Затаившиеся ящерицы

Новеллы

Алексей А. Шепелёв

© Алексей А. Шепелёв, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Ящерицы

У меня было много всего, но такого ещё не было. Они живут с нами, вместе с нами.

Материя – вся Вселенная, всё вокруг. Она – это всё. Гравитация, тяготение-взаимодействие, отражение, протяжение, энергия, разум, мысль…

Вульгарно?! Извините, мэм.

Придётся позвонить родителям.

Какая… «какая ты?… да?» БэЭтси!

– А вот этого делать не надо!.. то есть я хочу сказать, простите, мэм, этого больше не повторится. Я виновата… Отец… он очень занят… он на конференции.

Вы не знаете, что такое вульгарность! Чего тут неморального – смеясь во весь коридор университета, миновав контроль выбросить пару неприличных слов, шатаясь, виснуть на подруге и, хлопнув её по джинсовому заду, завести в туалет, где бесцеремонно выплюнув розовенькую жвачку мимо урны, закурить, радуясь красоте дерьмовой жизни, прикурить и приписать стоя, и припев:

My girlfriend says

That I need help

My boyfriend says

I’d be better of death!

а потом, последний раз поцеловав накрашенный фильтр, выбросить его вон: куда полетит. Это нор-ма-ль-но.

Мысль – тонкость?

Тонкость – фата, надетая вместо юбочки.

В Англии консерватизм.

Мысли шуршат в голове, как мыши. Щелчок мышеловки – слово. Мышей никто не видит, мы не видим, они уничтожают продукты и газеты и бегают быстро – не то чтоб поймать – не разглядеть. Не вижу – не знаю, (не?) знаю – нематерия. Щёлк! Попался, брат, сестра, навечно.

Бетси было годика 4, а может, и все 5. К этому возрасту дети уже овладевают всеми взрослыми штучками, они знают мало, но знают, что надо знать, а что нет, и знают всё, они чувствуют вас, они играют с вами, они играют в вас, собравшись в компанию, они могут все вместе поиграть в кого-нибудь – для него это страшно, память будет играть ещё долго, всегда.

Всегда надо обрызгать сидение на унитазе! Какой невоспитанный наивной ублюдок! Эта «хохотушка Патти» зачем приводит его! Мне это непонятно. И неприятно! Крошка, ешь попкорн за обе щёки, чавкай и не забудь запить из члена! Fuck!

А помню у меня было такое жёлтенькое сиденьице, такое маленькое, мне было лет 5 или меньше, наверно… Не какой-то там ободок, а удобное сиденьице, точненько прилегающее – прилипающее! – ко всей попке, только небольшая вырезка… Помню приехал двоюродный братец Карл, ему было уж лет 12, а я – малышка… Сижу себе, ножками болтаю, жарко – прилипла вся и довольна!.. Нет, наверно, годика 4! Хотя может и 6! А он сунулся и, смутившись, отпрянул, я тоже – молниеносно – оправила платьице и выскакиваю: «Я всё давно! – просто сидела на краю!» и побежала. Он зашёл и закрылся. Я тихонечко проскочила в ванную, встала на край ванны, с неё на трубу, и стала наблюдать через окошко в перегородке, что он там делает – сама дрожу. Он сразу упал на колени и принялся лизать ещё тёпленькое седло…

Детишки инсценируют всю взрослую жизнь, всю. Её белые стороны с поцелуйчиками, песенками, улыбающимися куклами с толстыми ногами без ягодиц, серые – с пелёночками, машинками, игрушечными посудками и прочими заботами, и другие. Они не знают ядовитого взрослого зла, отравляющего всё, но знают другое, не имеющее определения, но знакомое каждому, запретное. У них нет спиртного, сигарет и наркотиков, телефонов, они не пользуются…

Ненавижу «однокомнатные» квартиры, где в каждую дверь можно войти, не применив тарана или хотя бы монтировки. Когда мы переехали сюда – всё же более-менее… два этажа, но тем не менее – тишина и порядок, церковный уют, даже в сортире! Не люблю вашу… и засуху. Хочу расцветать!

Родителей дома нет – я одна! Хети (служанка), два месяца назад поехала к брату в Бирмингем и там умерла, а старина Боб ничего не услышит у себя и, копаясь хоть в гараже или даже в саду, даже не услышит, может прийти, но я его не пущу – закроюсь и пошёл вон!

«Зайдя выпить кофе в „Браун Хорс“, Беth зацепила…» нет, не то – я же их не зацепила, в смысле… Хотя, ладно. Зацепила в «Хорсе» двух парней, небрежно вскинув на плечико распрягшийся рюкзачёк и подтянув красненькие чулочки, доходящие практически до ляжек… ещё дальше на ляжки!.. она вытряхнула (оказывается) губную помаду и не заметив этого ушла. Они, конечно, прочитали и запомнили все надписи на её рюкзачке (сделанные лет 8 назад) типа Devil I wanna fuck you! Один сразу начал рассказывать о личности Шекспира, потом Уайлда, сбиваясь на интимные подробности. Второй «классно прикалывался», делая комплименты женской анатомии и всем «штучкам, украшающим её». Беth подумала, что ребята очень оригинальны и ей понравились. Они веселились наперебой, забегая даже ей наперёд. Вдруг Беth резко остановилась, они оглянулись – «Вы мне не требуетесь», они остановились, она ушла. Чувствуя какое-то неприятное волнение, двигающееся внутри вместе с физической неприятностью, когда даже не хочешь есть, не будешь спать от возбуждения и вообще не знаешь, что делать, и тут же просовывалась какая-то интересная свобода, как игра – нажал на кнопку – тебя истязают в аду, как красный пластилин, всё в огне, нажал вторую – и холодные, лазурные облака-амёбы касаются тебя и затекают во все поры, во все клетки, остужая – раздражая и наслаждая, и пошёл контрастный душ… Беth остановилась у входной двери, постояла, прижалась спиной, засмеялась и довольно сползла вниз, сев на корточки и свесив вниз голову так, что волосы лежали на земле. Потом догадалась, что так просидела полтора часа. Кто-то наступил на волосы – медленно подняла голову – никого, значит, сама.

Зашла, замуровала дверь, включила везде свет, закрыла все окна. Сбросила рюкзак и одежду, найдя у двери красные шортики. Нервно скатывая гольфы-чулочки, закурила, изминая ногтями длинную белую сигарету… Достала из холодильника банку коки, купленную вчера на последнюю карманную мелочь…

Ну что, пойдём наверх?

В комнате страшный беспорядок. Истерзанная постель, раскиданные шмотки, куча окурков, мусора, различные вещи, вещицы для удовлетворения плотских нужд – от плитки шоколада до презерватива, «её» слепые рисунки, словечки, какие-то ножи, лезвия, книжки, горы кассет и дисков, всякие вкладыши, открытки и журналы, раскрошенная парфюмерия.

Надо наводить порядок. Только не сегодня! Только не сейчас!

Если философски отнестись к жизни – можно забить на всё. Но каждую секунду во мне возгорается пламя, которое хочет за эту секунду объять это всё, не упустив ничего… Всё – невозможно…

Самое ужасное, что видела Бетси – ящерица в зоопарке. Огромная… длинная, зелёная, блестящая с сопливыми гребешками на гибкой спине, переходящей в хвост… просто фекалия! Стеклянные глаза, цепкий, липкий язык… Рыба в зелёной воде – длинная, скользкая, неприятная. И ещё ближе к стеклу… и тут – громадный глаз рыбы! как человеческий!.. Глаз – ужас, а первые – мерзость… но не только…

«Малы-ы-ш, запомни: темноты бояться нечего, надо бояться только своего маленького обиженного воображения, поставленного мамочкой в угол тёмной комнаты. Не кисни, киска, все призраки в тебе, а там – ничего нет!» – говорила 10-летней Бес красавица-мулатка мисс Кроули, воспитательница из бичстоунского колледжа. На другой день она «уехала», через пять лет Бес узнала по старым газетам, что в тот день мисс Кроули изнасиловали и убили, причём дома, причём девушки… По-видимому, кто-то дал «наколку» из колледжа… Две молодые женщины, бутылка шампанского, кровопускание, бензин… «Сатанинский обряд…» -? Подкараулили у калитки собственного дома, втолкнули и убили, но не сразу, конечно.

О боже, как трещит голова, ка-а-а-к!

– Проходи, Элен, я сейчас.

Элен вышла в большую гостиную, пошарил по стене и включила лампу с розовым абажуром. Райский полумрак, больше никакого света, прямо посередине комнаты роскошный диван под лампой, почему-то подвешенной сверху, причём очень высоко…

Чёрная решётка камина, над ним портрет – равнодушный, оценивающий взгляд молодого шотландца. Разительное сходство с Бес! На журнальном столике два стакана и графинчик с чем-то жидким… Ага… Тут же Элен приметила огромную открытку с лаконичной надписью маркером: «Бес! Бес! Бес! С 18-летием тебя, тебя! Ты просто отпад! (особенно в миниюбке!)! Луис и Сид Лупни»

– А вот и я, – усмехнулась Бетси, включив ещё один светильник у дивана, внизу, – с голубым абажуром. – Присаживайся. Будь как дома. Предков нету. Хочешь виски?

Она видела и жуткого чёрного монстра в ужастике по телевизору, но папа сказал, что таких не бывает. Игрушечный. Ну нет так нет. Хорошо, что не бывает.

– А я иногда того… э… выпиваю! даже с аспирином – убийственно. Блин, голова как чумовая… Уже семь!

Элен аккуратно присела на диван около тумбы с телефоном и светильником. Её голые ноги – чрезмерно длинные – были самой видимой частью пространства. Болтая ножкой, Элен скинула с неё мягкую летнюю сандалию, потом, ведя аккуратными пальчиками освобождённой ноги по другой, уложила её под себя на диван, поправила юбочку. Эта согнутая как ½ лотоса нога отсвечивала голубым на изящном, будто бы сделанном из воска – гладкого, твёрдого и хрупкого – колене, уютно приплюснутая на диване, сама рыхленькая и матерчатая ляжка больше отдавала теплотой розового. Всего мгновенье Бетси стояла так перед своей гостьей, но быстро опомнившись, плюхнулась на диван рядом.

– Нет, спасибо, я тоже устала. Ты уже совсем взрослая, Бес. Извини, я прочла. Ненавижу такие фразы…

К чему это «взрослая»?!

Элен, с полуусмешкой, нагинаясь и хлопая большими ресницами, демонстративно рассматривала свои коленки.

– Я пойду кофе приготовлю что ли. И выпью что-нибудь от головы… Или виски всё же! Предки прибудут только послезавтра. Только вот голова! чёрт!

– Я позвоню, ладно?

– Конечно.

У Бетси была хорошая фантазия. То она представляла себя за рулём огромного грузовика, несущейся по улицам, мелкие прохожие разбегаются, разметаются как игрушки, машины сминаются под колёсами, она сразлёту, точно герой какого-то фильма влетела в витрину магазина, затормозила прямо перед полками с куклами, они теперь её; то она прыгает через деревья, через дома, все смотрят вверх и удивляются; то превращает именинный торт в огромный торт, съедает его и становится такой же огромной и сладкой; а однажды корни яблони, шелестевшей за окном, вдруг повылезли из земли и поползли к дому, проползли сквозь стену и расцветали тут ароматными розами, потом цветы увядали и образовывались такие же розовые – точь-в-точь как розы – яблоки, яблоки дома!

Теперь чистить зубы и спать. Опять спать, спать и чистить зубы. И ещё меня посылают за гигиеной – как же! Она сохранит то, что украсть нельзя и сделает меня счастливой, и его. Нет, да ты только посмотри в зеркальце – брызги мятной пены стекают с подбородка! Они говорят! Тьфу! Fo! Похожа я на птичку в клетке! Конечно! О.К.! Похо-о-ожа. Похо-ожа мо-оя жо-опа! Не любит мои ножки унитаз. И всё тут. Фу какая. Ть-фу-у! Как будто кто-то брызгает оттуда сам! Или – сама! Меня вызывают в кровать.

Кто визжит на улице. Не люблю это. Не нравятся мне ваши порядки. Всё осточертело. Нет. Нету ничего. Совсем. Прости. «Смотри какая! Ты – Элизабет? Тебе ничего не надо, ведь так?» – «Короче.» – «До 12 ещё три часа было». – «Ну и что?» – «Принс… и все будут удивлены…» – «Да пошла ты в жопу со своим принцем!» – «К тебе что ль?!»

Бетси была умной. И умницей. Но капризной, как всякий единственный ребёнок в семье. Бетси любила мечтать – одна – и особенно и непроизвольно – после смерти бабушки, когда родители оставляли её под присмотром сиделки, а та – без присмотра.

Часами Бетси находилась в своём маленьком и безграничном мире предметов – кукол, игрушек, стёклышек, палочек – и их известных только ей значений в этом её мире, даже похожем на взрослый, но беспредельно далёким от него.

Снимите… Снимите. Снимите! Сни-и-и-ми-теее!

Одеяло.

Сон такой, значит.

Кого не люблю – их толкователей. Да и вообще, если подойти… Вообще надо спать, экзамен всё же! Нет ничего.

Зудит всё, жаркое одеяло. Так лучше. А поза! Холодно. Иди сюда. Липнет, душно.

…вплыла в комнату в виде рыбки. Бетси сыграла роль девочки-трусихи, которая боится для приличия, а не для ужаса этой большой пустой и тёмной комнаты с комодом. Помогло вроде…

Бетси исполнилось 11 лет. Ей нравился один мальчик из их класса. Он провожал Бетси домой (она уже иногда ходила одна) и нёс её ранец с влюблённым алосердым Мики-Маусом, расставаясь он вымолвил: «Позвони мне вечером», но она, понятно, не звонила, чтобы он немного пострадал, «поделал уроки». А вчера она его поцеловала в щёчку и сказала серьёзно: «Я уезжаю на две недели к папе».

Бетси поднялась и ушла во тьму, шурша обтягивающими её джинсами (поверх шортиков).

Элен звонила Майку, но он не отвечал. Молчание. Ну и сволочь же он: пригласить в чужой город и смыться неизвестно куда, а у неё даже денег на гостиницу нет, даже на обратный билет, даже на жратву и жвачку! Работа – секретутка – офис – а где это? деньжата… Да и что там говорить – Лондон – центр поколения Х, а что это такое? – голубизна, наркоманство, проститня, разбой, SM, рейверы-скины… а я непременно бы потащилась на вечеринку как у себя! Спасибо, что вспомнила про Бетси и так удачно её нашла. В одной школе ведь учились, и она, милашка, на три года младше!

Конечно, первым делом скинуть джинсы. Ещё несколько попыток.

Нет. Он пожалеет! Только по бабам и по пабам! Юркий какой!

Пришла Элизабет с кофе.

Её губы, вишнёвые, полные, влажные, вздрагивающие. Они словно вишни, с которых содрана тонкая кожица, вот-вот потечёт сок, кисло-сладкий и горячий…

Бетси вернулась счастливой и взрослой. Она хотела важно войти в класс, подойти к Фреду и сказать: «Привет, одногодка, я вернулась». Он покраснеет и ничего не ответит. Все мальчишки немного трусливы в этом отношении, они вроде как стесняются признаться, что дружат с девочкой. Ну ладно… Зато когда она его поцеловала чуть-чуть, он, хоть и покраснел, но обнял её и, наверно, не совсем собирался отпустить…

В классе никого не оказалось. Странно. Миссис Уайтхед сказала, что у них физкультура. Уже приунывшая Бетси поплелась вниз, в спортзал, теребя замок своей новой оранжевой курточки. Она не принесла спортивную форму. А надо. Хотя, может и хорошо – переодевание с этими пустышками такая занудная вещь! В зале весь класс сидел на скамейке, три девчонки стояли у брусьев. Какая-то длинноногая незнакомка в теннисной юбочке сидела на коленях… у Фреда! Бетси направилась к ней и грациозно ударила по щеке.

Нет – это слизь! Может. Бетси вдруг почувствовала животное отвращение и даже комок подкатил у неё к горлу. Не может. Сколько можно об этом думать! Каждое движение, каждый едва уловимый звук отзывался грубой электрической дрожью во всём её теле. Вот голубая коленка, вот розовое, вот губы… неужели всю жизнь меня разъедала чёрная зависть – иметь, обладать, чтобы дарить, дарить, чтобы получать, иметь. Всю жизнь, до физической боли! И снились по ночам. Изматывающие, перепрекрасные кошмары, заставляющие при пробуждении себя щипать, чтобы осталось только бесцветная, тихая, бесстрастная темь… И опять – гул в голове и стук крови, опять в глазах наяву её губы… Маленькие волосики на верхней губе, блестящие зубки, проворный язык. Элен, ты очень красива, но губы – это просто что-то извращённое. Больше в мире нет ничего более прекрасного, пошлого, запретного, дьявольского, выставленного напоказ каждой мелкой сволочи, типа Майка… или Фреда!

Элен что-то спросила.

О, нет, Боже, нет! У этого кофе вкус крови. Я свихнулась.

– Что.

– Где здесь туалет?.. Спасибо.

Боже!..

Два цвета света проникали друг в друга, завихряясь. Полумрак вращался вокруг комнаты. В окно что-то стукнуло. Бетси содрогнулась. Ударилась затылком о деревянную спинку сверху. Вверху покачивалась лампа и около неё кружилась толстая бабочка. Она умрёт, я её раздавлю! Её рука корябала тёплое место, где сидела эта незнакомка Элен.

Бетси издала сдавленный звук.

Посмотрите как намалёвана! Накрашена… накрашена! В школе! В нашей-то школе… Чёлка до самого носа, голые ноги… и длинные!.. Нет! Губищи! Нет! Бетси такой не будет, никогда. Никогда! Как не стыдно!

О Боже!.. Я больше не могу. Боже… боги… дьявол… пошли мне привед из ада! Пошли!!! Я хочу изрезать эти губы. Губищи! Хочу!

Нечеловеческим голосом Бетси произнесла: «Боги мои, дайте», – вернувшаяся Элен услышала голос охрипшего пьяницы… «Дайте мне их…»

– Ты что – молилась? – усмехнулась Элен. – Я и не знала, что ты того-этого… о…

Элен завела глаза к небу, засунув палец в рот.

Да-а… – Бетси залезла под майку, сорвала крестик с тонкой серебряной цепочки и бросила его в портрет предка. Лёгкий как дрожь звон, лёгкий смех сверху. Элен села рядом. Надо было о чём-то говорить. Долгие минуты молчания. Как роковой выстрел звонок. Телефона. Элен вскочила.

Майк?!! – звук заполнил каждый миллиметр пространства комнаты, вытеснив весь кислород. Бетси задыхалась. Совсем близко. Её рука мяла материю дивана. Замерла в конвульсии. Элен плюхнулась на руку Бетси.

Конечно, никакой не Майк. Ошибка!

Мгновенно, пытаясь высвободиться, палец угодил во что-то жгуче-горячее, ядовито мокрое, мягкое как густая кровь.

«Мамочка, там они, ящерицы!» – кричала маленькая Бетси, бросившись на шею к разгневанной матери. Захлёбываясь и дрожа, она пропищала: «Там, за комодом! Из-под комода… ящерица и рыба взлетела вверх…» – «Придумай что-нибудь получше», – сказала миссис Спенсер, которой пришлось пожалеть ребёнка (вообще, она была очень доброй). Надо было придумать что-нибудь поправдивее, но это пришло само собой.

Наверно Бетси польстилась на варенье. А родителям вечно жалко. Не варенья – лучшей жизни, страшной формы, которой нет. Съел варенье – заешь горчицей, детка, а то привыкнешь! Бетси была поставлена в свою большую комнату с высоким-высоким потолком, заваленную постаревшими игрушками (ей уже 6!), громоздившимися вокруг огромного комода, который неизвестно как попал сюда через такую узкую для него дверь.

Через секунду Бетси уже морщилась от того, что она, такая большая, вжалась в пухлое тело миссис Спенсер, своей мамочки.

Вместе!

Два искрящихся электрических шара сорвались с чёрной высоты и упали, разбившись вдребезги, орошая вселенную агониями синих молний. Осколки разлетались во все, во все, во все стороны… Разлетались звёзды. Пыль.

Элен приподнялась, пытаясь встать. Бетси свалилась к её ногам. Где-то светились звёзды. Звёзды, угловатые, напоминающие лебедей, летели, вращались, сталкивались друг с другом, на мгновенье окрашивая всё в пламенеющий ярко-красный или жёлто-зелёный цвет.

– Тебе плохо?

Бетси открыла глаза. Элен. На коленях, её губы у моего носа – длинная!

