 29; Оп. 2. Д. 960. Л. 477об. – 478.

595

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 43.

596

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 41. Д. 18908. Л. 3.

597

Подвязчик – плотник, делавший строительные леса (Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1989. Вып. 15. С. 243).

598

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 1–2, 4.

599

Переправлять – исправлять повреждения, чинить, переделывать (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. С. 77).

600

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 5. Д. 18444. Л. 45; Оп. 2. Д. 960. Л. 547об. – 548.

601

В устойчивом составе Лукашку Васильева заменил Иван Васильев.

602

Шпренгель – конструктивная деталь в форме щитка (см.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 627), вытянутая по горизонтали для дополнительного усиления конструкции (см.: Плужников В. И. Термины российского архитектурного наследия. М., 1995. С. 138).

603

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 46; Д. 18908. Л. 7–8; Оп. 2. Д. 960. Л. 552об. Наличие Распятия особо оговаривалось соборным постановлением 16 67 г. «Обычно Распятие в XVII в. было не резным, а живописным, обрезным по контуру и заключенным в раму из позолоченной резьбы. Его фланкировали такие же обрезные фигуры предстоящих в аналогичных рамах» (см.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 638).

604

Событие датировано по карандашной пометке на документе XIX в. – «1 февраля» (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19005. Л. 1).

605

Карандашная датировка события 4 января 1680 г. представляется ошибочной (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 6).

606

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 9–11.

607

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 682.

608

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20263. Л. 2–4.

609

Наблюдение сделано В. М. Шахановой.

610

В 1880-м году (1679/1680 г.) последовал указ о переводе мастерских резного и столярского дела палат из ведения Приказа Большого дворца в ведение Оружейной палаты (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20225. Л. 1).

611

Празелень – земляная зеленая краска, цвет которой сообщает минерал глауконит, разных оттенков (от черновато-зеленого до светло-зеленого); прочная, неяркая (см.: Замятина Н. А. Терминология русской иконописи. С. 131).

612

См.: Успенс кий А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 224.

613

Закономерность была прослежена Верой Михайловной Шахановой.

614

Жалованные мастера Оружейной палаты имели фиксированный годовой денежный и хлебный оклад, а также получали в период работы по заданию Оружейной палаты поденный корм и деньги за дворцовый корм и питье: К. Михайлов имел в 188-м г. (1679/1680 г.) оклад в 10 рублей, кормовые ему были определены в размере 10 денег на день (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 189).

615

Г. Окулов известен тем, что до 1667 г. работал у патриарха Никона в Новом Иерусалиме, а в 1667–1668 гг. – в селе Коломенском над изготовлением резьбы для двроца царя Алексея Михайловича в Коломенском (см.: Ильин М. А. Каменное зодчество третьей четверти XVII века// История русского искусства. М., 1959. Т. 4. С. 156; Цюрик Л. В. Словарь художников и мастеров, работавших в Ново-Девичьем монастыре в XVI–XVII вв. С. 140); Г. Окулов был в числе жалованных столяров еще в ноябре 1669 г. и имел тогда денежный оклад в 9 рублей, получал хлебное жалованье – по 22 чети в год ржи и овса, кормовых – по 6 денег в день; в 1679/1680 г. его оклад был увеличен до 10 рублей в год, кормовые – до 8 денег в день, т. е. на 2 деньги меньше К. Михайлова (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 191).

616

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 475об. – 476; Оп. 1. Д. 18444. Л. 28.

617

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 2.

618

М. Гарасимов, Л. и С. Ивановы, Андрей и Пронька Федоровы взяты были в 1670/1671 г. из станочников Приказа ствольного дела в Оружейную палату к столярному делу, в 1679/1680 г. – «для ево государевых верховых и приказных всяких дел и велено им быть у тех дел вовся» в столярах с окладами (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 268об.; Оп. 1. Д. 18875. Л. 1–11).

619

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19678. Л. 1–6; Д. 19962. Л. 1–1об.

620

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 12455. Л. 14.

621

В документе не сказано, для какого именно иконостаса В. Прокофьев делал дорожники; с одной стороны, известно, что в конце ноября и начале декабря 1679 г. он работал для Архангельского собора, но с другой архивное дело, в котором помещен рассматриваемый документ, целиком посвящено иконостасу церкви Иоасафа в Измайлове (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 3).

622

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19930. Л. 1–1об.

623

В ноябре-декабре 1679 г., вероятно, плотницкую работу выполняли в течение 6 дней дворцовый плотник Калина Иванов с товарищами, 9 человек, с оплатой каждому по 6 денег в день.

624

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18595. Л. 57; Оп. 2. Д. 960. Л. 406об. – 407.

625

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18444. Л. 3–3об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 445–445об.

626

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19821. Л. 4.

627

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19403. Л. 1–1об.; Д. 19678. Л. 1, 3. Участие 20 столяров Приказа Большого дворца в работах в мастерских палатах для иконостаса церкви Иоасафа царевича прослеживается в течение одного-двух дней в ноябре 1679 г., а также при установке нижних ярусов иконостаса – в обоих случаях, т. е. дважды, каждый член временного сообщества получил по 5 денег.

628

К. Путилов, наряд у с друг ими 7 самопа льными мастерами Оружейной па латы, в 16 7 9/1680 г. был в числе жалованных мастеров и имел оклад в размере 14 рублей в год (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 91).

629

Более точную дату установить по документам не удалось.

630

А. И. Успенский писал о том, что время, когда был построен впервые иконостас в Архангельском соборе, не известно – от прежней конструкции в алтаре уцелели сосновые тябла с пазами для вставки икон (см.: Успенск ий А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 211).

631

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 959. Л. 437об. – 439. В. С. Машнина, ссылаясь на те же листы в этом деле, в качестве начала «капитальной реставрации древнего иконостаса» ошибочно называет 27 мая 1679 г. (см.: Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора. С. 84), хотя запись в приходо-расходной книге относится к 30 августа 1679 г. Сюжет, связанный с иконами из иконостаса соборной церкви Архистратига Михаила в Кремле, когда в 1679 г. по указу царя Федора Алексеевича 73 образа: «деисус, празники, пророки и праотцы, да 100 икон штилистовых» было велено «починить вновь… – старую олифу с тех икон снять и изолифить вновь, и учинить те иконы все заново, и которые цки у тех икон порозошлись клеем утвердить, а столпцы старые, которые меж икон ставятца, посеребрить вновь», многократно рассматривался в научных публикациях. Как известно, произвести эту работу по указу главы Оружейной палаты боярина дворецкого и оружейничего Богдана Матвеевича Хитрово предстояло московским кормовым иконописцам, Федору Тимофееву и Филиппу Павлову с товарищами, которые взялись подрядом «починивать… те иконы своим золотом, серебром и краски». В этой связи упомянем о том, что от 10 августа 1680 г. в Приказ серебряных дел из Поместного приказа было выделено 200 рублей на позолоту медных окладов, которые были изготовлены на 73 иконы из иконостаса собора Михаила Архангела, очевидно, тех, которые были в работе у Ф. Тимофеева и Ф. Павлова, к иконам также были сделаны серебряные венцы (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19444. Л. 1). В описи ветхостей 1732 г. есть сведения о размерах икон в предалтарной преграде Архангельского собора, которые нуждались в починке: «в иконостасе в трех ярусах тритцать восемь образов длиною все в полчетверта аршина [2 м 49 см], ширины два аршина [1 м 42 см], в том числе шесть образов ширины в полтретья аршина» [1 м 78 см], очевидно, речь шла об иконах верхних ярусов: апостольского, пророческого и праотеческого рядов, поскольку далее сказано: «сверх третьяго иконостаса – Роспятие Господне с предстоящими»; ремонту также должны были подвергнуться: «над местными образы в первом поясе госпоцких праздников – двенатцать икон мерою в два аршина, ширины тож», а далее речь шла о 7 двухаршинных образах, 12 образах «царских и царевичьих ангелов», 5 образах в аршин, 12 миней месячных длиною в две четверти [аршина] и 27 штилистовых (РГАДА. Ф. 1239. Оп.3. Д. 35402. Л. 3–4). Для сравнения нельзя не упомянуть, что медные оклады, которые были изготовлены на 73 иконы из предшествующего иконостаса собора Михаила Архангела и которые в августе 1680 г. поступили в Приказ серебряных дел для позолоты, были сделаны под образы мерою все «по полторы сажени».

