Инош Алана

Дочь любимой женщины

Алана Инош

Дочь любимой женщины

Аннотация: Ты скажешь: «Живи», – и я выживу. Выберусь из какой угодно пропасти, с того света вернусь – если этого хочешь ты.

Пока варилось яйцо, Надя сушила феном длинную золотисто-русую шевелюру. Она чуть не проворонила какао: коричневатая пенка, бурля, была готова выплеснуться на плиту через край. Успела!.. Кусок хлеба с маслом, яйцо и какао в шесть утра – немудрящий завтрак, на котором ей придётся жить до двух часов. Мама бы сказала, что она испортит себе желудок такими длинными перерывами между едой. Но мамы больше не было на этой земле. Липы в скверике под окном уже давно отцвели, скамейки пустовали в такой ранний час. Только дворник шуршал метлой.

В семь часов Надя, быстро стуча каблучками, спешила на остановку.

– Компания «Кристальная вода», здравствуйте. Да, конечно, на какой адрес? Так. Так. В какое время вам лучше подвезти заказ? Хорошо, ожидайте доставку завтра с восьми до десяти утра. Всего доброго, хорошего вам дня.

Она защитила диплом по англоязычной поэзии Бродского, но с восьми утра до восьми вечера отвечала в офисе на звонки. «Приятный голос, грамотная речь, стрессоустойчивость, опыт не обязателен». По профессии устроиться не получалось, молодого специалиста со свежим дипломом и без стажа никуда не брали. Да ещё вечный кризис в стране, будь он неладен – очередной? Или тот же самый, из которого и не выходили? Шут его знает. Ей, как и всем, нужно было на что-то жить, вот она и схватилась за эту работу: на безрыбье и рак рыба. В свободное время пыталась «фрилансить» переводами, но на этом поприще пока не слишком преуспела.

В два часа – обеденный перерыв, а точнее, её очередь по устоявшемуся графику, пока остальные девушки отвечают на звонки, обеспечивая бесперебойный приём заказов. Условий для принятия пищи – никаких: ни СВЧ-печки, ни холодильника в офисе, только электрочайник. Пара яблок, горстка дешёвого арахиса, шоколадный батончик «Энерджайзер» и кружка коричневой бурды под названием «растворимый кофе» – вот и весь обед.

Монотонную рутину лишь изредка разнообразили недовольные сервисом клиенты, звонившие с претензиями – вот тут и требовалась заявленная в описании вакансии стрессоустойчивость. Впрочем, претензий было немного, фирма работала чётко. Но Надя чувствовала себя увязшей в болоте: работа выхолащивала мозг, извилины деревенели, лишь язык попугаем тараторил заученные фразы, а пальцы бойко отстукивали по клавиатуре, заполняя заказ.

Дома – большая кружка душистого чёрного чая с бергамотом, на скорую руку собранный ужин и чтение до полуночи. В уютном уголке на лоджии стояло кресло, в котором Надя, устроившись с ногами, переворачивала страницу за страницей, а за балконным ограждением мерцали огни вечернего города. Она любила бумажные книги, хотя приходилось пользоваться и электронной «читалкой», в память которой помещалась целая библиотека. Чтение спасало от размягчения мозга, неизбежного на такой работе. Спасали стихи – Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама. Поэзия на немецком, английском и французском, проза – девятнадцатый и двадцатый век, а современных авторов Надя почему-то не переваривала – за редкими исключениями.

«Где уж тебе, рафинированной барышне, выжить в этом мире», – насмешливо тикали часы. Она вроде бы держалась на плаву, как-то барахталась, но налёт утончённости, отличавший её в студенческие годы, сошёл с неё уже давно. Жизнь – суровая штука, и неженкам в ней не место, она это усвоила. «Интеллигентный лоск, оттопыренный палец, кофе в турке – это внешнее, наносное, тонкая плёнка цивилизованности, которая слетает, стоит человеку попасть между жерновами жизни. Лишь внутреннее достоинство не подвержено коррозии», – эту мысль она даже записала изящным почерком в блокноте. И сама усмехнулась над этой своей наивной привычкой, от которой за версту веяло институтом благородных девиц.

Город подмигивал огнями, уютный свет бра падал на желтоватые страницы старого томика Ахматовой. И вдруг бумажный квадратик выпорхнул из книги, описал полукруг и лёг к её ногам.

Элвис Пресли – «Испанские глаза»

Сердце мягко сжала ласковая боль: Надя узнала мамин почерк.

*

– Кошмар...

Отец провёл ладонью по лицу, и щетина на подбородке отозвалась наждачным треском. Разговор происходил на лестничной площадке, а за дверью квартиры звенели беззаботные детские голоса. Надя оторвала отца от воскресных игрищ скорбной вестью: у мамы рак четвёртой стадии, неоперабельная опухоль и множественные метастазы.

– Погоди, постой! – И отец нырнул в квартиру, из которой на мгновение опять донеслась волна детских криков.

Вернувшись, он дрожащими руками протянул Наде несколько тысячных купюр.

– Всё, что есть... Лекарства-то дорогие...

Надя не притронулась к деньгам, отступив на шаг.

– Я не за этим пришла. Нам ничего не нужно, ты уже всё выплатил. Просто хотелось, чтоб ты знал. Маме уже не помочь. Убери... Лучше купи детям игрушки.

– Да понятно, вечная гордость ваша, – поморщился отец, но деньги убрал.

От Нади не укрылось облегчение, с которым он это сделал. В семье работал он один, жена сидела с детьми, и каждый рубль был на счету.