– Пойдём в ванную… вот… вот так…

– Элен! – вскрикнула Бес и вырвавшись у поднимавшей её под локти подруги упала на паркетный или каменный пол.

Снова жёлто-зелёный экран, красные круги, звёзды-лебеди… Снова (слова) тебе плохо. Бетси выговорила, что справится сама. Кое-как поднявшись, она понеслась в ванную. Добравшись, захлопнула дверь, защёлкнула и нечаянно рухнула на пол, хватаясь за раковину. Поднявшись, скользя влажными руками по зеркалу и не узнавая своих глаз, опять повалилась вниз. На полу она подняла белые тоненькие трусики.

Больше ничего. Ничего! Ничего…

Это мокрые трусики Элен. Славная девочка из романа. Маленькая. Ма-а-аленькая. А-ха-ха! Мамочка!

Распластавшись на полу, Бес засовывала трусики в рот, поглотив их все, она вскочила и врезалась головой в зеркало.

Очнувшись в осколках, она, вытащив трусики, высунула язык, самое большое клинообразное его отражение она подняла и лизнула его зазубренный, косоотломившийся край. Какое-то странное волнение, неприятное как прикосновение холодного металла, передавалось от левой руки к сердцу. … долго ждала, когда из царапины появится кровь. Вдруг она… и ещё раз, ещё, ещё – больше! Рука напряглась… У правой руки, казалось, отскочил мизинец… Бес смотрела, оскалясь и плача, на четыре разъехавшиеся ранки, так похожие своими заворотами на эту облупленную вишню, нет, лучше черешню, она вкуснее, хотя я никогда не удосуживалась её… Боже! Только кровь мешает… и опять – вишня… Бес видела что-то белое в ране и подумала, что это кость… Волосы, совсем длинные, как рука, лежали на полу в крови – глаз Бес тоже лежал на полу рядом с осколком зеркала… Сначала Бес извивалась и хваталась за рану, но потом затихла.

В дверь стучали. Потом дверь распахнулась…

Спросите девчонку, хочет ли она пойти с Вами посмотреть на лунное затмение, случающееся один раз в сто лет! Феерия под запрокинутыми взглядами в небо. Нет, она не хочет. Не хочет. Не не может, а не хочет. Кому какое дело-то!

Постыдно… А ты, Фредди, об этом пожалеешь. Гнусный нахал! Полюбить такую… куклу! Как размалёвана… И учится наверно неважно – сразу видно!.. новенькая!

Она и вправду училась плохо и на три года старше… что за чушь! Сколько проклятий. И это почти у каждого… Умники и умницы – это дебилы, очкарики-недотёпы, девочки с косичками, маменькины сыночки и дочки. Дура!

Как всегда. Всё хорошо и светло. Лицо Элен. Очнулась я. Приподняла перебинтованную руку. Жалюзи (спальни) открыты, и там темно. И здесь, но не очень.

Беth больно шевельнулась, хотела встать, но словно придавленная бетонной плитой откинулась на подушку, потолок показался такой плитой, которая вот-вот сорвётся вниз.

Эта дрянная Элен, как напившаяся в первый раз малолетка, повалившаяся сразу на спинку, смеялась дурманом, едва не падая кувырком назад, вскакивала, подпрыгивала, накрываясь дождём волос, снова вздымала лицо к небу, к потолку, и, задыхаясь, смеялась с эхом режущего горького плача внутри.

И мне хочется кричать. Но что-то, чёрный паучище что ли, въелся в горле и душит шероховатыми лапами голос, забирая в клейкий кокон все мысленные слова. Проглотить! плюнуть… что же… е…

Элен запрыгнула на кровать, встала во весь рост, расставив ноги, так что Бес видела их полностью. Мотнув головой, Бес больно дёрнула растоптанные свои чёрные волосы, теперь приковывавшие её. Приковавшие её взгляд и сердце неподвижно. С треском и искорками стянула майку, бросила на растёкшуюся уже, мутную, никем не замеченную свечу, окаменела. В темноте комнаты тело Элен казалось вылитым из раскалённого железа. Боязливо освещая нежно-розовым эту клетчатую тьму, оно заставляло губы Беth, вздрагивающие от малейшего шума дыханья, оплошно несдерживаемого после остановки сердечка, вызывающе-пугающего как грозные громовые раскаты, обжигаться, мгновенно отдёргиваясь, ёжиться и снова вздрагивать… В воздух уже впрыснут этот чёрный запах, вот он медленно рассасывается, растекается, как алкогольное тепло в желудке, тает как кубик сахара в кафе-кофе, смешивает свою темноватенькую суть первых капель урины в водице на донышке клозета [души]…

Когда наступает ночь, я смотрю в окно. Вижу город и мне больно. Я плачу. Мне же больно. Я иду по городу, ловлю манящий блеск огней. Одна и мне всё равно. Я делаю, что хочу. Хотя о многом сожалею. А вообще – нет! А дома опять спать, чистить зубы, учебник экономики, фильм про девушку с большими зубами из бедной семьи… Я уже всё… Спокойной ночи…

Ffffuuuuuckkk!!! Х / * / формат / Х / конец // Х

Ты посмотри, ровный розовый загар, везде, ни черноты волос, ни морщин, ни мурашек… Гладкое блестящее тело. Кукла на три года старше! Мёртвая статуя. Раскалённая для неё, только в этот момент вылитая вся из столько лет уварившегося желания. Потуши, остынь, нельзя, не время! А сейчас – с неба на кровать, вся до капли, всё до капли. Капли по полированным ногам.

Влетев в растопыренные веки оконца, стеклянным шаром по всему телу Бес прокатился холодный выдох ветра.

Статуя Элен с застывшим ужасом насилия на презрительно расслабленном в этом нечеловеческом напряжении лице… Извергает, выплёвывает, выжёвывает наружу словечко, потом другое, и ещё – со звуком протыкаемого сырого мяса… только губы, полные, живые, дразнящие. Мёртвой белизной поблёскивают острые зубки, пытающиеся при каждом произнесении бесстыдного th раскусить изворотливый язык, против их воли прорывавшийся на опасное свидание к похотливым сёстрам-близнецам губкам.

…любимую мою Рут Баркер, с которой мы были как близняшки – начинали краситься – одинаково, круто управлялись с феном… она всё хотела поразить мир своими гениальными рисунками и влюбиться – пожениться с таким же отъехавшим художником… Утянули наверх, по лестнице, на второй этаж. Скинули её солдатские башмаки с блестящими острыми… Она то кисло плачется, то дико смеётся и требует «Ещё, ещё этой краски… до рассвета!». Она чего-то обглоталась. Ей 14, им по 18, трое. Нижний этаж для танцев.

Раньше мечтала. Теперь твоя Бес находит её с закаченными глазами, рассеянной и расслабленно-нервозной… В потоке длинных чёрных машин с сорокалетними бандитами-уродами типа Дж. Карта и С. Левена. Зачем всё это? А! А! а? а-а…

Последний раз видела её… Элен уже 16 (17) -летняя, с шикарной квартирой – мраморная сантехника и всё такое…

В каком-то баре… Привет, говорит. Знаешь, какой самый хардовый, чувственный и гигиенический способ мастурбации?

Свои два пальчика в напальчниках?! – я не стесняюсь.

Ноу, киска, ноу-хау. Берёшь мощную низкочастотную колонку – у тебя наверняка есть такие – кладёшь на пол, решётку лучше снять…

Ну и что?

Не спеши… Каков основной принцип мастурбации?

Я не стесняюсь.

– Принцип? – та грязь, которую стыдно даже и предлагать партнёру, реализована…

– Wrong way. Вибрация! Колонку надо оседлать! И включаешь Limp bizkit или «Спайсов», если тебе больше нравятся… Только сразу не делай на всю, а то ты такая… сама диафрагма может касаться…

– Тогда можно фаллос приделать к ней! – выпалила я как дура.

– Может ко мне… заглянем?.. м-м…

Нет, нет… я стесняюсь.

Вдруг представляется мне, что под кожей Элен есть кости, скелет, а всё остальное – это просто мясо, кровь, вода, и всё это уходит своими соками в мозг, который сам какая-то слизь с крошками зеркала… и это можно любить? ну нет уж! это только привести в состояние равновесия – то есть искромсать! А где ж душонка – в печёнках! в этих всяких внутренностях и соках! Всё материально, только разная материя, разные виды! и видов этих бесконечно… А что такое «бесконечно»? По-человечески это не могу понять, как четыре страницы из «Капитала», на которых дремала вчера три часа! Человек не может осознать такую вещь! Вселенная-де бесконечна, а как это так бесконечна?!! Вот если наша галактика – один атом в другом мире, макромире! а один атом в составе меня, допустим, это галактика в каком-нибудь микромире, и так, по типу матрёшек русских, всё до бесконечности! Только так может существовать бесконечность! Миллиарды миллиардов разных миров, галактик, синих там или зелёных планет и городов в одних этих губах!!! Элен, ау, Элен! неужели ты не понимаешь этого, когда бьёшься в экстазе или в extasy, обглотавшись своего любимого Сloud 9 или как там его… Но всё-таки человек, может, интересен другому сам по себе… Что может быть красивее перекошенной души? – перекошенное тело не вызывает у нас необъяснимой эстетической приязни, совершенное тело? – да это же неинтересно, когда с совершенной душенькой и кажется нам, что выше нас, ан нет – просто совпадение, безделушка, шутка, а вот перекос в душе и совершенство в теле – это высшее, что может дать человек. Да так и есть! Если у вас есть хоть что-нибудь во лбу и в сердце – вы сообразите: ведь видели, видели, видите таких людей вокруг, но вы знаете, что вам до них… если, конечно, хоть что-нибудь соображаете… Даже пан Достоевски, польский, по-моему гений, писал… описывал хорошие, вульгарные какие-нибудь, ситуации и имел в виду такую, подобную мысль…

Нет! вообще-то это блеф! Вот растут какие-то цветочки, одуванчики, они ведь все разные, каждый чем-то да отличается, у каждого своя «судьба», а для нас – они все одинаковые и проходит несколько месяцев и они погибают и вырастают другие, а нам всё равно – одуван он и есть одуван… Человеку трудно с этим смириться – он может даже из-за этого «работать на вечность» – будет писать книжки, но через 100 лет его забудут, все, кто читал его, умрут, ну не через 100, так через 1000, не 1000, так 100000! А что такое 100000 – просто «некоторое время» и всё – всё!

На стене длинными клетками высвечивается экран со слабо качающимися ветками и их листьями, копошащимися… Там луна. Совсем светло от экрана на стене, какие-то мелькания, глупое чёрно-белое кино, смотришь и хочется плюнуть в лицо соседу, ему ведь нравится, сам с ними всё и придумал. Дрянь праздник.

Свет погас мгновенно. Ничего. Чернь. Элен заботливо расстегнула пуговицы на юбочке Бес, расшторив ночное окно, прижалась всем лицом к холодному стеклу, изнутри, из промёрзшей жаркой тьмы на оттаявший пятачок с задранным носиком смотрела маленькая девочка, одетая в поношенное коротенькое пальтишко, порядком продрогшая в этой…

– Я разрешаю тебе целовать свои колени. Лизать колени. Я стисну ими твой язык и раздавлю: сильно придавлю, резко отпущу, разведя, и потом со всей силы сомкну… Я буду ползать по тебе по-пластунски, обвиваться и душить, как змея ветвистым своим языком, буду извлекать сочную пищу, таящуюся под веками, в носу, между зубов, глубоко в ушах, под ногтями, в порах кожи… Но главное, конечно, – окно внутрь, большое и тёмное, разбитое твоими зеркальными осколками… Мы вместе сядем на шпагат, на шпагат сядет каждая твоя мышца, даже нервная, даже позвоночник, я растяну [тебе] […] Я загну тебя так, что ты сама окажешься глядящей на себя из окна. Твои ноги расклинят, обнимут за бёдра эту широчайшую кроватку, ты будешь рыдать, рыгать, а я буду сверху выжигать своей огненной гладкой точкой чёрные линии на твоём мягком теле, лазерный пучок сфокусирован в центре, поднятом высоко вверх, я жгу плоть, внутри… Но тебе я не дам развернуться, я залазаю на твою шею мокрым следом, клеем сползающим залипая глаза, свои упругие пальчики я постепенно ввожу внутрь, а ты смотришь в окно… один палец, два, три… вывожу, снова – ты видишь их оттуда, ты не можешь, вывожу, это были без локтей, а теперь – весь левый кулак с ногтями, внутрь, представляешь… Ты умираешь в течение 20 секунд. Я сползаю, ты давишься от боли и катаешься по кровати, но я тут же включаю яркий свет и ты видишь, свет тухнет и ты делаешь их, мои губы, только пару секунд глубокого безрассудства, затем за это сама выгинаешься в изуродованную лягушку (как прежде), я перекатываю тебя, задрав в небо место детского наказания, ты сидишь не на кровати, на небе, я накрываю тебя, уже уставшая усаживаюсь, раскорячиваюсь сверху, изливаю с трудом и сверхкайфом в тебя сверху литр едкой горячей жидкости. За это – губы: всё что угодно. И всё. Больше ничего.

В запертой ванной всегда душно, всегда мало пространства, всегда зеркало, всегда бритва на полочке, всегда вода, всегда запах мыла и прочего (когда у нас была смежная с туалетом). Вот зеркало, вот зеркальный потолок, вот белая пена и высовывается, обтекает, блестит розовенькая ножка, поднимается… Сколько-сколько раз хотелось увековечить этот момент! наплевать хочется на всё, это одна красота и нет больше ничего, ничего. Сжечь «Джоконду», пусть подохнет будущий муж и детки, и каша, и овсянка, и сестра-школьница, и все пойдут в канализацию.

Если ты хочешь, ты довольна, если не хочешь – умираешь.

Бес уже перестала кричать, сама помогала своей мучительнице, пригласила её, готовая разорвать себя пополам. И вот она пришла, и вот они состыковались, и как иглой прошло, но за ними наблюдали.

В дверях мать.

Хотелось умереть иногда, покончить с собой, много раз… Именно – много раз! Но по натуре я наверно оптимистична – так сказать, воля к жизни, интерес к событиям, поиск наслаждений… Помню, как всё суицидальное вдруг исчезло. Мы катили на машине – я, Лаура, Кейт и… уже забыла как звать эту девушку, маленькую, но чрезвычайно слащавую… Все в обкурке, эта слащавенькая раскуривает какую-то дрянь – одну за одной – и говорит, что не «прошибает»… Лаурита мотает рулём и ногами – большая сила в этих тормозах – я то бьюсь об боковое стекло, то подскакиваю вперёд, а слащавенькую крошку капитально притиснула крупногабаритная Кати… даже кровавый насморк… И вот – несколько мгновений, которые я помню как фотографию – такие же весёлые девочки так же летят «за стольник», только пошикарнее – «Порше». Прямо в лоб. Тут я подумала, что меня убьют, хотят убить. Специально. Эти милашки оказались вдруг незнакомыми и коварными. Нас как-то удачно занесло – все опять треснулись в стекло, а «Порше» прочертил по правому боку и скрылся. Надо сказать, что сажая меня к себе по дороге в университет, они кричали: «Можно тебя подснять?!» И теперь я иррацинально боялась, что меня действительно «подсняли» – завезут куда-нибудь в переулок и начнут насиловать как мисс Кроули… Эти-то подружки-однокашки! Я вцепилась в куртку Лауры – всех это крайне развеселило – я тогда вцепилась ей в горло!.. Своими длинными мускулистыми ножищами она умудрилась ударить меня в живот, а потом выкинули на мостовую… На следующий день мы помирились, конечно.

Мать Бес исчезла.

Там шум. Здесь раййй. Последний крик. Там отголоски. Здесь ничего. Здесь нет. Только губы. Сейчас!! Бес принялась за них пальцами. Скользкие, продавливающиеся как пиявки, сосущие, зовущие, мерзкие. Бес водила по ним пальцем, каждое разглаживание наполняло её тело свинцом, она замирала, умирала, очнувшись плакала и снова касалась самого… И никто – она, безумно тереть, соскальзывая в рот, грубо хватать и драть… Затихла… Теперь как засыхающая рыба, захватывая, но не проглатывая воздух, приблизилась ртом… Раздавленные пиявки? Борьба с магнитным отталкиванием? Первое касание…

«Я пошла», – последняя деталь – майка (моя). Свесила волосы. Это всё. Губы. Ещё разок. Мать в дверях. «Беth?» Наклонилась. Спасибочки. И после этого такая нежность! Трык-трык джинсами, как только… Мои джинсы-то. Незабываемый взгляд мамочки.

Hi!

Ушла к себе. Снова плачет.

(Почему?) Bye! (может ещё?!)

ЕЩЁ!!!

Вернулась.

Дай мне.

Мама смотрит. Они. Пиявки! Джинсы, розовые, свет, стоп, кровь, белый… рыбы! осколки! всякие чёрные осколки везде! всякая плоть! всё движется…

Again, kid.

Мамма. Хлопнув дверью, выскочила из дома.

Ка-а-а-ж-ждая… до-о-ля-ля секу-у-унды-ы…

Светает, мэм.

На крик прибежали соседи. (Из газет – это что-то невероятное!) «дикие вопли и кавардак…»

Миссис Спенсер, зайдя в спальню, не увидела дочь, изломанную на полу в крови. Всё цело, только раскидано, даже столик опрокинут… Каким-то дымом пахнет, сигаретным и ещё каким-то… в телефоне очень громко гудит… полиция?!. Брызги на кровати. Кровь словно какая-то каша на шёлке. Отец увидел голую дочь в журнальной позе… Фотографы, вспышки… только с завёрнутой ногой, разорванным горлом, другими рваными ранами, самая лучшая из которых по спине вглубь ягодиц, на животе как от ногтей… Всё это – чьи-то трусики, чьи-то окурки, чья-то юбочка, чья-то несмытая жидкость в унитазе, на постели, осколки, слюна, заколка…

«Опять эта голосистая маленькая Бетси! – улыбаясь в полусне облизывался жирный сосед Хэнк. – Я бы её удушил, чтоб не терзала своими смешками мой мешок с кишками! Посадят, а то б удавил».

Теперь она, Бэтси, не маленькая и молчаливая. Просто лежит, не думает.

А что Элен – она успела быстро наглотаться! Вцепилась таксисту в волосы, кусалась. Два здоровенных дяди, таксист и полицейский, очень смущаясь, что их кусают по дороге в «обезьянник» такие сочные губки, тащат под руки эту Элен в джинсах и майке Бес. Решётка, чуть моргающий свет, она сидит на бетоне в углу, расставив ноги… В другом углу две проституточки, лет по 16. Её, наверно, посадили бы за убийство, но утром её нашли задушенной, с изуродованным лицом и гениталиями. Девушки молчат (их личности уже установлены; они были в одном военном лагере для подростков – не выдержали дисциплины и вместо лагеря обитали на ближайшем пляже), но неужели они били каблучками её лицо, вонзали их в ягодицы, душили нейлоном?.. Нет!

Молчат девушки. А что сказать? Что тут скажешь? А кто, вы думаете, рассказал вам эту интим-историю?

1999

Велосипедная прогулка

Но ты не сможешь отпустить

на волю,

но ты не сможешь подарить

свободу,

но ты не сможешь приручить

навеки,

чтоб не кончался горизонт

повсюду…

Е. Летов

В летних сумерках чувствовалась горечь, приятная и острая – такая бывает после короткого дождя, когда высыхающая на солнце трава пахнет в сто раз сильнее, чем обычно; эта горечь улавливалась не обонянием, время от времени она просто возникала внутри, отчего сердце на секунду сжималось, а потом начинало биться неровно и нервно.

Сидеть дома с таким ощущением было невыносимо. К тому же я прекрасно понимала, что означает эта внезапная горечь. Так бывало со мной уже не раз, и следом за ней неизменно наступало полнейшее равнодушие к жизни, которое, если его вовремя не перебить, легко могло бы иметь самые неприятные последствия. Но, к счастью, всякий раз я знала, что нужно сделать.

Велосипед был не мой, мне оставил его на время своего отъезда один старый знакомый. Сказал: будет, мол, нечем заняться, или вдруг грустно станет – покатаешься, мозги проветришь. «Надеюсь, за полгода в Штатах я куплю себе такой же, даже намного круче» (что-то про карбоновые рамы и три десятка скоростей), – добавил он, глуповато улыбаясь.