632

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18732. Л. 1, 2, 6; Д. 18743. Л. 1–10; Оп. 2. Д. 960. Л. 412об. – 41 3; 414 об. – 415, 425–425об., 429–429об., 431об., 436об. – 437, 455–455об., 457об. – 458об.

633

См.: Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора. С. 84.

634

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 439–439об.

635

В июне 1678 г. резного деревянного дела мастерам, Ларке Юрьеву и Ефремке Антипину, было назначено годовое денежное и хлебное жалованье, а также поденный денежный корм против Клима Михайлова, т. е. оклад в 10 рублей, корм по 8 денег на день. Ефрем Антипин – сын кузнеца Оружейной палаты Бориса Крыгора и Ларион Юрьев – сын устюжанина, посадского человека, были определены 12 февраля 1670 г. в ученики Оружейной палаты к старцу Ипполиту и проучились у него два с половиной года, затем попали на три года к Степану Зиновьеву, а после четыре года состояли в учениках на дворе Н. И. Романова, т. е. в палатах резных и столярских дел (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 195; Оп. 1. Д. 17847. Л. 1–9).

636

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18875. Л. 8–9.

637

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20263. Л. 5.

638

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 439–439об.

639

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19063. Л. 1–1об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 446–446об. Существует предположение, что речь в документе шла об украшении резных колонок иконостаса (см.: Петухова А. В. К вопросу о цветовом решении декоративного убранства иконостаса Архангельского собора. С. 92 со ссылкой на публикацию В. Г. Брюсовой).

640

Золочение резных и столярных элементов могли производить не только на гульфарбу, но и с использованием какой-либо другой основы, положенной на дерево (см.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 97).

641

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19063. Л. 1–1об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 542. Подвязи «для ставки иконостаса» в соборе были закуплены у тяглеца Басманной слободы Г. Антипьева (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 961. Л. 222–223).

642

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18732. Л. 3–3об.; Д. 18792. Л. 1–2; Оп. 2. Д. 960. Л. 419об. – 420, 469 об. – 470. За несколько лет до описываемых событий, в 1674 г., в иконостасе Архангельского собора была осуществлена «починка месных больших икон» (см.: Успенский А. И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 211).

643

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 535об. – 536.

644

В настоящее время расстановка икон в местном поясе несколько иная: справа от царских врат образ Спаса Вседержителя, сидящего на престоле в сиянии, затем – Архангела Михаила с деяниями (древний храмовый образ начала XV в., там же в XVII в.), южная дверь с изображением Ангела-хранителя, несущего крест; справа от южных дверей образ Иоанна Предтечи (в XVII в. был «посторонь» северных дверей, а на этом месте – образ Благовещения Богородицы) и Николая Можайского (не упомянут в росписи XVII в.); по левую сторону от царских врат – образ Богородицы, что тя наречем, XVII в. (там же в XVII в.), образ Устюжское Благовещение (не упомянут в росписи XVII в.), на северной двери написан архидьякон Стефан, слева от северных дверей – образ Василия Великого (не упомянут в росписи XVII в.) и образ великомученика Феодора Стратилата (в XVII в. был поставлен справа от северных дверей, с другой стороны – образ Иоанна Предтечи) (РГАДА. Ф. 306. Оп. 1. Д. 51756. Л. 1–2; см.: Бусева-Давыдова И. Л. Храмы московского Кремля: святыни и древности. С. 107–112).

645

РГАДА. Ф. 306. Оп. 1. Д. 18793. Л. 1; Оп. 2. Д. 960. Л. 502–502об.; 14 марта 1682 г. куплено «для сливки серебра ефимочного» на оклады, оплечки, венцы и ризы на местные образы Спаса и Богородицы 46 больших горшков (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. 20528. Л. 1–1об.).

646

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19073. Л. 1, 4.

647

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18713. Л. 1–1об.; Оп. 2. Д. 960. Л. 423–423об., 427об. – 428.

648

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 457–457об.

649

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18723. Л. 4–5; Оп. 2. Д. 960. Л. 425об. – 426об., 464.

650

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18723. Л. 9; Д. 18908. Л. 3; Оп. 2. Д. 960. Л. 486об. – 487, 498–498об.; 501об. – 502.

651

194 рубля 8 алтын 2 деньги было выплачено Г. Антипину за поставки лесных припасов не только к иконостасу Архангельского собора, но и для работ в Сретенском соборе у в.г. вверху, церкви Успения Богородицы у в.г. вверху и др. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 961. Л. 222–223).

652

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18908. Л. 4; Д. 19678. Л. 1–4.

653

Слово «деисус», употребленное во множественном числе, обозначало или множество икон, или все иконостасные ряды, кроме местного. Деисусным также называли апостольский ряд, а также именовали пять икон, на которых были изображены Спаситель с предстоящими: Богородица по правую руку, Предтеча – по левую и два архангела (см.: Сперовский Н. Н. Старинные русские иконостасы. С. 28, 65; Красовский М. В. Курс истории русской архитектуры. С. 326).

654

Чертеж или рисунок («образец») фактически являлся проектом иконостаса (см.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 631). Хотя Н. Н. Соболев указывал на то, что «не все резчики могли сами рисовать и составлять рисунки, эту обязанность в Оружейной палате исполняли обычно иконописцы, которые являлись, таким образом, руководителями техника-резчика, работавшего по их указаниям и под их непосредственным наблюдением» (см.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 96).

655

По существовавшей в Оружейной палате практике параллельно мастера делали в церкви // Успения Богородицы, что у в.г. вверху, в круглый всход столярские двери.

656

Наблюдение сделано В. М. Шахановой.

657

Выбывшие из росписей с 20 сентября по 3 октября М. Ильин, Ф. Кокора, Н. Иванов, Г. Васильев, И. Никитин и А. Иванов в эти дни выполняли другое задание в Оружейной палате – «делали и ставили» иконостас в соборе Сретения Господня у в.г. на сенях.

658

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19645. Л. 2, 4, 8; Д. 17553. Л. 1.

659

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 545об. – 546об.

660

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19645. Л. 1, 3, 6–7; 19718. Л. 1; Оп. 2. Д. 961. Л. 211.