С похоронами помогли бабушка с дедом: у Нади с мамой совсем не осталось сбережений, всё ушло на лечение, оказавшееся безрезультатным.

– Переезжай к нам, живи, пока замуж не выйдешь, – предложила бабушка. – А вашу с матерью квартиру можно сдавать – хоть какой-то доход.

Но Надя осталась дома. Нашла работу – нелюбимую, быстро опостылевшую, но дающую средства к существованию. Бабушка совала ей деньги и банки с вареньем. Зная размер стариковских пенсий, Надя брала только варенье да в сезон ела свежие ягоды на бабушкиной даче.

*

Сняв наушники и смахнув слёзы, Надя заварила ещё чаю и вернулась на балкон. This is just adios and not goodbye. Блокнот с «мыслями» лежал у неё на коленях, томик Ахматовой – на узенькой полочке рядом с креслом.

В августе звезда с небес упала.

Опустело, поседело небо

В ночь единую. Лишь плоский ковшик

Мне полярным бриллиантом хвастал

На конце у ручки кривоватой...

Затупившийся карандаш мягко скользил по бумаге. Блокнот лежал на коленях криво, но строчки ложились ровно. Бергамотовый аромат коснулся губ, кружка встала на полочку, а город мерцал морем огней.

И ослепшая душа хрипела,

На могиле ёлочку сажая,

И ещё не чувствовала поступь

Ласковую новых, тёплых вёсен.

Не до вёсен было, не до радуг.

Вёсны были. Гостьями честны́ми

Всемером за стол они садились,

Горьковатый хлеб мой разделили

И вино хвалили молодое,

Светом мудрости мне улыбаясь.

Снова бесслёзный, бергамотовый перерыв на чай. И дальше, уже не отрываясь, она дописала:

На столе оставили подарок –

Старый томик с грустными стихами.

Поэтессы нет уже, но в строчках

Дух её живёт неугасимо.

Вдруг из книги выпала записка...

– Это не «прощай», а «до свиданья».

Я вернусь, мы встретимся, родная.

Об одном прошу: в лампадке сердца

Свет любви ты сохрани навеки.

Перечитав, она поморщилась: какой наивный, выспренний бред... Да ещё и белый стих дышал старомодным пафосом классической драмы. Но что-то не позволило ей вырвать и скомкать листок.

На ночь она позволила себе бутерброд с маслом и бабушкиным черносмородиновым вареньем. В полумраке комнаты мерцал монитор компьютера, с которого на неё смотрели пристальные светло-голубые глаза с тёмными ресницами. Аккуратная короткая стрижка, лёгкая изморозь серебра на висках, мужская рубашка с подвёрнутыми рукавами, жилетка, джинсы. Жёстко, сурово сжатый рот, а глаза – голубые льдинки, пронзительные и неласковые. Точёная и гибкая, как хлыст, фигура, от которой исходила сдержанная тигриная энергетика и уверенная в себе сила. Такая сила, наверно, была у первопроходцев, пересекавших на собачьих упряжках девственные снега Аляски... Пожалуй, слишком много Джека Лондона в последнее время, да. Женское естество трепетало и сдавалось под этим натиском. Вот только эти хлёсткие глаза и эта сногсшибательная харизма принадлежали не мужчине.

Разбирая мамины вещи после похорон, Надя нашла пароль от её закрытого от всех сетевого дневника. Бумаге мама, видно, не доверяла.

Они познакомились и полюбили друг друга давно, ещё будучи студентками, но мама вышла замуж в попытке жить «как все». Второй раз они нашли друг друга в интернете восемь лет назад. Мир был тесен для них: жили в одном городе, ходили по одним улицам, дышали одним воздухом, но... не видели друг друга. Пока маму что-то не привело на тот сайт. «Судьба, наверно», – писала она в дневнике.

Мама была замужем и растила Надю, Полина никогда не знала уз брака. Их снова бросило в объятия друг к другу.

«Она настаивала на моём разводе. Требовала, чтоб я ушла от Алексея. Надя уже большая девочка, вроде бы должна понять. Но я не смогла. Полина считала, что я дважды предала её: в первый раз, когда вышла замуж, а второй – когда не решилась разрушить свою семью. Она сказала, что я из трусости предала свою любовь. Наверно, она права. Горькая ирония в том, что вскоре после нашего расставания Лёша сам подал на развод: у него к тому времени уже два года была другая женщина. Казалось бы, для воссоединения не осталось препятствий, но Полина не приняла меня назад. Сказала, что больше не уважает меня, а жить с человеком, к которому нет уважения, невозможно.

У меня больше ничего не осталось».

В первый раз читая эти страшные слова – «у меня ничего не осталось» – Надя плакала. Тряслась, свернувшись калачиком на кровати, а потом швыряла подушки, колотила кулаками по стенам. Кого винить в том, что всё так сложилось?

– Мама, почему ты всё скрыла? Боялась, что я не пойму, не поддержу?

Подбородок бессильно трясся, слёзы тёплыми ручейками катились по щекам. А что бы она сделала? За руки притащила бы их друг к другу и посадила за стол переговоров? Что толку теперь думать о том, что она предприняла бы? Мамы нет, она угасла, так и не пробив стену оскорблённой гордости, которой отгородилась Полина.

На сороковой день Надя позвонила Полине.

– Почему вы не выслушали её? – рыдала она в трубку. – Почему отвернулись? Если вы так её любили, почему оттолкнули?

– Надя... Погоди, успокойся, – сказал звучный и сильный, низкий голос в трубке.