И ведь действительно, срабатывало: даже в разгар очередного приступа вселенской тоски, стоило только выехать за город, хорошенько разогнаться… Сразу видится клип моей любимой группы Queen: молодые англичанки, этакие эмансипе леди Годивы, катят с ветерком… их много… Иногда даже вспоминается немецкий фильм про взрослеющую девушку, получившую первый оргазм при поездке на велике… Но вообще-то для меня в этом велотрипе нет почти ничего эротического, больше чего-то простого, и в то же время неописуемого, сложного, какой-то неповседневной тайны: какой русский не любит быстрой езды!? Только я вот не очень русская, да и коротенькую клетчатую юбочку с цепочкой на боку я тогда ни за что б не надела…

Тогда в нашем городке встретить велосипедиста (а тем более велосипедистку) было большой редкостью, разве что проедет мужик на драндулете: в длинном плаще и резиновых сапогах, с примотанной к рамке удочкой… Это не шмыгающие через каждую минуту девочки в лосинах (по теперешней моде уже без юбочек), в перчатках, очках и наушниках, и почти всем тем же самым экипированные мальчики!..

«I want to ride my bicycle, I want to ride it where I like…»

Но, может, я и не вышла бы из дома с велосипедом. Так и осталась бы лежать на широкой кровати, безучастная ко всему, глядя в потолок или в книгу, что казалось мне занятиями практически равноценными. Или, набрав первые несколько цифр одного очень важного для меня телефонного номера, останавливалась бы в раздумьях, сбрасывала, а через минуту набирала снова. Однако были у меня кое-какие дела, которые, как ни странно, даже сумеречный мой сплин не смог отодвинуть на второй план. Тем более, что всё это между собой взаимосвязано…

Поэтому, будоража соседей, я прогрохотала вниз внушительного вида «изобретением». На улице в лицо сразу же бросился порыв сухого ветра. Вечер, притворившийся благостным и прохладным, по ту сторону оконной рамы оказался душным и неприветливым – если б не велосипед, тащиться на другой конец города расхотелось бы мгновенно. Но именно туда влекло меня моё важное дело, а если точнее – подруга, с которой тысячу лет не виделись.

Аринка – странно сказать! – капитан ФСБ, контрразведчица, спортсменка, комсомолка, брутальная, можно сказать, красавица (в отличие от миниатюрной, неспортивной, скромной и… стильной меня) – целых два года пропадала в дебрях венесуэльских джунглей (!) и теперь приехала на несколько дней в родной тихий городок отдохнуть. Такую встречу откладывать нельзя, несмотря ни на какие причуды моего эмоционального фона.

Отбросив хандру и уже с удовольствием предвкушая поездку с ветерком, вспорхнула на велосипед с грацией, которую наверняка оценила бы, будь она жива, «божественная Изадора» (созвучно имени настоящей богини: Изида!), и направила его в северную сторону города, туда, где за уходящей в бесконечность лентой главной улицы, казалось, не было больше ничего.

* * *

Я верю – он появился не случайно. Я теперь знаю, что если бы мы не встретились именно тогда и именно так, я разыскала бы его каким-то другим способом. Любым. Потому что он стал частью меня гораздо раньше, чем я увидела его.

Обитатели и завсегдатаи Дома печати в нашем милом городке испокон веков считали и продолжают считать сие учреждение средоточием интеллектуальной и даже богемной элиты. Понятно, нельзя произнести подобное без иронии: богема и духовный аристократизм в провинции… но он появился именно здесь!.. Я работала в одной из крупных областных газет и чувствовала себя, что поделать, почти совершенно в своей стихии. Тогда-то мне и стали попадаться на глаза его тексты – умные, интересные, порой не в меру циничные, что было совершенно несвойственно нашим авторам, а у него казалось всегда уместным и органичным. Написанные от руки, мелким и неровным почерком – их и разобрать-то с первого раза мало кто мог… Я – могла. Я была единственной, кто брался их перепечатывать, и раз от раза процесс этот становился для меня почти сакральным действом, выбивавшим из рабочей колеи на весь оставшийся день. Да что там работа – часто после очередного его письменного отчёта о каких-то там неведомых мне литературных мероприятиях и тусовках, я ночей не спала, размышляя, кто он, как выглядит, сколько ему лет… и представляла, что в один прекрасный день… В общем, я сильно влюбилась.

Прекрасный день наступил зимой. Редакторша привела в кабинет, где я работала, голубоглазого молодого человека… Он показался мне милым и скромным, и на её просьбу помочь внештатнику с распечаткой какого-то текста я, несмотря на занятость, отреагировала снисходительно. И почему-то, когда мы остались вдвоём, сердечко моё начало очень уж усиленно работать, подгоняя кровь к лицу. Оно, глупенькое, что-то такое почувствовало… На мониторе – его текст, готовый к печати. А под ним – его имя! Вот так мы наконец встретились. И я безмерно возжелала стать его собственностью.

Он об этом, конечно, ещё не знал.

* * *

Честное слово, крутить педали не так-то просто! Особенно с непривычки. Первые километры это может нравиться и даже приводить в восторг, но минут через двадцать-тридцать ноги словно наливаются свинцом, и согнуть-разогнуть их становится действительно проблематично. Не проехав и половины пути, я поняла, что до Аринкиного дома просто не дотяну, ибо путь и на общественном транспорте был бы неблизкий. И главное потом ещё надо выдержать разговор… не столько, я всё же надеюсь, выяснение отношений, сколько, как говорят, поддержать его на позитивных тонах.

Надо предупредить: мало того, что тень старой нелепой обиды, наверное, так и стоит у неё, виртуальной и загорелой, за плечом, оно и просто невежливо. Остановилась, достала мобильный.

– Ну ты где, я тебя уже заждалась! – вполне себе бодрая.

– Извини, ты знаешь, я… я тут к тебе на велике выехала и на Советской шину проткнула! Какие-то уроды стекла насыпали, авария что ли была… – немного не то, осекаюсь, но ладно… – Придётся возвращаться, а пока туда пешком, обратно, уже совсем поздно будет, давай я завтра?..

– Вот ты всегда так! Ладно, слушай, завтра мне здесь в нашей конторе отметиться нужно – я ведь человек подневольный, сама понимаешь, типа, служу Отечеству… Давай тогда лучше я к тебе часика в два сама заскочу, фотки принесу, fine? В воскресенье мне уже надо прибыть на… Извини, зарапортовалась!.. – Подруга детства теперь живёт в столице и там несёт ответственную, тяжёлую и невидимую на взгляд обывателя службу. В «большой жизни» её детские наклонности, судя по обрывочным сведениям из полудюжины открыток, проявились в полной мере. Сплошная романтика. Только вот с очередной «невестой» к родителям не заявишься.

– Ой, Арин, это было бы просто супер!

Вроде не обиделась, почти не обижена. Это хорошо. Но только домой возвращаться совсем не хочется. Да и ноги за время остановки, кажется, отдохнули и окрепли. Я огляделась по сторонам. Справа от меня был небольшой узкий переулочек, выходящий к набережной и мосту через речку, за которой – хорошая асфальтовая дорога, ведущая к дачам. Соблазн свободно проехаться по ровному полотну, приятно-мягковатому, нагревшемуся за день, и теперь медленно отдающему своё тепло розоватому солнечному свету, не шарахаясь непрестанно от сигналящих машин или рьяно спешащих куда-то людей, был велик, и я уверенно свернула.

* * *

На свое двадцатитрёхлетие в подарок от Провидения я получила не только высокую температуру, но и его визит. Это произошло через месяц после нашей первой встречи. По просьбе редактора я вышла на работу больная, было тяжеловато, и когда в конце дня он появился, тихонечко открыв дверь (наши сотрудники, да и посетители, к слову сказать, врывались всегда очень шумно и нагло!), я даже не знала, радоваться мне или нет…

Опомнилась, предложила чаю. На мои расспросы, чем занимается помимо прекрасных рецензий, нехотя признался, что готовит диссертацию по творчеству Достоевского и Набокова (так: по обоим сразу!), а ещё пишет прозу, и его роман уже скоро выходит в Москве. По счастью, текст как раз был у него с собой на дискете, и он запросто согласился дать мне его почитать, так сказать, одной из первых. Хотела ли я быть его «одной из первых»? О да!

Предложил пойти выпить пива, и через полчаса мы уже сидели в баре с литературным названием «Три товарища». Однако Ремарком тут, понятно, и не пахло, место было, мягко говоря, весьма далеким от какого бы то ни было искусства вообще. Едва слыша друг друга из-за орущей неприятной музыки (а я – ещё от температурного шума в ушах), мы оба, собственно, не знали толком, что сказать…

– О чём же именно будет ваша диссертация? – обращаюсь к нему на Вы, борясь с привычно-журналистскими интонациями.

– Ну… о девочках.

– Понятно. Но, если честно, не очень…

– Ну… вот у Набокова Лолита, а Достославный, ясно, тоже был этой тематики не чужд… Тот у него и содрал. Короче, группа «Тату» forever!

– Подожди, а как же тебе в универе разрешили писать об этом?!

– Да вот не столь уж и разрешили… научное сообщество противоборствует, приходится всячески отстаивать… своих девочек.

Многозначительно молчу и жду, что скажет дальше. Курить я бросила…

Наконец-то спрашиваю о романе.

– Предупреждаю: это круче чем Лимонов, я видел у тебя на столе его книжку, – с какой-то врождённой скромностью заявляет он, наконец-то закуривая сигарету.

Заявление – зашатаешься, а скромность – врождённая… Уж и не знаю, что со мной, но я верю – и его словам, и его жестам.

Улыбаюсь, и разглядываю его руки: они тонкие и красивые. Думаю: наверное, такие и должны быть у гениев. И какой там Лимонов! «Мне бы только смотреть на тебя…»

О моём дне рождения в этот день он так и не узнал.

* * *

За рекой садилось солнце. Хотелось разогнаться, и полететь прямо к уходящему в неведомые глубины оранжевому шару – так убийственно красив был этот закат.

Асфальтовая дорога всё же оказалась не очень ровной, и велосипед, подскакивая на выбоинах, звенел всеми своими деталями. «Как бы не угробить тут его», – пронеслось у меня в голове, и тут же, в нескольких метрах впереди, показалась широкая просёлочная дорога, уходящая от магистрали в сторону леса, и я сползла на неё.

С этой дороги вскоре свернула на внятную одноколейную тропку, ведущую по обочинам полей к подлеску. Поначалу ехать среди лопухов и чертополоха, клёнов и орешника было легко и прикольно – велик всё же для езды по пересечённой местности. Как ни странно, у меня без особых усилий получалось не сбавляя скорости лавировать меж обступающих с обеих сторон зарослей, приятно чиркающих и бьющих по ногам и крыльям – подсохшие, как бы ощутимо горькие, репейник, полынь, цикорий (одна подруга пьёт его «от похудения»), кустистые ромашки с полуоблетевшими лепестками (только мои любимые не аптечные, что назывались раньше «маточной травой» – от латинского «matrix», а элегантно-одиночные луговые), просто высокая полевая трава…

Скрипение рессор, поскрипывание руля, странное, но приятное чувство, чувство руля, общая пружинистость всего и ощущение поездки, чуть не полёта: как будто это – твоё дополнительное тело, скрипящее всеми своими костями и сухожилиями, ритмично сокращающимися мышцами, трущимися деталями и поверхностями, несущее тебя к… орга… низ… му! (Шучу: это просто толчки от кочек на дороге. Боже, чего только в голову не придёт само собой!) К едко-оранжевой точке уже у тебя в зрачках.

Тропинка бежала себе вдаль, легко и беззаботно, и эта лёгкость постепенно словно бы передавалась мне. Вкрадчивая успокаивающая вечерняя свежесть, различимые, но приглушённые запахи и звуки, незаметно меняющиеся с привычных городских на подзабытые, но такие родные…

«Колесом за сини горы солнце красное скатилось…» – как-то процитировал он моего любимого поэта, и я, как знаток, даже начала спорить, но почему-то мне казалось: рыжее. Естественно, проспорили оба: у Есенина «солнце тихое скатилось». Он, видите ли, не любил, не любит оранжевый цвет, не любит апельсины, не любит…

«Он мыслит до дури о штуке, катающейся между ног…» – я даже это знаю, загадку о крестьянине (и много-го-гое другое!), и ответ – велосипед!

Солнце растаяло за горизонтом. От прогревшейся за день земли ощутимыми волнами идёт тепло, и в то же время со стороны шоссе и речки, или ещё со стороны леса и озера, уже веет холодной сыростью…

Поглощённая особой медитацией движения и перемещёния в пространстве, своими мыслями и мечтами, не сразу заметила, что заросли вокруг сгустились, и довольно сильно стемнело. Оглядевшись, я поняла, что не знаю этого места и никогда так глубоко в подлесок не заходила. В груди возник лёгкий холодок. Тут совсем всё иное, особенно если смотреть вверх, где со сказочным скрипом качаются едва белеющие и мрачно чернеющие стволы… стучат дятлы, пахнет сумерками, растительностью и сыростью… кружится голова…

«С тропинки-то я не сворачивала, и если не сверну, она меня и выведет обратно», – чуть сбавив скорость, поехала всё же ещё дальше. Однако через несколько метров дорожка начала резко сужаться, настолько, что холодные кленовые лапы неприятно задевали по лицу. И вновь вместо того, чтобы остановиться и осмотреться, повернуть назад, с испугу я, конечно, начала что есть мочи крутить педали!

Вокруг было уже почти полностью темно, и стало трудно следить за дорогой, и, как и предчувствовала, очень скоро я, запнувшись о какую-то ветку, рухнула вместе с «железным конём» прямо в заросли папоротника.

Кости вроде бы целы… Кое-как отплевавшись от паутины, осмотрела велосипед. Так я и знала – цепь слетела! Едрить твою коляску! – ругаюсь я в его остроумной манере, с его точностью, его подходящими случаю словами… Закрепить её, конечно, дело нехитрое (детстве я, кажется, делала это не раз!), только после руки будут в мазуте, а вытереть нечем: листья и трава, я уж знаю, помогают мало. Но раздумывать особо некогда – темнеет, десятый час уже, скоро и видно ничего не будет. Вздохнув, прислонила велик к ближайшей берёзке (подножки не было) и села перед ним на корточки. Уже хотела ухватиться за треклятую чёрно-маслянистую цепь, как вдруг совсем рядом явственно услышала голос.

Даже не голос, а такой неопределённый звук, похожий на громкий вздох. Отчего-то сразу показалось, что издать его мог только человек. В ужасе я отпрыгнула назад и, снова задев ногой торчащий над землей корень, оказалась на земле.

Когда поднялась, увидела неподалёку врытые в землю дощатые стол и лавку, которые сначала не заметила. Интересно, кто это себе место под пикничок оборудовал в такой глуши?..

Чтобы побороть приступ страха, даже начала довольно громко напевать.

There’s nothing left to try,

There’s no place left to hide

There’s no greater power,

Then the power of good-bye…

Почему-то Мадонна, самой смешно… Только бы скорее починить велосипед!..

И снова я услышала тот же звук. Уже громче и отчетливей. Сомнений не было – совсем рядом кто-то чувствовал себя не очень хорошо.

* * *

Он стал заглядывать всё чаше. Каждый раз неожиданно, приводя меня в панику и замешательство, и хотя я под каким-то благовидным предлогом дала ему однажды свой телефон, он ни разу не позвонил. Роман к тому времени был мною прочитан несколько раз, так что к роману с его автором морально и, как мне самонадеянно казалось, физически я была подготовлена. Однако всё шло как-то очень уж неторопливо, а если точнее – практически никак. Но я была влюблена в него безумно, влюблена так, что даже кажущееся (или намеренное?) отсутствие намёков с его стороны на наши возможные более близкие отношения, меня почему-то не смущало. Я упивалась его книгой, своей любовью, она озаряла меня изнутри и я буквально сияла. Так хорошо мне не было никогда в жизни.

Книга и действительно оказалась сверх ожидания странной, ломающей устои, выворачивающей всё наизнанку, обнажающей неприглядное, но где-то в глубине… Да и созерцая автора, я подчас видела перед собой не брутального парня с жёсткой раздваивающейся бородой и в камуфляжных штанах, а маленького мальчика лет шести…

Каждый его рассказ, каждая рецензия, которые он приносил «в печать» или просто почитать, оказывали на меня какое-то экстатическое воздействие. Они пронизывали меня насквозь, как током – от любых строчек, написанных им, я испытывала ощущения безумного, неземного счастья… подобное со мной случалось впоследствии – я нисколько не преувеличиваю! – разве что при оргазме – и, признаться честно, возможностью такого сравнения я тоже обязана ему.

Рассмейтесь, смехачи! знайте же, незнайки! хотите и не хотите, нехочухи!

Может быть, всё это так и продолжалось или закончилось бы, не начавшись, если б тем дождливым летом в один из своих теперь уже весьма частых визитов он не предложил мне вместе отметить праздник города (справляемый всеми «в один и тот же час, в один и тот же день», то есть ежегодно, и конечно, что называется, широко, то есть, по сути, даже бессмысленно и беспощадно); до этого я была, как все говорят, на дне города (наверно, «На дне», как у Горького!) только один раз в детстве да регулярно перепечатывала славословно-тошнотворные отчёты на первых полосах и неизменные сопутствующие криминальные сводки «на задворках»…

С одной стороны, естественно, ничего хорошего из этого празднования не вышло, и надо было бы сразу воспринять это как некий знак, но с другой… Незадолго до массовых торжеств начался жуткий ливень, зонтов не было, мы промокли, и в итоге поехали к нему, к ним, на квартиру. С нами ещё моя подруга и его друг, да тоже не простой: герой нескольких его произведений, личность полная артистизма, но, наверное, в обиходе уже несколько чрезмерного…

Мы пили пиво, водку, потом сидр, рассматривали книги и рукописи, валявшиеся по всей пустоватой квартирке в самых неожиданных местах… Вдруг между подругой (что называется целеустремлённой – вечно строящей планы бегства из провинции и подначивающей и меня) и пьяным другом, прежде, чем он сделался совсем невменяем, случился некий конфликт на почве размышлений о том, спасёт ли красота мир, а именно: женская. Позиция Логинова по этому вопросу пришлась не по душе моей похожей на Анжелину Джоли Арине, и она психанула, ушла в душную ночь под проливным дождём. А я осталась. И оставалась четыре месяца, и пытаюсь – после всего, что было – оставаться по сей день…

* * *

Мучительные вздохи раздавались слева от меня, из-за большого куста бузины; кровавые её ягоды в наступающей темноте выглядели жутко и зловеще. Попытавшись хоть немного унять дрожь в ногах, я поразмыслила, что кому-то, вероятно, требуется помощь, и, может быть, ничего страшного не произойдёт, если я просто посмотрю, в чём дело. Осторожно, стараясь не шуметь, я пролезла через колючие ветки…

Я ожидала увидеть всё, что угодно, но только не то, что предстало моему взору: к толстенному стволу дерева грубой верёвкой была крепко привязана девушка, совершенно голая! Услышав меня, она постаралась высвободиться и пыталась закричать, но вырывался лишь сдавленный стон, потому что рот её был залеплен скотчем.

Забыв на минуту про страх, я подошла ближе. Она подняла голову, и я увидела выразительные глаза со следами размазанной вокруг них косметики. Большие, голубые, красивые… Не очень длинные волосы, тёмные, мелко вьющиеся, сбились на одну сторону, в них застряли еловые иглы и шелуха коры. На казавшемся в сумерках совсем белым теле, с застывшими уже разводами пота и грязи, отчётливо проступали длинные багровые полосы, напоминающие следы от ударов прутом, и ещё несколько заметных синяков и ссадин. На правом предплечье – меня так и пронзило, как током, будто я уже видела это – татуировка, редкая вариация пошловатого сюжета: змея, пронзённая в двух местах розой…

Мне снова стало жутко. А вдруг её мучители притаились где-то неподалёку и сейчас наблюдают? Что если и меня… С трудом переводя дыхание, я огляделась по сторонам и прислушалась. Нет, всё тихо, вокруг никого, только лес…

Она снова мучительно застонала и умоляюще посмотрела на меня. В глазах блеснули странные искры, и даже почудилось: тёмно-карие… Я пригляделась к ней внимательнее. Попыталась почему-то представить, как она выглядела бы в одежде, не привязанная в таком унизительном виде здесь, в глубине этого страшного, погружающегося во тьму леса. Но время шло, и нужно было что-то предпринимать.

– Подожди, сейчас я тебя освобожу, – мой собственный голос показался мне в этой тишине глухим и сдавленным; ноги дрожали, руки тряслись…

Стараясь не причинить боли, я отлепила скотч от ее губ. Они были тонкие, почти как у меня, но чувственные, с едва уловимой наглостью, припухшие, в крови, с синеватыми следами укусов.