661

172 В квадратных скобках указано количество дней для тех мастеров, «товарищей», которые в росписях не представлены поименно, но неоднократно участвовали в совместных работах и были устойчивыми членами коллектива. // 173 И. Ф. Тютрин, как оказалось, делал для Архангельского собора и другую работу: 8 марта 1695 г. резного деревянного дела мастер Петр Яковлев сын Моченой обратился с челобитной, в которой просил отдать ему двор И. Ф. Тютрина в Бронной слободе, поскольку тот продал все свое дворовое строение и покинул дворовое место; П. Я. Моченой указывал на то, что на дворе осталась к иконостасному делу обвязь, которую Тютрин делал по подряду в Оружейной палате для иконостаса в соборной церкви Архангела Михаила к гробницам у раки царевича и в. кн. Дмитрия Иоанновича «на южную страну» (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 47933. Л. 58).

662

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 961. Л. 223об.; Оп. 1. Д. 19868. Л. 2.

663

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 432об. – 433, 436об. – 437.

664

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20110. Л. 1–4.

665

Стан – деревянное приспособление, сооруженное для производства каких-либо работ (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 27: Спасъ – Старицынъ. М., 2006. С. 195).

666

Колодка – долбленый ларец или мера при продаже гвоздей (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 7: К – Крагуяръ. М., 1980. С. 244).

667

Каль – мера вместимости – осьмина (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 7. С. 39).

668

Лежень – лежачий брус, бревно, поперечина, употребляемая в виде основания под различные сооружения (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 8: Крада – Лящина. М., 1981. С. 198).

669

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19645. Л. 11.

670

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 51756. Л. 1.

671

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20486. Л. 1–6.

672

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19073. Л. 4.

673

Варовинный канат – обработанный варом, смолой (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 2: В – Волога. М., 1975. С. 22). В церковь Покрова в Измайлове было закуплено в сентябре 1679 г. 20 саженей варового каната, чтобы тем канатом ставить и поднимать иконостас (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 18594. Л. 16).

674

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19742. Л. 1; Оп. 2. Д. 961. Л. 225.

675

Шкан – вставной шип для соединения деталей столярных изделий; представляет собой деревянный стержень цилиндрической формы (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. С. 637).

676

Сведения предоставлены В. М. Шахановой.

677

См.: Ильенко И. В. Исследование и реставрация иконостасов конца XVII в. // Исследование, реставрация и использование интерьеров памятников архитектуры. М., 1992. С. 86.

678

Защечка (защелчка) – дверной запор, щеколда, защелка (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 5: Е – Зинутие. М., 1978. С. 340; РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19329. Л. 2).

679

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19645. Л. 9–10; Д.19749. Л. 1; Д. 19718. Л. 3–4.

680

См.: Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора. С. 88.

681

РГАДА. Ф. 396. Оп.2. Д. 1032. Л. 26об. – 36; Успенский А. И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 212.

682

Дуб – хороший материал, но твердый (см.: Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века. СПб., 1903. С. 59).

683

Сосна и все хвойные имеют засмоленное ядро, которое дает трещины.

684

Из липы делали в начале XVIII в. иконостас, например, в церковь Успения Богородицы в Китай-городе; применять «во все пояса… деревья липовыя и наличное дело в подобных местах делать липовое ж» предписывалось в договоре на работы в церкви Петра и Павла на Басманной и др. (см.: Николаева М. В. Иконостас петровского времени: «столярство и резьба», золочение, иконописные работы. Москва и Подмосковье. Подрядные записи. М., 2008. С. 181, 228–229 и др).

685

500 листов серебра для иконостаса Архангельского собора было закуплено раньше – 14 августа 1680 г. (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19478. Л. 1).

686

Ефимки – европейские талеры (см.: Зверев С. В. Документы 1692–1693 гг. о поставке ефимков и серебра на Московский денежный двор // Историография, источниковедение, история России X–XX вв. М., 2008. С. 365).

687

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19926. Л. 1–6; Д. 19935. Л. 1; Оп. 2. Д. 961. Л. 5, 234об.

688

Белила – искусственная свинцовая краска белого цвета, добавлялась почти во все краски для придания им более светлого оттенка и применялась самостоятельно (для фона, пробелов и т. д.) (см.: Замятина Н.А. Терминология русской иконописи. С. 29).

689

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20766. Л. 1–1об.

690

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20767. Л. 1–4; Д. 20770. Л. 1–1об.;

691

Камка – шелковая китайская ткань с разводами; камчатный, камчатый – сделанный из камчатной, похожей узором на камку, льняной ткани (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. С. 82).

692

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20919. Л. 1.

693

РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Д. 960. Л. 505об. – 506. С 1 февраля по 5 марта 1681 г. П. Гаврилов тер краски в Иконной палате, но в документе нет уточнения относительно их дальнейшего предназначения (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19906. Л. 5–6).

694

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19968. Л. 1.

695

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 20333. Л. 10–11. Краски предназначались для Архангельского иконостаса и работ в других храмах.

696

См.: Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора. С. 85.

697

См.: Историческое описание московского ставропигиального Донского монастыря / Сост. И. Забелин. М., 1865. С. 124.

698

Кармазин – тонкое ярко-алое сукно (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. С. 92).

699

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 32724. Л. 1–1об.

700

Дело об учинении в Архангельском соборе от Дворцовой канцелярии описи, что в том соборе каких ветхостей имеется (РГАДА. Ф. 1239. Оп.3. Д. 35402. Л. 3–4; Петухова А. В. К вопросу о цветовом решении декоративного убранства иконостаса Архангельского собора. С. 90).

701

См.: Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора. С. 84–89; Петухова А. В. К вопросу о цветовом решении декоративного убранства иконостаса Архангельского собора. С. 90.

702

См.: Бусева-Давыдова И. Л. Храмы московского Кремля: святыни и древности. М., 1997. С. 106.

703

См.: Лебедев А. Московский кафедральный Архангельский собор. С. 155–156.

704

См.: Машнина В. С. Из истории создания декоративного оформления иконостаса Архангельского собора. С. 88.

705

См.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 633.

706

См.: Чиняков А. Архитектурные памятники Измайлова. С. 207.

707

Из описи, составленной накануне «разбирки» церкви Иоасафа, видно, что нижняя церковь Всех Святых была оставлена в первоначальном виде, перестроена же была лишь верхняя часть (см.: Чиняков А. Архитектурные памятники Измайлова. С. 207). К вопросу о сроках окончания строительных работ можно добавить сведения о том, что в октябре 1688 г. были осуществлены выплаты за поставки каменных припасов к строительству церкви; 22 ноября 1688 г. выдано 98 рублей 1 алтын 4 с половиной деньги из Новгородского приказа в Устюжский на строение церкви (РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. 1688 г. Д. 128. Ч. 2. Л. 273, 325).

708

См.: Успенс кий А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. Т. 1. С. 224.

709

См.: Снегирев И. Подмосковное дворцовое село Измайлово. [Б.м.; б.г.] С. 10–11.

710

Сведения из приведенных документов частично опубликованы: ДАИ. СПб., 1872. Т. 12. С. 346–347. № 58. 1689 г. в исходе. Докладная записка о сделании иконостаса в селе Измайлове. Ср.: РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. 1689 г. Д. 216. Л. 1; Ф. 125. Оп. 1. Ч. 3. Д. 46. Л. 9; Ф. 125. Оп. 2. Д. 197. Л. 3.

711

Фактически «образец» являлся проектом иконостаса (см.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 631).

712

См.: Ильенко И. В. Исследование и реставрация иконостасов конца XVII в. М., 1992. С. 84.

713

См.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 634.

714

См.: Ильенко И. В. Исследование и реставрация иконостасов конца XVII в. С. 86, 97.