– «Успокойся»? – бегая от стены к стене, как тигр в клетке, кричала Надя. – И это всё, что вы можете ответить? Нет, слушайте! Слушайте, что она написала! «У меня больше ничего не осталось». Дуры вы! Обе вы грёбаные дуры, просрали всё! И теперь её нет! И ничего нельзя исправить!

Размазывая едкие слёзы по лицу, она то бросалась ругательствами, то зачитывала отрывки из маминого дневника, пока странная гулкая тишина на том конце линии не заставила её взглянуть на дисплей. Полина положила трубку, а Надя уже несколько минут распиналась в пустоту.

Она не стала перезванивать. Её трясло, и телефон выпал из ослабевшей руки. Схватив оставшуюся после поминок бутылку водки, она плеснула в стакан резко пахнущую спиртом жидкость. Горлышко вызванивало о край стакана, водка булькала – ещё не выпитая, она уже вызывала в горле спазм тошноты. Но Надя вылила её в себя. Её чуть не вывернуло наизнанку, но она запихала в рот остывший блинчик и ложку сладкой поминальной кутьи. Текло и из глаз, и из носа, и она долго плескала себе в лицо холодную воду из-под крана. В ушах шелестел белый шум.

После, немного успокоившись, она жалела о своей несдержанности. Она не имела права ни судить, ни обвинять. У неё был только мамин дневник, только её версия событий. Вторую сторону она не слышала. Но, чёрт возьми, когда родной человек умирает у тебя на руках – целый год мучений! – и каждый адский день из этого года умоляет, кричит и зовёт, но в ответ – тишина, упрямая и чёрствая, чью сторону ты примешь?! Чьим адвокатом станешь невольно?

Сейчас страничка Полины в социальной сети мерцала в полуночном полумраке комнаты. У маминой возлюбленной был небольшой бизнес – магазин альпинистского, туристического и прочего спортивного снаряжения, у магазина – свой сайт с каталогом. Фотографии из отпуска: палатки, горы, красивые закаты, река, полевые цветы. Полина обнимала «изгиб гитары жёлтой». Её жизнь продолжалась без мамы. Снимки совсем свежие – уже после похорон и после звонка Нади. Снова бессильная и горькая злость всколыхнулась со дна души.

Надя отправила ей в личном сообщении песню «Испанские глаза» с припиской: «Это вам от мамы». Злость улеглась, осталась только горечь. Ответа она ждать не стала – выключила компьютер и заварила последнюю на сегодня кружку чая, которую выпила на балконе, подставляя лоб ночному ветерку. Глупый, усталый, беспомощный, запутавшийся адвокат, у которого и собственная-то жизнь шла пока довольно бестолково, что уж говорить о том, чтобы вмешиваться и осуждать чужую...

Зарядили дожди, но Надя то и дело забывала зонтик. Торопясь прохладным вечером от остановки домой, она накинула на голову шерстяной кардиган. Во дворе она наскочила на паркующуюся машину – скорее, по собственной невнимательности, нежели по вине водителя: кардиган закрывал ей обзор. Обошлось без серьёзных травм – она лишь упала грудью на капот и сломала ноготь, а из порвавшегося пакета посыпались яблоки. Из лопнувшей упаковки растеклось белой лужей по мокрому асфальту молоко.

– Надя! О господи... – воскликнул знакомый низкий голос.

Водителем была Полина. Выскочив из машины, она бросилась к Наде, подхватила за талию и запястье.

– Ты цела? Что ж ты под колёса-то бросаешься?! А если б я ещё и тебя... – Её голос оборвался, и она до боли стиснула запястье Нади.

Да, эта тигриная харизма в жизни ощущалась во сто крат сильнее, чем на фото – окатывала упругой волной, кралась на могучих лапах и сбивала с ног одним ударом. Но эти «голубые испанские глаза» смотрели на Надю... снизу вверх. Вся эта тонна обаяния золотоискателя-первопроходца умещалась от силы в ста шестидесяти сантиметрах роста. Как потом выяснилось – даже в ста пятидесяти семи. Надя со своими ста семьюдесятью тремя смотрелась рядом с ней просто каланчой. И откуда только брался этот голос – сильный, иногда резкий и властный, а иногда – с чувственной обволакивающей хрипотцой?

– Я в порядке, – пробормотала девушка.

– Сядь-ка.

Полина заставила её сесть в машину и осмотрела с макушки до пят. Лишь когда она убедилась, что у Нади ничего не сломано, кроме ногтя, они поднялись в квартиру. Шагая по ступенькам, Надя то и дело ловила на себе её жадно-внимательный взгляд, в котором ещё не угасли искорки тревоги.

– Извини, что я без звонка. В походе телефон угробила – а там твой номер был.

Ключи звенели в дрожащей руке. Наконец Надя справилась с замками, и они вошли.

– Чай будете? Или, может, вы пьете кофе? – Голос звучал бодро, но ещё подрагивал после столкновения.

– Честно говоря, я такого страху натерпелась, что не отказалась бы от чего-то покрепче, – со смешком ответила Полина. И добавила: – Шучу. Я за рулём не пью. Что сама будешь, то и мне налей.

«Если б я ещё и тебя...» – эхо этих слов Надя озадаченно гоняла мячиком в своей душе от стенки к стенке, вслушиваясь в отзвуки и пытаясь угадать концовку. Почему «ещё и...»? Крутой кипяток, заливая сухие скрученные листья чёрного чая, распространял крепкий аромат. Кто стоял там, рядом с ней, в этой фразе? Из облачка чайного духа проступила мамина фигура, и горло Нади набухло солоноватым комком.