– Развяжи… – чуть слышно прошептала она, едва почувствовав, что может говорить.

Я попыталась расслабить узел, стягивавший концы толстых верёвок, но он оказался словно из камня. Ножа, чтобы просто его перерезать, у меня не было. Никакой велоаптечки с ключами и отвёртками, как в детстве, в современных байках тоже, к сожалению, не предусмотрено.

– Не получается… Не знаю, что делать, – в панике проговорила я, отступая, чувствуя головокружение… и наконец поняв, что за запахами от неё на меня повеяло – мочой, потом, запёкшейся кровью и застывшим ужасом, и ещё чем-то мерзким, терпко-горьковатым…

– Попробуй ещё, ну, пожалуйста! Не уходи, попробуй ещё! – стонет она жалобно, но мне кажется, что при этом едва уловимо улыбается, и кажется даже, что как-то кривовато, с каким-то упоением своим страданьем.

Кажется, этим пахнет прямо изо рта!.. Запах размороженного, слегка пропавшего мяса. Интуитивно, теоретически догадалась: сперма.

Преодолевая отвращение, я снова подошла к ней почти вплотную и нагнулась проверить, насколько туго связаны ее ноги и нельзя ли ослабить верёвку хотя бы в каком-нибудь месте. Почти у самых лодыжек она оказалась не очень плотно пригнанной к телу, и я изо всех сил потянула шершавую петлю на себя. Девушка, почувствовав некоторую свободу, переступила с ноги на ногу, и кольцо, сжимавшее её щиколотки, шевельнулось и упало вниз.

– Попробуй теперь эти, выше! – её тон сразу стал обрадованным, уверенным, даже требовательным, голос низкий, грубоватый. Меня мутило от пряно-горького зловония, чувствовалось что-то неприятное, странное, как будто я прикасалась к отвратительной жабе.

Я провела ладонями вверх по недлинным, липко-гладким ногам девушки. Она не холодная, не дрожит, слабо дёргается, часто дышит, облизываясь, сухо плюётся… Нащупала верёвку, охватывающую широкие бёдра. Рванула с силой, потом ещё и ещё, и вдруг, в каком-то диком порыве, резко выпрямилась, ничего не соображая от нахлынувшей темноты, и впилась ртом прямо в её искусанные кем-то губы.

* * *

Она просто ничего не могла сделать. Когда начинала кричать, я снова закрывала её рот своим, и с силой размыкала языком сопротивляющиеся склизкие липкие губы. Она пыталась вырываться, и чуть ослабленные её резкими движениями путы дали мне возможность просунуть руки между ней и шершавой корой старого дерева. Крепко обхватив её тело одной рукой, другой я довольно грубыми движениями пыталась развести в стороны плотно сжатые ноги жертвы.

– Ну я же всё равно… всё равно это сделаю, – я почти задыхалась… я чувствовала, с одной стороны, свою случайную и полную власть над этим человеческим существом, а с другой – не могла понять, зачем всё это… в висках ноющая боль, как от большого глотка неразбавленного виски и так и стучит какое-то нелепое словосочетание: языковые игры – ведь мне жаль бедняжку, я хочу её отпустить, хочу её спасти, хочу её…

– Не трогай меня, тварь, сука, я сейчас… вот тогда ты, шваль, посмотришь, когда я тебя сюда привяжу!.. – я дала своей пленнице возможность немного выговориться, в то время как сама, став на колени, прикасалась губами и языком к вздутым багровым полоскам на её ногах. Я представила, как снова и снова опускался на эту плоть тонкий, свистящий в воздухе прут, и после каждого удара оставались эти следы, похожие на длинных красных червяков.

Не знаю, как в моих руках очутилась сломанная ивовая ветка – помню только хлёсткий звук и страшный её визг, когда я угодила прутом по какому-то особенно чувствительному месту. А сразу же после этого, не давая ей прийти в себя, я упала на колени к ее ногам – ещё сама не понимая: просить прощения или наоборот с коварством…

Вряд ли её громкий, безумный крик вывел меня из моего одержимого состояния – только почувствовав на пальцах влажное тепло, кровь или не кровь непонятно, я, словно очнувшись от кошмара, дёрнулась назад. Отрезвление наступило мгновенно.

– О господи, что я наделала… Прости меня!.. – Я хотела заглянуть в глаза девушке, чтобы она увидела мои и поняла: я – другая, я – не та, которая всё это с ней сотворила! – но они были закрыты, и в сумерках темнели страшными чёрными провалами. Она молчала.

«Чёрт, я что, её убила?!! От этого умирают?!.» – мои ладони вспотели, а руки тряслись, но я собрала все оставшиеся силы и вновь принялась отчаянно развязывать путы, обвивающие тело теперь уже моей несчастной жертвы.

* * *

В тот первый раз ничего не произошло. «Надо было тогда сразу тебя выгнать», – заявил он мне по этому поводу – пять лет спустя. Я знаю, знаю. Всё было не так. Всё не так и теперь. И если бы я стала хоть чуточку великодушнее, я бы бросилась прочь, на край земли, подальше, чтобы только больше никогда не причинить ему боли. Ведь я и сейчас люблю его!

Всю ночь, лёжа в опасной близости, я стойко отражала его нападения. Не столько потому, что кроме него и меня в комнате присутствовали не вполне на тот момент адекватный Логинов и забредший на огонёк некто Фёдор, сколько оттого, что казалось: если позволить себе (не ему, а себе!) что-то сейчас, тоненькая ниточка может оборваться. А ведь ничего ещё толком между нами не началось… Было жаль. Просто жаль. И я отчаянно сопротивлялась.

– Ну что же ты… дай я посмотрю, какие у тебя трусики, – его руки, очень настойчивые, пытались пробраться куда-то внутрь надетых мною его спортивных штанов.

Он ведь предупреждал: если пойдёшь ко мне, рискуешь сразу угодить в реальность моих книг. Вот оно, пресловутое дно города?!.

– Не надо ничего смотреть… Спи, поздно уже! – за дурацкими фразами плохо удавалось скрыть желание всё-таки сдаться.

Я боюсь полностью погрузиться «в это», в нечто тёмное, вязкое, но всё равно почему-то совершенное и возвышенное, и в то же время боюсь и сама испортить какую-то гармонию, органику этого его мира, испортить «оргазм»…

Логинов, поднявшись по стеночке, сфотографировав нас невидящими глазами зомби, ввалился, словно какой-то горбун, в туалет, и слышно, как в темноте он мочится мимо, после чего уползает в комнату… Рухнул, стоная, на пол… Ещё в безлунной полутьме большой комнаты рэпер Фёдор, про которого чуть не каждый подросток нашего города может сказать, кто он, но не используя ярлыки взрослых: «хулиган», «наркоман», «вор» – мирно, по-домашнему растянулся на полу, завёрнутый в одеяло, с недопитой бутылкой портвейна в руке… сопят и храпят…

– Ну что ты стесняешься, не стесняйся… – рука любимого легла на мою шею очень двусмысленно, а когда я разжала губы, чтобы изречь очередную реплику о пользе здорового сна, его язык молниеносно оказался внутри меня, так, что на секунду стало трудно дышать. Недоумение, негодование и… я ответила на этот совершенно неприличный поцелуй…

Его манера двигаться, говорить, этот неописуемый взгляд – всё это не бросается в глаза, но если на миг остановиться, замереть, присмотреться – всё это так необычно, о, Боже!

Одна моя подруга, когда я провела с ней эксперимент «опишите человека по фотокарточке», не колеблясь, определила: он очень добрый, глаза такие умные, добрые, в них что-то детское, чуть не ангелическое; сестра же моя и другая неглупая знакомая заявили кардинально противоположное: очень жестокий человек, себе на уме, я бы с таким наедине не осталась! А я…

В жизни, не на портрете, всё в нём едино, красиво. Он целуется лучше всех. Он многое делает лучше всех. Даже варит борщ! Он просто – лучше всех. Но ни той ночью, ни несколькими последующими, я ещё не смогла этого понять.

Как и то, как он на самом деле ко мне относится.

«Меня раздражает даже твой голос в телефонной трубке», – это тоже говорит он, голос тихий, испуганный, не заподозришь никакого намёка на перфекционизм…

Я тоже сделала ошибку. Ответила вниманием на предложение Долгова, его товарища-поэта, поведать о его личной жизни. Тот же, словно боясь, завёл меня в безлюдное место на окраине – и здесь, под мостом, в душном и пыльном вечернем сумраке, доверительно-пониженным, чуть не дрожащим голосом поведал о его бывшей подруге, наркоманке, неказистой на вид, пустой и вульгарной, с которой «эпатажный писатель» расстался два месяца назад, но которую всё равно всё ещё любит… Она уехала во Францию, наверно, лечиться за счёт какой-то богатой родни, но, судя по всему, ещё вернётся…

Доложив сие, он даже попытался, дурачок, взять меня за руку! Я вырвалась и отрезала: «Ложь!»

Но потом я подсознательно стала повторять этот жест.

– Отпусти. Ты меня достал. Тебе ведь всё не нравится. Всё плохо. Зачем так жить? Так нельзя, понимаешь! – это говорю я. Оказывается, это возможно: одновременно и хотеть наговорить человеку отборнейших гадостей, и – безумно желать вцепиться в него, обнять, прижаться всем телом и, замерев, раствориться в нём.

Не останавливало меня даже то, что история с диссертацией «о девочках» продолжилась: не раз он, выпив, обсуждал с Логиновым (а иногда даже, как бы путая собеседников или намеренно, начинал и со мной), что «нет сил», «надо всё бросить» и махнуть… в армию! (куда их обоих, известных «Masters of Procrastination III» – «до третьей пересдачи!», не раз отсылали с последних курсов, но загремел с 5-го один Логинов).

Помню, как задевало меня и то, что не только Долгов, но и все мои новые знакомые из так называемой рок-тусовки, а иногда и окружающие журналисты, когда в разговоре в моих оговорках всплывали две простых русских фамилии, сразу улыбались, кивали, затем крутили у виска, а под конец произносили: «ну, это чума!» Алгоритм почти всегда и у всех был один и тот же! А когда я несколько раз случайно наткнулась на знакомую фамилию (сначала даже, мне кажется, на знакомый стиль!), скромно прицепленную к коротенькой колоночке в совсем неожиданных местах (газетах и журналах), одновременно чувствовала укол в сердце и ожёг пальцев.

Как-то на мой вопрос об их с Логиновым пресловутой затее именовать себя гениями, а часто и в быту вести себя в стилистике «не от мира сего», он просто ответил: гений – это тот, в ком происходит настоль напряжённая схватка добра и зла, что на остальное ему не остаётся сил.

И расшифровал для меня: когда я вижу, что меня слушают, понимают, хотят слушать и понять, я как бы преображаюсь, а с незнакомыми или с упёртыми-закостеневшими людьми я просто молчу и улыбаюсь, иногда и не улыбаюсь, иногда злюсь и, что совсем непростительно, жалею себя. Но я этот пассаж, адресованную лично мне исповедь, пропустила мимо ушей, не поняла!..

Там, тогда, в сентябре…

– Мы должны расстаться. Я не могу больше так, – я не смотрела ему в глаза, и верила: он всё понимает, всё чувствует, и угадал мои намерения, может быть, даже раньше, чем о них узнала я сама.

– Нет! Не надо, доченька, не уходи, я же тебя люблю! – крепко схватил за руку – не вырвешься. Я и сама знаю, что не надо… Но уже всё. Я переступила черту. Бросаться на амбразуру, тоже говорил он, не так ужасно, как сидеть в окопе и дрожать, ведь самое страшное, что может произойти, уже случилось.

И боль от всех этих слов того чёрного дня «руками не потрогать, словами не назвать». Это намного хуже, чем смерть. Это – обжигающий холод внутри, от которого горячо глазам. Это – горечь – как после короткого летнего дождя…

* * *

Она рухнула к моим ногам: ни движения. Меня трясло, словно в ознобе, и через глухие удары собственного сердца, стучащего в ушах, как огромный барабан, я не могла расслышать, бьётся ли её. Сидя перед ней на коленях, я не думала уже ни о чём. И когда тело вдруг пронзила страшная боль и наступила темнота, я приняла это как должное.

…Пришла в себя и увидела ее, нависшую надо мной, с безумной улыбкой на лице. Безумной и – безумно красивой! Почему-то громко засмеялась – наверное, была рада, что она жива.

– Очнулась, сука паршивая! Ну, сейчас ты у меня посмеёшься… – её колено больно надавило мне на грудь. Верёвка, которую она держала в руках, не оставляла сомнений в том, как именно она хочет её применить.

Я не пыталась сопротивляться. Поразительное равнодушие охватило меня, и я не издала ни звука даже тогда, когда грязная грубая плеть оставила ярко-красный отпечаток на моей щеке. Она в растерянности остановилась. Несколько секунд смотрела на меня недоумённо. Ничего не происходило. Через вечность я почувствовала на горячем лице её влажную руку – она провела ею очень нежно и даже робко. Потом отбросила орудие пытки в сторону, легла рядом со мной и так же нежно и робко меня поцеловала. Я обняла её. В этот момент я любила её больше жизни. Она заговорила первой.

– Здесь был мужик один. Ну, знаешь… Возвращалась с дачи вчера, в компании, все пьяные, отошла три шага в сторону, в кусты… Села, а самой тоже так пьяно, что… И тут – он. Я аж толком ничего не поняла. Какую-то петлю мне на шею накинул, на руки и поволок по земле. Притащил меня сюда, и… в общем, жутко было, особенно сначала, потом как-то тупо: я только думала: хоть бы только не убил!.. Не убил… Когда уходил, сказал: завтра вернусь, продолжим. Но не пришёл, слава богу. И тут – ты!.. Мать, наверное, дома с ума сходит.

– Прости меня, я даже не представляю, что на меня нашло. Когда тебя увидела, хотела просто развязать, отпустить. А ты такая… красивая… У меня в голове что-то щёлкнуло как будто, как будто это не я стала, а кто-то другой. Слушай, надо уходить отсюда скорее. Вот, возьми мою рубашку, я в майке пойду. Ты где живёшь?

Совсем близко хрустнула ветка. Мы обе вздрогнули и замерли.

– Показалось. Или зверёк какой-нибудь лесной, – улыбнулась она спустя минуту распухшими губами и сильнее прижалась ко мне.

Мне захотелось зацеловать её с ног до головы, стать для неё самой близкой, самой любимой. Я уткнулась в её горячую шею и тихо заплакала. Она ничего не говорила, просто молча гладила меня по голове. Было тихо, темно и невероятно хорошо…

Когда раздался чудовищный шорох шагов сквозь заросли папоротника и молодых клёнов, мы уже знали, кто это идёт и зачем. А когда ещё через секунду перед нами встал чёрный мужской силуэт, высокий и огромный, поняли, что теперь не расстанемся никогда.

* * *

У меня стучит в висках, болит всё тело, и особенно сбоку головы и в коленке… Я кое-как приподнимаюсь, оглядываюсь…

В сознании всё недавнее как будто прокручивается в обратную сторону: сначала мелькает сообщение в нашей газете: «Продолжается расследование по факту убийства и изнасилования двух девушек в ***ском лесу, неподалеку от дачного посёлка… В настоящее время устанавливается личность владельца велосипеда, найденного на месте преступления. К следствию подключились спецслужбы… По словам капитана ФСБ Арины Сотниковой, уже отработано несколько версий произошедшего, но подозреваемые пока не установлены…», потом тёмный силуэт, потом поцелуй и блаженство, укол сладострастия, злая радость безнаказанности, власти над другим существом, мерзкая, какая-то б… ская, какая-то гнилая улыбка, истерзанная гнилая плоть… Стоп!

Где-то глубоко в душе, в подсознании понимаю, что это, наверно, мой демон. Бескрылый ангел-хранитель наоборот, живущий внутри. И я как бы пробую его на вкус, испытываю на прочность, готовлюсь помериться с ним силами. Он древний и страшный, но, по крайней мере, со мною соизмеримый…

Он являлся мне в ночных кошмарах – мерещился, только что вошедший, за полупрозрачной шторкой на балконе. Как он здесь – тогда, там – очутился, о ужас?! Вспорхнул, вскочил на подножку пролетающей по орбите Земли, втолкнут к нам – в каком-то искажённом зеркальном отражении – как из переполненного трамвая в наш мир, в клетке балкона просторный и светлый?.. И главное: это мужчина – крупная, почти в два раза больше обычного человека, атлетическая фигура, мощный бронзово-гладкий торс с чёрной растительностью… У него по-змеиному мудрый, злой, невыносимый, убийственный взгляд. Рога и пентаграмма на лбу или груди – они есть, но их не видно. В руках он принёс букетик засушенных надежд или цветов, в которых явно различимы шарики засохшего кошачьего дерьма. У меня от ужаса чуть не разорвалось сердце, я закричала во сне…

А этот намного симпатичнее, чем-то даже неуловимо похож на… меня! О Боже! – на меня?!.

Ужаснувшись, вскрикнув, я проснулась.

Чур, чур меня! Боже, как колотится сердце!.. Так это – сон!

Боже, как тяжело, неприятно, отвратительно! Отвратно, как внезапно наткнуться в зарослях на гору мусора, на остатки костра и пикника, с бутылками, презервативами и фекалиями, или даже на труп животного – всё это будто специально привезено и оставлено людьми «в благодарность природе», это единственное, чем большинство из них может себя увековечить.

Я опять оказываюсь в привычном мире, в линейном времени. И вижу, хоть и довольно слабо в темноте, я примерно то же: полянка в лесу, как из сказки «Двенадцать месяцев», только мерзкая – утоптанный человеческий пятачок под пикник с шиком, врытый стол, лавка, пеньки, растерзанный мусор и… она!..

Я узнала её!

***

Конечно, никакой дурацкой бузины, никакого старого и толстенного древа, никаких «грубых» верёвок и багровых следов плети – всё гораздо прозаичнее… «Отошла от компании…»! Тоже мне история про вампиров! Но главное – она на месте, совсем рядом, в двух шагах, вот она!..

– Оклемалась, б…ь! – грубо бросила из полутьмы она и, помедлив, тихо, немного притворно жалобным тоном прибавила: – Извини, я не хотела… Всё же достало, такая злость… уроды… Давай, развяжи меня.

Не зря мне услужливый Долгов даже фотку нашёл в Интернете и притащил распечатку, хотя и очень мелкую, как из массовки в газете.

Так «…двух девушек…» или «…одной…»?!.

– Ты Эльмира, наркоманка, бывшая подруга… – тут я понимаю, что сегодня произношу эту фразу второй раз…

Выходит, так он нас познакомил.

– А ты – маленькая сучка! – в рассеянном внимании слышится мне что-то вроде этого, как будто она меня тоже узнала. Не исключено, что Долгов (настоящая фамилия которого Шутов – эх, кабы знать сразу!) и ей мой портретик подогнал. Хотя это уж совсем «Санта-Барбара»!

Чуть не главная его черта в том, что он, мой любимый, почти всегда и почти ко всему относится с юмором. Я долго не могла привыкнуть к этому: что чуть не в каждой его фразе есть двойной смысл, подтекст, подвох, игра, проверка собеседника на вшивость. Он даже прямым текстом упрекал меня, что я маловнимательна, инертна. Что ж, теперь я понимаю, что привычка общаться с обычными людьми застила мне взгляд, и что такая проверка вполне оправданна.

– Заткнись, – машинально отзываюсь я. Вспоминаю, что когда я подошла к ней в первый раз, узнала и сказала, она сказала… В бешенстве я отпрянула, даже ища какую-нибудь палку, нагнулась… Она тогда толкнула меня ногой в колено. Я, видимо, упала и ударилась обо что-то головой. Вот тварь!

Я неосознанно принюхиваюсь, и кажется, что кроме таких ближних запахов, как запах потухшего костра и разлагающегося съестного, меня касается ещё и отвратительный запах горелой или перепревшей резины… тоже вроде бы знакомый, причём почему-то из детства, но какой-то нехороший, мерзкий… вспомнила! – запах презервативов!

– Ну давай же, харэ копаться! – прикрикнула опять она. – Там финка где-то моя валяется или втыкнута – разрезать провод, проволоку – не видно ни манды! Чмо, козлы вонючие, ответите!.. – Она прибавила целую гирлянду отборных ругательств, которые, надо признаться, в её поруганных поганых устах, произнесённые её грубым голосом, со всей её злобностью и одновременной какой-то несуразной мальвинностью, выглядели (или слушались) весьма органично.