715

РГАДА. Ф. 125. Оп. 2. Д. 197. Л. 1–5; Ф. 125. Оп. 1. Ч. 3. Д. 46. Л. 9.

716

Из общей сметы в 580 рублей 21 алтын 4 деньги исключен расход в 110 рублей на оплату железа для 3 крестов и кузнечной работы.

717

РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. 1688 г. Д. 128. Ч. 2. Л. 272–272об.

718

Скрыдло – крыло, створка (см.: Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 627).

719

Клейма – 6 резных сквозных с «флековатыми» наклейками на царские двери по 2 рубля 5 алтын за штуку, 8 резных сквозных в разные пояса по 2 рубля, 8 по 1 рублю 26 алтын 4 деньги, 4 резных праздничных по 1 рублю 8 алтын 2 деньги, большое клеймо, которое будет наверху около Распятия, за 4 рубля, клеймо в шпренгель под Распятием за 40 алтын, 2 малых клейма по 10 алтын; стлупы – 6 резных сквозных «с третми флековатыми» к местным иконам по 4 рубля за каждый, 6 резных по 2 рубля 3 алтына 2 деньги, 2 витых с «третми флековатыми» к архиерейскому киоту по 3 рубли 29 алтын 4 деньги; 4 «стебла» (ствол, стебель – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. III. С. 750) апостольских резных сквозных по 3 рубля (в сумме получается не 17, а 18 изделий), скрыдла – 6 больших по 40 алтын, 4 резных по 20 алтын, 4 «скрыделка» по 8 алтын 2 деньги; резные наугольники – 8 по 8 алтын 2 деньги, 22 по 3 алтына 2 деньги; фрукты – 18 в томбы по 8 алтын 2 деньги за фрукт, 31 штука фруктов и резных цирот по гзымзам по 16 алтын 4 деньги;16 резных фруктов по 6 алтын 4 деньги; цироты – по пророческим киотам по 6 алтын 4 деньги; резные капители – по 6 алтын 4 деньги; трети флековатые – по 1 рублю; 158 аршин резного карниза на киотные откосы, из них 100 аршин – по 5 алтын за аршин, 30 аршин – по 5 алтын 4 деньги и 28 – по 6 алтын за аршин.

720

Лябер – украшение вокруг чего-либо в виде выступающих зубцов, листов и т. п.; от польского слова laber (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 8. С. 349).

721

См.: Соболев Н. Н. Русская народная резьба по дереву. С. 88.

722

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 19563. Л. 1–2.

723

Шлихтебель – столярный рубанок для чистой стружки, обычно двойной (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. С. 639).

724

Для изготовления в мае 1686 г. в столярские палаты десяти косых и десяти круглых долот казенным кузнецам Приказа ствольного дела потребовалось полпуда свицкого железа и десять фунтов уклада (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 24239. Л. 1–2об.); уклад – сталь, которою укладывают или наваривают у столярных и других орудий (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. С. 482).

725

Клепики – нож, изогнутый клин, костыль (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 7: К – Крагуяръ. М., 1980. С. 165).

726

Кружало – приспособление, с помощью которого чертят круги, циркуль (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 8: Крада – Лящина. М., 1981. С. 82).

727

Напарья – род бурава (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 10: Н – иятися. М., 1983. С. 166).

728

См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. Т. 1. С. 641; Бусева-Давыдова И. Л. Русский иконостас XVII века. С. 628.

729

Цанубель – рубанок с зубчатым лезвием (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. IV. С. 288).

730

Голтель – рубанок для выстругиванья желобков (Фасмер М. Указ. соч. М., 1986. Т. I. С. 432).

731

Зубило – род долота (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. С. 696).

732

Терпуг – стальной брус с насечкой, род напильника (Словарь современного русского литературного языка. М.; Л., 1963. Т. 15. С. 395).

733

Рассматривая подрядную К. Золотарева 1689 г. (?), И. М. Бибикова отметила, что для иконостаса церкви Царевича Иоасафа Индийского в Измайлове было изготовлено 65 фруктов разных образцов и 16 трав циротных (см.: Бибикова И. М. Монументально-декоративная резьба по дереву // Русское декоративное искусство: От древнейшего периода до XVIII в. М., 1962. С. 103).

734

В то же время в одном из документов, очевидно по первоначальному проекту, шла речь о том, что деисус, апостолы, праздники, пророки, праотцы страсти, евангелист в царские двери «и иные иконы, которые в тот иконостас надобны будут, отдать писать на подряд живописным писмом» (РГАДА. Ф. 125. Оп. 1. Ч. 3. Д. 46. Л. 9).

735

РГАДА. Ф. 159. Оп. 2. 1689 г. Д. 3820. Л. 7.

736

См.: Ток маков И. Сборник материалов для VIII-г о Археологическаго съезда в Москве // Московская губерния и ея святыни (история, археология и статистика). М., 1889. Вып. II. С. 21–22.

737

РГАДА. Ф. 125. Оп. 2. Д. 197. Л. 4–5; Ф. 137. Оп. 1. Устюг. 1688 г. Д. 251. Л. 55об. – 56.

738

РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. 1689 г. Д. 216. Л. 4–7, 11–12, 15–18; Ф. 159. Оп. 2. 1689 г. Д. 3820. Л. 3–11; Павленко А. А. Карп Иванович Золотарев – московский живописец конца XVII века: (Материалы творческой биографии) С. 87.

739

В том числе расход по первой росписи на 197 сентябрьский год (1688/9 г.) был зафиксирован в финансовых документах в размере 388 рублей 26 алтын 4 деньги (28 рублей за царские двери и 4 клейма в сумму не вошли, поскольку изделия к этому сроку доделаны не были) плюс 29 золотых, в том числе 8 на местные иконы и 21 – к иконному письму «на золоченье светов». На прибавочное строение «в росходе» по росписи К. Золотарева получалось 66 рублей 3 алтына 2 деньги (общая сумма по смете составила 73 рубля 8 алтын 2 деньги, однако из них 6 рублей 8 алтын 2 деньги пошло на письмо двух икон и изготовление для них киота в церковь Всех святых).

740

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 27801. Л. 1.

741

Дружинин В. Г. Введение. (Из корректуры книги В. Г. Дружинина «О поморском литье» / Публ. текста Т. В. Берестецкой // Русское медное литье / Сост. и науч. ред. С. В. Гн у това. М., 19 9 3. Вып. 2. С. 119; Тетерятников В. М. Указы о медном и финифтяном мастерстве: (История публикации указов) // Русское медное литье. Вып. 2. С. 148.

742

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. СПб., 1875. Т. 3. 1723 г. № 999. С. 31–32.

743

Подробнее см.: Зотова Е. Я. «На память потомству»: Меднолитой образ в старообрядческом молитвенном обиходе // Старообрядчество в России (XVII–XX века) / Отв. ред. и сост. Е. М. Юхименко. М., 2010. Вып. 4. С. 622–636.

744

Белобородов С. А., Гончаров Ю. А. Старообрядческая иконописная традиция и меднолитейный промысел в Зауралье в XVII – начале XX в. // Сибирская икона: Альбом. Омск, 1999. С. 208.

745

Загарье – район, охватывавший селения Богородского уезда, Новинской волости, Московской губернии. См.: Вернер К. А. Кустарные промыслы Богородского уезда Московской губернии. [М.], 1890. С. 18; Исаев А. Промыслы Московской губернии. М., 1876. Т. 2. С. I.