– Ты считаешь меня бездушной сволочью, я знаю, – резко и прямо, без предисловий, вдруг начала Полина. – Так поступить с любимой женщиной может только бездушная тварь – не простить её и свести в могилу. Ведь так?

– Я не винила и не виню вас в её смерти, – пробормотала Надя. – Мама умерла от рака.

Чашка выскользнула из задрожавших пальцев, но не разбилась: Полина поймала её у края стола.

– Да брось, – усмехнулась она с льдистым блеском в глазах. – Винишь, конечно. Да, по официальной версии, её убийца – рак. Но в душе убийцей ты считаешь меня.

Жутковатая это была улыбка, от которой у Нади по жилам будто жидкий азот растекался, замораживая её нутро в считанные мгновения. Пожалуй, иметь Полину врагом было бы опасно. Это всё её тигриная пластика в каждом движении, мягкая сила хищного зверя в её походке – миниатюрного по размерам, но свирепого. Рысь с мощью дюжины тигров.

– Я ничего плохого не хочу сказать о твоей матери. Я просто хочу, чтобы ты посмотрела на всё это и моими глазами. Когда мы встретились, она была чуть младше, чем ты сейчас. Первая красавица в институте. За ней и парни бегали – спортсмены, высоченные красавцы. Ну, а я кто такая? Пигалица, метр с кепкой в прыжке – вообще ни о чём. Да ещё и... одного с ней пола. – Полина горьковато усмехнулась, тронула изящный, коротко остриженный затылок. – Ну, я и решила тоже стать спортсменкой: думала – может, девушка моей мечты хоть посмотрит разок в мою сторону. Выбрала альпинизм. Говорили, что я поздновато им занялась, но, как показала жизнь, учиться никогда не бывает поздно. На летних каникулах мы с однокурсниками пошли в поход – с палатками, с гитарами, с песнями у костра. Романтика, свежий воздух, природа, всё как положено. Вот в этом-то походе у нас с твоей мамой всё и случилось. Ночью в палатке... первый раз. Утром она встала как ни в чём не бывало, смеялась, шутила с ребятами, а я была как пыльным мешком стукнутая. Не знаю, поймёшь ли ты это чувство... когда смотришь на женщину и знаешь, что она – твоя. Что каждый сантиметр её тела этой ночью был в твоих руках. Вся твоя, вся до последней реснички. А ты у неё ещё и первая... В том смысле, что она была невинная. Эти здоровенные лоси только слюни пускали и мечтали проложить туда тропинку, а я их всех обскакала. Первооткрывательница, так сказать.

Надя, ощущая сухой жар щёк, разливала чай. Неловкость, будто она подсматривала в замочную скважину, наполняла нутро чем-то тугим, скользким, колени ослабели, руки подрагивали.

– Вот... Пейте, пока горячий.

Получилось глуповато, скомканно, не к месту. Полина ничего не сказала, лишь поблагодарила кивком, отпила глоток.

– И вот эта самая девушка, которая потеряла девственность не с Лёхой, а со мной, вышла замуж за Лёху, – с этой опасной, холодно-тигриной усмешкой-оскалом продолжила она. – Мне было больно – так, будто я сорвалась в пропасть и переломала себе все кости. Вот как мне было больно!.. Ты права, девочка, назвав меня дурой... Дура я и есть – потому что её любила. Любила даже после того, как она прислала мне свадебную фотографию, будто я – просто институтская приятельница, подружка, с которой делятся событиями личной жизни, а не человек, которому она клялась в вечной любви и с которым – уж прости за такие подробности – спала. А дальше – семейная фотка: она, Лёха и ты. Знаешь, я пыталась вас всех ненавидеть. Лёху, её... И этого пухлого розовощёкого младенчика с фотографии – тебя.

Надя вздрогнула, как от жгучего удара плетью по спине. Да, опасно иметь Полину врагом. Пусть не тигр, пусть рысь, но и рысь может впиться в глотку. Она поёжилась, невольно отодвигаясь, а Полина усмехнулась – то ли слегка презрительно, то ли горько.

– Нет, не получилось у меня ненавидеть. Перед теми, кого я люблю, я беспомощна. Если любимой женщине зачем-то надо меня убить – я и пальцем не пошевельну, чтобы защититься. Наоборот, подставлю шею – на, режь меня, дорогая, если тебе так надо. Только, ради Бога, сама не порежься, ножик-то острый! Ну, вот твоя мама и резанула... Воткнула ножик мне в сердце второй раз – восемь лет назад. Поманила – и опять на попятный. Вот после этого во мне что-то и сломалось... Что-то умерло. Уважение к ней умерло. Ты не представляешь себе, как это дико – презирать и любить одновременно! – Полина почти прорычала эти слова, скалясь совсем по-рысьи, и в её глазах горели эти опасные огоньки, которые заставляли держаться от неё на почтительном расстоянии. – Как бы тебе сказать... У меня было из кого выбирать. Знала я прекрасных, восхитительных, смелых, достойных поклонения девушек, а всё равно побежала к ней, стоило ей только меня позвать. Прибежала и прильнула к её ногам, как преданный пёс. Глупый пёс, который не помнит жестокости и прощает все пинки за единственное ласковое слово. Вот такая она бывает сука – любовь.

С каждым её словом в горле Нади вскипало солёное возмущение. А к концу оно уже лилось из глаз тёплыми ручьями.