В долю секунды снова какая-то вспышка или провал, помутнение – как в сверхкороткой фотовспышке я вижу её фигуру, её тело, облепленное мухами… муравьями, комарьём и мошками!.. Ещё через микромгновенье они разлетаются, и остаётся отвратительный… нет, не отвратительный, а просто сухой и белый, как в школе в кабинете биологии, прочный и надёжный, единый скелет, кое-где с красноватыми стяжками мышц и беловато-голубоватыми стежками сухожилий, как на том же школьном плакате или атласе…

И на словах он мне живописал её портрет. И голос, и лексику. Полная Шахре-зада!.. Из Бриджит Джонс, думаю, никакими телепередачами с пластической хирургией, салонами и подбором модной одежды нельзя сделать… Кто он? Кого сделать?.. Это всё «женские штучки», и мне на них плевать, говорит он у меня в голове, мне важен общий эффект… есть какая-то неуловимая деталь, как у тебя улыбка и глаза, детская рубашечка, как губы у Арины… Как нечто неуловимо… – вклинивается уже Долгов-Шутов – неуловимо-профурсетское у неё… Тьфу!

…Откуда-то сверху обрушивается пчелиный, как в мультфильме «Маугли», рой, после которого на остове вылепляется что-то наподобие этого Маугли, или кто-то…

Что-то такое знакомое… Я вспоминаю его оговорки, подробности текстов, припоминаю, как блеснули его выразительные, но тихие глаза, когда я спросила о самой одиозной «героине на героине»…

Её глаза, конечно, никакие не большие, не голубые, и не карие, не красиво-яркие, а самые обычные глазки, какого-то невнятного мышиного цвета, но… кажется, с восточной поволокой и с этим едва уловимым пресловутым блеском распутности или наглости. И эта татуировка, вроде бы и та, но, конечно, не совсем та: тривиальная змейка вокруг розы, заштатный подростковый кураж…

Я вдруг понимаю, что видела её раньше, можно даже сказать, знакома с ней! Сама и лично! Город-то небольшой… Я отлично помню тот день, это было почти ровно год назад…

…И этот кто-то в моём провале сознания напоминает не только тёмноволосого Маугли, но и как бы… меня!..

***

Это был наш поход на Святовское озеро. Тогда мы постоянно где-то шастали, в палатках ночевали…

Место красивое, интересное. Озеро идеально круглое, скорее всего, образовалось от метеорита. Мы не раз слышали легенды (даже в статьях краеведов в нашей газете) о его бездонности («верёвки с грузом до дна не достают»), о его смертельной опасности («много рыбаков утонули») и главное о затопленной в нём церкви, из-за чего из-под воды иногда слышен звон колоколов, своего рода отголосок легенды о граде-Китеже. Впрочем, наука вроде бы установила, что подобно нынешнему шуму от автотрассы, до коей километров пять, поэтому и не подумаешь, что это эхо, от водной глади отражался звон ближайшей церкви; а вот сам пейзаж действительно не лишён метафизичности… Один раз мы лицом к лицу столкнулись в этом лесу с людьми в камуфляже и масках, с собаками и автоматами, они нас даже распластали на земле, типа что-то отрабатывали… Скорее всего, какие-то местные РНЕшники или коловраты, не помню, как они себя именуют… Но и это происшествие нас не остановило, потом только статейку написала «Операция «Ы», потом вызывали в управление ФСБ, расспрашивали подробности, сказали: «Спасибо»…

Но не об этом я вспомнила… На этот раз со мной в компании было четверо парней, все наши – мои и Аринки знакомые с детсада… Дождь лил, впрочем, не сразу, а уже потом… Мы совсем, кажется, ничего не пили, просто жгли костёр, сидели, пели песни Янки… А рядом, на другой полянке, отделённой от нас еловым молодняком и стволом поваленного дерева, образовалась другая компания, вроде бы более многочисленная, ну и естественно, более пьющая… Они нам не мешали, но всё равно как-то заинтересовались: то же самое: все свои, город-то небольшой… И послали делегата…

К нам вышел Вовчик, двоюродный брат Арины (через год он умер, отравившись грибами на подобной тусовке, очень жалко, его я знала с детства), и он стал как-то лазить постоянно к нам… Вскоре все перемешались, а я из-за своей тогдашней привычки к созерцательности отделилась, пошла посидеть одна на том самом дереве. И тут ко мне вышла некая коренастая деваха, довольно брутальная, с какой-то финкой в одной руке («просто для прикола», типа аксессуар, сунула её после, как в брюхо, в карман-кенгуру), и с бутылкой бормотни в другой, и предложила выпить!..

В конце, когда хлынул ливень, обе компахи, с дюжину человек, влезли в один автобус. Я села с Тёмой, мы что-то веселились, ржали, а Шипунов (добрейший толстяк и великан, который всё пытался за мной ухаживать) возревновал и сел с одной из двух леди из их компании – как раз с Зельцер, они разговорились и всю дорогу вполне благообразно трындели всё про какую-то жёсткую музыку, в частности, про группу Burzum, превратно понятого Толкиена, ритуальные убийства и сожжение церквей…

Да, нет сомнения, это она! Я не верю своим глазам. Может, это опять всё сон? Но вот же она – она! – стоит, белая, бедная, дикая, вихляясь и приседая у обычного чёрного деревца, на ней замусоленные, перекрученные, дурацкие красные стринги, грязные рыхлые ноги в непомерных, чуть ли не зимних, мартинсах… Как всё же больно!.. И синячина со стёсанной кожей от её подошвы!.. Её руки сцеплены сзади, и закручены, как наручниками, какой-то проволокой… Она извивается, мается, матерится, плюётся, вращается вокруг столба, со стуком заскакивая ботинками на какой-то деревянный помост, что-то типа ящика… Рядом, мне так и кажется, валяются шприцы, презервативы, и от них пачки.

Судя по фотке, она тоже в каком-то смысле стильная. Вспоминаю – не без небольшой стильной ухмылочки, наверное! – как он удыхал (как он это называет), когда я рассказала, как мы с подружкой, набирая газетные объявы, недоумевали над словом «стельная» и исправили «е» на «и» – мол, корова та продаётся какой-то особой, стильной породы!.. (Ему ведь это близко, он ведь – говорю без высокомерия – в селе родился, почитай что писатель-деревенщик!) А он ещё похвастался, как на филфаке какая-то бурёнушка, списывая у соседки, написала вместо популярнейшего в диктантах термина «чесучовый» почти равносильный ему «сучесучий»!.. Или это опять хохма, проверочка для смеха?.. Хотя, на его коллажированно-постмодернистский, мачистско-сельский взгляд, взгляд его неописуемых глаз с неопределимой моральной модальностью, это, в одних ботфортах и несоразмерных скрученных стринжаках, это бурно-каламбурное скрюченное существо со скрученными ручонками – это и есть своего рода стильно! Или как мы вместе стоим тут: святой (простите за сравнение) Себастьян и маленький Маугли – написанный, конечно, великим брит-имперцем Киплингом! – с хлыстом в руке…

Наверно, даже мелькает неприглядная мысль, от которой тут же становится противно и стыдно: если её трахали, то делали это не стоя… Надеюсь, что этого не было… всё же её жалко…

– Давай, фря, чего мнёшься! Дай чё-нибудь попить!.. – опять выкрикивает она с искажённым злостью лицом, надрывно кашляет.

Ну погоди у меня, почти вслух произношу я, дёрнувшись было вперёд, к хлысту, застыв в нерешительности.

Позвонить Аринке? Самой её уделать? В ментовку? Просто свалить?!

***

«…Вся твоя судьба написана ночью!..» Кто-то снюрюстит – летний, мелкий, малозаметный для людей ноктюрн, словно для какой-то метафизической связки земли и неба: з-з-з!.. – ритмичными волнами, поднимающимися-рассеивающимися снизу, из травы на опушках (почему-то ясно представляется, что из земляники, хотя кругом такое разнотравье); кто-то потрескивает в кустарнике, как будто кругом мелко догорают костерочки или скребётся жук в спичечном коробке, но запах откуда-то (из леса, от озера? от леса, из озера?) идёт не палёный, а пьяняще… даже какой-то звеняще ночной, и в нём всё кристально ясно и в отношении дыхания и запаха, и в отношении звука… Кажется даже, что слышится лёгкое шипение шин, доносящееся с шоссе… Высоко вверху скрыпят и как-то постукивают высокие мачты чёрных дерев – это уже совсем что-то из сказочного леса, немного жутковатого…

В детстве всю неделю ждёшь передачи «В гостях у сказки»… иногда она была один раз в две недели, и тогда казалось, что тянутся они очень долго, но не из-за того, что время было пустое и серое, как у стариков и взрослых (теперь даже на меня что-то такое надвигается, склизкое, две недели вроде бы растягиваются, как жвачка, а потом сразу что-то рвётся, проскальзывает, обрывается, как будто это какие-то пять минут, одна выкуренная сигарета… тщательно забычкованная… как будто этого не было совсем!) … наоборот, время тогда, в дворовом и домашнем детстве, настолько было само по себе, для себя, в себе, настолько насыщено событиями и сказкой – историями, играми, сказками – что дождаться обещанной, внешней, законно положенной ребёнку телесказки порой было крайне непросто…

…А где-то там в вышине сияют над всем этим звёзды, абсолютно спокойные и безопасные на расстоянии, молчат и светят, хотя и свет – это не молчание… в каждый миг на нашей коже отражаются тысячи, миллионы мельчайше-рассеянных никем не замеченных бликов со всей галактики, со всей лесоподобной вселенной!.. Или хотя бы тот же свет солнца отражённый – и тоже, ещё рассеянный, как в том детсадовском стишке – какое всё же чудо, какой-то сугубый замысел, непрямой путь, как при семяизвержении у мужчины!.. – отражённый от щеки луны! от живота?!. От ягодицы!..

Но штаны, так сказать, будут надеты – как мы их надеваем (почему «мы»? кто это мы?!!) поутру – валяющиеся за его раздолбанным, с торчащими железками писательским диваном (стола с таким названием нет) – главное вовремя забросить за диван, чтобы ночью на них кто-то случайно не наблевал или ещё чего похуже!.. «Ночь пройдёт, наступит утро ясное… Солнце взойдёт!..» – напеваю, глядя на проснувшегося… ступая меж спящих… И едва успеешь проснуться – ослепительный свет бьёт в глаза из окна без шторки. Ослепительный не в смысле красивого прилагательного из школьного сочинения, но и не в смысле чего-то красивого и интересного, настоящего, как в детстве или ещё недавно… а просто ужасно слепит глаза… Резкость, жара, ещё похмелье, негде помыться, нечем позавтракать, надо на работу…

…Лунное свечение похоже на советский чёрно-белый телевизор, маленький, с полукруглым выпуклым экраном, мерцающий голубоватым отсветом (однотонным!) за каждым окном, задёрнутым до половины – при взгляде отсюда как будто вровень с линией горизонта – простенькой занавеской. Смотрели его уже с вечера без света, дремали и засыпали, как моя бабушка – Муза… А я потом – с большим трудом и страхом! – выдёргивала штепсель из розетки… в этот момент бабушка просыпалась… Потом она купила новый телеящик – огромный и японский, с дистанционным управлением, потратив на него почти все деньги от проданной дачи. «Пусть хоть одна вещь у меня будет!» – твердила рачительная хозяйка недовольным детям (ну и внучкам!), предлагавшим варианты побюджетнее… Да и впрямь техника тогда была недешёвой, и откуда-то заказала она его «с доставкой», чуть ли не из самой страны с красным солнечным кругом на флаге. Тут как раз Берлинскую стену разбирали – мы смотрели – и кажется, тоже ночью… «Солнечный круг, немцы вокруг, Гитлер пошёл на разведку!..» Но мне больше нравился тот маленький, с изображением, как поверхность луны; жаль, что недосуг мне было, и его выбросили, сказав приговор: «Он своё отпоказывал».

И да, лунный пейзаж стремительно изменился, какой-то прямо калейдоскоп стал!.. Если очень мягко сказать. Скатоскоп («я смотрю в г… но» – нередко изрекал Логинов, иногда даже с некоей поэтичностью, но на это никто не обращал внимания как на пьяную бессмыслицу, а потом в какой-то книжке, валявшейся у них на полу, я увидела метод создания такого текста: исправление ручкой – чем пробавляется каждый за-умный, а тот и недо-умный школяр, чему как раз и мы с Аринкой отдали в своё времечко разнузданное должное!). Эндоскоп – думаешь, что смотришь лишь на внешнее – взгляд на обратную сторону луны – впуклую, тёмную и пустую, – а на самом деле… Странные дела: чуть не у каждого нашего современничка, в каждой семейке-ячейке Адамсов есть свой персональный лунозаменитель, кусочек недневного светила, как в давнишнем кукольном мультике про бегемотика (вообще-то страшноватом), который поймал солнышко и по кусочку раздарил его друзьям. Короче, сказочного ни капли. Или эти «капли» давно уловлены, впитаны-вчитаны в товары для тех, кто по своему возрасту, казалось бы, уже не должен ждать непосредственной встречи со сказкой – прокладки, тампоны, стиральные порошки, кремы от морщин и для закрепления зубных протезов.

Говорят, что ягодицы в то время вообще не показывали, животы тоже крайне редко, да и то издалека, в ланиты также целовали крупным планом только сами знаете кого… Я это, слава богу, не застала, моё, наверно, чуть не первое воспоминание – похороны Брежнева по тому лунному телевизорику – и в любой день строгому (в смысле телевизорику, впоследствии ещё ставшему изменчивым по яркости и ширине экрана – совсем как ночное светило!), а тут уж совсем мрачноватому, чёрно-белому и занудному, без всякой сказочности. А уж бабушка как была строга, старая коммунистка: заставляла всё это целый день смотреть, не отпустила на улицу, запретила смеяться! Я совсем не понимала, в чём дело, и старалась напроказить. (Какое забавное слово – такое, помню, разнообразно-радужное… сейчас для меня оно всего лишь пустые клетки из кроссворда, незначащее словечко из литературы!) Ягодиц я тоже никогда не видела.

А если б видела, то посмеялась бы, наверное. Меня они почему-то никогда не интересовали. Это ему всё «жумпела» снятся (местная колбаса благородно именуется «Жупиков»! ), «тёплые, большие и уютные», и постепенно горячее – легко, наверно, незаметно – переходит в нечто горящее. Он вскакивает и кричит. Спи, маленький! Спи, маленькая!

«Я, видящее сон – это такой же эффект сна, как и то, что это я видит. То я, которое видит сны, это не то же самое я, которое их анализирует, а сновидящее эго, как бы эхо обычного, исчезающее с самими снами». Примерно так. Мысль из его статьи, там сначала кавычки, и понятно, что цитата, но меня, помню, сильно прошибло: такое даже в качестве цитаты мало где встретишь. (Именно в том смысле задело, в дневном, когда ко всему относишься критически, можешь как-то анализировать, выбирать или думать, что делаешь это, а не то, что вы подумали о слепом восхищении и полной зависимости от него всей моей личности – мне, например, Queen нравится…) И ещё что-то вспоминается, из прочитанного. Коллективное бессознательное – это как грибница, где отдельные индивидуумы, как грибы в лесу, никакие не отдельные, а лишь видимая часть одного общего сверхорганизма…

Ну уж «бессознательное», пошла Маша по грибы – иди и смотри! – в него, в него! Ты прекрасна, слова нет! Ну уж дудки!

Friends will be friends! Далёкие родственники! Вот ведь угораздило! Надо сознательно отсечь себя, как ножом грибника, вредоносный соблазняющий перст! Сплюнуть, как ангел Лаодикийский, с огненным взглядом неземных-ледяных глаз, всю тёплую и злобную кровь, горечь. Я надеюсь вернуть его – я верну его! На брудершафт, с тобой, дорогая тварь, мы всё-таки не пили!

2007, 2010

Темь и грязь

…как же устоять целой…

с одной дрянью, которая, живёт в моей и твоей душе,

мой читатель?..

Ник. Лесков

Темь и грязь. Все <читатели> знают, что мне это нравится – я к этому привык: это лучшее в моей жизни. И летом, и даже зимой можно напиться, завертеться и вдруг «включиться», очнуться в ощущении себя в мягкой сырой массе, вверху, внизу – ничего, вернее, чёрный цвет, чёрный цвет воздуха; а осенью и весной, как сейчас, сам бог повелел!..

Все пространство, вся реальность кажется виртуальной, как будто ты здесь инородный, внешний объект, всё существует само по себе, ты можешь, конечно, передвигаться, хвататься в этой трёхмерности, но ничего изменить, сделать, нельзя, так как всё – овеществлённая картинка: Земля вращается, естественно, не под тобой, не от кружения головы и т. п., а просто вращается, от этого несётся ветер, залетающий то и дело в щели одежды; сверху, где тучи отгорожены от земли чёрным полусферическим колпаком, сделанным из металла и одновременно из этого чёрного воздуха, падают, то сносимые ветром в сторону, то прямо на тебя, капли воды, бьют об одежду, по лицу, об лужи, и беззвучно в грязь; идти непривычно и интересно, ноги разъезжаются, шатает из стороны в сторону, причём, когда есть какой-нибудь видимый светлый объект, качается вся картинка, как в клипах MTV, чуть не кувыркаясь согласно этому перекошенному горизонту – натыкаешься, тыкаешься со всей силой инерции о кирпичную стену, об дерево или только падаешь… Ирреальность добавляется сменой временных планов: эти места, по которым я слоняюсь, я настолько изведал, что если в каждой точке, в каждом месте, где я был, делал что-то в разные времена, поставить мою скульптуру, то весь центр села будет закрыт слоем мрамора, как после залития лавой; я настолько ясно представляю себе каждый клочок этой местности и окрестности при любом освещении, при любой погоде, с любого расстояния, увеличения отдельных деталей или орбитальных обзорах, с разными изменениями, самыми мелкими и непостоянными, связанными для меня с личными событиями, тоже мелкими и незначительными для других, должными быть незапоминающимися и для меня, что всё вокруг вызывает автоматические ассоциации, чуть ли не галлюцинации – дождливой ночью я могу видеть знакомый пейзаж в тусклом вечернем свете с только что нападавшим снегом, своими размазанными, чёрными следами по нему, а вдали, как полотно, плоское небо, как будто отдающее розоватым светом, но его нет – просто синеющие посадки на горизонте, от этого – иллюзия, зрительная и подсознательная потребность в мягком, тёплом и банальном розовом тоне…

«Ирр! ирр…» – скрипит-болтается жестянка на крыльце правления (раньше, говорит бабушка, на этом месте была церковь)…

Я остановился, согнувшись, схватившись за угол школы, вынул из кармана измятую сигарету и спички. Не умею прикуривать на сильном ветру, я и так не умею прикуривать – всегда тухнет спичка… Курю я не за-ради привычки, а как новички – для усиления опьянения или в отсутствие такового тоже только вечером – вытянул сигаретку и ощущаешь какое-то неприятное одурманивающее одиночество. Надо бросить сие, и пить тоже. В горле постоянно образуется сопливая слизь, которой я плююсь каждый день и весь день – куда попало, глотка и так, говорят, слабовата от самого рождения – а тут почти ежедневный приём холодного самогонеца… Опять же без закуски, курение всякого самосада, «Примы», «Родопи». Себя надобно беречь! А родных-то! Где уж нам думать об этим! Как подумаешь – ещё больше хочется курить! Ты есщо не вожжался с родными, родной! Кто сказал на бога рашпель?! натфель[1]… шаршепка… Я понимаю, нарики в пятнадцать лет сводят свой организм на нет, а у нас всё как-то не по-настоящему, нет борьбы жизни и смерти, не говоря уже о других дебильных развлечениях подростков… К тому же сырая – и спичка, и бумага! Допустим, посмотрит на меня курильщик – ну что это такое?! – как я жадно присасываюсь к своей этой сигарете, как я быстр в её курении… Вообще организм уродский: выпьешь – колет в сердце, хребет и так, а от курения…