746

Речь идет о литейном производстве в селе Никологорский Погост, Вязниковского уезда, Владимирской губернии. См.: Голышев И. А. Производство медных икон в с. Никологорский погост, Вязниковского уезда // Владимирские губернские ведомости: Неоф. часть. 1869. № 27. С. 1–2; Савина Л. Н. К истории производства и бытования медного художественного литья в X IX – начале X X века // Русское медное лить е. Вып. 1. С. 52.

747

Цит. по: Собрание постановлений по части раскола. СПб., 1860. Кн. II. (1800–1858). С. 430.

748

Там же.

749

Полагаем, что основанием для совмещения в классификации этих наименований стала территориальная близость Загарья и Гуслиц. Это также одна из причин, осложняющая атрибуцию меднолитой пластики загарского и гуслицкого производства.

750

Голышев И.А. Производство медных икон в с. Никологорский погост, Вязниковского уезда. С. 1; Савина Л. Н. К истории производства и бытования медного художественного литья… С. 51.

751

ИРЛИ. Древлехранилище. Коллекция Заволоко. № 16 0. Л. 73об. Письмо Ф. А. Каликина И. Н. Заволоко от 4 октября 1967 г.

752

Дружинин В. Г. Введение. (Из корректуры книги В. Г. Дружинина «О поморском литье»). С. 119–120.

753

Дружинин В. Г. Указ. соч. С. 116 –119; Тетерятников В. М. Указы о медном и финифтяном мастерстве… С. 121–154.

754

Тетерятников В. М. Указ. соч. С. 135–137.

755

Цит. по: Дружинин В. Г. Введение. (Из корректуры книги В. Г. Дружинина «О поморском литье»). С. 108.

756

На плане рядом показаны «кузнецка», «медня» и «горнева». См.: Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. СПб., 1862.

757

В описании Выго-Лексинского общежительства XVIII в. среди братских келий были поставлены: «…мастерская медная и кузнеческая келия». См.: Филиппов И. Указ. соч. С. 151. Позднее также указываются: «13 – медная з заводом же. 14 – кузнецкая». Подробнее см.: Описание Выго-Лексинского общежительства // Выговская поморская пустынь и ее значение в истории России / Публ. текста Е. М. Юхименко; отв. ред. и сост. А. М. Пашков. СПб., 2003. С. 330.

758

Платонов В. Г. К истории художественных традиций старообрядчества в Карелии // Православие в Карелии: История и современность. Петрозаводск, 1987. С. 97–101; Фролова Г. И. К вопросу о Выговском медно литейном производстве: Скитские литейщик и середины X I X века // Русское медное литье. Вып. 1. С. 76–80; Фролова Г. И. К вопросу о технологии выговского (поморского) медного литья // Русское медное литье. Вып. 2. С. 48–60; Фролова Г. И. Медное литье // Культура староверов Выга: (К 300-летию основания Выговского старообрядческого общежительства): Каталог / Сост. А. А. Пронин. Петрозаводск, 1994. С. 18–30.

759

Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и Тайной розыскных дел канцелярии. СПб., 1861. С. 430.

760

Дружинин В. Г. Указ. соч. С. 111.

761

Фролова Г. И. К вопросу о Выговском меднолитейном производстве… С. 76–80.

762

В своих рукописных заметках Ф. А. Каликин выделяет 8 основных видов крестов поморского производства (на основании формы, композиции, размеров и высоты рельефа). См.: ИРЛИ. Древлехранилище. Коллекция Каликина. № 93. Л. 6–6об.

763

Дружинин В. Г. Указ. соч. С. 107.

764

Есипов Г. Указ. соч. С. 476.

765

ИРЛИ. Древлехранилище. Коллекция И. Н. Заволоко. № 160. Л. 114. (Письмо Ф. А. Каликина И. Н. Заволоко [ноябрь 1968 г.]).

766

Самая ранняя дата – 1713 год – известна на двустворчатом складне из немецкого собрания Стефана Йекеля. Воспр. см.: Jeckel S. Heiligtumer aus dem Schmelztiegel: seltene Motive und aubergewohnliche Formvarianten in der russischen Metall-Ikonenkunst. Bramsche, 2000. Kat. 59/60. S. 72–73.

767

Такое наименование трехстворчатого складня (по количеству изображенных фигур) было дано В. Г. Дружининым, первым исследователем этого типа поморской пластики. См.: Дружинин В. Г. Медное литье. Глава 1 – «Дев ятки» / Публ. и коммент. Э. П. Винок уровой // ТОДРЛ. СПб., 1996. Т. XLIX. С. 258–275; Винокурова Э. П. Поморские датированные складни // ПК НО. 1988. М., 19 8 9. С. 338 –345; Она же. Медные литые складни конца X V II – начала XX в. «Деисус с предстоящими»: типологический ряд // Художественный металл России: Материалы конференции памяти Г. Н. Бочарова / Ред. – сост. С. В. Гнутова, Е. Я. Зотова, М. С. Шемаханская. М., 2001. С. 214–223.

768

Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия… С. 476.

769

Степанов В. П. К агиографии Чупятова: (Неизвестная повесть о раскаявшемся старообрядце) // Древнерусская книжность: По материалам Пушкинского Дома: Сб. науч. трудов / Отв. ред. А. М. Панченко. Л., 1985. С. 136.

770

Подробнее см.: Игнатова Т. В. К истории московского филипповского центра Братский двор во второй половине XIX – начале XX в.: (Новые документы из фондов ЦИАМ) // Старообрядчество: история, культура, современность. М., 2009. Вып. 13. С. 44–62.

771

ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 39. Д. 68. Л. 13–13об. Благодарю Т. В. Игнатову (Котрелëву) за предоставленные архивные сведения о литейной мастерской, существовавшей в московской общине старообрядцев-филипповцев на Братском дворе.

772

Там же. Л. 19об.

773

Там же.

774

В частных собраниях известны отливки с инициалами «АМ» (Андрей Михайлов?), проставленными на обороте двустворчатого складня «Деисус. Ангел-хранитель и святитель Никола Чудотворец» и икон «Спас Благое молчание», «Не рыдай Мене, Мати» и др. (Частные собрания. Москва, Красноярск).

775

Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники. СПб., 1872. Т. 3. С. 98.

776

Не случайно известный исследователь старообрядческой культуры и искусства В. Г. Дружинин определял московское литье как «литье Гучковых». См.: Дружинин В. Г. Введение. (Из корректуры книги В. Г. Дружинина «О поморском литье». С. 120.

777

Имена сестер Тимофеевых как домовладелиц известны с 1823 г. См.: ЦАНТДМ. Ф. 1. Оп. Лефортовской части. № 277.

778

Подробнее см.: Зотова Е. Я. О московских «медных заведениях» // Старообрядчество в России (XVII–XX вв.) / Отв. ред. и сост. Е. М. Юхименко. М., 1999. Вып. 2. С. 402–418.

779

Там же. С. 404–405.

780

ЦАНТДМ. Ф. 1. Оп. Лефортовской части. № 277.

781

См.: Зотова Е. Я. «Вылит в Москве…» // Ясинская В. Н. Ул и ца Девятая Рота: Из истории московской улицы. М., 2009. С. 160–161.

782

Там же. С. 162 –163.

783

[Серов А. П.]. Об истории литейного дела икон и крестов медно-литейного заведения Серова Петра Яковлевича, с. Красное Костромской области // Русское медное литье. Вып. 2. С. 156.