– Не смейте так говорить о маме! – вскочила она из-за стола. – Тем более, что её... уже нет! И она не сможет вам ответить... Даже если мама причинила вам боль, она её уже искупила стократно! Вы видели, как она умирала? Нет? А я видела! Я каждый день смотрела, как маленькая её частичка умирает, как её становится всё меньше и меньше... И я ничего не могла сделать, ничем не могла ей помочь! Болезнь убивала её по капле, она разрушала её, отнимала у неё жизнь понемножку, но как жестоко она это делала, какую боль причиняла! Всё ваше падение в пропасть перед этим – ничто! Мама перенесла триста шестьдесят пять таких падений – ровно столько дней болезнь её убивала, ровно год. Никто не заслуживает такой смерти, никто! Она умоляла врачей, чтоб её усыпили уколом, как усыпляют животных, но это – незаконно, никто ей такого укола не сделал бы. И она мучилась до конца! И если вы посмеете сказать хоть одно грязное и неуважительное слово о ней, я вас... я вас...

Что бы она сделала? Вызвала на дуэль? Размазала по стенке? Немота священного негодования закрыла доступ к словам. Под конец этой речи она уже ничего не видела от слёз. Небольшие, но очень сильные руки обняли её так крепко, что она при всём желании не могла вырваться – брыкалась, но объятия сжимались всё туже от каждой её попытки. Надя не открывала глаз, но чувствовала дыхание на своей щеке и тонкий шлейф холодного мужского парфюма.

– Тш-ш-ш... Всё, всё... Надя... Наденька, солнышко... Всё, не надо. Я не могу сказать ни одного грязного слова в адрес твоей мамы. Просто не могу, потому что я её люблю. – Пауза, и в голосе Полины провибрировала ласковая хрипотца – будто звериная мягкая шубка коснулась сердца. – Знаешь, даже когда ты меня ругаешь и костеришь на чём свет – это звучит как музыка... Твоя мама так не умела. Ты – как она, только лучше. Во много раз лучше. Потому-то мне и так страшно было идти к тебе... Я боялась, что увижу её в твоих глазах, не сдержусь и... И ляпну что-то дурацкое. Или сделаю что-нибудь, что тебя ранит. Так и вышло. Так и получилось... Но меньше всего на свете я хотела бы тебя ранить или обидеть. Ты – дочь моей любимой женщины, и этим всё сказано. Ты – её кровь и плоть, её продолжение... У тебя её глаза и такая же власть. Власть твоей мамы я попыталась с себя сбросить... Кончилось это тем, что мы с тобой остались без неё. Больше я этой ошибки не повторю, потому что не хочу потерять ещё и тебя. Я сделаю всё, что ты скажешь. Всё, что ты захочешь. Прикажешь умереть – умру. Это нетрудно, альпинизм – опасный спорт, возможностей отправиться к праотцам много. А велишь жить – выживу, выберусь из любой пропасти, с того света вернусь. Всё, что я не сделала для неё, я сделаю для тебя.

Вот оно – то самое «ещё и...» Догадка Нади оказалась верной, и сейчас её слёзы были уже другими. И она уже не вырывалась из рук Полины, а тихо всхлипывала, обняв её в ответ.

– И что... были у вас женщины, которые... достойны поклонения? Достойнее, чем мама? – спросила она, с усталой, измученной горечью кривя губы.

Прохладно-голубые глаза смотрели на неё без насмешки, серьёзно, с какой-то обречённой нежностью.

– Были... прекрасные. Замечательные женщины и девушки. Я ведь живой человек и мне хочется... тепла. Но у меня с ними ничего не вышло. Не сложилось, какими бы тысячу раз прекрасными они ни были.

Колени подкашивались, руки тряслись, будто Надя разгрузила тридцать вагонов кирпичей. Бывают на свете нелёгкие разговоры, но этот оказался тяжёлым в самом прямом смысле этого слова. Он вымотал её, выпил все силы. Странное, мучительное состояние: с одной стороны, она просто валилась с ног, а с другой – понятно было, что попытки уснуть в эту ночь обречены на провал. Слишком взъерошены нервы, взвинчено сердце, слишком больно в груди – больно и сладко одновременно.

– Ты устала, Надюш. Мне, наверно, лучше уйти, – проговорила Полина.

– Останьтесь, пожалуйста, – вырвалось у Нади.

Устало прильнув к дверному косяку прихожей, она протянула руку. Если Полина сейчас уйдёт, умрёт какая-то частичка мамы, и ей до слёз не хотелось её отпускать. Полина, уже стоявшая у двери, колебалась.

– Вы же обещали... Обещали сделать то, что я попрошу. Я прошу вас, не уходите.

Полина помолчала немного, вскинув подбородок и глядя на девушку сквозь задумчивый прищур тёмных ресниц.

– Поймала меня на слове, – улыбнулась она. – Хорошо, как скажешь.

Вернувшись, она взяла протянутую руку Нади, приблизилась вплотную и завладела второй.

Из колонок компьютера приглушённо пел Элвис Пресли – о голубых испанских глазах, а Надя с Полиной танцевали под поставленную на повтор песню. Полина, несмотря на небольшой рост, вела в танце властно, уверенно и мягко – ей хотелось подчиняться, идти за ней, и Надя тонула в этой вибрирующей, урчащей по-звериному энергетике. Она понимала, почему мама не смогла устоять... А кто бы устоял перед этими пронзительно-насмешливыми, хлёсткими голубыми льдинками? Впрочем, синий лёд блестел в глазах Полины лишь издали. Вблизи они оказались теплее и человечнее, с толикой затаённой боли, которая проступала ярче при взгляде на Надю.