Оказывается, я держусь уже не за угол, а за ограду бабушкиного дома. От школы всего тридцать метров, но утром я все равно опаздываю, правда, всего минуты на две. Вот он какой, дом! Он небольшой, но какой… Когда мне было лет пять, а братцу года три, он назвал его «бутузиком» – мы шли с бабушкой от нас, зима была, сугробы по пояс, метель, и он закапризничал: «Кой до твоего бутузика дойдешь – замёрзнешь!» Тогда и мне этот маршрут казался долгим и трудным, а сейчас он осложнился захождением в клуб или же еще чёрт те знает куда, иногда циркулированием по школьной площадке – но всегда тянет сюда. Я ж хожу по маршруту, как автобус. Утром прибываю в школу с опозданием на 2 мин., после уроков назад – к бабушке (поел тут, иногда поспал), и домой – ещё метров сто пятьдесят, отбыл дома часов до семи-восьми, исполнил свою «высокоинтеллектуальную» обязанность – вычистка навоза с отвозом его на корыте – опять к бабушке, бросил сумку с тетрадями на крыльцо и в клуб, а также дальше клуба куда-нибудь, часов в двенадцать – возвращение домой к бабушке в пьяном виде, если раньше, в восемь – в трезвом. Ежели я не суперпьян – мне в вашем сельском ДК делать нечего. Кругом одна убожественность. Зайдёшь, оздороваешься, помытишься, понаблюдаешь за Яночкой, попытаешься что-нибудь предпринять по своей младости – да что в таких условиях можно предпринять… Вот сегодня, например, смотрю: Яночка заходит на высокий порог, я даже хотел её за ручку втянуть… но её тут же втолкала буквально-таки пухлая Леночка, я: «Привет», она: «Привет», я: «а…», а тут сразу: «Х… на!» – откуда-то выбегает этот е… нутый Макиш и хлесь ее по заду, она отпираться, а он – от своей активности! – хресь меня в грудак, я: ты чё, мол, земляк, – он отстал и опять к ней, прижались где-то в углу, семечки плюют и он травит, как вчерась поимел Олечку… которую и я бы… – если б был бы бык!.. Бы-бы-бы! – бы-быстро едешь по ухабам, да потом печень болит… Мне на раз её отшибуть, если я начну представляться (это уже случалось по детству и по соседству). Да, во что превратили девицу! Хотя она природно такова, мне ли её не знать с молодых ногтей, когтей, локтей, коленей, голеней… Есть в жизни сей моменты, которые разбивают ранние мечты – не то чтобы сызмалости было незнание действительности – нет… просто паскудно осознавать свою пассивность, хочется противостоять… Вот – Яночка, а? Тоже она была… все разговоры… если не обычные темы, тьфу… как бы Яночку… она одна на всю школу, подоспела, новинка, так сказать… (причём лучше я не видел…) тут именины у ней и дискотека, её выводит как самый матерый двадцатидвухлетний Вовик, и дефилируют в сумерках около школы, все стоят на порожке, курят, видят её розовенькие штанишки, видят, как она ходит, вытягивает руки, пытаясь уйти, и слышат негласное «нет, нет, я ещё не могу, отпусти, пойдём лучше в школу, нет, дай руку…», а также «ну что ж ты, Януха, ну как маленькая, Яночка, давай… вчера ж тоже вот…» и проч. Тогда я думал, что скоро подрасту, но ошибался… Я пытаюсь, я танцую, я ненавязчиво увиваюсь рядом, но это только слова… Бетонные стены, железные перила из арматуры, большие просторы, тусклый свет из разбитых плафонов, холод, иной раз даже иней в углах, КПЗ, остатки тренажёров, всякая фанера, разбитые унитазы и пожарные ящики ПК… шкурки от семечек, окурки, всякие бега, крики-охи, мат-перемат… Да я и сам-то… что называется отсюда, местный… Хочется чем-то себя занять – курить, клевать семечки – от них тупеешь, смотришь в одну точку, но не осознаешь зачем. Но «занятие»!..

Итак, я иду к бабушке, в маленький домик, в тепло, ем еду, безбожно чифирю (хоть не чифир, а просто крепкий свежий чай), мочусь в помойное ведро, стоящее в чулане, сижу за столом, разговариваю с бабушкой, она лежит на своей кровати за занавеской, то дремлет, то, проснувшись, что-нибудь спросит или расскажет, я отвлекусь от писанины… полумрак, самодельная настольная лампа; режут глаза – открыл окно и смотрю в чёрное оконное стекло, постепенно приобретающее прозрачность. Меня видно снаружи, но время уже глубокая ночь. Кровать моя рядом с бабушкиной – через шторку, тикают часы, кот лежит в ногах, бабушка храпит или просыпается и заговаривает со мной, я долго не засыпаю: или разговариваю с ней, или думаю о Яне, о себе…

Что есть Яночка (Анечка, Танечка) в отношении ко мне? То же самое, что и остальная «реальность», частица… Не может же быть девчонка такой умной, умненькой, неординарной или извращённой, чтобы взять и принять моё «отношение» к ней (обычно это называют чувством, необычно – помешательством) – этот интерес, страсть и долг врача-исследователя, рассматривающего некий живой вирус в микроскоп и чувствующего, даже осознающего, что она (он) – цель его жизни, то есть всех мелких действий, мыслей, моментов, порезов пальцев и жертв… (…толчков в грудь, пьянок чифирений?!.) Вот он просыпается утром с искривлённым лицом, выключает писк будильника, очень рано, ему не хочется есть, ему даже не хочется спать – хочется блевать из-за этой раннести и теми на улице… Вот он едет на другой конец города, вот заходит в больницу… Вот уже темно, он вылез измятый из троллейбуса и зашёл домой… Вот он заснул, еле заснул, потому как перекурил, болит спина и глаза от блеска белой бумаги и нет семьи – только фотография… Вот он видит во сне ту же больницу, тех же больных, ту же боль – без всяких прикрас и алогизмов – все кристально и детально как наяву… и просыпается… И тут – маленькое ничтожество на куске стекла, каким 4 года назад пытался порезать руку… Всё это – ради этого. Вот какая любовь, какой интерес у меня к этому существу – исследовать всю сущность, до чего велик интерес, представить невозможно: он копился слишком долго – до чего он мелочен… Сколько мурашек появляется на твоем теле от прикосновения ланцетом к груди? а к ноге? а мокрой рыбой?.. Соответствует ли каждая мурашка волоску – или есть мурашки без волоска в центре?? Плюнь на препаратное стекло – сколько никотина и гнева в этой частичке тебя, ненужной тебе – ненужной?! Сколько сахару в крови, в моче? в ноге? сколько значений слова turn ты знаешь? что видишь в листе, прилипшем вдруг к окну? что чувствуешь, вставая утром с постели на пол? вставляя тампон, подкладывая пакет, прокладку, что ещё? думаешь об этом или гонишь прочь?.. чувствуешь резинку от трусов? их окантовку сзади? Миллиарды объектов в одном – нужно остановить время, но хочется всё решить сразу, не отрываясь, иначе невозможно – одним касанием… Одно касание – и всё, больше не будет тайны, не будет объекта, будет всё как у всех, но у всех это насилие. Из этих мыслей выплывает образ маньяка – жизнь по принципу – «кто был ничем, тот станет всем», художественная реставрация справедливости, мастеримаргритские замашечки. Но для Яночки всё это пошло, даже для неё, с надписью на сумке ручкой: «Кар-мэн», но для городов и мегаполисов сие – в деревне это крайне пошло, тьфу… Здесь воздух ночной кристально ясен, остр, но уютен, здесь нестерпимо пахнет черёмухой весной, летом пылью, травой и навозом, зимой – древесным дымом, свежееотрезанным сеном из стога и свеженападавшим из самих облаков, но здесь уже будничным снегом, а осенью – яблоками, плесенью и грязью, разъежженной-растоптанной жижей грязи, но не безличной…

Что, можно мне познакомить вас с селом, потому что я уже познакомился, а все, по-моему, так и не знають этого уголка Земли? Само слово, как и прочие, утратило своё значение… Запах реки и сенокоса, идиллии и бороды с Есениным у подтушёванной к нему берёзки – в ХХ веке нет такой реалии, иллюзия понятия… Железный конь пришёл, взрыл всё своими копытами, перепахал, как вражеский танк, гусеницами, исполосовал, как скальпелем, железными клиньями, оставив овраги, траншеи со слякотью и кучи грязи… даже когда трактор, гусеничный или тяжеловес с огромными остро-ребристыми колёсами, идёт по асфальту, то остаётся след выбоин, повсюду за ним летит и тащится грязь… Нет села, деревни, колхоза, городка, и проч. (попутно плюнем на сами эти слова) – есть сельская местность (плюнем и на эти слова, но реалия есть). Иногда едешь очень быстро на машине, смотришь на ландшафт и кажется, что летишь – не столь высоко, но над… над тем, что видишь… Огромное месиво жирной, чёрной, скользкой грязи, некая плоскость, почему-то кажется, что квадратная – длинная и сплошная, улетающая за предел досягаемости… колеи от тяжёлых тракторов, от средних, от лёгких и… слякоть от ног в калошах, от лошадей и коров, г…о, остатки асфальта, смешенные с грязью; сначала на этом полоса домов – все одинаковые, окна на одну сторону, корявые антенны и деревья, оградки, калитки, потом развезённая дорога, потом полоса из прямоугольников огородов и садов – всё заросшее американкой и красной травой, заваленное железками и дровами, брошенными тракторами или машинами, вросшими в землю, потом – тоненький ручей, заросший вётлами, старыми-рассыпающимися, от вездесущих грибов-чага, мощнейшими лопухами, крапивой и прочим непролазным бурьяном, заваленный всяким хламом, в том числе и мешками с говяжьими кишками (поэтично, зачем их кидают в воду, непонятно, «такой обычай») – бывш. река (забыл название); далее – те же огороды, далее – те же дома, тот же асфальт-дорога и грязь, далее раскрошившиеся кирпичные и бетонные здания центра, далее – вроде свалки, далее – те же остатки асфальта, те же прямоугольники огородов, но сплошь в сорняке и сожжённом кустарнике, далее – склады, фермы, мастерская – всё без окон без дверей, вокруг обвалено гнилым силосом, навозом, далее хвост речки в навозе и химикатах, далее американка, грязь и как камни, или скалы – колхозный чермет: старая сельхозтехника в ассортименте и разбросе на километр, далее пашня и посадки, далее – пашня и посадки, далее – уже не пашня, то есть конец населенного пункта. «Человека на квадратный километр» очень мало, не встретишь даже, есть собаки, жрут всякую падлу. Регулярны только те, кто работает на ферме и ездит туда на повозке или санях, оттудова с поклажей… Юмористический рассказ: с 3000 голов осталось меньше полсотни, половина из них не питались водой наверняка пару недель, а другая половина живёт как в тропиках, как в фонтане, причём самое «юмористическое» в том, что они смотрят друг на друга и от этого существование их очень забавно для окружающих вроде меня или корреспондента райгазеты, считающего «поразительно низкие надои»; телята до того уродливы, что напоминают каких-то ископаемых слоников-мамонтят, их даже есть противно!.. председателю и начальнику фермы… Да, для непонятливых – кормят только сухой соломой, заготовленной лет пять назад или выбранной из навоза, но довольно редко и опять же не всех почему-то, зато доят – полторы фляги в день с полсотни голов… Да, нравятся мне коровы, вернее, не как таковые, а их носы… Ну и пусть все и подохнут «по плану к 2000 году»… Хотелось бы, конечно, расстрелять кое-кого, но, как говорится, нам… И такая территория по всей «раше», только с изменением цвета почвы… Это худшая местность-жизнь, что есть сейчас, может быть, даже худшая по сравнению со всеми бывшими на её месте, в войну и голод: внешнее прямо пропорционально внутреннему – всегда и везде, просто противно… Просто я вчера по-пьяни попал туда и всё увидел воочую…

Надо сказать о привычке: живём мы скудно, а именно: едим одну картошку, жареную или варёную, всегда с луком или чесноком, солёностей мало, особливо мне неприятен жир, свиной, что ли, или даже говяжий, на котором жарится картошка: когда свежая, ещё ничего, но утром его вкус… да ещё разогреть не успеешь… Если я не принесу к бабушке с собой в «ранце» несколько конфет, какую-нибудь булку или сосиски (тоже редко), то вообще скудно. Есть варенье из яблок, но оно переварено, а потому тёмное и твёрдое, как смола, но я ем его с чаем. Для меня сейчас это не важно, хотя пару лет назад я хотел было заделаться совсем-идеалистом: есть по расписанию, заниматься на спортплощадке, наращивать бицепсы и пресс, сознательно читать… теперь же у меня нет ни целей, ни предпочтений, всё идёт само собой – иногда, правда, случаются небольшие моменты воодушевления: а) от так называемого творчества, что сменяется большим моментом упадка или б) от вина, что сменяется большим моментом припадка деструктивности или просто громкого охаивания всего окружающего, – причём я знаю примерно куда, я знаю своих родственников и не своих… да, был знаком году в том… А я ещё…

В доме хлопнула сенная дверь – должно быть, бабушка выкинула кота и ложится спать или вышла в сени с помойным ведром. Свет погас – легла или расшторила окна и смотрит. Меня не видит, я вишу на расшатанной оградке и плюю в кусты глухой крапивы. Дождя уже нет, есть ветер. В трубе посвистывает, погромыхивает ржавая жесть на крыше, колышутся и постукивают друг об друга клёны в посадках, колышется верёвка с половой тряпкой. Звуковая картина не столь разнообразна, поэтому ей можно пренебречь. Всё это наводит меня на такую мысль, которую я не могу выразить в словах и понятиях и не стремлюсь, по-моему; я могу смотреть только вдаль или вблизь на что-нибудь, и это что-нибудь и есть выражение той самой мысли, так она материально осознаётся без формулировки и делается невыносимо… трудно, тревожно, единственный выход – быстрее зайти домой. Ступаешь на порог с крыльца и кажется, что этот миг – последний, как, например, перед расстрелом, и осознаёшь только теперь всю невыполнимость этой «мысли» – главное – переступить порог… (Занесло в символику!)

Я остановился на крыльце – голоса. Кажется, её голос – наверно, не столь поздно, и Яночка с группой товарищей скитается по спортплощадке… долой!… домой! Я стучу в тяжёлую дверь. Тьфу! надо в окно! Перепрыгиваю через стенку крыльца, бью окоченевшим пальцем по стеклу. В доме тишина и темнота. Еще бью сильно. Отворачиваюсь, смотрю вдаль – на том берегу речки, на бугре – три синих фонаря, они расплываются от тумана, туман серый и синеватый, тянется от них, но здесь уже пропадает, а вообще кругом темно, клуб погас, свет только в больнице, но жёлтый и ещё чуть дальше. Когда бабушка лежала в больнице прошлый год, я смотрел на него, как она. Тогда я понял, как она смотрит в темноту сумерек, когда я ухожу, и ждёт меня. Сколько раз на эти три туманных лампы я шёл с бутылкой за пазухой – грязь по колено, постоянно дождь какой-нибудь, изморось… – с надеждой побыть с Яной… А всю осень-то бражку таскал в Яхину «хаточку»!

Я стучу ещё раз. А вдруг она не встанет… множество всяких мыслей, которые надо считать ужасными, одновременно проносятся в моей голове, напоминая реальность, к которой я привык относиться двояко – пассивно, с улыбкой или напролом с кровью в зубах… Страх что-то сдавливает внутри, может, это и не страх – самые сильные раздумья о Яне сопровождаются тем же чувством, или когда с ней наедине… Да, известное… но нет – это игра какая-то и я на грани её! Теперь в философию – люблю представляться самому себе и тянуть резину… высшее наслаждение: стоять, плевать, плевать на всех, а если есть кто рядом, то орать матом, петь и плясать-барахтаться. Примитивно, конечно. Но легко и просто. Зато легко и просто. «…У него мужественнае, но зато обветреноя литцо…» – (окончания и суффиксы – по выбору) – как написал, когда ещё умел писать, в своём сочинении (чуть ли не единственном за 9 лет) Колюха, не просто двоечник, а «колышник». За то… За то… Записать бы всё это красноречие и вложить в уста идейного нигилиста н. э. Нет. Вроде кто-то зашевелился, я запрыгнул на крыльцо, стучу в дверь, загорелся свет в чулане.

Летом я стучал в дверь, бабушка вышла и ей сделалось плохо, я не знал, бежать домой позвать всех, позвонить, или остаться… разбудили соседей, позвонили врачу, потом пришли, приехали… Я был в таком напряжении, что звёзды, звёздочки, бывшие очень уж высоко в этот день, сплывались у меня в глазах, они не знают, что для меня эти звёзды – семечки: я привык к темноте, и все валтужения вокруг – семечки: мне хватит картошки и калош, в коих я являюсь в школу. Тогда я зарекался пить и замышлял кое-что… что-то ещё, обращался не то к себе, не то ещё к кому-то… но как дрожало моё равнодушное лицо… вот он, нравственный стержень человека! Нет его, но – если есть, выходит как жало. Комфорт и сухость! Заточи его и пиши! Центр равнодушия равно-душия!

А один раз я перепил капитально, причём средь бела дня (был первый день каникул), кидался драться на собутыльников, виражировал по площадке, кидаясь кирпичами, разбил окно в школе, меня отводили к бабушкиному дому, мол, иди к бабке, спи, а я обратно, весь извалялся… очнулся на сыром сугробе за домом, зачем-то обошёл дом сзади, высунулся из-за угла – бабушка сидит и смотрит, как обычно, на улицу, где, как обычно, ни души: только утром идут в школу, а в обед из неё и всё. Я долго валялся на углу под капелью – как под капельницей! – и смотрел на неё… потом вышел, шатаясь, и, поскользнувшись, упал в грязь лицом (буквально), она еле меня затащила, положила спать, а я спьяну всячески ругался-матерился, как в бреду… всё на Яночкиного жениха-хахаля!.. Сколько я выпил сегодня? – всего грамм 250; да, не столь пьян, и время только 11, наверное.

Наконец-то открылась сенная дверь. Рука стала шарить, ища выключатель. Какой-то грохот, оторвалась шторка. Я постучал. Голос бабушки: «Ох, я упала…»

Я стал думать, что сказать, уткнувшись в кирпич стены.

Не могу встать… и дверь-то тебе не откроешь…

Ты где – около кирпичной стенки? Там попробуй за лестницу…

Да я не вижу, где я… ох…

Пошарь рукой…

Сейчас попробую вбок…

– Да ты сначала пошарь, лестницу… шторка – это, скорее, какая сбоку…

Во… лестница… никак… Вот напасть!..

Я прижался к дощатой двери, на ней крест, нарисованный ещё на Крещение. Послышался грохот – она упала набок, опрокинув помойное ведро.

– Ой, ведро… что ж это…

Выбить окно в сенях или идти домой.

Как ты, не убилась?

Ничево, только не встану теперь… отдохну пока, потом попробую…

Посиди… пол-то холодный… Ты хоть в шубе?

В шубе, только она завернулась, не могу вытянуть… пол ледяной – холодно сегодня, по радио передавали – от двух до пяти ночей.

Так, пойду домой, наверно, отца разбужу… хоть ломик какой-нибудь или ещё что придумаем… или окно высодить?

Да окно не надо, наверное… я щас попробую…

Я подумал, как воспримет отец мое появление в пьяном виде в 11 – 12 часов ночи. А что поделаешь… Да ещё захотел в туалет. Обычно я ходил в самановый сарай за домом, служащий по совместительству и курятником, он древний и дырявый, едва не разваливается – недаром единственный самановый в селе, но на него бабушка вешает замок, так как соседи алкаши повадились таскать кур. А в данный момент, так сказать, ключи у бабушки.

Ба, я пошёл домой, в туалет сначала схожу… скоро приду!

Ты тут не пакости…

Да я к посадкам, туда…

Лучше в школьный забеги, все равно по пути… попробую подняться… было б за что ухватиться…

Да ты пока сиди, я сейчас…

Я зачем-то закрыл калитку крыльца, потом дотронулся до вертушки, закрыл калитку оградки, дотронулся до её вертушки, до трёх ближних кольев оградки. Я делал это всегда для себя, не выясняя зачем, бабушка потешалась всегда: «Ох, пока всех оздороваешь!» Теперь я понял: это магическое охранительное действие. Я повторял его по нескольку раз на дню без всякой сознательной цели-сообразности и никогда не колебался, не задавался вопросом, что это есть и для чего, откуда вообще взялось – я изобрёл? Просто как данное, как уметь ходить, думать, соображать… впрочем, последнее не у всех… Быстрей!