784

Подробнее об истории мастерской М. И. Соколовой см.: Зотова Е. Я. Московское «медное и серебряное заведение» М. И. Соколовой конца XIX – начала XX века // Художественный металл России… С. 241–250.

785

ЦИАМ. Ф. 179. Оп. 2. Д. 1179. Л. 6.

786

ЦАНТДМ. Ф. 1. Оп. 5. Ед. хр. 398. Д. 2. Л. 1.

787

ЦИАМ. Ф. 179. Оп. 62. Д. 2658. Л. 1.

788

ЦМиАР. КП 6074. Медный сплав, литье, эмаль; 11,9 × 10,6.

789

Каталог произведений мастера Р. С. Хрусталева готовится автором к печати.

790

Отливки с полной надписью известны в собрании Вологодской областной картинной галереи и частных коллекциях г. Москвы.

791

Частное собрание (г. Москва).

792

[Серов А. П.]. Об истории литейного дела икон и крестов медно-литейного заведения Серова Петра Яковлевича. С. 156 –157.

793

Мастерская в селе Красное, Костромской губернии, основанная в начале XX в., принадлежала Петру Яковлевичу Серову (1863–1946). В этом сельском медном заведении отливали кресты, иконы и складни и поставляли продукцию в Москву и другие города. В 1924 г. мастерская прекратила существование. Подробнее см.: [Серов А. П.]. Указ. соч. С. 155–160; Каткова С. С. Из истории ювелирного промысла в селе Красном Костромской области // Из истории собирания и изучения произведений народного искусства. Л., 1991. С. 107–116; Куколевская О. С. Медное художественное литье Красносельской волости Костромской губернии в конце XIX – начале XX в. // ПКНО 1993. М., 1994. С. 373–385.

794

Появление литейной мастерской в селе Старая Тушка, Малмыжского района, Кировской области, связано с именем Луки Арефьевича Гребнева (1864–1932). С 1920 по 1929 г. эта мастерская выпускала медные кресты и иконы по московским образцам. Подробнее см.: Мартынова Н. П. Старообрядческое литье села Старая Тушка // Художественный металл России… С. 251–254.

795

Мастерская в деревне Становое, Курганского уезда, Митинской волости, Тобольской губернии, в 1899–1914 гг. принадлежала местному крестьянину И. И. Ульянову. Известно, что мастер отправлял своего сына для обучения литейному делу в Москву. В деревенской мастерской отец и сын Ульяновы отливали кресты, иконы и складни. См.: Скалозубов Н. И. Обзор крестьянских промыслов То больской губернии за 19 0 2 г од // Ежегодник Тобольского губернского музея. Тобольск, 1902. Вып. 13. С. 89; Гончарова Н. А., Гончаров Ю. А. К вопросу об изучении меднолитейного дела на Урале // Русское медное литье. Вып. 2. С. 80.

796

«Подделывателем» подобных икон и крестов назывался мастер Мальков из села Никологорский Погост, Вязниковского уезда, Владимирской губ. Подробнее см.: Каталог христианских древностей, собранных московским купцом Н. М. Постниковым. М., 1888. С. 103–104.

797

Голышев И. А. Производство медных икон в с. Никологорский погост, Вязниковского уезда… С. 2.

798

Исаев А. Промыслы Московской губернии. С. 100–107.

799

И. И. Ордынский относил эту деревню к Гуслицам. См.: Ордынский И. И. О народных названиях местностей Московской губернии // Сборник материалов для изучения Москвы и Московской губернии. М., 1864. Вып. 1. С. 42.

800

Исаев А. Промыслы Московской губернии. С. 104–105.

801

Вернер К. А. Кустарные промыслы Богородского уезда… С. 18.

802

Исаев А. Указ. соч. С. 7–20.

803

[Серов А. П.]. Об истории литейного дела икон и крестов медно-литейного заведения Серова Петра Яковлевича. С. 156.

804

Отчет о Всероссийской художественно-промышленной выставке 18 82 года в Москве. СПб., 1883. Т. 5. С. 144.

805

Указатель Всероссийской кустарно-промышленной выставки 1902 г. СПб., 1902. С. 78.

806

Отметим, что «гуслицким» именовал все литье, производимое в Московской губернии, и Ф. А. Каликин (1876–1971). См.: Принцева М. Н. Коллекция медного литья Ф. А. Каликина в собрании отдела русской культуры Эрмитажа // ПКНО 1984. М., 1986. С. 405–406.

807

Дружинин В. Г. Введение. (Из корректуры книги В. Г. Дружинина «О поморском литье»). С. 120.

808

Выходные данные каталога, опубликованного в начале XX в., не удалось установить. При работе использовалась ксерокопия экземпляра, без обложки и первых листов.

809

Там же. С. 7–8.

810

Сборник статистических сведений по Московской губернии. М., 1882. Т.V I I, вып. III. С. 83–87; Указатель московского отдела II Всероссийской кустарной выставки в С.-Петербурге в 1913 г. М., 1913. С. 71, 122; Истомина И. Г. Народные промыслы Подмосковья // Отечество: Краеведческий альманах. М., 1996. С. 303–305; Агеева Е. А. Подмосковная рукописная коллекция Научной библиотеки МГУ и архив гуслицких иконописцев Балзетовых // Рукописи. Редкие издания. Архивы. Из фондов Отдела редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ. М., 2004. С. 278; Агеева Е. А. Старообрядческое иконописание в Гуслице // Православная энциклопедия. М., 2006. С. 506–508.

811

В настоящее время название села произносится, как Анциферово.

812

О разных сортах медного литья подробнее см.: Зотова Е. Я. Гуслицкое и загарское медное литье: Проблема к лассификации // Гуслица старая и новая: Материалы межрегиональной научно-практической конференции (Куровское, 29–30 октября 2003 года) / Ред. – сост. С. С. Михайлов. М., 2004. С. 50–57.

813

Полагаем, что речь идет о московских медных заведениях на улице Девятая Рота, в становлении которых ведущую роль сыграл Ф. А. Гучков (1796–1856), главный попечитель общины с 1836 по 1854 г. Подробнее см.: Зотова Е. Я. «Вылит в Москве…»… С. 149–166.

814

Благодарю Н. И. Давыдова за предоставление этого редкого издания для изучения истории кустарных промыслов Московской губернии.

815

Указатель московского отдела… С. 110.

816

По воспоминаниям родных и односельчан, отца Федора Ефимовича Варламова звали Ефим Иванович, а деда – Иван Никитич. Полагаем, что именно последний и был одним из участников II кустарной выставки в Санкт-Петербурге. См.: Указатель московского отдела… С. 110.

817

В 1972 г. Виктор Константинович Шишов женился на Валентине Федоровне, дочери Ф.Е. и Е. К. Варламовых, и начал работать в кузнице своего тестя в селе Анциферове.

818

Встреча с А. А. Варламовым произошла благодаря содействию И. С. Овсянниковой, преподавателя лицея в деревне Давыдово, Орехово-Зуевского района. Позднее в Центральном музее древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева (Москва) состоялось знакомство с В. К. Шишовым.

819

В загарских медных заведениях Богородского уезда Московской губернии кузница и «печатня» часто находились в разных отделениях одного здания, что объяснялось связью технологического процесса. Подробнее об организации литейного дела, оборудовании и инструментах см.: Исаев А. Промыслы Московской губернии. С. 7–20.

820

Размер рамки-опоки, которая использовалась анциферовскими мастерами, был чуть больше напрестольного креста «Распятие Христово» (приблизительно 40 × 30 см).