Они стояли на балконе, глядя на городские огни – с кружками чёрного чая с ароматом бергамота. Полине на глаза попалась книга – томик стихов Ахматовой с закладкой-запиской. Присев в кресло, Полина полистала книгу, долго держала в руке клочок бумаги с несколькими словами, написанными маминой рукой.

– Вот почему ты послала эту песню... В этом вся Лиза. Она и с того света нашла способ кольнуть меня в сердце, – криво приподняла она уголок рта.

У Нади снова потемнело на душе, брови сдвинулись.

– Неужели нельзя обойтись без язвительности? «Кольнуть»... Почему вы видите во всём плохое – даже в этом?

Полина положила книгу на полочку, встала. Её рука проскользнула под локоть Нади, дыхание со словами горьковато донеслось до уха:

– Это не язвительность. Просто душа в клочья рвётся от таких «посланий».

Надя не хотела плакать, но всхлип вырвался сам. Усталость этого длинного, непростого дня навалилась и доконала её. Полина усадила её в кресло, с которого минуту назад встала сама, присела рядом на корточки и держала руку Нади в своей – молча, расстроенно. Надя попыталась поскорее успокоиться, чтоб не огорчать её, но получилось не сразу. Минут пять она, поникнув в кресле истерзанной, сломанной куклой, даже не плакала, а просто вздрагивала плечами беззвучно – так же, как делала мама. Та никогда не рыдала в голос, а содрогалась вот так. И это выглядело страшнее, чем самая шумная истерика.

– Надюш... Не надо, детка. Я не хотела тебя расстраивать, прости, – еле слышно проговорила Полина, которой это сходство, по-видимому, вонзилось в сердце, потому что её губы посерели и приоткрылись жалобно, а в глазах разлилась такая боль, что Надя не могла её не обнять.

Ещё не вполне справившись со своими собственными содроганиями, она успокоительно, ласково поглаживала Полину по плечу, по лопатке. Полина оценила этот самозабвенный, самоотверженный порыв. Её руки сомкнулись крепкими объятиями – совсем маленькие руки с маленькими ладошками, под стать её росту, но состоявшие, видимо, сплошь из железных мускулов.

– Ты сама не знаешь, какое ты чудо, Надюша. Ты – солнышко.

Сколько чая они выпили в этот долгий, полный разговоров вечер – не поддавалось подсчётам. Несмотря на смертельную усталость, Наде не спалось. В два часа она пробормотала, роняя голову на плечо Полины:

– Всё-таки пора ложиться... Мне в шесть вставать на работу, да и вам, наверно, тоже...

– Ничего, мне и двух-трёх часов хватает в «аварийном» режиме, – улыбнулась та, касаясь дыханием Надиного лба. – Но сейчас я уже старенькая, а в твои годы мне и восьми часов маловато было.

– Да ну, никакая вы не старенькая... Не преувеличивайте, – сказала Надя, не открывая намертво слипшихся глаз.

Ей хотелось отключиться прямо здесь, на плече Полины, с виду изящном и хрупком, но на самом деле крепком и надёжном, но она нашла в себе крошечную горстку сил, чтобы постелить гостье на диване и кое-как стащить покрывало со своей кровати.

– Спокойной ночи, Полина Васильевна...

– Без отчества, пожалуйста. И на «ты». – Сухие губы Полины кратко, но крепко прижались к щеке Нади.

– Хорошо, Полина Ва...

– Кхм!

– Ой... Полина.

– Так-то лучше. И тебе сладких снов, моя хорошая.

Это было странно и удивительно: знать, что в другой комнате – кто-то живой. Не скорбная пустота, а дышащее, мыслящее присутствие... И Надю накрыло тёплым и ласковым, как пуховое одеяло ручной работы, сном.

Будильник вырвал её из этого сна с безжалостностью палача. На кухне кто-то хозяйничал – кто-то родной, и сердце Нади спросонок встрепенулось, но тут же поникло под тяжестью грустной реальности. У плиты хлопотала Полина, такая бодрая и энергичная, будто она проспала полные восемь часов. Надю ждал основательный завтрак: овсяные оладьи, омлет, хрустящий поджаренный хлеб с сыром и цикорий на молоке. Окуная губы в тёплую пенку пахнущего уютом напитка, Надя спросила:

– Откуда вы знаете... Ой, то есть откуда ты знаешь про цикорий?

Ответом была улыбка с тенью боли в глубине зрачков.

– Да... Мама любила его пить вот так, – вспомнила Надя, ловя тепло чашки в сложенные куполом ладони. – Она говорила, что на воде он – совсем безвкусный. А с молоком – даже вкуснее, чем какао. Я тоже люблю его на молоке.

Удивительно, но в это утро Надя не ненавидела свою работу. Ей в кои-то веки даже хотелось туда. Небо опять дождливо хмурилось, но солнце сияло у неё в груди маленьким горячим шариком, заставляя её смотреть на вещи иначе, чем прежде. Мир не изменился, но многое изменилось в её душе.

*

Деньги на этот поход Надя откладывала полгода, но Полина внесла оплату и за неё – в качестве подарка. В этой фирме работал проводником-инструктором Владимир – её с мамой однокурсник. Она пользовалась там скидкой как постоянная клиентка.