Школьный туалет, кирпичный, был метрах в двадцати. Я весь мокрый – промок! Причём, самое интересное, что мужской отдел, так сказать, сами «мужики» и свалили по-пьяни. Благо я в этом не участвовал! Вот он какой, туалет… темно, и пол ходуном ходит, ослизлый от грязи, зато тихо, нет дождя и простор-то какой… Дырку не вот найдешь – ногой, что ль, щупать?!. Помнится, я как-то уж здесь был… в молодости, тоже вечером и в нашем «ремонт» тоже был, что ли… а тут как-то экзотично-чисто – нет надписей и порнорисунков, «бычков»… и пахнет по-особому… тьфу… причём дед Мурзик завалился, а я ссу, а он испугался, и шарнул вон, как кот! Когда рассказал бабушке, она очень смеялась и представляла его по-всячески: «Чёрт старый! Мурзик! Живёшь за километр, а свово туалета не имеешь – бегаешь школьников стесняешь! кабы ты не добежал-то!» Вообще я уяснил, что лучший разговор, особенно когда собеседники в конфликте, или вблизи него, это перемывание костей кому-нибудь постороннему, не со зла, а так, заради анализа. Так, я от бабушки узнал всю историю села и историю каждой личности в отдельности – так что сейчас, когда кто-то пытается представлять себя чем-либо для нас, молодых, не знающих истоков, я-то сразу…

Мне послышалось, что в бабушкином доме что-то громыхнуло и голоса. Я наспех застегнулся и побежал обратно. Залетел на крыльцо и к двери:

Бабань, как ты?

…а, эт вы пришли… никак не встану…

Да я только в туалет ходил… думал, ты кричишь… сейчас домой…

Чтой-то собаки взялись гавкать – как в голодный год…

Да какие собаки!..

Какие…

Так, я пошёл!

Я выскочил, растворив все двери, и понёсся опять в туалет. Поскользнувшись, я упал вперёд, но приземлился на руку, поднялся и рассмотрел её, приблизив вплотную в лицо. Я захотел вытереть руку об побеленную стену в туалете. Когда видишь побелку, всегда хочется провести по ней ногтем, она как будто мягкая, можно углубить надрез, надавив, можно расширить, ведя всем ногтем, можно закруглить траекторию одним спонтанным движением… А брызги грязи! Не видал побелки, которой по любому поводу не коснулись брызги грязи… Лицо у меня тоже в брызгах. Ты когда-нибудь видел себя в зеркале, в полный рост, без посредников? Смотришь, смотришь ближе и неподвижно сознаешь как будто в виде чего-то забавного, что вот этот настоящий человек, ты его видишь не по телевизору, не на фото, не из окна, не перед собой в движениях и речи или во сне – а видишь просто его неподвижно и симметрично себе, и то, что он существует, и стоит здесь – твоя заслуга, стоит тебе шевельнуться, моргнуть, даже сосредоточенно подумать о чём-то, ты увидишь это, да, что это есть ты, тебе надо бы идентифицировать себя с этим. Внимательно присмотревшись (к объекту), увидел много незнакомого и чужого, о чём никогда не мыслил и даже не знал. Почему? – ассоциация себя со своим «я» у большинства людей, может, и у всех, однобока, «дебильна»! Какие-то фрагменты, какие-то отражения, виденные мимоходом или рассматриваемые специально (что уж паче фильтр), лелеются в подсознании и действуют по типу файлов: надо я – вызвал эти картинки, совмещённые в одной, они же проецируются на все твои отражения, постоянно держатся наготове, в активе, и при каждом произнесении значимого, отделённого от глагола «я», или когда ты пишешь это слово, местоимение «я» с подобием головы и ног, с особым, очень внутренним удовлетворением рисуешь его в клетке на белой бумаге, если б ты остановился, подумал, ты бы мог выдать буквально ксерокопию своего любимого отражения… Изредка следует обновлять программы – меньше будешь падать…

Я остановился на мгновение, прильнув грязной рукой к стене туалета (надо сказать, что дверей у него нет – просто заход за стенкой), и мне показалось, что то ли внутри, то ли у бабушки опять… Я оглянулся на дом: на фоне его единственной побеленной белой стены были три дерева от кленовых посадок. Я к лету опилил им макушки на разжижку, на растопку, а сейчас их стволы-столбы обрамлены сверху побегами, изогнутыми, как пружины, или лучше, волосы, и застывшие так до весны. Косо они проецируются… на стенку от внезапно проявившейся луны, а кажется – от дальнего света в окне больницы, от трёх лампочек на дворе у Яночки. Опять моё зрение захватило образ белого простора тетрадного листа (можно фигурально выразиться, что у меня на уме не только субъективное и объективное, а ещё нечто среднее, их соединяющее, обострённая зрительная, зрительно-образная, память, реальность тетради, бумаги, почерка и слова; иной раз даже снится весь сон – там, на бумаге, происходит своё действие, решаются невыносимые проблемы, всё кишит особым смыслом); я представил рисунок, который наряду с несколькими другими (примитив – крестики, галочки, рожицы и т.п.) наиболее часто воспроизводим мы от нечего делать, – он напомнил мне эти посадки – сначала закрашивается небольшой кружок из точки, а из него ответвляются неровные, волнистые линии… А что, не чувствовал себя большим, или… великим – приятное слово в значении «большой», – когда стоял на краю косогора под солнцем? А сначала, когда шёл и вдруг глянул вниз, даже отшатнулся! – десять метров и длинная яйцевидная голова – и всё – твоё!

Я зашёл, хлопнув ладонью об гладкую побелку – кто-то здесь. В полсекунды я был размят меж двух ударов-движений: распахнуть куртку и – выскочить вон. Я услышал Янушку и различил едва привыкшим зрением: поза ее была неестественна, она ругнулась и простонала – всё вместе. Размятость я ощутил: и в голове, и во всех внутренностях, в сердце, наверно, во-первых, но я не столь привык его дифференцировать… Потом, по-моему, она сказала: «Помоги мне встать», а может и нет, или это вырвалось у меня… нет, вернее, внутри… как-то что-то «переклинило»… Яночка! Вот она!.. Да, это она… она попала ножкой в дырочку… и в грязь… как это трогательно и смешно… из-за меня, наверное… согнутой коленкой, что ль, заклинила?!. Отверстие квадратное, маленькое… Между прочим, яма под сортиром глубиной метров восемь – так мне казалось, когда мне было годика так четыре – помню, мой дружбан (впрочем, не дружбан, а дерьмо и дебил!) – он был постарше – залез как-то туда, под низ, сортир был ещё новый, и на переменах смотрел вверх, его, конечно, обо… ли… Яночка, что ж ты это, Янечка?! Да ты дай… хоть за шею схвати!.. Причём он обратно выбраться не смог, стал орать, но никто не соизволил, а призвали родителей. Я-то был не такой дубок – сделал лесенку, песенку, залез туда, причём с двумя подругами, и, помнится, смотрел на них, а они были очень рады такой интимной обстановке и не чуждались меня, тем более, что наверху, кроме одной учительницы, никто не заходил – в общем, все мы измазались – тьпфю! – и нам опять же задали взбучки, и ещё за то, кстати, что девочки были очень рады всему и кричали: «Мы задули!» Вот она какая ты тёплая. Да, ты грязная. Нельзя же так. А я тоже ж ведь хочу в туалет, очень сильно. Я хочу тебя так. Почему ж ты никогда не давалась мне в руки, не удостаивала даже честью какой-нибудь совместной работёнки, или, например, прогулки?! Думаешь, мне не было больно и нестерпимо от каждого твоего смешка с другими, от каждой твоей улыбочки рядом со мной! да, я – дерьмо, а что я могу поделать?! Тем более, сейчас! ха! А! как я!.. А только посмотришь на все видоизменения твоих поз, твоих ног в спортивных трико – складки, складочки, вкладочки, впадочки, натяжения, прояснения! – хоронишь и хранишь эти снимки вместе с лучшими своими файлами я, каждый день пересчитывая и оживляя – вот кукольная анимация! Сейчас я тебя пересчитал – теперь же оживлю. И руки уходят в тебя. Мне почему-то это до боли знакомо… Помнишь, Яна, во втором классе, мы играли на куче мешков с удобрением – руки, обхватив мешок, впиваются, врываются пальцами в полиэтиленовую кожицу и выпускают сыпучую, тёплую почему-то муку. Какая тактильная тактика! Мы все перепачкались в этих химикатах, розовые и одуревшие от запаха, стали валяться, кувыркаться, рвать всё… Это было первое мое «буйство», а и твоё тоже. А как тебя Фома ткнул лицом в мешок! Ты чуть не подохла… то есть не задохнулась – потом три дня лечила глаза в райбольнице и не ходила в школу… Кстати, какая символичность! Какая личность! Трансплантация личности, прививка, как у деревьев и кустов, только дичок-то – ты! Прививка дичка к плодовому… мне!.. больничная будничность… Как этот прыщавый акселерат Фома тоже в той поре учудил: ему было тринадцать, по-моему, а Ленке московской, Арбузихе, пятнадцать – до чего ж была пухленькая и вульгарненькая, правда, кто видел, говорили: вся задница из шрамов, что твой арбуз: забрало до этого здесь в сеялку – она приехала летом и ошивалась с нами – мы-то шершни, а у Фомы ужо был период созреваний – он был особенно похабен на словах или юбки задирал – просвещал нас, картавя. Один раз Леночка пошла в Фомин туалет, мы стоим, а Фома вломился к ней, стала трепыхаться и орать, а потом стонать и выходит через пять минут вся скомканная, довольная и растрёпанная – даже волосы в красноватой массе, но то была не кровь… До чего ж человек приспособлен к себе! А помнишь, как всем классом вы навалились на меня и по чьему-то злобному почину хотели снять с меня штаны… в том числе и ты, но, конечно, не всё сразу получается – учиться надо, с годами… потом раз бежать, а я слёжу схватил тебя, причём за штаны, за трусики, они стянулись довольно-таки, и ты лежишь навзничь в хорошей позе, правда я тогда не понимал всей прелести… гм… и поскольку был аффектен, по инерции залепил тебе, уже бегущей, осколочком вот такого-ого кирпичища по черепной коробочке! Как ожила-а! Как ты сильна, ты меня задушишь! Не надо насилия, не надо анархии, прошу тебя… Ну вот этого уже не прощу! давай! Как ты тверда, горяча и темна! я не вижу… Всё уходит из моей жизни, из её настоящего момента, вот – мгновение – нет ничего. Ничего? ничего! ничего… ничего.

Я очнулся в темноте. Тикают часы, узкая полоска света из расшторенного окна, фурычет кот на сундуке, за шторкой сопит во сне бабаня – всё как всегда, всё – до редкого капанья от дождя в бачок во дворе и неразмеренного заглядывания в окно тени от моих постиранных штанов. Полежав так с минуту, я подумал: могу ли я верить в это, когда знаю, где б я ни был, просыпаясь или просто закрыв глаза и оставив мысли, ощущаю себя здесь, вернее, там – у бабушки. Я очнулся ещё раз, и что я могу констатировать? Могу ли я консп… констатировать?

Я лежал. Здесь ли моё тело? Руки мои черны и липки. И куда ни плюнь, то же самое.

1997

Новая сестра

I.

Мы с отцом поехали <сегодня> за клубникой, с нами был и брат. Всю дорогу почти я спал или смотрел в небо, лёжа на заднем сиденье. От дома мы отъехали на 100 километров. Здесь был совхоз, который выращивает клубнику на полях. Мы оставили машину в тени, а сами собирали остатки клубники, заползая на корточках всё дальше. От жары у меня потемнело в глазах, всё тело покрылось грязью. Я и брат зашли к самому краю, а отец был ещё у того края. Вокруг нас вились другие собиратели. К отцу подошёл загорелый и сухой тип, казалось, с серо-коричневым лицом, в одних трусах с клубничными пятнами. Я посмотрел: длинная чёлка и плохое лицо. Брат сказал, что просит бензина. Я стал собирать, всё тело ломило, особенно шею.

Долго они кружились, потом отец шумнул что-то и помахал рукой от машины. Ключи были у брата. Он пошёл туда, залез в машину, отец пересел на заднее сиденье, брат высунул голову из машины и крикнул, что сейчас приедут. И брат мой поехал, но медленно, зигзагами, то тормозя, то подпрыгивая. Тут я всё понял.

Они доехали до «козла» метрах в семистах, там копались минут 15, будто в технике. Обратно приехал один отец, встав в посадках, посигналил, махнул. Я взял вёдра и поспешил к нему. Поставив их в багажник, я вынул там из тряпки пистолет 45-го калибра с глушителем, который дал мне один друг, чтоб я показал его другому другу и сказал цену – 3 млн. Я сел сзади, и высунув пистолет из-под майки, приставил его к затылку отца. Он дёрнул плечом, и я прострелил ему голову. Не с тем связался, родной.

В стекле была дырка; я выкинул его (он был оч. некрасив, особенно лицо, зубы с кровью, коричневая жилистая рука); вытер сиденье тряпкой, помыл водой стекло, сел и поехал к «козлу». Дорогой я проверил пистолет; хотел заехать сзади из-за посадок и стал в них, наблюдая издали за «козлом». Минут пять спустя вылезла из него хорошенькая девчонка лет 17—18, потопталась, посмотрела туда, где должна была быть машина, заглотила какую-то таблетку и вновь забралась в «козёл».

Я решил действовать иначе. Остатками воды я хорошенько умылся, одел бывшую тут модную братову майку, изрезал свои старые джинсы под панковские шорты, пригладил чёлку и пошёл к ней пешком. И сердце моё заколотилось, и казалось, что изо рта, изнутри, пахнет кровью. Поравнявшись с «козлом», я бросил взгляд на леди. Пошёл чуть дальше, приостановился, как бы в нерешительности, – она смотрела. Я подошёл, открыл дверь: «Извини, пожалуйста, у тебя нет водички?»

Она как будто очень-очень сильно этому обрадовалась, и губы её были, по-моему, чёрные, наверно, от волос. Она дала мне пластиковую бутыль, улыбаясь очень красиво и радостно, но когда посмотрела туда, улыбка её пропала. Я, поглаживая живот под майкой, наткнулся на пистолет.

– Ты одна?

– Я жду своих, – она это сказала с обречённостью. Я понял. Мне было жаль её, но оставаться здесь мне невозможно: мне только 19,5, а я уже потерял 4 минуты жизни. Она захлопнула щель дверцы и включила зажигание, я бросился вперёд – она газанула, сшибла меня и проехала по ноге. Остановилась, открыла дверь и высунулась – я выстрелил и попал в руку у плеча. Она осела, я лежал, наверно, с переломанной ногой. Так прошло полчаса.

II.

– Эй, парень, – с болью и злобной радостью выговорила она, – не стреляй больше.

Мне было совсем дерьмово, я чуть был жив. Услышав её, я приподнялся и огляделся: собиратели по-прежнему собирают, всё тихо, машина наша краснеет в кустах.

– Я ведь не нарочно, а ты… Я вижу, ты крутой какой-то и сумасшедший ещё, ты мне очень понравился, хоть ты и не красавец, но… я не хочу тебя впутывать в эту историю, поэтому… ползи в сорняки… ползи, а то хуже будет.

Я хотел взять пистолет, наставить на неё и заставить рассеять все тайны. Только тут я заметил, что «козёл» отъехал от меня метров на 10, а пистолет валялся метрах в 3. Я почти уже выкрикнул: «Кто быстрей!» – да осёкся: что же она не подобрала пистолет раньше!

– Мне больно, – это она сказала очень тихо и не для меня, одним вздохом, но я-то, конечно, расслышал даже через туман в голове.

– Ползи, – повторила она. Я пополз, только к ней.

Пока я полз (без пистолета), она включила зажигание и размышляла, что ей сделать, я тоже размышлял… она уже пробует газ… всё, вот и расплата – смерть! От нечего терять я закричал:

– Ты тоже мне понравилась, – она уже ехала. – …с первого взгляда, особенно ж…а и губы! – пыль от тормозов накрыла меня, рядом стояли колёса, над моей головой открылась дверь «козла».

III.

Оклемавшись очень быстро, я приподнялся и сразу увидел, что её нога прикована странным наручником с цепью к рулевой колонке и ноги, очень хорошие и белые, были все в жидкой крови. Она сказала мне, что с ней был человек, он убийца и ещё не понять кто, и недавно уехал на дело туда-то (показала туда, где я застрелил человека), там, мол, остался ещё кто-то, а двое из красной машины лежат здесь, в задке «козла» связанные. Последнее я уже знал. Я с трудом залез назад, нашёл там раздетого, связанного отца, и брат тоже был там связанный в мешках. Я освободил их, брат сбегал за машиной, отец сказал, что тот тип загипнотизировал или оглушил его (скорее всего первое), потом, видимо, снял одежду и проч., сам надел парик наподобие волос отца. Я сказал, что вычислил того типа, заподозрив неладное сразу, но не стал говорить, так как все знают мои вымыслы, и решил всё, когда брат, который отлично водит машину (несмотря на свои неполные 15), стал ерундить. Единственное, что могло погубить нас, – медицинская помощь: я не давал никому выговорить и даже угрожал принесённым мне пистолетом. Брат перепилил ножовкой из машины цепь, и мы отправились через —ский лес домой вчетвером. Как сели (мы, естественно, сзади), мне пришлось вытирать ей кровь на ногах, – майка была уже надета на жертву моего недоразумения для, так сказать, товарного виду, – поэтому я легонько стянул с неё трусики. Хоть мы выезжали через лес, то есть «чёрный ход», однако и там стояла будка со шлагбаумом и весами, нас хотели оштрафовать или даже задержать и ещё что-то, но отец (по моему наущению-приказанию) дал им 50 тыс., и нас выпустили; потом ещё нарвались на ГАИ, за рулём был брат, и нас опять хотел оштрафовать.

P.S. Надо сказать, что пистолет я протёр от пыли и продал. Странно, но никто ничего не видел, поэтому нас даже не сразу стали искать (позже я случайно услышал про это дело, правда, в сильно искажённом варианте). Родителям, конечно, пережить всё труднее всех, однако ж мать как бы и не верит моим россказням, а я и не настаиваю, так что всё превратилось в какую-то шутку. Отец, правда, стал замкнут, сидит один и думает постоянно о чём-то, а раньше он был очень общительным и весёлым от любого пустяка. Прошло уже 1,5 года, а нас не нашли, я бы давно рассыпался от кошмаров по ночам, но сплю я теперь редко, но сладко: она ведь оказалась сиротой и стала сестрой моей вместо умершей в детстве Танечки (до свадьбы).

P.P.S. С детства как-то не люблю романтиков и проч., теперь же все упрекают (хотя – за что?!). Просто так получилось, я не виноват – моё воображение совпало с реальностью, да ещё этот чёртов пистолет! St. тоже не любит всё напыщенное, но на свету притворяется христианской душой, а ночью улыбается белыми – прости за ассоциацию – зубами с болью и злобной радостью, и мне кажется в темноте, что у неё губы чёрные.

1997

Дневник WOWеристки

(Примечание: в тексте в основном сохранены авторские орфография и пунктуация. Вместо автоматических датировок LJ-записей, напр., [Jul. 21st, 2007 | 04:39 pm], или уже считающегося за другие сутки «a.m.»., введена более привычная разбивка по времени.)

15.07

19:02. Привет! Если вы читаете этот блог, значит, я уже… Впрочем, пока что жива, здорова, загорела даже, хоть больше ещё в мае в солярисе, и мне есть что написать здесь в своем виртуальном дневнике, пусть даже для одной себя….

P.S. Всегда Искренне Ваша, wow-girl

P/P/S. Думала-думала, что я хочу в подарок на своё совершенно-18-летие от всех живущих за морем (Балтийским) предков. И придумала! Не отгадаете!

15.07

19:30. Мальчик опять дома. Я только зашла к себе – и к телескопу. Горит свет, он сидит в своём обшарпанном кресле, что-то читает. Вот он вскакивает, начинает метаться по комнате, вяло мотая обвисшими руками, то резко подпрыгивая и чуть ли не ударяя головой об пол. Прыгает, бьёт ногой в трельяж. Ну, круто, это меня с первого раза и заинтриговало!) Постоянно открывается стеклянная дверца, он закрывает её, предварительно укрепив рукой пластелин, на котором держится зеркало внутри. Он всегда косится в него на своё отражение. Как обычно, играет музыка (интересно какая, судя по его майке, Nirvana допотопная…), а он делает так сказать танцевальные паузы в чтении. Я могу разглядеть даже его высокомерную улыбку, возникающую при этом (ага, прямо как у рок-идола). Что он мнит в такую минуту? – как доволен! Опять читает. Будет, конечно, беспричинно чесать «свои седины» при этом. Как это надоедает со стороны!