821

В анциферовской мастерской использовался лом, вторсырье, приобретенное как по случаю, в разных местах, так и на заводах. В переплавку шли даже части брошенных автомобильных и тракторных радиаторов. Кресты отливались из сплава трех металлов: меди, цинка и алюминия. По словам В. К. Шишова, «куски металла предварительно нагревались и только потом закладывались в горшок». Следует отметить, что подобный лом традиционно использовался и в других литейных мастерских. Так, по воспоминаниям А. П. Серова, мастера-литейщика, работавшего в начале XX в. в селе Красном, Костромской губернии, «все изделия вырабатывались из латуни. Латунь сплав цинка с медью: 33 % цинка, остальное медь. ‹…› Смешанный лом латуни и бронзы отец покупал в Костроме у торговца Шарбера». Подробнее см.: [Серов А. П.]. Об истории литейного дела икон и крестов медно-литейного заведения Серова Петра Яковлевича. С. 158.

822

Железный горшок изготовлялся из трубы (диаметром 120 мм, высотой до 200 мм), нижний конец которой сбивался. Такой горшок ставился в горн на колосники. Для меньшего прогорания и экономии металла дно в горшке замазывали глиной. Подобные горшки использовались не более двух-трех раз: они быстро прогорали и затем заменялись новыми.

823

Такой ковшик («корец») мастера также делали из трубы определенного диаметра.

824

Подобный образец «ветки», выполненной в меднолитейной мастерской села Красного, Костромской губ., см.: Русское медное литье… Вып. 2. С. 192. Ил. 22.

825

Как писал А. П. Серов, после обработки отлитых предметов в кислоте «предметы просушивали в обычном мешке с деревянной крупой. Эту работу называли гантание, то есть два человека брали за концы мешок и друг другу подбрасывали. После этого дабы отделить изделия от опилки, просеивали в сите». Подробнее об этапе обработки изделий см.: [Серов А. П.]. Об истории литейного дела икон и крестов медно-литейного заведения Серова Петра Яковлевича. С. 159.

826

По терминологии красносельского мастера А. П. Серова, «вершковые иконы в длину около 60 мм, ширину 50 мм». Подробнее см.: [Серов АП]. Об истории литейного дела икон и крестов медно-литейного заведения Серова Петра Яковлевича. С. 158.

827

Размер иконы – 6,6 × 6,0 × 0,2 см.

828

В мастерской отливались как небольшие моленные кресты (размером 11,5 × 6,8 × 0,2 см), так и напрестольные (размером 36,5 × 18,5 × 0,5 см).

829

Благодарю В. К. Шишова, А. А. Варламова и Н. И. Давыдова за предоставленную информацию о технологии литья в анциферовской «кузне».

830

Матэ В. В. Гравюра и ее самостоятельное значение // Труды Всероссийского съезда художников в Петрограде. Пг., 1915. Т. 3. С. 32–34; Панов Н. З. Психология гравюры (Там же. С. 35–39); Масютин В. Н. Томас Бьюик: Опыт характеристики мастерства гравюры и критический обзор. Берлин, 1923; Он же. Гравюра и литография: Краткое руководство. Берлин, 1922. С. 9–20 (Общий очерк); Добров М. А. Техника иллюстрированной книги X VIII века // Книга в России. Ч. I: От начала письменности до 1800 года. М., 1924. С. 357–381; Баснин Н. В. О значении гравюры в сфере искусств // Ар тис т. 1894. № 42. С. 1– 5 (тоже опубликовано: Труды Первого съезда русских художников и любителей художеств в 1894 году… М., 1900. С. 8–16).

831

Масютин В. Н. Томас Бьюик. С. 14, 15.

832

Там же. С. 26.

833

См., например: Рудометов М. Д. Опыт систематического курса по графическим искусствам. СПб., 1897. Т. 1; Леман И. И. Гравюра и литография: Очерки истории и техники. СПб., 1913; Добров М. А. Указ. соч.; многие работы С. А. Клепикова, например: Русские гравированные книги XVII–XVIII веков // Книга: Исследования и материалы. М., 1964. Сб. 9. С. 141–177, и др.

834

Заметим, что историко-библиографический подход к описанию произведений граверов развивался совместно с этнографическим, а позднее социологическим направлениями, характеристику которых в данной работе мы опускаем. См.: Хромов О. Р. Русская лубочная книга XVII–XIX веков. М., 1998. С. 5–35.

835

Голлербах Э. История гравюры и литографии в России. М.; Пг., 1923; Адарюков В. Я. Э. Голлербах: История гравюры и литографии в России. ГТЗ. 1923. 217 с. [рец.] // Печать и Революция. 1924. Кн. 3. С. 269–271. // Ярким примером полного игнорирования и непонимания вопросов технологии может служить книга: Герчук Ю. Я. История графики и искусства книги: Учебное пособие для студентов вузов. М., 2000. Прекрасным примером популярных наглядных справок по технике гравюры для первого знакомства с ее искусством может служить раздел: О технике гравюры // Очерки по истории и технике гравюры. М., 1987. С. 12–19.

836

Этот эффект был основан на особом составе кислоты, который использовал художник для травления. Сердечно благодарю сотрудника НИИТИИ РАХ Наталью Сорокину за указания рецепта Пиранези и справки по его технологии.

837

Добров М. А. Указ. соч.; Клепиков С. А. Указ. соч.; Алексеева М. А. Гравировальная палата (исторический очерк) // Гравировальная палата Академии наук. Л., 1985. С. 36–44, и др. В качестве исключения можно назвать работу: Мишина Е. А. Азбуки-свитки XVII–XVIII веков // От Средневековья к Новому времен и: Сб. статей в честь О. А. Белобровой. М., 2006. С. 419–431, в которой автор, рассматривая принципы плоской печати, основывалась на древнерусских ремесленных трактатах.

838

Первое известное в России пособие по гравированию было написано Адрианом Шхонебеком для Петра I в 1697 г., но оно не получило распространения, поэтому мы на нем не останавливаемся. Книга Н. Алферова была посвящена графу А. С. Строганову, отпечатана тиражом 600 экземпляров и раздавалась в награду учителям и учащимся Академии художеств. См.: Ровинский Д. А. Подробный словарь русских граверов XVI–XIX вв. М., 2004. Т. I. Стб. 13.

839

Кривин М. М. Указатель литературы по полиграфии. М.; Л., 1941.

840

Хромов О. Р. Металлографское (граверное) дело в русской книге гражданской печати XVIII столетия // Букинистическая торговля и история книги. М., 1995. Вып. 4. С. 103–115.

841

Зрелище природы художеств: В 10 т. СПб., 1784. Т. I; СПб., 1784. Т. 2. Об истории издания этой многотомной роскошной энциклопедии см.: Красоткина Т. А. Из истории научно-просветительских начинаний Петербургской Академии наук // Труды Института истории естествознания и техники. Т. 31: История биологических наук. Вып. 6. М., 1960. С. 364–389.

842

Основательное и ясное наставление в миниатюрной живописи. М., 1765. С. 4–5. Здесь и далее в цитатах сохраняются орфография и пунктуация подлинников.

843

Осипов Н. П. Любопытный домовладелец, или Собрание разных опытов открытий относящихся к хозяйству городскому и деревенскому. СПб., 1792. Ч. I. С. 82–86, 103–104.