Десятидневный маршрут пролегал в горах, но был не слишком сложный – по силам и таким новичкам, как Надя. Первые два дня у неё болело всё тело, а потом она втянулась и начала замечать красоту вокруг себя. Она старалась равняться на Полину – неутомимую бывалую путешественницу, неизменно полную заразительной энергии. Каменистые тропы, ручьи, водопады, облака, горные цветы – Надя всё восторженно снимала на телефон, пока тот не разрядился. У предусмотрительной Полины были с собой два портативных аккумулятора большой ёмкости, а снимки она делала на дорогую профессиональную камеру – такой технике Надя со своими скромными доходами могла только завидовать.

Синее небо отражалось в глазах Полины, как никогда пронзительно ясных, льдисто-насмешливых. Она тащила на себе столько поклажи, сколько не всякий мужчина унесёт, а когда Надя начала изнывать от усталости, взяла себе и часть её вещей. Владимир, двухметровый богатырь с добрым лицом, выглядевший моложе своих лет, посматривал на них с усмешкой в уголках глаз.

Ночевали они в палатках. Разбуженная в пять утра птичьей перекличкой, Надя глянула на соседнюю постель: Полины не было. А снаружи, за пологом палатки, слышались негромкие голоса.

– Надя очень красивая девушка, – сказал Владимир.

– Вов, ты же знаешь, чья она дочь, – ответила Полина. – Это – другое... Не то, что ты подумал.

– Понимаю.

Короткое молчание заполнил птичий хор – звонкий, щемяще-чистый, высокий, как утреннее небо.

– Отлюбила я своё, Вов. Она забрала с собой... часть меня. А то, что осталось... просто доживает отведённый судьбой век. Вот так она мне отомстила за то, что я всё-таки послала её тогда в конце концов... на небо за звёздочкой. Я так и сказала: «С меня хватит. Ты сделала свой выбор. Я устала давать шансы и огребать за это снова и снова». Она ничего не ответила. Просто посмотрела... Развернулась и ушла. Я встрепенулась крылышками на свободу, думала – взлечу... Ан нет, крылышки-то она с собой взяла. И вроде бы живу, хожу по земле, что-то делаю, работаю, а на самом деле – лежу в могиле рядом с ней.

– Ну, Полин... Не говори так. Слова и мысли – знаешь ли, материальны.

Один хрустальный птичий голос взвился к рассветному небу, а другие поддержали его россыпью переливчатых брызг.

– Вот так она всё повернула. Разве это по-людски, Вов?.. Если уходишь, желай другому счастья. Отпуская – отпускай, чтоб другой мог жить дальше. Я её так и отпускала к мужу. Пусть живёт и будет счастлива на свой лад. А она... забрала меня с собой. Я знаю, что ты сейчас хочешь сказать, Вова. Не отнекивайся, твои честные глаза говорят за тебя: «Не надо было отпускать, когда она пришла в последний раз», да? Но я была сыта по горло. А теперь... «У меня больше ничего не осталось», – это она так написала о себе. Но и обо мне тоже.

– Полин... Ну, как же не осталось? А Надя?

И опять какая-то птаха-солист разразилась трелью совсем близко от палатки – наверно, на ветке одной из сосен. Ей откликнулись несколько голосов-подпевал в глубине леса.

– Надя... Ты знаешь, Вов, это, наверно, даже забавно. Этого не может быть с точки зрения биологии, но... просто забавно. Вот взять, прийти к Лёхе и сказать: «А Надюшка-то – не твоя».

Владимир усмехнулся.

– Да, представляю себе, какая у него была бы рожа.

– Она – моя родная девочка. Моя и больше ничья, – тихо, твёрдо сказала Полина.

Надя уткнулась изо всех сил в походную подушку, чтоб никто не слышал всхлипов.

К завтраку из палатки она вышла с красными глазами. Владимир с Полиной что-то варганили на костре: пахло аппетитно. Стволы сосен янтарно сияли в густых солнечных лучах, на траве сверкали росинки – чудо, а не утро. В иронично-прохладных глазах Полины не отражалось и тени того разговора – не верилось, что она совсем недавно произносила всё это тихим, севшим от горечи, надломленным голосом. Она что-то тихонько сказала Владимиру, заговорщически склонив к нему обтянутую камуфляжной банданой стриженую голову, и тот басовито рассмеялся. Хандры Полины как и не бывало – снова хлёсткая, как плеть, тонкая-звонкая, маленькая, но сильная, как рысь. Из других палаток высовывались всклокоченные люди, зевая и спросонок жмурясь.

На другой стоянке – обеденной – они сидели на каменистой круче. Впереди раскинулась озёрная синь, сливаясь на горизонте с небом. Надя тихонько прислонилась щекой к плечу Полины, просунув руку под её локоть.

– Живи, я так хочу. Это приказ. Помнишь, ты обещала?

Полина, чуть вскинув подбородок, смотрела на неё с улыбчивыми искорками в глазах.

– Прям вот так серьёзно, да? Без приколов?

– Какие уж тут приколы! – От воспоминаний о рассветном птичьем концерте в горле Нади встал солоноватый ком.

Глаза Полины замерцали полуторжественно-полушутливо.

– Как скажешь. Не смею ослушаться. – И миниатюрная ладонь накрыла сверху пальцы Нади.

– Внимание, улыбочку! – раздалось сзади.

Они разом обернулись и увидели направленный на них объектив. Щёлк! Из-за фотоаппарата им широко ухмылялась добродушная, бородатая физиономия Владимира – этакого древнерусского Добрыни Никитича.

– Нигде нет спасенья от этих папарацци, – изрекла Полина.