19:58. Сидит. Уже книжку отбросил. Смотрит в абажур лампы. Родаки его на кухне (тоже видно – со шторками у них напряг, да и 8-й этаж). Мать мелькает, бати нет, наверно, в командировке…

20:16. Эй! Ты не собираешься что ли принимать пищу? Уже 20:05! Ведь был почти что строгий режим хотя бы в этом, а сейчас – на что ты похож! Подошёл к окну. Смотрит тоскливо, сопливо-сиротливо. Даже я зеваю ((Как будто сюда смотрит. Меня ты не удивишь, глянь сюда, на 9-й этаж! Нет. Включает пультом старый телек (компутер рядом – тоже рыдван стационарный – семейка, что сказать, бедная, убогая вообще), закрывает, насколько это можно, шторочку… Зачем же? Ага, в столе где-то внизу припасена кассетка или диск. Экрана я не вижу, но по мерцанию и прочей обстановке, кажется, легко могу понять)) Лет 20 мужику!…

22:50. Что же мне – лечь баиньки, уйти, или подождать (может, опять будет смотреть в окно без света). Пойду. А! раздвинул шторы, всё выключил… Подходит… Стоит, как в рамке, мнётся. (При свете могла бы сфоткать, но ценность велика – невзрачный индивид!) Иногда, но очень редко, курит, но махает рукой от дыма и оглядывается – боится, что мать нагрянет. Брось ты это, дорогой! Скучно тебе – и даже мне! (((Гуд найт!

16.07

18:52. Пришли Ленка и Толик. Дома. Отличное, как говорит у родаков по спутниковому ящику Задорнов, нас-трое-ние – «нас трое»! Вау-вау! /в смысле WOW! – ведь я же wow-girl!/ Матросы, есть запасы? На летучем (голландском) корабле – ВСЕГДА! (ну ладно: иногда)! И тут уже бай-бай полнейший (хотя и не e-bay…), а дальше – баю-бай.

17.07

21:02. 9:01 – 21:55. Одна. Его нет.

Кое-что о себе. Сначала я думала, вернее, им, родителям тоже так сказала, что наблюдать за звёздами и фсётакое. Телескоп нынче не роскошь, хотя и прилично стоит и заморский тоже (пришлось не Вестерн-Юнион навещать, а заказать оттудова). Всё супер, стоко навротов, только оказалось, что звёзды роскошь!! У бабушки в Сокольниках на крыше – это было б супер, а здесь я не полезу же на 10-этажку.

Есть другие звёзды. Для папарацци, да и вообще поинтереснее, наверно, чем наш мальчег. Lady Gaga, например)) Мерилин Менсон))) За ними бы я часами наблюдала!…))

Сначала за девкой зырила из параллельного – ногти всё грызёт, хотя почти моя ровесница. Через дня два и то завесили – до этого просто был ремонт… Я всё завидую на Вернадского студенческой общаге (не той, большой, длиннющей, а другой) – реалити-шоу! Лишь кое-где чем-то завешаны, типа газетки, а так всё без шторок, не раскрыто взгляду, как витрина какая-то, типа «нам скрывать нечего». Но опять же, не поеду же туда со всей бандурой, ну, и прочее.

Порадовал только котёнок-Гитлер, усики чёрненькие, где носик, и чёрное пятно окраски на ухе левом (или правом, что ли??) – как чёлка – уморительно)) Но день на третий на закате прилетела птица такая здоровенная, сова, и стала – не поверите – хватать его! Котёнок вообще то не маленький, но на него охотилась прямо таки! Я не стерпела, всё бросила и полетела вниз – спасать!

Спасли котёнка (подключились ещё другие граждане из двора, которых я позвала), он убежал, а птица тут же в темноту улетела.

Вскоре я поняла, что можно наблюдать не только вблизи, но и за высоткой напротив. Тем более, что оттуда, «с пустыря», я уже никого не знаю. Хотя – уже знаю)))

22:53. Пришёл пьяный. Бухой пацан реально! Это по-мужски, по-нашему!) Шатается по дому. У соседей драка, что ли. То ничего, а то какое-то стерео-вИдение! С балкона кому-то дали по башке бутылкой!!! Не часто такое увидишь) А ему по барабану всё – завалился дрыхнуть в спальне. Бедненький!

2:01. Не сплю, проснулась и не хочу. Да толком и не видно. Хотя…

2:13. Дождалась. Встал (в туалет). Ушол. В семейственных трусах, ноги как спички, даже хуже – т.к. неровные.

18.07

23:55. После обеда (15:00) звонок родительский, то-сё, бабушка приедет послезавтра. А вечером звякнула сама К. С. Хочу! Спецом уж закупилась – ликёрчик его любимый «Егермейстер». Но не приехал, обломщик тоже. Раньше, когда тут жил, ему, конечьно, подорваться было проще, а теперь, видите ли, боится провонять электричкой. По телефону, однако, разболтался, когда узнал про телескоп, рассказал, что в Нете выкладывают, как реальные (обычные, в смысле) чувихи в примерочных переодеваются. Они даже, прикинь, захлёбывался он, трусы и лифчики там напяливают – прокололся, хехх! /Вообще-то, вы знаете, такие вещички э…. не полагается, но да я вот и сама грешна. В Фамилии или в стоке как ни прикинуть, тут кувырком навалено всякой всячины, да в том же Н&Mе даже… Ну, думаю, уж МНЕ-то можно!))

19.07

8:45. В пед с утра переться. Обломно, когда не в клубешник едешь, это факт. Обломно, да – ведь лето! ((И блю куросаны сразу не накатишь) Забились в холле встретиться с отличницами Машей и Анитой, поскольку у нашей всей компашки – ни учебника, ни конспекта, ни мп-3, ВСЁ профукали! Досдача долбанная, для тех кто не успел и поздно спохватился. В новый уч. год – старт с зачота! ((((– Зиму красную пропели, – смеётся Захер-Мазох (Сахаров), наш кошмарный препод, – летом озаботитесь! Ему-то что, с его копейками. А я вот из-за этого не поехала за море на море. Поеду в следущем, железно, главное, чтоб не прознали про «мои успехи».

20.07

23:12. Днём приезжали бабушка, вместе с Надькой (всё проверки – хвала небесам, хоть позвонили, – успела прибралась, засунула весь «компромат» на антресоли, замкнула в тумбочку и даже ноут выключила). Надька, 17 лет, сестра двоюрная, резко изменилась. Обзавелась кой-чем, кхе-хе)) ….. Послушала таки мудрого совета (моего, канеш), скачала в Нэте комплекс упражнений – теперича у неё попа)) Не как моя, естессно, не тверк отплясывать и прочий бути-дэнс и сногсшибательные позы йоги, но хоть что-то!)) Глядишь, и дозовёшься в клубешник с нами, даже в город. А то ведь комплексует, в комнате сидит одна, с книжками и гаджетами, всё мается – как наш герой!… Наблюдать не хочу: одно и то же.

21.07

23:50. Подопечный на месте, родаки его сидят на кухоньке. Что-то обсуждают резко, жестикулируют – как будто их слышу. А он лежит опять поперёк кресла, работает телек, изредка он поднимает взгляд на него и, искривляя лицо плюётся прямо в стену, порося. Потом будет вытирать, размазывать рукой /пока никто не видел/. Странный он какой-то!

Набрала в поиске о чём говорил Стэн (К.С. то есть). Реально офигела – тут даже не магазы, а под юбками снимают телефоном в метро или на улице – фу, мерзость! Сажать таких надо. Это нашему герою, наверно, в пору ((

Смотрю – ну, точно, таких вот съёмок потребитель (интяресно, есть ли у него И-нет?). Педик из педухи! Что за тупизм. Пока, жертва аборта!

23.07

6:45. В «нашем» клубе (уже вчера). Что сказать. Роскошно!

24.07

12:45. В «Кристайле» и потом на такси до дома, и тут добавили. Класс! Головка только бо-бо (и даже шея оот шейка!). Жанка и Петя были, они, блин, в очередной раз помирились – к чему бы это?!… Завтра тоже кое-что намечается.

25. 07

13:10. Ура, наконец мы идём ВПОХОД!

26.07

12:01. Поход облом, дождище влил……….. уже дома, состояние «прощай, молодость!», как после атомной войны (надраться то успели, особенно кто на задних сиденьях ехали). Итак – отдых от отдыха, аспирин, аромаванна, фсётакое….

ЗЫ. Ни звонка от родителей, и не копейки! (Есть даже подозренья, не прознали ли про досдачу /хотя – откуда???/)

27.07

21:31. Так-так, подопечный опять «смотрел» ТV – задвинул свою шторочку, думает, 8-й этаж – никто не видит! И примерно в то же время. Вот бы сфоткать, распечатать и повесить у ихнего подъезда.

29.07

19:47. Дома. Не вижу! Ну, и ладно. The End пока.

ЗЫЫ. К.С. наш, впаривал ещё, подлец, что есть такая система, инфракрасного, что ли вИдения, и фишка в том, что можно сквозь стены наблюдать (вот это WOW! реально!). Или теплового что ли через стены, точно не помню. Не важно. Самый прикол, он сказал, – направляешь такую штуку, допустим, на вон на то окно (ну, или моё, допустим))) и у тебя уже отображается, что я в лэптопе прямо вот счас печатаю!!!

Плюс про камеры совсем миниатюрные. А сам всё как попугай заладил: и главное – ДЕШЁВЫЕ! (как будто я, блин, собралась их покупать!). /Про наблюденья, кстати, я ему лишь так, в общих чертах пояснила (телескоп всё же, куда его). Он посмотрел минуты две, покарячился – по первым этажам, подъездам-магазинам и тэ пэ, и плюнул. Но тут же с понтом для прикола слово новое в Гуглях набрал: вау… вауер… вуайеристска я оказывается! Сначала язык ломается, а так словечко ничего, красивое. (А раньше, я ещё мелкая совсем, пешком под стол, бабушка с дедом про «ваучер» всё тёрли, куда его «вложить», но после по полной обломались…..) А это женственное прямо таки)

21:20. Дома, в ванной. Жаль, что нельзя лицезреть его в ванной и в туалете (совмещены). Как бы интересно! Мне бы тоже в свою комфортную-любимую. Наберу пока Жанке и Ленке! Всех опять соберу.

23: 55. Два слова о К.С. – на сон грядущий. Инфа, значит, такая: зовут Костя. 23 года, не женат. Учится, на инязе в Москау, в технике шарит, говорит, в «Самсунге» на переводах по дистанционке нехило для агломигранта зашибает. Знакомясь, представляется то Костя, а то Стэн. Я, конечно, в непонятках!… Оказалось: КонСТЭНтин – сам придумал, пижонства ради, ггыы!)) (Это немного есть, прости, КС!) Потом про Станиславского кто-то рассказал, что звали его КС, а мы уж дунули слегка и на ржачку пробрало – КС «космическая станция»! И всякие погнали лепить расшифровки, типа КосмоСтэн, и даже – вау! – «классный секс», что, впрочем ему подходит. Ну и вообще с ним не скучно, но правда не когда дома, а на выездах.

Тусы любит, – ладно. Трусы с монограммой – вау! (на самом деле хех!) но тоже ладна… Но уж хвалится обожает, заливать. Да заливать, опять же, ладно. А хвастатца!… То и-нэт провёл 100 мега… тонн каких-то в секунду, то вторым ультрабуком, буржуй, закупился («Теперь у меня три машинки!!» – как у мальчика!)) То «Проект Утвердили», то массаж ему какой-то особый сделали, то курточку отцепит в «Юникло» очередную кислотную (26-ю наверное, по счёту! то были до пупка в обтяжку, то в пол почти, как какой-то спальный мешок!), носки прикольные (больше дурацкие или деские), чтоб надевать с пальцами… Абзавидуешься! Только мне кажется, что всё это, что его с другими как бы обобщает, меня от него отдаляет. Вернее, его от меня. Может, мнительность, придирки, но НА ТО мы и наблюдатели. Да и друг-друга нужно же чем-то поприкалывать (хотя, скажи ему – обидется ((

3.08

20:40. Вышел на кухню. Бренные родители /подстать ему!/ Ругаются опять. Он особо неприятен, что-то говорит. Мать бьёт его по лицу ладонью. Кошмар! Он сидит минуты полторы, ещё что-то лепечет. Теперь уходит в свою казематку. Раза три я видела – он спал в «зале». Вот зрелище. Оптический обман? Неприятные привычки? И вот весь человечек. Лунный! Сколько тут живу и зырю (20.03 – 29.07) не видела его с девчонкой. Особо никуда не ходит. Лежит в наушниках. Когда родаков нет – без них, слушает музычку и вихляется у зеркала, читает (но мало), что-то пишет, но странновато тоже – то просто метнётся к компу на 1 минуту, а то довольно долго колупается. Если тоже, что ли, задолжник)) – на работника и тусовщика он явно не тянет (((Смотрит, такое ощущение, всегда только одни и те же пару дисков, доставая из стола (один – примерно 45 мин., клипы, что ли, второй – 5—10 мин.). ТВ практически не смотрит, часто только делает вид, щёлкает и плюётся. Короче – нонсенс! На майке у КС: Non-sense. (а сзади Non-sex!) /. Короче, мне пора! Целую всех и чмоки. Эх, надо было им прислать мне фиброИНДОскоп, или как там его… чтобы в СВОЁМ СТИЛЕ посмотреть в ванну, как в …, а то уже………… мутит, вот.

2.08

15:30. Видела его второй раз на улице мельком – вял и тщедушен. Майка – дерьмо, старая, чёрная, застиранная. С каким-то металлом, Misfits, что ли, как ругается КС, «говнари» допотопные. Вау! – курит (ага, пока не дома). На девчонок, правда, смотрит в упор – как будто они ему должны по 100 рублей. Даже я сама чуть было не полезла в сумочку за монеткой!

………………… поэтому и не могу. И вообще всё – надоел он!.. Старомоден (хотя бы), меня такие почему-то бесят, в тряпках как тряпка, «Викторр Цой» и «Ария»…. Отсталые от поезда, жизни (кипящей), которая у нас одна. «Сектор газа» – тьфу! Это, хвала небесам, ушло. Новое поколение – хххэй! Наркотикам – /тяжёлым/ – нэт!) Vita brevis – латинский наш девиз! «Maybe yes, maybe no, maybe sex – I don’t know!» Это тоже из пестни, довольно старенькой – не девиз, но пока что иногда подходит)))

Вот Костян отковыривает такой музон продвинутый, типа хоррор-поп, олдскульно техно с Украини, ну и те же Messer Chups и Dolphin у нас от него – эх, молодость! /Дельфин, кстати, я ещё совсем малолеткой была, у нас в «Полёте» выступал и в «25 кадре»/ Но это когда было, теперь он весь «в трендАх», в майке с мангой или со Снупи щеголяет – заправский москович и, типа, хипстер. Златая мОлодёжь, что с неё возмёшь. Разве что пример)

Сама я счас инди слушаю, мелодичное и серьёзное, Snow Patrol, например, ну и новый Чупс неплохо, который «Zombie Shopping». (В клубах, канеш, под другое – такое и такое и даже такое – отрываемся))) Иногда так дэнсуем, что я, пардон, беру с собой по трое трусиков, в сортире поменять.

4.08

17:20. Надо готовиться к ДОсдаче этой доставшей (что за идитов изобретение!). Родаки объявились. Вроде ничего, не в курсах. На следующий год на море обязательно! Хотя бы Грецию или Кипр выбью. КС, конечьно, мерзаветс адъявленный, виляет, отмазывается своей работой, но я и с мамой, или одна. Може Жанка всё же собирётся, подкопит, у своих отожмёт. «Катя (ну, Таня там, иль Юлик – а вот и не скажу!)), ты украшаешь море!» – суперски! Мне написал в коментах Антоха из 3-ей группы. Единственная фотка, и небольшая… Мне он совсем не катит. Но признаюсь, всё равно приятно, когда подобный (необычный даже) комплимент «по адресу» – ведь, допустим, нашей Надьке, или Пашке, а може и всему почти 2-му (теперь уже) курсу такого не напишут искренне. Фигурой, рожей, кожей не вышли, – в каких только бикини и стрингах не выкладывай!))

15. 08

22.44. Интереснейшая новость! Читаю от неча делать на стенде институтскую газетку и вижу… нашего подопечного /Р-ов Андрей/ – НАШЕГО ГЕРОЯ! Даже с небольшой фоткой – в-вау! Именно ТУТ!!! Вот точно – педик из педухи! Кто додумался в августе газету выпустить, в фойе ведь никого почти. Да в сентябре сдерут уже, там надо рапортовать о начале года бодро! По всему по этому, наверно, и литературный номер – кто у нас будет всю эту муть читать! Так вот. Оказывается, он не только «музыкант» и «танцор-диско», но ещё и пейсатель! Рассказ его о том, как стать гением. Короче, живи как он, плюй на себя и на всех (и на стенку дома, на ТВ – или я не поняла). В первом абзаце раз пять слово НИЦШЕ (по мне, так Ницца всё же лучше, – хотя бы пицца!), и дальше тоже всё философы мудрёные=ядрёные (которых нам и так по учёбе впаривают), художники и проч. Ван Гог отрезал ухо, тот бухал до посинения, Высоцкий – бухал и кололся, а этот, как его, из его любимых панк-тяжёлых рокеров, со сцены вообще мочился и плевался (понятно, как же!). И всё такое, в том же стайле. Тьфу! А вообще-то ему, наверно, несладко. Зачем так изголяться, запутывать сюжеты разные!? Так и скажи: хочу бабу! И не мне в газете, и не аноним-видео в клозете, а ей и скажи! Все де заняты одним: любовные послания, устраивание отношений, пальцы бегут по клавиатуре – в НАТУРЕ! Вот наверху окошко девушки. Короче, вожделеет (!!!) А ведь это может быть и Я! Но сто пудов придумал сдуру, не подсмотрел же, когда сам на мушке. Ну хоть поднял бы раз головку, вгляделся – на том же уровне… Но не разглядеть ему – так сказать, далёкую //свою?…/// звезду!)) ….. Короче, его этот герой (лирический должен быть, кажется, а сам типа такой сверху наплевательский), как не изголялся, всё же думает: вот хоть кто бы был как я или подал мне руку, анонимный звонок по телефону или в скайпе (вапще-то для этого есть чат, соцсети, сайты знакомств и т.д.). Но этого, конечно, не происходит, его отсталость и тупизм зашкаливают выше крыши. И в конце он (герой, то есть, любовник-неудачник) сиганул с балкона или из окна (балкона ведь у них нет, 6-й или 8-й, как у него, этаж и привет). Кошмар и смех сквозь слёзы. Придумать же такое – вааще! А многое и копия, как в жизни. (Кой о чём конечнони гугу, но мы-та знаим!) Обычное его поведение /если так можно выразиться/, знакомое до тошноты, но как бы изнутри. В наше время уж столько возможностей, а тут такая отсталость и сплошные комплексы, хуже чем у Надьки. Как говорится, буду ждать, пишите на деревню дедушки.

Р.S. Хотя если он всё же спрыгнет (ведь хватит ума!), за кем мне наблюдать. И дневник опять же…

16.08

0:20. Нет его, и вчера не было, наверно, правда сиганул. Вот прикол. Но может, уехал куда. Не до него. Досдача через неделю. Ломота.

17. 08

18.00 Опять нет. И КС не скажешь, засмеёт. По телефону скажешь Жанке – по всем разбазарит. Поеду к ней.

0.17. Всё нет! (Жанке всё же не смогла сказать – не на той она вау-волне…) Номер с рассказом, я обратила тогда внимание, свежий был, только наклеили. 12 или 13 числа. Да бред какой-то!… Уж не настолько он дебил. Да особо, чессно гря, и не жалко – мало ли дебилов отсталых, больных и прочих, как говорит КС, фрикобомжей и бомжефриков.

3:23. Не могу вообще – проснулась от кошмара. Отгадайте, что мне снится! Кто, вернее (((И родителей сегодня не было. «Скорая» днём приезжала, да мало ли. Плевать.

4:35. О Боже, это я, я виновата! Мне бы только дотянуть часов до 7, полечу в пед, узнаю всё в редакции, в деканате. Рыжов Андрей, и адрес примерный. Лишь бы только….

4.37. Найдётся емейл, а то и телефон. Мне лучше телефон. Но что я ему скажу???!!

5.15. Жду!… жду… жду…….

Эврика! покажу ему потом этот жж – вот и дневник пригодился!

И эврика ещё: когда спасали кошечку-Гитлера, это он, подойдя, швырнул в сову палкой, я его ещё тогда не знала, и после даже не задумывалась, а теперь почему-то так ясно вспомнила.

6.50. Всё собираюсь, еду! Я загадала: пусть… короче, чтоб не обиделся за wow-girl, новый журнал назову eureka_pile, что-то непонятное, про эврику – как его рассказ.

1996, 2015

Примечания

1

Рашпиль, надфиль.

Content

Затаившиеся ящерицы
Новеллы
Алексей А. Шепелёв

Ящерицы

Велосипедная прогулка

Темь и грязь

Новая сестра

Дневник WOWеристки

Примечания