844

Сидоров А. А. Рисунки старых русских мастеров. М., 1956. С. 200.

845

Кондакова Т. И. Московский типограф и издатель А. Г. Решетников // Федоровские чтения. 1980. М., 1984. С. 177–191; Клейменова Р.Н. Книжная Москва первой половины XIX века. М., 1991. С. 105 –107.

846

Цит. по: Кондакова Т. И. Указ. соч. С. 178.

847

Ровинский Д. А. Указ. соч. Т. II. Стб. 853; Обольянинов Н. А. Каталог русских иллюстрированных изданий 1725 –18 6 0. М., 2004. № 2387. С. 481.

848

Решетников А. Г. Любопытный художник и ремесленник, или Записки, касающиеся до разных художеств… М., 1791. Ч. I. С. 335–348. Далее ссылки на страницы трактата даны в круглых скобках в тексте.

849

См. подробнее: Добров М.А. Указ. соч.; Клепиков С.А. Указ. соч.; Хромов О.Р. Цельногравированные лубочные книги XVII–XIX веков: (Технологический аспект изучения) // Герменевтика древнерусский литературы. М., 1994. Сб. 7. Ч. 2. С. 454–467.

850

В ряду русских граверов XVIII в. особое место принадлежит Е. П. Чемесову (1737–1765), который, создав всего 14 портретов, может быть отнесен к крупнейшим мастерам гравюры Нового времени. Его творчество – исключение, связанное с удивительной одаренностью и гениальностью Чемесова, – подтверждает общие тенденции в истории русской гравюры XVIII в. Заметим, что в самом начале развития русской гравюры в XVII в. мы также видим гениального мастера Афанасия Трухменского (В. В. Матэ ставил его в один ряд с Рембрандтом) и его ученика Василия Андреева, обладавшего индивидуальной, удивительно тонкой, нежной манерой гравировки.

851

Ченнино Ченнини. Книга об искусстве или трактат о живописи. СПб.: Библиополис, 2008. С. 3.

852

В среде художников и реставраторов существует поговорка: «Нет хороших или плохих материалов, а есть их умелое или неумелое использование».

853

См. сборник: EIKΏN KAI TEXNH. М.: Новый ключ, 2007. С. 13

854

«Если мы находимся во тьме, мы не видим ничего; загорается лучина, или зажигается электричество, или открывается окно – и вокруг нас целое богатство фона, красок, движения и облика… мы начинаем постигать богатство красок, красоту горнего мира, являющуюся в нашем дольнем мире, потому, что свет горний изливается через вещество этого мира» (Антоний Сурожский, митр. О некоторых категориях нетварного бытия // О встрече / Сос т. Е. Л. Майданович. Клин: фонд «Христианская жизнь», 2003. С. 147–148).

855

Очевидно, отец Николай имеет здесь в виду эллинистические основы византийского искусства (примеч. ред.).

856

Автор сознательно не останавливается в статье на существенном технологическом этапе – защитном покрытии иконы, потому что при более чем тридцатилетнем опыте работы отца Зинона для него этот этап – постоянный поиск и экспериментирование.

857

Об органичном сочетании традиционности и новизны автор пишет в статье «Совершеннее тот, кто быстрее совершенствуется» (Альфа и Омега. М., 2009. № 2 (55). С. 276–308).

858

Подробнее о технологических процессах эмалирования см. на сайте: http://emaliruem.ru/

859

Это решение как нельзя более соответствует образу святителя Николая – защитника несправедливо пострадавших, посекающего зло мечом духовным (примеч. ред.).

Content

Техники и технологии в сакральном искусстве. Христианский мир. От древности к современности

От составителя

В. В. Филатов Техника древнерусской монументальной живописи. Обзорная информация

Введение

Рукописи, содержащие сведения о материалах и технике стенной живописи

Русские рукописи

Русские документальные письменные источники

Специальные исследования по технике стенной живописи

Монографии и статьи иностранных специалистов

Статьи об отдельных памятниках

Труды в области технических наук

Заключение

В. В. Филатов, С. В. Филатов К истории технологии русской религиозной монументальной живописи

Фреска

Приготовление извести для фрески

Клеевая живопись

Стенная масляная живопись

Грунтовки

Краски

Пигменты

Белила

Пигменты и краски конца XIX – начала ХХ в.

Силикатная живопись А. Кайма конца XIX – начала ХХ в.

Пигменты

Основная литература

А. И. Яковлева Техника живописи Андрея Рублева (росписи 1408 г. Успенского собора во Владимире)

А. И. Яковлева Исследование рисунка праздничных икон Благовещенского собора Кремля

Подготовительный рисунок в системе художественного целого

Графический набросок композиции

Авторский замысел или непредсказуемый результат?

«Акварельность» живописных слоев и графичность рисунка

Неточности рисунка и авторская правка в иконах благовещенских праздников

Предварительный рисунок – элемент связной графической системы

Пример связной системы

Графический образ – элемент стиля

Интерес «ценителей живописи» эпохи Андрея Рублева к рисунку

Интерес к рисунку в средневековых трактатах по технике живописи

Рисунок – показатель авторской манеры художника

Художественные особенности рисунка икон праздников

Дифференцированный подход к линии

Приемы преодоления текучести краски

Ведущие мотивы

Ведущие мотивы в рисунке горок

Ведущие мотивы одежд

Приемы письма «троицы» Андрея Рублева

Сравнение рисунка «троицы» и звенигородского чина

Выводы

Приложение

Д. С. Головкова Местный ряд главного иконостаса преображенского храма села Спас-Загорье, Калужской области. Некоторые особенности техники и технологии произведений иконописи конца XVII века

О. П. Постернак Религиозная живопись на металле: история и технология

Г. С. Клокова Некоторые рекомендации современным иконописцам

И. Горбунова-Ломакс Технология иконописи: к вопросу об определении понятия

Н. Е. Алдошина Язык духа

Т. М. Мосунова К вопросу о технико-технологических особенностях икон-подделок рубежа XIX – ХХ вв. в России

Т. Ю. Малахова Техника обработки византийских рельефных икон из слоновой кости X–XI вв.

А. В. Рындина Технология русских «Икон в храмцах» в контексте общехристианской традиции. Рождение локальных вариантов

М. В. Николаева Иконостасы церкви Иоасафа царевича в Измайлове И Архангельского собора московского Кремля последней четверти XVII в.: «столярство и резьба», золочение

К вопросу об организации и технологических особенностях производственного процесса

Иконостас церкви Иоасафа царевича в Измайлове («первый»)

Иконостас Архангельского собора Кремля

Иконостас церкви Иоасафа царевича в Измайлове («второй»)

Е. Я. Зотова Старообрядческое меднолитейное мастерство: назначение, история, технология

О. Р. Хромов Трактаты по искусству гравюры в русской книге XVIII века и технологический подход в изучении гравюры

Иллюстрации

А. Д. Корноухов Размышления о природе мозаики

Андрей Давыдов, священник Возможности применения энкаустики в современной церковной живописи

Что такое энкаустика?

Опыт применения энкаустики в современной иконописи

Почему это важно сегодня?

Назначение иконного образа

Иконы в жизни современного человека

Николай Чернышев, протоиерей Размышления о технологии создания образа и о мастерстве Архимандрита Зинона

Н. Н. Мухина Эмалевые иконы Зураба Церетели

Михаил Мчедлишвили «Лекарство для души»: иконы-портреты святых и подвижников церкви в технике лицевого шитья

Иллюстрации

Сноски