*

Снимок получился красивый и эффектный, на фоне необозримой лазурной глади горного озера, обрамлённого по берегам малахитовой зеленью леса. Вставленный в рамку, он стоял на тумбочке у Надиной кровати.

Надя больше не работала в компании «Кристальная вода», ей удалось устроиться преподавателем на курсах. Полина укатила в непальско-индийские Гималаи – покорять какую-то «гору-убийцу», восьмитысячник с труднопроизносимым названием. Поездка заняла два месяца, и в эти шестьдесят дней в русом золоте волос Нади заблестели первые серебряные ниточки. Она их выдернула, конечно, а Полина вернулась победительницей.

Этим летом им не удалось совместить отпуск, и Полина уехала в горы с Владимиром, а Надя осталась вкушать «прелести» душного городского июля.

Вечерами они созванивались. Иногда связь пропадала, и всякий раз грудь Нади наполняла тягостная, леденящая тревога.

– Наденька, всё хорошо. Ты не переживай. Тут не везде сеть ловит.

– У тебя всё нормально?

– Всё отлично, солнышко. Сейчас фотки тебе скину.

– Давай.

Лёжа в постели, Надя рассматривала красочные снимки. С них ей иронично улыбалось белозубое, загорелое лицо Полины, блестя синими глазами-льдинками.

А потом связь пропала на несколько дней, и Надя не находила себе места. До Владимира она тоже дозвониться не могла. Когда она наконец услышала его голос, снова жидкий азот заструился по жилам.

– Мы уже возвращаемся, Надь. Только заедем в больницу – швы наложить...

– В какую больницу?!.. Кому швы? – помертвев, выдохнула Надя.

Что-то пискнуло, и снова чёртова связь оборвалась. В следующие пятнадцать минут Надя непрерывно названивала то ему, то Полине – глухо... Не усидев дома, она безрассудно рванула по больницам. Из маршрутки в автобус, из автобуса в троллейбус, из первой городской больницы скорой помощи – в травмпункт.  Везде – ничего и никого, а в динамике телефона – «аппарат абонента выключен или находится...»

Она без сил опустилась на скамейку в пустом скверике. Колени тряслись, ступни гудели – усталые от сумасшедшей беготни ступни в босоножках от разных пар. Вот почему ей всё время было как-то... неудобно. Разная высота каблуков – разница в полтора сантиметра, вот и вся разгадка хромой походки.

Телефон ворвался в беспокойную круговерть солнечных зайчиков громкой и настойчивой трелью.

– Да!

– Надюш, ты где? К тебе заехали – а тебя дома нет...

Надя чуть не уронила телефон на брусчатку сквера.

– Что там у вас случилось?! Я все больницы обежала, вас нигде нет...

Мягкий смешок Полины обнял её пушистой лапой рыси.

– Ты чего такая перепуганная? Всё нормально, родная, все живы-здоровы. – И Полина добавила в сторону: – Так, кажется, я сейчас кому-то бороду оторву нафиг! Вов, вот какого хрена ты её напугал, а?!

Бас Владимира что-то невнятно гудел, оправдываясь, а Надя подошла к фонтану и зачерпнула воды, чтоб освежить горящий лоб.

Через десять минут неподалёку от сквера, сверкая на солнце, припарковался  внедорожник Полины. Надя, прихрамывая на разных каблуках, бросилась к нему, а ей навстречу вышла невысокая, гибкая, коротко стриженная ладная фигурка в камуфляжном костюме и высоких ботинках. Загорелое лицо, ослепительная улыбка и свежая, прохладная синева чуть насмешливых глаз – да, живая и здоровая, но из-под банданы белела полоска бинта. Рядом шёл Владимир – с целой, не оторванной бородой. Но вид у него был смущённо-виноватый, как будто он только что получил хорошую взбучку.

Взгляд Нади был прикован к этой белеющей полоске повязки. Маленькие сильные руки обняли её, и сразу всё стало по-летнему хорошо. И солнечно, и спокойно.

– Солнышко, всё в порядке. Вова зря тебя напугал. – Сухие, жестковатые губы быстро чмокали девушку в подбородок и в скулы, для чего той приходилось немного склоняться. – Пустяки, заживёт.

Далее последовал шутливый рассказ о том, как покорительница гималайского восьмитысячника споткнулась на ровном месте и рассекла себе висок.

– Не поверишь – шнурок развязался, – заключила Полина, не выпуская Надю из крепких объятий.

– Правильно, не верь ей, – вставил Владимир. – На самом деле на нас напали какие-то отморозки, а она их героически раскидала, как Чак Норрис.

Полина испепелила его ледяной синевой взгляда.

– Бороду оторву.

Владимир в притворном испуге закрыл лицо огромными, как лопаты, пятернями, а Надя в приступе смешливого облегчения сникла на плечо Полины.

Вечером они пили вино вдвоём на балконе, глядя на городские огни, изогнутый отблеск которых ложился на выпуклые стенки бокалов. Красное сухое грело по-своему, иначе, чем чай с бергамотом. Полина с перевязанной головой выглядела и впрямь героически, хотя утверждала, что это был совершенно рядовой, обычный поход: ничего выдающегося, кроме того нелепого падения, там не случилось. Вот в Гималаях было поинтереснее...

– Это ведь был не развязавшийся шнурок? – проронила Надя в вечерний океан огней.

Глаза Полины обдали её смесью голубого холодка горных ледников и задумчивой нежности.

– Неважно, Надюш. Пока действует твой приказ, со мной ничего не может случиться. Ничего плохого. Не бойся.

3-4 августа 2017 г.

Content

Инош Алана Дочь любимой женщины